Через полюс — на экватор

Андрей Петрович Капица

Научно-художественная литература

Специальное редактирование и предисловие Д. С. Данина

Рисунки М. Лохмановой

Фотографии автора

©ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА». 1978 г.

А ЕСТЬ ЛИ ЕЩЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ? (Вместо предисловия)

Странный вопрос, не правда ли? Вот ведь раскрываем мы эту книгу, а у нее подзаголовок — «Записки путешественника». И написаны они не бог весть когда, а в последние годы. И автор — наш с вами современник, известный ученый-географ Андрей Петрович Капица. Так в чем же тут сомневаться? Со всей очевидностью, ответ возможен только один: конечно, путешественники есть и сегодня, как искони бывали они на свете!

И все-таки вертится на языке этот вопрос и почему-то кажется не лишенным смысла.

…Однажды в очерке о советских исследователях Антарктиды Андрей Капица и его товарищи были названы землепроходцами. Выразительно прозвучало с телеэкрана это окрашенное стариною слово. Подумалось: наверное, оно родилось в те давние времена, когда почти неисхоженными лежали огромные просторы нашей земли. В ту пору, пожалуй, и впрямь гораздо точнее было говорить о смелых путешественниках, что они «землю проходят» (в первый раз), чем «путями шествуют» (проложенными до них). Захотелось посмотреть в словари.

А там дежурила неожиданность: старинность звучания ввела в обман — оказалось, что слово «землепроходец», видимо, не такое уж стародавнее. В словарях русского языка оно впервые появилось у Даля — стало быть, лишь немногим более ста лет назад, в 60-е годы прошлого века. Недаром этого слова не отыскать в Словаре языка Пушкина — ни в одном из своих сочинений Пушкин им не воспользовался. Зато «путешественник» встречается у него 30 раз. И это действительно старое слово: уже в 1704 году оно вошло в известный «треязычный лексикон» Поликарпова-Орлова. В общем, обнаружилось, что по прописке в русских словарях «путешественник» старше «землепроходца» на полтора столетия с лишним.

Так, может быть, и в самом деле за давностью происхождения слово «путешественник» слишком многое утратило из своего первоначального значения, а потому лучше оставить его истории?

Мальчикам и девочкам прежних времен всегда рисовалась за этим словом фигура романтического героя. Он жаждал приключений. Он искал встреч с неизведанным. Он готов был к любым лишениям. Его не страшили испытания одиночества в далеких странах. Без колебаний высаживался он на необитаемых островах, углублялся в дикие джунгли, пересекал безводные пустыни, уходил в ледяные поля.

Даже когда такой герой пускался в свои походы вовсе не один, а бывал окружен надежными спутниками и ему помогали туземные проводники, все-таки его имя осеняла слава отважного одиночки. А почему? Да потому, что все знали, какая участь могла быть ему уготована: раньше или позже мог наступить такой этап путешествия, когда он, равно как и любой из его спутников, потеряет связь с привычной цивилизацией и некому будет отозваться на его призывы в случае беды — он будет предоставлен самому себе и неизвестный мир первобытной природы будет посылать ему в ответ только его собственное эхо. И не раньше, чем он сумеет благополучно вернуться к людям, они услышат, какою ценой досталось ему все, что он увидел и постиг…

А сегодня все не так. Вот и закрадывается сомнение: откуда взяться им ныне, истинным путешественникам-героям? Ныне к их услугам радио, авиация, могущественная техника. У них есть вездеходы. Им сбрасывают продовольствие с вертолетов. За ними следят тысячи глаз. К их позывным прислушиваются десятки станций. Их координаты наносят на карты коллеги во всем мире. К ним на выручку готовы прийти хорошо оснащенные спасители. Да и пускаются они в свои походы, как правило, мощными экспедициями. Любой их шаг обеспечен сложным взаимодействием многих людей — опытнейших знатоков необходимых специальностей. И потому-то разве осталось хоть что-нибудь от образа былого Путешественника с большой буквы? Как обрести ему нынче романтический ореол?

Короче: раньше стать путешественником означало избрать легендарную судьбу, а теперь — всего только интересную профессию.

Те, кто так думают — а так думают очень многие, — еще добавляют: да ведь это изменение наших представлений о путешественнике-землепроходце просто отражает изменение наших представлений о самом земном шаре!

Больше нет на глобусе заметных «белых пятен». И нынче, чтобы оказаться «истинным путешественником» — в былом, возвышенном смысле слова, — надо смельчаку искусственно придумывать какой-нибудь эдакий сверхтрудный и рискованный способ, скажем, пересечь океан или добраться до полюса: надо трансокеанскому лайнеру предпочесть байдарку или вместо реактивного самолета усесться в собачью упряжку. А в действительности, подобно круглому и аккуратному глобусу, стала наша таинственная планета Земля уже легко обозримой, легко облетаемой, легко проходимой вдоль да поперек.

Но, заметьте, достаточно было лишь написать — не выпалить в азарте устного спора, а всерьез доверить бумаге — эти три «легко», чтобы тотчас почувствовать, как легковесно, легкомысленно и легко опровержимо это представление. Оно очень далеко от реальной жизни. Не нужно выискивать доводы и приводить примеры. Прочтите эту книгу Андрея Петровича Капицы — она уже лежит раскрытая перед вами, — и вы без труда опровергнете любого скептика: нет, все-таки наша Земля — это не аккуратненько расчерченный картографами и уютно кругленький глобус, а своенравный, еще полный загадок геоид! (Сам этот термин ученым пришлось придумать в наше время, чтобы дать научное определение подлинной — мудреной — форме Земли.)

Хотя это правда, что «белых пятен» почти уже не осталось, однако немало еще есть на нашем геоиде лишь едва затронутых глубокими исследованиями пространств. И проходить их надо пядь за пядью, постоянно сталкиваясь с Непредвиденным и Неведомым. Вы убедитесь, читая дневники и очерки Андрея Капицы, что современные географы, геоморфологи, гляциологи, геологи, геофизики, сейсмологи, вулканологи, как ни вооружены они новейшей техникой, это вместе с тем и настоящие Путешественники (да-да, по-прежнему с большой буквы).

Старое слово не устарело, и рано отдавать его истории.

Они — среди нас, эти люди удивительного призвания, где слиты профессия и судьба, наука и приключения, дьявольский труд и юношеская романтика. И ценность человеческой личности измеряется там не только опытом и знаниями, но и всем, чем измерялась она во времена Семена Дежнева или Ивана Крузенштерна, Давида Ливингстона или Николая Пржевальского, Георгия Седова или Рауля Амундсена: преданностью высокому замыслу, волевым началом, неиссякаемым мужеством, готовностью к самоотречению, любовью даже к неласковой природе, жаждой познания, незыблемым оптимизмом и глубоким чувством товарищества… Всего не перечесть.

Потому-то обычно так притягательны рассказы путешественников-землепроходцев: когда читаешь их, переполняешься доверием к неистощимым возможностям человека.

И еще вот почему влекут к себе такие рассказы: мы узнаем об открытии неведомого из первых рук! Тот, кто сам участвовал в открытии, тот и повествует о нем. Тут авторское «я» незаменимо. И мы прощаем рассказчику его литературную неопытность. Его свидетельства единственны: другой поделился бы с нами другими наблюдениями и переживаниями, другими мыслями и впечатлениями. Рассказы из первых рук — всегда неоценимый человеческий документ. Этим они и дороги.

Так надо смотреть и на книгу Андрея Петровича Капицы.

…Он стал путешественником очень рано — в детстве, когда ему исполнилось всего десять лет. Правда, тогда он мог путешествовать только в мечтах: ночами, при свече (совсем как в незапамятные времена!), зачитываясь современной книгой об Антарктиде, он уносился воображением в белые просторы шестого континента и видел себя одним из его покорителей.

Но в этом еще не было ничего примечательного. Кто из мальчиков на пороге отрочества не мнил себя будущим новым Колумбом и не печалился, что Америка, на его беду, уже давно открыта?! Примечательным оказалось то, что случилось потом… Почти все малыши рисуют, да лишь считанные из них становятся художниками. Почти все юнцы пишут стихи, да лишь немногие превращаются в поэтов. Так и с путешествиями: бредят ими в отрочестве едва ли не все, однако, повзрослев, только единицы избирают завидный, но нелегкий удел землепроходцев. Мальчик Андрей Капица с редкой последовательностью избрал этот удел, угадав на всю жизнь свое призвание.

Оттого и можно сказать без улыбки, что он стал путешественником уже тогда, когда его и на улицу-то неохотно отпускали из дому одного…

Десятилетний мечтатель действительно сделался с годами исследователем Антарктиды и принял участие в легендарных трансантарктических переходах: станция Мирный — станция Пионерская, станция Мирный — Южный полюс, станция Восток — Полюс относительной недоступности — станция Молодежная. Но вот уж когда грешно было бы сказать: «Счастливчик — как ему повезло!» Не случай — не стечение благоприятных обстоятельств, как то бывает при везучести, — а волевая целеустремленность привела молодого ученого в ледяную страну его детских мечтаний. Есть восточная мудрость: «Каждый — творец своей судьбы». Андрей Петрович Капица мог бы повторить это о себе с заслуженным правом.

Ныне он уже член-корреспондент Академии наук СССР.

…Да, путешественники еще есть на земле. И можно поручиться — будут всегда. Как бы много ни узнал человек о своей планете, он будет исследовать ее глубины и дали все снова и снова, со все новыми и новыми целями, вооружаясь все новыми и новыми средствами проникновения в ее загадки. Давно уже понято и сказано: в познании природы нет предела.

ОТ АВТОРА

Мне было десять лет, когда я впервые познакомился с Антарктидой. Это произошло в Казани. Туда я попал в начале Великой Отечественной войны в связи с эвакуацией в этот город нашей семьи. На Бауманской улице в книжном магазине я увидел книгу Ричарда Бэрда «Над Южным полюсом». Я купил ее, вместо того чтобы отправиться в кино. Всю ночь, при свете свечи, тайком от моего деда, академика А. Н. Крылова, я бродил по страницам этой книги и ощущал себя участником экспедиции Бэрда. Айсберги и ледяные поля, отважные полеты и трудности зимовки в далекой и таинственной Антарктиде увлекли меня. Конечно, и до этого я читал о замечательных полярных экспедициях Папанина, о походе «Челюскина», но это было свое, северное, и благодаря газетам — какое-то сегодняшнее. А Антарктика, континент, у которого не все берега еще нанесены на карту, — то было нечто совершенно недостижимое, и даже в самых смелых мечтах я не мог представить себе, что всего через пятнадцать лет высажусь на этих берегах в составе первой советской антарктической экспедиции.

С детства я мечтал о путешествиях и перечитал множество книг об экспедициях Беллинсгаузена и Седова, Нансена и Амундсена, Пири и Скотта. Я побывал с ними и у Северного и у Южного полюсов. А когда окончил школу и передо мной стал выбор, где учиться дальше, я твердо решил, что пойду на географический факультет Московского университета. В 1948 году я поступил на первый курс, вызвав у многих друзей и знакомых недоумение выбором такой специальности. Мой отец физик, его брат и дед были географами. Поэтому я отшучивался, что следую семейной традиции — продолжаю дело моего прадеда, который приобрел известность своими работами по изучению Кавказа. И. И. Стебницкий, в свое время вице-президент Географического общества, был хорошо знаком с Пржевальским и Семеновым-Тян-Шанским.

К концу пятого курса я уже много поездил по стране. В дни зимних каникул я со своими студентами-друзьями обязательно куда-нибудь уезжал в короткое путешествие. Побывал на Урале, в кунгурских пещерах, на Кольском полуострове, в Няндоме, на лыжах прошел несколько сот километров по Монче и Чуне-тундре. А летом участвовал в экспедициях на Байкал и Ангару, на Дальний Восток — в Приморье и на Чукотку. Я кончил университет в 1953 году и был оставлен на работу в лаборатории экспериментальной геоморфологии при университете. Произошел, как я шутя говорил, рецидив «наследственной болезни»: будучи сыном физика, я начал применять приемы физического эксперимента в географии. Создавал в миниатюре долины и овраги, чтобы изучать законы, по которым они развиваются. Но меня хватило всего на два года.

Когда я узнал, что Советский Союз снаряжает экспедицию в Антарктиду, я бросился в Главсевморпути, где эта экспедиция комплектовалась. Здесь я познакомился с М. М. Сомовым. Надо было за полгода проделать огромную работу. Нас было десятка полтора молодых энтузиастов. Под руководством М. М. Сомова мы начали сборы. Составляли заявки, пробивали поставки. Никто ничего не знал про Антарктиду, оказалось, что я знаю о ней чуть ли не больше всех. Мы бросились собирать информацию. Были собраны все книги об Антарктиде, в Госфильмофонде в Белых Столбах отыскались старые киносъемки экспедиций Скотта, Бэрда; мы допрашивали участников наших антарктических китобойных флотилий, хотя, правда, они никогда не ступали на берег ледяного континента.

Сборы любой экспедиции хлопотливы, а организация антарктической экспедиции — особо сложная работа. Конечно, наши старшие товарищи имели полярный опыт, совершенно бесценный, но даже они становились в тупик при описании условий в Антарктиде. Морозы до 70 градусов, ветры до 60 м/сек, высота до трех километров над уровнем моря. Мы испытывали новые образцы приборов и одежды в барокамерах и термокамерах, обучались взрывному делу. Носились по министерствам и главкам, прорываясь к любому начальству и добиваясь порой невероятных решений. Например, за три месяца нам удалось заказать и получить из Швеции специальную сейсмическую аппаратуру, которую у нас тогда не изготавливали. Мы сами участвовали в конструировании новых образцов одежды, обуви, домиков…

И вот настал день, когда два корабля экспедиции «Обь» и «Лена» отошли от причала Калининградского порта. Мне не верилось, что я плыву в Антарктиду, страну моих детских мечтаний. А по пути еще заходы в Голландию, Южную Африку…

В экспедиции я всегда веду дневники. Вел я их и во время своих экспедиций в Антарктику. А был я там четыре раза. В первой советской антарктической экспедиции (САЭ) (1955–1957), в IV САЭ (1958–1960), в VI САЭ (1961–1962) и в IX САЭ (1963–1964). Участвовал в трех внутриконтинентальных походах в районы: в 1 экспедиции к ст. Пионерской, в IV — на Южный полюс и в IX — на Полюс недоступности и Молодежную.

После Антарктиды мне посчастливилось организовать совместно с членом-корреспондентом АН СССР В. В. Белоусовым экспедицию в Восточную Африку. Три года подряд, с 1967 по 1969, в летние месяцы (июнь — сентябрь) мы ездили туда, побывали в Кении, Танзании, Уганде, Руанде, Бурунди. Недавно, перечитывая старые записи, я решил собрать их в единую книгу, надеюсь, что она представит интерес для молодого читателя.

В книге вы встретите очень разные по жанру и стилю произведения: путевые очерки и подлинные дневники, научно-популярные заметки и научно-приключенческий рассказ. Название «Через полюс — на экватор» буквально отражает мои путешествия за пятнадцать лет жизни. Пожалуй, интересно то, что все здесь собранное писалось сразу по следам отошедших событий, и поэтому, может быть, эти страницы не окутывает мемуарная дымка, которая обычно скрывает близкую новизну впечатлений. Мне же хотелось, чтобы события предстали перед вами в оценке того времени, когда они происходили.

Часть первая. АНТАРКТИДА

МАТЕРИК АНТАРКТИДА

Антарктида была открыта в начале прошлого века (1820 г.) русскими мореплавателями Беллинсгаузеном и Лазаревым.

Этот огромный континент расположен вокруг Южного полюса и покрыт ледниковым панцирем, толщина которого достигает пяти километров. А общий объем антарктического льда составляет астрономическую цифру — 25 000 000 кубических километров. Под ним похоронены горные хребты, долины и впадины. Высоты отдельных вершин, скрытых льдом, достигают 2,5–3 км. Сам ледниковый покров имеет форму гигантского купола, полого спускающегося от центра к берегу океана. Эта форма купола создается благодаря тому, что лед медленно растекается от центра, где его высота равна четырем километрам, к краю, где высота берегового обрыва не превышает нескольких десятков метров. У края скорость движения льда доходит до 200–300 метров в год. А местами, прорываясь сквозь береговые горы сплошной стеной, он течет со скоростью до 1000–2000 метров в год. При этом в теле ледника образуются глубокие трещины. Иногда они покрыты снежными мостами и превращаются в предательские ловушки. У берега океана лед откалывается в виде гигантских айсбергов, которые годами странствуют вокруг Антарктиды, пока не попадут в теплые воды, где и растают.

Климат Антарктиды крайне суров. В центре континента на советской станции Восток в августе 1958 года температура воздуха упала до 87° мороза. Здесь даже летом температура не поднимается выше 10–15° мороза. А на берегу хотя и нет таких морозов, но зимой бушуют ураганы, когда скорость ветра достигает 240 км/час — это скорость летящего самолета.

Животный мир Антарктиды крайне беден, только море вокруг нее кишит жизнью. Здесь киты и тюлени, пингвины и снежные буревестники, чайки и поморники, но все они живут в море, питаясь рыбой и обильным в антарктических водах планктоном. Растительность на скалах представлена только лишайниками, да и то крайне угнетенными.

Исследование Антарктиды началось только в нашем веке. Экспедиции во главе с англичанином Скоттом (1901–1904; 1910–1912) и Шеклтоном (1907–1909), австралийцем Моусоном (1911–1914), американцем Бэрдом (1928–1930; 1933–1935) добывали крохи знаний огромным, порою гибельным трудом. По-настоящему штурм тайн Антарктиды начался в 1956 году, когда двенадцать стран мира направили сюда свои экспедиции по программе Международного геофизического года. И вот уже свыше двадцати лет ведется детальное изучение этого далекого и последнего неизученного континента.

Большие работы по изучению Антарктиды провели советские ученые. Они построили станции Мирный, Молодежная, Лазарев и Новолазаревская, Беллинсгаузен и Ленинградская на берегу океана. В неприступной глубине антарктического плато — на высоте до 3,5 км над уровнем моря — работали ученые на станциях Пионерская, Комсомольская, Восток, Советская, Полюс недоступности. Наши ученые пересекали плато на санно-гусеничных поездах, измеряли толщину льда, магнитное поле Земли, высоты, ускорения силы тяжести. Они вели наблюдения над погодой, снегом и льдом, проходя тысячи и тысячи километров по скованному льдом континенту, чтобы наука обогатилась новыми данными и чтобы человек мог сказать: «Теперь мы знаем свой дом — планету Земля — лучше, чем раньше».

Антарктида, таинственный континент, расстается со своими загадками. А правительства двенадцати стран, ведущих там исследования, подписали в 1959 году договор о том, что Антарктида — это континент мира. Никто его не может использовать для военных баз. Континент принадлежит только ученым.

Исследования продолжаются.

НАУКА О ПРОШЛОГОДНЕМ СНЕГЕ

Прежде чем приступить к рассказам о путешествиях и приключениях, я хотел бы рассказать вам о науке гляциологии, которую мы в шутку называем «наукой о прошлогоднем снеге». Это наука о ледниках, которые создались из снега в горах и приполярных районах. Эти огромные скопления льда играют очень важную роль в жизни нашей планеты. Не надо путать ледники с полярными морскими льдами, которые дрейфуют в Северном или Южном Ледовитом океане, или пресноводными льдами, которые зимой покрывают наши реки и озера. Этими льдами занимаются гидрологи.

Снежинка… Ей обязаны своим происхождением могучие ледниковые покровы Антарктиды и Гренландии, горные ледники Памира, Гималаев, Анд и Кордильер. Поэтому я расскажу о ней несколько подробнее, и тогда вам станет ясно, что мы исследовали в антарктических экспедициях, что делали там ученые-гляциологи. Итак…

Снежинки… Плавно кружась в воздухе, они мягко опускаются на землю. Одна за другой. Тысячи, миллионы, миллиарды снежинок. Мягким белым покрывалом они одевают поля и леса. Первый снег — пришла зима. Ребятишки с восторгом приветствуют первый снег, снег — это лыжи, санки, снежные крепости, снежки. Взрослым тоже нравится снег, правда, не всем. Дворник без всякого восторга взирает на падающий снег; также не любят снег шоферы и железнодорожники — пойдут заносы; в горах люди с беспокойством поглядывают на нависающие снежные карнизы и с тревогой прислушиваются к дальнему грохоту падающих лавин. Хлебороб ждет снега с нетерпением: снег — защита озимых, снег — это влага для полей. Для художника и фотографа снег — это эффектный пейзаж, для лыжника — отдых и спорт, для охотника — это следы зверей. Мало на свете людей, равнодушных к снегу, но и среди равнодушных всегда найдется любопытный, который, разглядывая снежинку, упавшую на обшлаг пальто, не сможет не поразиться сложности ее формы, ажурности и красоте. Недаром на зимних рекламах, катках, детских елках, витринах магазинов ажурная белая снежинка занимает достойное место. Еще бы: снежинка — символ зимы.

Снежинка играет в нашей жизни большую роль. Снежинка может быть созидателем и разрушителем. Она может воевать и кормить людей. Со снежинкой приходится бороться, и снежинку приходится сохранять. Вот о том, что значит снежинка для человека, и пойдет речь.

СНЕЖИНКА

Вода может существовать в трех фазах: жидкой, газообразной и твердой — вода, пар и лед. Из каждого состояния она может переходить в любое другое. Когда вода превращается в пар, мы говорим об испарении, когда в лед — о замерзании. Пар может конденсироваться в воду или превращаться в лед. Лед может возгоняться в пар, тая, он превращается в воду. Часто считают, что если воду остудить до температуры ниже нуля, то она превратится в лед. Это не всегда так. Вода может существовать и в сильно переохлажденном состоянии; соблюдая известные условия, можно переохладить воду до нескольких десятков градусов ниже нуля. Но достаточно малейшего импульса, иногда даже толчка, чтобы вода почти мгновенно превратилась в лед. Чем меньше капля воды, тем легче ее переохладить. Капля диаметром 0,000001 мм при температуре —50°.не замерзает. В Антарктиде наблюдали капельно-жидкие туманы при температуре —40°.

Для того чтобы вода или пар превратились в лед, необходимы ядра конденсации. Для пара такими ядрами конденсации могут служить пылинки, ионы и молекулы определенных газов.

При переохлаждении водяного пара, например, в облаке начинается превращение водяного пара в кристаллы льда. При этом образуются твердые осадки — град, крупа, снег. Не имея возможности рассказывать обо всех видах твердых осадков, мы остановимся на самом распространенном типе — снежинке.

Снежинки очень разнообразны по форме. Среди них различают десятки различных видов. Они могут иметь форму звездочек, пластинок, игл, ежей, столбиков, запонок и многих других. Известны коллекции снежинок, собранные рядом ученых. Сохранить снежинку невозможно, поэтому ее фотографируют под микроскопом на черном фоне. Коллекции таких фотографий насчитывают несколько тысяч снимков, причем среди них нет и двух совершенно похожих.

Размеры снежинок колеблются в довольно широких пределах. Например, звездочки имеют диаметр от 0,5 до 7 мм. Толщина такой звездочки колеблется от 0,005 до 0,06 мм. Вес ее 0,0001—0,0005 грамма. Иногда снежинки сцепляются между собой, образуя хлопья снега. Хлопья могут достигать размеров от нескольких миллиметров до нескольких десятков сантиметров. В таких гигантских хлопьях бывает 2000–3000 снежинок, и вес их иногда достигает 1,5 грамма.

Форма снежинок зависит от условий, в которых они образовались, от насыщенности пара, от температуры воздуха в облаке. Единственно, что общего имеют все снежинки, — это исходную форму кристалла — правильного тетраэдра, или четырехгранника, каждая грань которого равносторонний треугольник. Пожалуй, лучшая иллюстрация кристалла льда — упаковка молока в вощеные пакетики, которые тоже имеют форму четырехгранника. Любая снежинка — это комбинация таких четырехгранников, а поэтому все снежинки имеют шестилучевое строение, и лучи, грани, ребра всегда образуют углы между собой, кратные 60°. Иногда на рисунках художников можно увидеть восьмилучевые снежинки. При всем разнообразии снежинок в них не может образоваться восемь лучей. Конечно, художники не знают кристаллографии, но пусть они будут внимательнее, разглядывая снежинки. Ведь не изобразят же они человека на трех ногах.

Снежинка образуется в облаке, она кружится в воздушных потоках, растет, приобретая все более сложную форму, и, наконец, падает на землю. Если снегопад происходит в тихую погоду, снежинки падают на землю, образуя пушистый покров. Если дует сильный ветер, снежинка несется по поверхности, лучи ее обламываются, и она превращается в снежную пыль, из обломков снежинок возникают заносы, снег ложится плотнее. Но даже если снежинка и не будет сломана ветром, а мягко опустится на землю, то все равно она долго не удержится в той первоначальной форме, в которой она парила. Уже через несколько часов под влиянием процессов, протекающих в снежной толще, она приобретет новую форму.

СНЕЖНАЯ ТОЛЩА

Снежинки, выпавшие на поверхность земли, образуют слой, который мы называем снежным покровом. Было бы неверно предполагать, что снежинки, выпавшие в виде звездочек, ежей, пирамидок, игл, так и сохранят свою форму до весны. В этом нетрудно убедиться, если вы зачерпнете горсть снега и рассмотрите его внимательно. Вы увидите, что снег стал зернистым. Он состоит из мелких или крупных зерен, ничего общего не имеющих со своей первоначальной формой. Что же произошло?

Как только снег лег на землю, в его толще начинаются процессы перекристаллизации. Связана эта перекристаллизация с тем, что внутри снежной толщи неодинаковые условия для существования отдельных кристаллов. Кристалл по внутренним молекулярным законам стремится сократить свою поверхность, и поэтому наивыгодная для него форма — шар. Вот к этой форме он и стремится, но этому мешают соседние кристаллы; в зависимости от их ориентировки они находятся в разных условиях. Кристалл, попавший в более выгодное положение растет за счет соседнего кристалла, пребывающего в менее выгодных условиях. Более крупный кристалл обычно поглощает более мягкий, но иногда бывает наоборот, если положение более мелкого, его ориентировка в пространстве по отношению к соседям дает ему преимущество перед более крупным. В снежной толще, образно говоря, идет «борьба за жизнь». Но такая борьба идет не только между соприкасающимися кристаллами, она идет между отдельными слоями. Если слои снега имеют неодинаковую температуру, то из более «теплых» слоев, где упругость пара больше, наблюдается миграция водяного пара в более холодные слои, где упругость пара ниже. Поэтому в теплых слоях идет уменьшение, «гибель», кристаллов, а в более холодных — рост кристаллов. Но процесс возгонки снежных кристаллов ведет к потере тепла, а процесс сублимации — к нагреванию, это и выравнивает температуру в толще снега. Рост отдельных кристаллов ведет к увеличению пор, толща становится более рыхлой, и снег начинает оседать. Если в процессе развития снежной толщи происходит таяние при оттепели, то снег пропитывается водой и повышается его плотность, поскольку поры заполняются. Происходящие в снеге процессы очень сложны. В одних случаях они ведут к разрыхлению снежной толщи, в других — к уплотнению. Они способствуют образованию корок и настов. Как мы увидим в дальнейшем, эти процессы надо хорошо изучить, чтобы судить о целом ряде природных явлений. В наших умеренных условиях снег лежит несколько месяцев и весной тает. За это время он успевает превратиться в крупные кристаллы, которые весной представляют собой рыхлую толщу, лыжники обычно называют такой снег жестким, он обдирает лыжи, буквально сдирая с них стружку. И хотя снег мокрый, ребятам не удается слепить из него крепкий снежок — он рассыпается в руках. Снег проходит стадию фирнизации. Ну, а если бы он и не растаял весной, как это бывает в горах на ледниках, что бы с ним произошло? Сначала снег превратился бы в фирн, плотный крупнозернистый снег, в котором все кристаллы плотно прилегают друг к другу, но пока еще воздушные поры между ними соединены между собой. В дальнейшем процессе перекристаллизации под тяжестью вновь выпавших снежных толщ фирн превратится в лед, в котором отдельные кристаллы плотно спаяны между собой, а воздушные поры превратятся в изолированные пузырьки воздуха. Превращение снега в фирн, а потом в лед на ледниках занимает различное время. Если летом появляется вода, которая потом замерзает, или процессы перекристаллизации протекают в сравнительно «теплых» условиях (до минус 10° —20°), то процесс превращения снега в лед занимает срок от нескольких месяцев до года. А вот в Антарктиде, в районе станции Восток, температура снежной толщи редко поднимается выше —50°, средняя многолетняя температура достигает здесь —60°. Вот в таких условиях снег превращается в лед лишь через 2000 лет.

Вопросами превращения снега в фирн и лед занимается наука гляциология (от латинского «гляциес» — «лед» и греческого «логос» — «учение»). Гляциология изучает ледники горные и покровные, которые возникают при скоплении снега, поэтому такое большое внимание в ней уделено изучению снежного покрова. Конечно, не всякое скопление снега приводит к образованию ледника, для этого нужны особо благоприятные условия. Но при исследовании даже наших временных снежных покровов мы пользуемся выводами и закономерностями, установленными гляциологами.

Итак, мы проследили жизнь снежинки от облака до ледника, и теперь нам легче будет понять многие явления в жизни нашей планеты, связанные со снегом.

СНЕГ — РАЗРУШИТЕЛЬ

Яркий солнечный день в горах. Ослепительно сверкают белоснежные вершины. Еще неделю назад здесь ревела пурга и путника в горах подстерегала опасность заблудиться и быть занесенным. Сейчас белоснежные склоны спокойны. Тишина. Вздымая облачка снежной пыли, скользят по склонам крохотные фигурки слаломистов. Как красивы горы в такой день! Под обжигающими лучами горного весеннего солнца можно загорать в одних трусах.

Но тишина обманчива. На крутом склоне около вершины возникает небольшое облачко. Оно увеличивается, растет с каждой секундой. Оно несется по склону, вырастая на глазах. Это лавина!

С дикой скоростью, превышающей скорость современного курьерского поезда, десятки тысяч тонн снега несутся по едва заметной ложбинке на склоне. На пути возникает полоса леса. Как нож сквозь масло проходит лавина. Могучие ели, как спички, сломаны, сметены и увлечены в общем движении. Наконец лавина достигает подножия горы, где она останавливается в виде огромного конуса. Снег остановился, но странное дело: на противоположном склоне ломаются с треском деревья, летят вверх по склону стволы, щепки. Это уже работает ударная волна, она наносит разрушения не меньшие, чем сама снежная масса. Известны случаи, когда снежная лавина останавливалась, не достигая домов, а воздушная волна полностью разрушала их, срывая крыши и обрушивая стены. Страшна судьба человека, попавшего в лавину. Единицы после этого остаются живы.

Но прошла лавина. Снова тишина и обманчивое спокойствие снежных вершин. Когда сорвется следующая лавина и где? Можно ли получить на это ответ? Можно, и ответ даст нам снег.

Сейчас во многих странах, где в горах возникают лавины, создана специальная лавинная служба. Ее задачи — предупреждать и защищать от снежных лавин. Есть такая служба и в Советском Союзе.

Еще не так давно считалось, что лавины — явление случайное и редкое. Но это было ложное представление. Оно сложилось потому, что зимой люди редко долго работали в горах. Сейчас в процессе освоения богатств нашей — планеты высоко в горах строятся рудники, проводятся железные и шоссейные дороги, строятся спортивные базы и поселки. И в процессе работы стало выясняться, что лавины не так уж редко падают в горах, и не всегда в одном и том же месте. Бывает так, что по одному и тому же месту лавина сходит через сто или даже двести лет. И склон давно зарос столетними деревьями, следы прежней лавины почти полностью исчезли, а угроза по-прежнему существует. Много есть признаков, по которым ученые могут определять места возникновения лавин, или, как они говорят, «лавиноопасные места». Научились строить защитные сооружения, которые защищают от внезапного удара дома, поселки, дороги. Но самое главное — ученые разобрались в причинах возникновения лавин.

Бывает так, что выпало много снега в горах, а лавин мало. И наоборот, снегу-то выпало немного, а лавины одна за другой скатываются. Пришло на помощь знание процессов, происходящих в снежной толще. Выпал слой снега, залег на склоне толстым пластом, и в его толще начинаются процессы перекристаллизации. По-разному могут протекать эти процессы. Устанавливается температура в толще, благоприятная для уплотнения верхних слоев снега и разрыхления нижних, начинает зреть лавина. Снег лежит на крутом склоне, удерживает его от скольжения только сцепление с поверхностью. И вот в нижнем слое начинают редеть снежные кристаллы, они, как на хлипких подпорках, поддерживают верхнюю толщу. В любой момент может осесть слой снега. Иногда незначительного толчка — крика, выстрела, удара — достаточно, чтобы нарушилось равновесие и верхняя плотная масса снега заскользила по склону, превращаясь в разрушительную лавину. А может процесс перекристаллизации пойти и по-иному, привести к уплотнению нижних слоев и к увеличению сцепления снежной толщи со склоном. Здесь даже из пушки можно палить — лавина не образуется и не соскользнет. Значит, созревание лавины зависит от внешних метеорологических условий — температуры, влажности. По их ходу можно судить о направлении процессов, развивающихся в толще снежного покрова. Если склон, где зреет лавина, доступен, то, приняв специальные меры предосторожности, гляциолог взбирается на него; специальным щупом берет снежную колонку из разреза; по величине зерен, по связям между ними, по структуре снежной толщи он определяет, как она развивается, грозит ли она разрушением.

Иногда бывает выгодно спустить лавину искусственно, тогда склон обстреливают из минометов или орудий, вызывая небольшие лавины. Часто приходится сбрасывать и крупные лавины, чтобы они не висели подобно дамоклову мечу над долиной.

Много разных путей борьбы с этими лавинами, с этими гигантскими скоплениями крохотных снежинок, на первый взгляд таких безобидных, а в определенных условиях становящихся страшной разрушительной силой.

Когда во время Великой Отечественной войны фашистские войска рвались на Кавказ и высоко в горах шли бои, наши бойцы, обстреляв склон, под которым находился противник, спустили на него уничтожающую лавину.

Пример разрушительной деятельности снега хорошо виден в лавинах. Но снег может быть разрушителем в более незаметных формах.

Зимой после обильных снегопадов кроны хвойных деревьев — сосны, ели — сгибаются под огромной тяжестью лежащего на них снега. Деревья не выдерживают нагрузки и падают. Известны случаи, когда в Подмосковье десятки тысяч сосен и елей пострадало от скопления крохотных снежинок, которые, собравшись, образуют страшную силу, нанося нашему лесу большой ущерб.

Зимой в пургу и метель несется снег по поверхности, скапливается в понижениях рельефа. Наступает весна, сходит снег, только на затененных северных склонах долго лежат большие сугробы. Их называют снежниками. Лежит такой снежник на склоне и ведет незаметную работу, вгрызается в склон. Текут из-под него ручейки, унося почву; незаметно год за годом отступает в этом месте склон, а потом, казалось бы, совсем неожиданно возникает на нем овраг, и уже не сантиметрами, а метрами начинает разрушаться берег реки, вгрызаясь в пашню. При пахоте трактор огибает это место, уступает эрозии плодородную почву.

А град!.. Сколько ущерба наносят посевам эти твердые ледяные шарики, которые растут и образуются в таких же облаках, как и снег. Можно ли защитить поля от этих разрушительных осадков? Ученые изучили условия формирования ледяных градин и установили, что если распылить в облаке специальное химическое вещество, то град не образуется. И теперь из зенитных орудий и ракет обстреливают облака, в которых образуется град. Взрываясь в облаке, снаряд или ракета распыляет это вещество, и угроза града исчезает.

Враждебные действия снега не ограничиваются его разрушительной способностью. Снежинки воздвигают препятствия, которые могут парализовать хозяйственную деятельность человека. Метели заносят шоссейные и железные дороги. Иногда мощность таких заносов достигает нескольких метров, и приходится бросать на борьбу с ними мощные механизмы и тысячи людей. Вдоль дорог устанавливаются снегозадерживающие щиты, в ветровой тени которых задерживается снежный поток. Интересно, как боролись со снежными заносами на одной из наших северных дорог. Там заносам снега противопоставили… снег. Из плотного, утрамбованного ветром снега вырезали снежные кирпичики, строили из них тоннели, по которым ходили поезда. Снаружи бушевала пурга, росли сугробы, а поезда шли без перебоя. Из таких же снежных кирпичей возводят снегозадерживающие стенки там, где трудно и дорого делать такие защиты из досок.

СНЕГ — ПОМОЩНИК ЧЕЛОВЕКА

Но было бы совершенно неверно думать, что снежинки приносят человечеству только ущерб. Очень часто снежинка верно служит нам. Посудите сами. Высоко в горах снежинки выпадают в таком количестве, что за лето они не успевают стаять. Из года в год такого снега становится все больше и больше. Снег превращается в лед. Лед начинает двигаться вниз по склону, образуя ледяные реки — ледники.

Скорость движения таких ледников невелика — от нескольких десятков до сотен метров в год. Конец ледника опускается в более низкие районы гор, где лето теплое и продолжительное. И наконец где-то устанавливается равновесие между приползшим льдом и тем количеством, которое стаивает за летний период. Пока существует это равновесие, ледник не может продвинуться дальше, и, хотя лед продолжает двигаться вперед, конец ледника стабилизируется, не распространяется вниз по долине. Изменится количество снежинок, выпадающих на ледник, допустим, увеличится, — продвинется ледник вперед на несколько десятков метров; или, допустим, будет более жаркое лето — и ледник немного отступит. Долгий путь совершает снежинка от верховьев ледника до его конца — десятки, а иногда и сотни лет. Но вот она достигла края — конечно, уже не в форме снежинки, а в виде кристалла льда — и растаяла и вместе с миллионами подобных кристаллов превратилась в капли воды, давшие начало горной реке. Пробежит в горах такая река несколько десятков километров я выплеснется на жаркую, сухую равнину, где каждая капля воды — это жизнь. Разберут эту речку в оросительные каналы и арыки, чтобы напоить сухую почву.

В горах Средней Азии много ледников. Все они питают реки, орошающие засушливые пустынные районы, где отличные почвы и мало влаги. Но самая драгоценная особенность снежинки в том, что, выпадая на леднике зимой, когда влага полям не нужна, она хранится до лета, когда то же солнце, которое сушит почву, начинает растапливать ледники. Ледники как бы консервируют влагу, отдавая ее тогда, когда она больше всего нужна. Конечно, ледник отдает небольшую часть той влаги, которая в нем хранится. Сейчас перед учеными стоит важная задача: нельзя ли заставить ледник отдавать больше влаги, как бы взять у него взаймы, с расчетом, что он потом сумеет снова накопить ее. Причем усилить таяние ледника сравнительно нетрудно; достаточно посыпать его поверхность какой-нибудь черной, например, угольной пылью. Тогда солнечные лучи, которые раньше отражались ослепительно белой поверхностью ледника, будут поглощаться в гораздо большем объеме и вызовут энергичное таяние.

Но надо быть очень осторожным в таких действиях. Нарушив баланс влаги в леднике, человек может явиться причиной исчезновения ледника. Трудно даже представить, какой ущерб народному хозяйству и природе можно нанести, уничтожив горное оледенение. Ведь снег, выпадающий зимой, будет таять весной, вызывать бурные паводки, а летом русла рек будут пусты именно тогда, когда влага больше всего нужна для защиты от палящего зноя. Ведь именно механизм таяния ледника создает условия для равномерного питания полевой водой в течение всего сезона. Поэтому ученые должны очень тщательно проверить все расчеты, прежде чем приступить к искусственному таянию ледников. Ошибки здесь недопустимы. Здесь снежинка — наш союзник, и обращаться с ней надо бережно.

Но, кроме горных ледников, существуют еще полярные покровные ледники. Огромные ледяные шапки Антарктиды, Гренландии и многих полярных островов — ведь они тоже образовались из снежинок. Даже трудно представить, сколько потребовалось снежинок, чтобы создать ледниковый покров Антарктиды. Очень приблизительный подсчет дает следующую огромную цифру — 250 000000000000000 000 000 000 снежинок. Такое количество снежинок оказалось достаточным, чтобы покрыть льдом целый континент. Причем толщина этого льда достигает нескольких километров. Объем льда Антарктиды составляет 25 000 000 кубических километров. Если растопить ледниковый покров Антарктиды, то уровень Мирового океана поднимется на 56 метров. Если распределить лед Антарктиды равномерно по всей поверхности суши, то он ляжет слоем 170 метров толщиной. Вот сколько снега легло в ледниковый покров Антарктиды!

Гляциологи изучают Антарктиду. Они определили объем льда, скорость его движения, тенденцию развития. Если Антарктида вдруг начнет таять, то миру будет грозить потоп. Поднятие уровня Мирового океана на 56 метров — это не шутка! Подумайте, сколько городов мира окажется под уровнем моря: Ленинград, Лондон, Лос-Анджелес, Гамбург, Копенгаген, Шанхай, Венеция и тысячи других. Так что мы должны знать характер этого далекого континента, его ледников; ведь, зная закономерности развития этого континента, мы сможем в будущем управлять даже такими процессами, как колебание уровня Мирового океана. Уменьшив количество тающего льда в Антарктиде, можем понизить его уровень или поднять, увеличив таяние. Конечно, такие проекты пока фантастика, но мы хорошо знаем: то, что сегодня фантастично, завтра может стать реальным.

Кроме сохранения огромных запасов мировой пресной воды, антарктические снежинки влияют на весь климат нашей планеты. Этот гигантский холодильник определяет ход климатических процессов не только в Южном полушарии, но и в Северном. Если мы хотим давать более точные прогнозы погоды в нашей стране, то мы должны хорошо разбираться в погоде Антарктиды, атмосферных процессах и их связи с ледниковым покровом Антарктиды. Значит, далекая антарктическая снежинка тоже связана с нашей жизнью.

Но не только современная снежинка интересует нас. Десятки тысяч лет назад на нашей территории северных материков было такое же покровное оледенение, как и в Антарктиде. Оно давно исчезло, но в нашей жизни играют большую роль те изменения, которые провели ледники на поверхности наших равнин и гор. Песок, гравий, галька, глина — так называемые нерудные ископаемые — нужны нам в огромном количестве для строительства; они отложены древним ледником; чтобы их искать, мы должны знать, как и где их откладывал в процессе своего движения ледниковый покров. И вот тогда поведение современной снежинки в Антарктиде рассказывает нам о жизни и деятельности ее древней родственницы. И снова она становится нашей союзницей в сложном процессе познания природы.

ИЗУЧЕНИЕ ЛЕДНИКОВ

Гляциолог различными методами изучает ледник. Он бурит скважины и измеряет в них температуру льда и судит о температуре самых холодных и самых теплых месяцев. Изучая образцы льда с разных глубин скважины, он судит о процессах кристаллизации и перекристаллизации, которые ведут к созданию льда. По соотношению изотопов кислорода в снеге он может сказать, какая была температура, когда выпадала эта снежинка. Специальные геофизические методы — сейсмические, гравитационные, магнитные и радиолокационные — позволяют нам определить толщину ледникового покрова. Но для того чтобы провести эти измерения, надо пройти по поверхности ледника научными маршрутами и провести эти измерения. Поэтому в Антарктиде создавались специальные научные санно-тракторные поезда, которые проходили тысячи километров по ледниковому куполу, в центре достигая высоты 4000 метров над уровнем моря. Вот о двух таких походах я и хочу рассказать. Первым и самым трудным был поход на станцию Пионерская в 1956 году.

ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ПОХОД ПО АНТАРКТИДЕ (1956 г.) (Путевые записки)

Февраль. 1956 год.

Только что закончена выгрузка всех трех кораблей экспедиции. «Обь»[1] готовится в рейс. Ей надо пройти еще многие тысячи миль. Уже ушел рефрижератор № 7, увозя домой первые письма. А на берегу Правды между сопками Комсомольская и Радио идет бурное строительство поселка Мирного. Построены первые дома. И даже не обладая богатым воображением, можно представить себе будущую главную улицу. Сейчас еще не начаты научные работы, все силы брошены на строительство. В эти дни все стали строителями.

Близко зима. Февраль и март — это осень. Уже проревела над Мирным первая пурга. Надо спешить. Антарктида не любит шутить. Но все-таки, хоть мы все это отлично понимаем, хочется быстрее приняться за научную работу, ради которой мы и приехали сюда. Смешно бывает наблюдать, как твой товарищ хитрит, пытаясь попасть на работу на скалы там, где строят электростанцию, не потому, что там легче (нет, там труднее), а потому, что он геолог, может быть, там в перерыве между работой можно будет рассмотреть получше эти породы. Вот другой доказывает, что распиловка электропилой льда — это его любимое занятие с детства и все потому, что он гляциолог.

Рядом подымается купол ледника Антарктиды. Десятки лет ученые спорят об его толщине, происхождении, а рядом в ящиках аппаратура, которая уже на корабле во время плавания вся отрегулирована и приготовлена. Казалось, несколько часов, и можно было бы получить новые бесценные данные…

Но надо строить и строить… Время от времени, используя любую возможность, удается провести некоторые наблюдения, совершить небольшие маршруты.

Март.

В первые дни марта доктор физико-математических наук метеоролог Александр Михайлович Гусев вылетел в глубь Антарктиды. Пролетев 420 км, самолет, пилотируемый Алексеем Кашем, совершил посадку. Разбили палатку и в течение шести дней вели метеонаблюдения. 12 марта самолет прилетел обратно. На срочно собравшемся ученом совете экспедиции Александр Михайлович сделал первое научное сообщение. Полученные данные были ошеломляющими.

На куполе ледника в 420 км от берега на высоте 3000 м над уровнем моря температура воздуха падала до —50°. Поверхность покрывали плотные заструги. Картина была совершенно не похожая на ту, которая сложилась при чтении дневников Скотта, Шеклтона и Амундсена — первых людей, побывавших в глубине Антарктиды. Метеорологи утверждают, что если сейчас температура падает до —50°, то зимой она может достигнуть —70°, а дальше от берега даже ниже —80 °C. Задача нашей экспедиции заключалась в том, чтобы основаться на берегу Антарктиды, построить Мирный — базу советской экспедиции — и сделать всю подготовительную работу. Следующая смена пойдет в глубь материка для строительства станций Советская и Восток.

Но то немногое, что сообщил Гусев, меняет наше представление о центральных районах.

И созревает единственное правильное решение: «Надо в этом же году, не теряя времени, на подручных средствах пройти в глубь материка и вернуться». Данные об этом походе помогут будущей экспедиции подготовиться и прийти во всеоружии. Решение принято, но времени мало — сейчас уже глубокая осень. До сих пор в глубь Антарктиды уходили только в октябре — ноябре и возвращались не позже февраля, а сейчас уже март. Ждать будущего лета нельзя, так как там приедет уже наша смена и наша разведка ей никакой пользы не принесет.

И снова застучали молотки, на этот раз сколачивая домик на санях, или, как его называют сибирским словом, «балок». Надо сделать его теплым и крепким.

А тем временем идет отбор участников похода. И надо сказать без преувеличения, что все члены экспедиции страстно желают попасть в этот маршрут. Каких только доводов не пришлось услышать начальнику экспедиции Михаилу Михайловичу Сомову от самых разнообразных просителей. Но вот отбор участников закончен.

В поход пойдут: начальник санно-тракторного похода — Сомов Михаил Михайлович, метеоролог — Гусев Александр Михайлович, аэрологи — Щекин Александр Ефимович и Бабарыкин Виталий Кузьмич, геофизик — Сенько Павел Кононович, гляциологи — Долгушин Леонид Дмитриевич, Втюрин Борис Иванович, Капица Андрей Петрович, заведующий транспортом, он же механик, тракторист и т. д. — Комаров Михаил Семенович, радист — Маликов Герман Александрович, тракторист — Кудряшов Николай Николаевич.

Распределили обязанности. Аэролог Щекин, кроме подготовки научного снаряжения, должен отобрать необходимое продовольствие, учитывая всю сложность похода. Ведь при низком давлении очень трудно готовить пищу, так как вода кипит при температуре значительно ниже 100 °C. Виталий Бабарыкин берет шефство над строительством и оборудованием дома. Гляциологи должны разведать путь на плато, Комаров и Кудряшов подготовить тракторы и сани, Павел Кононович Сенько должен познать все премудрости штурманской науки Южного полушария.

Для разведки дороги на купол Долгушин вылетает на вертолете и долго кружит, выбирая путь, наиболее свободный от трещин. Покрытые снежными мостами, невидимые с земли, они достигают десятков метров ширины и сотни метров глубины. Часто заметить их можно только с самолета. Помогают аэрофотоснимки, снятые несколько дней назад. После долгих споров намечен узкий проход. Теперь его надо испробовать. Для этой цели решаем сделать пробный пробег на легких вездеходах на 50 км в глубь материка.

Днем 14 марта мы выходим в первый наземный маршрут. Два легких гусеничных вездехода, выкрашенные в красный цвет, медленно пробираются вверх по склону. Трудно определить, где находится вездеход: на голой равнине ледника нет никаких ориентиров. Отыскать местоположение на снимке почти невозможно. Каждый километр останавливаемся, ставим бамбуковую рейку и снова идем дальше. Компас работает плохо. Мешает стальной кузов вездехода. Приходится уходить с компасом вперед, брать направление на какое-нибудь облако и снова двигаться дальше. Начинает темнеть, а мы прошли всего 25 километров. Решаем двигаться и ночью, так как в свете фар трещины можно будет увидеть легче, чем при сером свете пасмурного дня. Пуржит.

Видимость становится все хуже. Но вот наконец спидометр показывает, что от Мирного к югу пройдено 50 км.

2 часа ночи по местному времени. Трасса выхода на плато проложена.

Разворачиваемся назад и под горку развиваем максимальную скорость. Несмотря на ночь, мы не боимся сбиться с дороги, впереди четко видны наши следы. Повторяем на обратном пути измерения и рано утром 15 марта возвращаемся в Мирный.

Результаты похода очень интересны: получен профиль высот края купола. Вначале крутой подъем. Уже в десяти километрах от края высота его достигает 400 метров над уровнем моря. Потом подъем выравнивается и становится более пологим. На 50-м километре высота равна 700 м. Снег плотный. Вездеход почти не проваливается. Выход на плато найден. Первый пробный поход прошел удачно.

В Мирном строительство поезда в разгаре. Уже построен жилой балок. Заканчивается строительство кухни. Михаил Семенович Комаров возится с тракторами. За свои золотые руки еще на дрейфующей станции «Северный полюс-2» он получил звание «полярный Кулибин».

Комаров остроумно приспособил вентилятор охлаждения радиатора трактора для нагнетания воздуха в двигатель. В разреженном воздухе это позволит двигателю работать без потери мощности. Утепляются войлоком кабины тракторов. Радисты устанавливают в каждой кабине портативные радиопередатчики для связи между обоими поездами, так как решено организовать два поезда. В каждом по трое саней.

17 марта всё работы временно прекращаются, так как уходит последний корабль экспедиции дизель-электроход «Лена», а с ним уходит и последняя возможность отослать письма. Провожают последний корабль. На скалы сопки Комсомольской собрались все зимовщики. Прощальный гудок. Отвечаем залпами из винтовок и ракетниц, машем шапками. Самолеты экспедиции строем проходят над кораблем, тоже прощально помахивая крыльями.

Скоро «Лена» скрывается за айсбергами, оставляя нас до весны.

Зимовка началась.

Надо спешить, ведь Мирный построен только начерно. Дома собраны, но внутри не отделаны. А март — это последний осенний месяц, апрель — уже зима. И, словно напоминая об этом, начинается пурга.

Все участники похода принимаются еще энергичнее за подготовку. Не обходится без недоразумений.

Жилой балок имеет очень небольшую площадь — всего 10 м² , а на этой площади надо смонтировать передающую и приемную радиоаппаратуру, поместить зарядный движок и аккумулятор, разместить сейсморазведочную штурманскую аппаратуру, укрепить печку, умывальник и разместить одиннадцать спальных плацкартных мест. Задача кажется в первый момент неразрешимой. Приходят на помощь смекалка и хитрость. Радист Герман Мальков захватывает самое лучшее место за дверью между печкой и стенкой. При моих попытках поместить самую важную часть сейсмостанции — осциллограф[2] на стене, все на меня набрасываются и загоняют мой «козерог», как его называют, под стол. В конце концов я прихожу к выводу, что под столом не так уж плохо и никого туда уже не пускаю, размещая все остальные части оборудования. Я разместился там с удобствами, а штурман Сенько пришел в ужас: магнитный компас, стоящий на столе, начинал показывать что угодно, только не направление на магнитный полюс. Выясняется, что мощные магниты осциллографа успешно соперничают с магнитным полем Земли. Павел Кононович, отчаявшись выдворить меня из-под стола, устраивается на столике около другого окошка.

Виталий Бабарыкин оборудует нары в два яруса. Один из самых сложных — вопрос с печкой. Нам на помощь приходит бортмеханик Чагин. Предложенная им конструкция капельной печи легко решает топливную проблему. Чугунная печь, широко известная под названием «буржуйка», переоборудуется так: две трубочки, по которым текут из специальных бачков соляровое топливо и вода, подают по капле внутрь печки на специальную жаровню горючую смесь. Эта печь очень удобна в употреблении: мгновенно разжигается и тушится, не нужно возиться с дровами и углем, золой и шлаком.

Цветные провода сейсмостанции, кабели освещения и телефона, электропитания и радиостанции придали помещению вполне современный вид. А в легком тамбуре разместили движок с генератором, аккумуляторы, умформеры [3]. В потолке прорезали люк и установили над ним прозрачный астрокупол для штурманских наблюдений. Снаружи балка на стенах навесили катушки с кабелем, баки с соляром для печки и бензином для движка. В общем, каждый квадратный сантиметр стен, пола и потолка был использован.

Строительство кухни также заканчивалось. Здесь в маленьком помещении, занимавшем половину саней, размещались газовая плита, баллоны с жидким бутанпропановым газом. Обеденный стол на пять человек, термосы для воды, полки с гнездами для посуды. Кухня получилась уютная, или, как шутя говорили полярники, «радость хозяйки».

В это время наша «хозяйка» Александр Ефимович Щекин, вместе с Константином Михайловичем Якубовым, заместителем начальника экспедиции по хозчасти, отбирал продукты. Якубов, обладая бесценным опытом многочисленных полярных зимовок, был человеком бережливым и хозяйственным. Снаряжая наш поезд, он проявил замечательную заботливость и щедрость. Не раз в походе мы вспоминали его добрым словом.

Список полученного продовольствия включал 93 наименования! Около 40 типов консервов, свежее мясо трех сортов, рыба, картофель, соки, яйца, различные печенья, конфеты, деликатесы вроде маринованных миног, паюсной икры, лососины, апельсинов и яблок. В общем, перечисление всех яств заняло бы добрых несколько страниц.

Константин Михайлович подготовил для каждого зимовщика комплект климатической одежды: меховые, пуховые и снегозащитные штормовые костюмы, унты, ботинки, валенки и громоздкие войлочные сапоги, известные у альпинистов под названием «шеклтонов», даже набор национальной чукотской меховой одежды. Всего этого хватило бы не на одиннадцать человек, а минимум на сорок, но суть в том, что мы должны были опробовать различные типы одежды и дать им оценку.

Программа научных работ поезда предусматривала наблюдения по аэрометеорологическому, гляциологическому и геофизическому комплексу. Причем, подготавливая оборудование, мы должны были учесть, что сильная тряска при движении по твердым застругам может вывести из строя тонкие, чувствительные приборы. Придумывались различные типы амортизаторов, которые бы смягчили возможные удары, и крепились в самых различных местах. По мере того как накапливались горы грузов, становилось ясно, что без грузового балка — домика-склада — не обойтись. Это был третий вагон, который был сделан холодным и завален доверху самым различным снаряжением. Здесь хранилось все, не боявшееся холода. И среди прочего — дрова и уголь на всякий случай, если соляровая печь будет плохо работать.

После того как его доверху загрузили, оказался еще целый ряд грузов, которые пришлось привязать на крыши и к стенкам балков. Трое других саней везли тракторное горючее, авиационный бензин, масла, взрывчатку, запасные части для тракторов, тросы, детали сборных пирамид, которые должны были отмечать через каждые 50 км путь нашего поезда.

30 марта комплектация поезда была почти закончена, оставались, как всегда, мелочи, но все-таки трогаться было нельзя. Поздно вечером было решено отложить на 2 апреля выход поезда. Долго не могли заснуть. Продумывали еще и еще раз, что могли забыть, что надо взять еще.

Апрель.

Утром 2 апреля весь Мирный собрался нас провожать. Последние приготовления. Возились до 12 часов. Последний обед в уютной кают-компании. Выходим к поезду. Выстраиваемся. Щелкают фотоаппараты. И вот наконец Комаров садится в головной трактор, двигатель увеличивает обороты, и, скрепя полозьями, поезд трогается с места.

Поезд идет на третьей скорости, и вот мы уже идем вдоль взлетной полосы аэродрома. Провожающих мы уже не видим.

Пройден первый километр. Остановка. Осмотр поезда — все в порядке, и снова в путь. Дойдя до конца аэродрома, поворачиваем к югу и начинаем подниматься вверх по склону антарктического купола. Первый поезд идет с трудом, глубоко проваливаясь в рыхлый снег, нанесенный последней пургой. Второй поезд останавливается — он тяжелее нашего и не может преодолеть подъем и рыхлый снег. Останавливаемся, выпрягаем наш трактор и двойной тягой протаскиваем второй поезд, снова возвращаемся и так попеременно в два трактора медленно преодолеваем крутой подъем.

Становится темно, с трудом двигается поезд. Решено остановиться на 4 км и с наступлением утра двигаться дальше. Трактора решено не глушить, пусть работают на малых оборотах всю ночь.

В жилом балке сразу становится шумно и людно. На нарах навалены груды вещей. Стоять одновременно могут только три-четыре человека, остальные должны лежать на нарах. Михаил Михайлович Сомов принимает срочные меры. Действительно, нас душат вещи. Начинается беспощадное изгнание всего лишнего. Тщетно пытаюсь доказать, что чемодан с запчастями для сейсмостанции мне необходим. Виталий выставляет его мгновенно в тамбур. Опасаясь за хрупкие радиолампы, я несу его в грузовой балок и устраиваю поуютнее между кипами меховой одежды. Наконец в нашем жилом балке, или, как мы его называем, «салоне», становится немножко просторнее. Несколько человек ушли на камбуз. Ужин готовить не надо. В термосах запасено питание на одиннадцать человек. Ужинаем, распределяем спальные места. Все ложатся спать. А мы с Втюриным решаем произвести измерение мощности ледника.

Выходим наружу, по поверхности струится снег, влекомый ветром. Тишину нарушает равномерный шум моторов обоих тракторов. Разматываем кабели сейсмостанции, устанавливаем чувствительные сейсмоприемники. От небольшого заряда взрывчатки, опущенного в скважину, тянется провод в балок. Все готово. Включены осциллограф, усилители. На экране осциллографа появились световые зайчики, отбрасываемые зеркалами гальванометра. Но что это? Они дрожат, расплываясь в широкие полоски. Некоторое время пытаюсь устранить помеху, потом соображаю: ведь это двигатели сотрясают лед, а мои приемники записывают эти колебания. Трактор глушить нельзя, а посоветоваться не с кем — все спят. Тогда выхожу, сажусь в трактор и отвожу сначала один, а потом второй метров на 500–600 в сторону. Теперь зайчики стоят как вкопанные. Нажимаю кнопку — глухо доносится взрыв. Взрывная волна бежит по толще льда, достигает скального ложа и, отразившись от него, возвращается на поверхность. Осциллограф записывает на фотобумагу все колебания льда, вызванные взрывом. Выключаю аппаратуру, достаю кассету с фотобумагой. Проявитель и закрепитель приготовлены еще в Мирном. Тушу свет и начинаю проявлять. Двигаясь на ощупь по балку, задеваю стол, что-то падает на пол с грохотом. С нар раздается ворчание. Но вот проявление закончено. На длинной ленте фотобумаги черные кривые зафиксировали время пробега волны. Еще на мокрой ленте произвожу предварительную обработку. Мощность льда здесь 400 метров. Произвожу контрольный взрыв. Да, мощность льда всего в 4 км от берега уже достигает 400 метров. Ложе ледника находится на 200 м ниже уровня моря. Как жаль, что все спят и не с кем поделиться этой новостью. Пытаюсь растолкать Бориса. Да нет, куда там, спит, как сурок. Огорченный, сматываю провода, достаю свой спальный мешок и пытаюсь залезть на вторую полку на свое место. Напрасная затея. Ребята лежат так плотно, что между ними мне не поместиться. Пришлось пойти на склад за раскладной кроватью и поставить ее в проходе.

Проснулся я оттого, что утром Михаил Семенович Комаров, решив пойти проведать трактора, попытался перешагнуть через меня и, потеряв равновесие, сел мне на голову. В первую минуту я ничего не понял: кто-то крепко держит меня за голову и я отчаянно болтаю ногами, пытаясь освободиться. С нар поднялось несколько заспанных голов. В следующий момент балок оглашается дружным хохотом.

Семь часов утра. Сомов скомандовал подъем. И в поднявшейся утренней суматохе долго раздавались возгласы:

— Где мои унты?

— Кто уволок мою штормовку?

— Отдайте шапку!

Действительно, разобраться в ворохах висящей вокруг печурки одежды было невозможно. Одинаковые штормовки, унты, меховые рубашки еще не были помечены хозяевами, и долго в это первое утро пострадавший ходил и приглядывался то к одному, то к другому, пытаясь найти хозяина доставшейся ему куцей штормовки, номера на четыре меньше его размера.

На улице дует ветер, подымая поземку на 2–3 м над уровнем ледника. В балок влезает растерянный Михаил Семенович.

— Что за чертовщина — трактора исчезли! — в смущении докладывает он Михаилу Михайловичу.

— Как исчезли? — изумленно переспрашивает Сомов.

— Чистое место и следов нет, как будто сдуло их.

Спешу вмешаться в разговор и объяснить, в чем дело. Вздох облегчения. Комаров выскакивает, и скоро уже слышится приближающееся ворчание тракторов.

Снова начинается мучительный подъем. Трактора двойной тягой тянут каждый поезд, преодолевая крутой склон и глубокий снег. С трудом на первой скорости, поминутно застревая, вытягивают сначала первый поезд, а потом и второй к вехе десятого километра. Из Мирного пришел вездеход, приехал заместитель начальника экспедиции Вячеслав Дмитриевич Голубев. Привез нам в термосах обед, чтоб нам не тратить время на готовку. Трогаемся дальше, снег становится плотнее, но поземка резко ухудшает видимость. Вехи видны только за 100–200 м. Поэтому вперед уходит Долгушин и отыскивает каждую веху, а потом уже указывает дорогу поезду. К 10 часам вечера 3 апреля дошли только до двадцатого километра. За день прошли 16 км. Двигаться трудно, мешает рыхлый снег. Особенно трудно тянуть второй поезд с горючим. После детального осмотра Комаров находит дефект в санях. Изгиб полоза сделан слишком крутым, и сани загребают снег, оказывая огромное сопротивление движению. Поэтому принято решение перегрузить часть горючего на двое других саней, а эти бросить.

Утром аэрологи выпускают шар-зонд, Сенько проводит магнитные измерения, а Долгушин и Втюрин вырывают шурф глубиной 2 м, где проводят детальные наблюдения над структурой снежного покрова. Помня печальный опыт вчерашнего вечера, я отложил сейсмозондирование на утро. Мощность ледника увеличивается и достигает здесь 800 м, а высота всего 600 м над уровнем моря. И вот снова взревели моторы, и поезд тронулся дальше. Идем значительно быстрее, так как второй поезд больше не отстает. К вечеру достигаем 50 км. Здесь стоит последняя веха, поставленная во время похода на вездеходах. Дальше нога человека еще не ступала. Сегодня день прошел хорошо, проделали все-таки 30 км, а это немало.

Вечером пытаюсь произвести зондирование ледника, но неудачно. Сильный ветер сотрясает балки, толчки передаются в ледник, и приборы регистрируют такое количество сейсмических волн различного происхождения, что разобраться в них совершенно немыслимо. Делаю несколько взрывов и с трудом определяю: мощность льда равна 1000 м.

Утром 5 апреля снова тронулись в путь. Жизнь в поезде налаживается, каждый занят своим делом. На головном тракторе Михаил Семенович. Он связан по телефону с салон-вагоном, где сидит штурман похода Сенько. В жилом балке находится магнитный компас, по которому он направляет поезд.

— Пять градусов влево! — командует Павел Кононович, поезд послушно уходит влево градусов на 15.

— Два градуса вправо! — хитрит Сенько, и поезд поворачивает на 10° вправо.

— Так держать! — облегченно вздыхает он.

— Есть так держать! — отвечает Комаров и, заметив на небе какое-нибудь облачко, держит на него направление.

Но облачко не стоит на месте, сильный ветер несет его в сторону, и вот уже снова слышен в наушниках голос Павла Кононовича:

— Влево пять градусов!

И снова повторяется весь маневр. Но вот пройдены очередные пять километров. Остановка. Павел Кононович проходит к астрокуполу, по астрокомпасу берет засечку на солнце и, порывшись в таблицах, определяет истинное направление на юг. Учитывая поправку, наносит курс на карту и записывает в вахтенный журнал.

Гляциологи тем временем выскакивают «на улицу» и укрепляют полосатую красно-черную веху с флажком. Веха имеет высоту четыре метра, и на ней укреплено алюминиевое кольцо. На этом кольце выбито: «Моэкац № 27011» [4]. Дело в том, что в Антарктиде краска на дереве не держится. Ветер, несущий твердые кристаллы снега, полирует дерево до блеска и счищает краску. Поэтому был придуман следующий способ метить рейки.

Мы взяли кольца, предназначенные для кольцевания императорских пингвинов и окольцевали ими рейку. Пусть простит нам Бюро кольцевания и орнитологи за такое использование колец, но ведь они также послужили науке. Ведь если через несколько лет будет найдена такая рейка, то по ее номеру мы найдем ее паспорт и определим, как много накопилось здесь снега, а это для нас очень важные данные.

Остановки производятся только через 5 км, а в промежутке между остановками на ходу дежурный гляциолог соскакивает с подножки через каждый километр и забивает маленькую полутораметровую промежуточную рейку. В этот же момент берется отсчет давления воздуха, температура и записывается показание одометра. Одометр — это счетчик расстояния. Изготовлен он из обычной передней вилки колеса велосипеда, в окошечке специального счетчика выскакивают цифры, которые отмечают количество оборотов, сделанных колесом. Обычно дежурный гляциолог в перерыве между отсчетами сидит на приступочке нашего салон-вагона и мечтательно смотрит вдаль.

А дали здесь необычные. Ровная безбрежная равнина напоминает открытый океан. Сходство еще более подчеркивается рябью, образованной застругами, напоминающими барашки волнующегося моря. Ровная белая равнина. Без единого темного пятнышка на сотни и тысячи километров.

Всем нам страшно хочется увидеть хоть какой-нибудь темный предмет — скалу, землю. Но ледниковая равнина безбрежна и пустынна. Час за часом проходят в движении, и ничто не меняется вокруг. И если бы не тряска и скрип саней, могло бы создаться впечатление, что мы стоим на месте.

Внутри балка сидят аэрологи, они обрабатывают материалы утреннего зондирования атмосферы. А на своем месте между печкой и дверью сидит радист Маликов. Его курчавая шевелюра сжата обручем наушников. Сейчас срок связи с Мирным. За стеной стучит движок генератора, мигает неоновая лампочка и в такт ей раздается стук ключа. Герман Маликов — первоклассный радист, его ухо способно среди треска и помех, в тяжелых условиях полярного эфира поймать позывные радиостанции Мирный. И можно быть уверенным, что если Герман не может расслышать радиосигналы в минуты плохого прохождения волн, вызванного очередной магнитной бурей, то это непосильно и никому другому. Но все равно он будет настойчиво бросать в эфир свои позывные и ждать ответа или, воспользовавшись очередной стоянкой, натянет антенну так, чтобы она работала направленно на Мирный, и снова будет звать, звать, звать… За все время похода у нас не было ни одного пропуска связи с Мирным по вине Германа.

В камбузе Александр Михайлович Гусев готовит обед. Сегодня его дежурство. Обычно спокойный, добродушный человек, Александр Михайлович сейчас несколько взволнован. Еще бы! Готовить на ходу — это занятие скорее для акробата или жонглера. Посудите сами. Александр Михайлович одной рукой держит кастрюлю со щами из свежей капусты, которая при очередном сильном толчке норовит соскочить с плиты, а другой рукой ворошит яичницу на танцующей сковородке. Наконец яичница готова, и ее можно временно сунуть в духовку и произвести пробу супа. Но стоило Александру Михайловичу открыть крышку кастрюли, как с полки спрыгнула банка с острым соусом «Южный» и в мгновение ока изменила цвет и вкус дивных щей. Даже такой спокойный человек, как Гусев, приходит в отчаяние, видя гибель своих трехчасовых трудов. Когда во время обеденной стоянки мы приходим в кухню, то находим бедного Александра Михайловича в полном расстройстве с горячим чайником в руке и стопкой консервов на столе.

Короткая стоянка, и снова в путь. К вечеру погода начинает портиться. Все сильнее дует ветер, взметая клубы снежной пыли. Небо заволокло низкими облаками. Нужно быть как можно внимательнее — впереди могут быть трещины. Темнеет. Поверхность ледника растворилась в белесой мгле. Трактор вздрагивает и переваливается на высоких застругах. Каждый толчок, каждый наклон может быть у края трещины. Но нет, снова трактор лезет на заструг, переваливает через него и снова клюет носом вниз. Ветер усиливается. Снова трактора вязнут в глубоком снегу, и снова начался подъем, а на крутых перегибах возможны трещины.

Решено остановиться на 74-м километре. Резко упала температура: сейчас —33° при ветре 18 метров в секунду. Снег мелкий, как пудра, забивается во все щели, за пазуху, в карманы. Около печки висят сплошной стеной штормовки, брюки, унты. Стоять негде. На нарах обсуждают положение дел. За четыре дня пройдено 74 км — это значительно медленнее, чем мы предполагали. Успеем ли мы пройти 400 км и вернуться? Расход горючего за счет ночной работы тракторов значительно больше, чем предполагали. Беспокоит состояние поверхности — трактора увязают опять. А если сцепить поезда в один и впрячь в него оба трактора? Завтра попробуем.

Утром 6 апреля пурга несколько утихла, и мы снова двигаемся вперед, но теперь уже единым поездом. Погода пасмурная, видимость плохая. В головном тракторе Михаил Михайлович. Он держит связь со штурманом и следит за направлением движения.

В пасмурный день очень трудно ориентироваться. Единственные ориентиры солнечного дня, облака и заструги, как бы растворяются в белесой мгле.

На 93 км оба трактора сразу зарылись в глубоком снегу. Только после того как их отцепили, они с трудом выкарабкались из огромных рыхлых надувов снега. Поезд застрял крепко. Сделав несколько попыток его выдернуть, откладываем работу на утро. Уставшие, лезем в камбуз, где нас ждет горячий ужин, каким-то чудом приготовленный Германом Маликовым на ходу. Влезаем в спальные мешки и засыпаем мгновенно.

7 апреля у Михаила Михайловича Сомова день рождения. Именинник — дежурный по камбузу. Ревет пурга. Вытягиваем из сугроба один поезд, чтобы отвести его на более твердое место. Надо переждать пургу. Дует ветер, неся с собой мелкую снежную пудру. Снег тает, покрывая лицо сплошной ледяной броней. Борода и усы защищают мое лицо, но на скулах появились первые пятнышки обморожения. Сегодня заметны такие пятна на скулах, веках, носах, лбах у многих.

Высота ледника перевалила за 1000 м над уровнем моря, пока это еще не чувствуется, но двигатели уже требуют нагнетания воздуха.

Проводим наблюдения, роем шурф, производим несколько взрывов для сейсмозондирования, но безрезультатно, ветер мешает работать, сотрясая поверхность ледника. В то же время возникает неприятное явление. Все провода, металлические части заряжаются электростатическим электричеством. При прикосновении к проводам с треском проскакивают длинные искры и тебя ударяет электрическим током. Присоединяем электродетонатор к проводам взрывной линии. Оттуда тоже летят искры. Возникает реальная угроза непроизвольного взрыва. Нужно принимать меры. Пытаемся присоединить детонатор к длинным проводам в помещении, а потом уже выносить их наружу. В эфире из-за разрядов этого же электричества слышится непрерывный треск, невозможно принять не то что Мирный, но вообще ни одну станцию мира. Герман Маликов подносит карандаш к антенне, из нее летит пучок искр. Увеличивая расстояние между карандашом и антенной, Герман вытягивает искру до нескольких сантиметров длиной. Сегодня днем Павел Кононович коснулся свободного конца телефонного провода. Ответом был удар электричества в голову.

А ветер все дует и дует. К вечеру наблюдения закончены, и мы вваливаемся в камбуз в надежде поужинать. Виталий Бабарыкин торжественно объявляет, что ужин состоится в салон-вагоне. Только сейчас мы вспомнили о дне рождения Михаила Михайловича Сомова. Отправляемся в салон-вагон, который приобрел праздничный вид, то есть убраны свисающие с потолка унты и одежда. На столах вместо скатертей белая бумага. В томительном ожидании проходит несколько минут, и в дверях торжественно появляется Виталий, несущий огромный… торт.

В большом алюминиевом тазу всякого рода яства. Несколько бутылок первоклассного марочного вина. А поверх всего салфетка, на которой укреплены зажженные шаропилотные свечи. Этот подарок мы торжественно поднесли Михаилу Михайловичу.

Пели разные песни — географические, полярные, альпинистские. И надо отдать должное «старому» альпинисту Александру Михайловичу Гусеву — он был у нас достойным запевалой. В самый разгар веселья зазвонил телефон.

Мгновенно воцарилась тишина. В салоне сидели все одиннадцать участников похода, и тем не менее телефон, соединяющий салон с кухней, звенел требовательно и непрерывно. Кто мог звонить среди ледяной пустыни Антарктиды нам по телефону? Я взял трубку и тут же с проклятием отдернул ее, получив сильный электрический удар по пальцам, которые коснулись зажимов проводов. Ну конечно же, это электростатическое электричество. Сейчас пурга достигла апогея, и заряды были настолько сильными, что звонок сам пришел в действие.

Дружным хохотом взорвалась тишина. Веселье продолжалось. До поздней ночи рассказывали различные истории и таинственные происшествия, пели песни. За тридевять земель от Москвы, на противоположном краю земного шара, в маленьком домике, затерянном в безбрежной ледяной пустыне, за праздничным столом, как дети, веселились одиннадцать мужчин, несмотря на рев пурги.

На следующий день пурга не затихала. Решили, воспользовавшись вынужденной остановкой, на головном тракторе поставить широкие плицы гусениц, чтобы он не так проваливался. Из бамбуковых шестов и брезента сооружаем щиты, которые должны защищать трактористов от ветра. Комаров и Кудряшов мужественно меняют плицы. На морозе около 25° при ветре 15–18 метров в секунду приходится откручивать болты — сначала гаечными ключами, потом, когда осталось несколько оборотов, голыми руками, чтобы не потерять гайку или шайбу. Руки прилипают к металлу, оставляя на нем лоскуты кожи. На каждой гусенице 36 плиц, их решено менять через одну, — значит, 18 плиц, на каждой плице четыре болта — итого 72 болта, а на обоих гусеницах 144 болта. Окончив наблюдения, мы приходим на помощь нашим механикам. Дело подвигается быстрее, теперь по два человека работают на каждой гусенице.

Только утром 9 апреля несколько стих ветер и начало проясняться. Быстро откопали оба поезда, сцепили их и в 9 часов двинулись дальше. Широкие плицы уменьшают удельное давление на снег, и трактор проваливается значительно меньше. Где-то здесь, в районе 100-го км, во время полета Гусева на купол были замечены широкие трещины. Поэтому принимаем меры предосторожности. Вперед уходят, связавшись веревкой, Долгушин и Гусев, через несколько километров их сменяют Борис Втюрин и я. Теперь ветер почти стих и идти становится легче. Но пасмурно, и совершенно не видно заструг. Поминутно спотыкаемся об острые гребни, выточенные в плотном снегу поземкой. Так как нет теней, шагаешь будто в пустоту, и кажется, что тебя кто-то хватает за ногу. Нелепо размахиваешь руками, пытаясь сохранить равновесие, и часто падаешь. С помощью палок ощупываем дорогу, как слепые, — так идти гораздо легче.

С трудом прошли 100 км. Здесь устанавливаем трехметровую пирамиду с надписью на стальном обруче: «100 км САЭ СССР». Эта пирамида будет служить опорным знаком при аэрофотосъемках внутренних частей материка. И снова в путь.

На следующий день движение шло медленно — сломались водила у первых саней. Пришлось разбирать и заменять их тросом. К вечеру достигли 125-го км. После ужина Павел Кононович провел астрономические наблюдения и вычислил координаты поезда. Мы находимся на 67°42′5″ южной широты и на 93°45′ восточной долготы. Значит, расстояние от Мирного равно 135 км, то есть путь измерен одометром с ошибкой. Возможно, это происходит оттого, что велосипедное колесо одометра от сильных ударов на застругах приобрело сложную форму — среднюю между эллипсом и восьмеркой. Решено дальше расстояние считать по одометру и вводить поправку за счет астрономических наблюдений.

Утром 11 апреля погода выдалась тихая, но облачная. Я сидел в салоне, когда по телефону Комаров сообщил, что видит впереди на горизонте горы. Поезд сразу остановился, и мы бросились наружу. Взобравшись на крышу домика и вырывая друг у друга единственный бинокль, мы пытались их разглядеть. Действительно, над горизонтом виднелась темная полоска, напоминающая горную цепь.

Десять лет назад летчики американской экспедиции Хай-джамп, пролетавшие в этих районах, отметили на карте цепь гор, названных «Горы, наблюдавшиеся в 1947 г.». После этого наши летчики, летавшие далеко к югу, не могли обнаружить никаких признаков этих гор. Неужели мы видим эти таинственные горные вершины, которые то исчезают, то появляются? До боли в глазах вглядываемся в даль, но эти вершины настолько далеко, что определить что-либо невозможно. Трогаемся дальше, и уже через полчаса все выясняется. Комаров сообщает по телефону: «Горы-то вроде взлетели!» Действительно, между линией горизонта и «горами» образовалась тонкая светлая полоса. Теперь хорошо видно, что это гряда облаков, которую с трудом можно отличить от настоящих гор. Вот наконец найдена разгадка американских гор 1947 года.

Я помогаю Бабарыкину и Щекину запустить шар-пилот. Эта сложная процедура занимает около полутора часов. Виталий приготовил водород. Для этого на передней части саней камбуза у нас оборудована аэрологическая площадка, здесь стоят два генератора водорода. Это массивные стальные баллоны, в которые засыпаются химикаты и заливается горячая вода. В баллоне начинает идти бурный процесс выделения водорода, при котором давление внутри баллона достигает 150–200 атмосфер. По толстому шлангу водород подается в резиновую оболочку шара. Она быстро раздувается, как детский воздушный шарик, только в несколько раз большего размера.

Наконец шар-пилот наполнен. Теперь определяется его подъемная сила. Для этого на него нагружают гири до тех пор, пока их тяжесть не уравновесит его подъемную силу. Зная подъемную силу, легко можно определить скорость подъема шара-пилота. Виталий становится к специальному теодолиту, а мы со Щекиным выпускаем на свободу шар-пилот. Виталий щелкает секундомером и начинает через короткие интервалы сообщать угол засечки летящего шара по теодолиту. Щекин записывает. После обработки данных будет определено, с какой скоростью и в каком направлении дуют ветры на разных высотах.

В это же время Павел Кононович производит магнитные наблюдения. Он производит измерения горизонтальной и вертикальной составляющей магнитного поля.

Я снова пробую определить толщину ледника. Но, по-видимому, мощность льда настолько велика, что с моей портативной сейсмостанцией нельзя зарегистрировать отражения от ледникового ложа.

Мы не трогаемся с места, так как ждем вылетевшего из Мирного самолета АН-2. В два часа дня самолет приземлился рядом с нами. Прилетел Голубев и корреспонденты И. Д. Денисов и Олег Строганов. Рассказывают о жизни в Мирном. За нашим походом все следят с напряжением. Каждый день в кают-компании зачитывают радиограммы о нашем продвижении… а мы ползем, как черепахи. Алексей Каш торопит — надо взлетать, иначе остынет мотор. И вот самолет, тяжело переваливаясь на застругах, пробежав несколько сот метров, взлетает и сразу исчезает за снежной пеленой. Снова начинается метель. Летчик Алексей Каш пролетел вперед 50 км и произвел разведку трещин. Сообщил, что трещин не замечено, и повернул в Мирный.

Все сильнее и сильнее начинает пуржить, температура воздуха упала до —35°. Комаров и Кудрявцев продрогли в холодных кабинах тракторов. Поэтому Виталий Бабарыкин и я заменили их. Виталий сел в головной трактор, я — во второй бульдозер. Кабина трактора до половины заметена снегом. Расчищаю рычаги управления и надеваю наушники. Раздается голос Виталия: «На второй скорости: раз, два, пошли!» — и одновременно с ним даю ручку сцепления от себя. Рывок, и поезд тронулся. В наушниках слышен чуть хриплый голос Павла Кононовича:

— Пять градусов влево!

— Есть влево! — отвечает Виталий.

— Есть влево! — повторяю и я.

Через минуту Павел Кононович кричит:

— Ребята, куда вы? Давай вправо 30 градусов?

Спешно выправляем положение. Пока мы еще не приспособились, поезд начинает выписывать сложную кривую, шарахаясь то влево, то вправо. Метет пурга, впереди — мутная стена. Переднего трактора почти не видно.

— Виталий, зажги задние фары, — прошу я.

Стараюсь придерживать трактор так, чтобы труба глушителя совпадала с левой фарой. В открытое ветровое стекло метет снег, покрывая ноги и пол кабины слоем плотного, тяжелого снега. В кабине такая же температура воздуха, как и снаружи —35°. Сидеть неподвижно очень тяжело — замерзают ноги. Начинаешь стучать ногами по воздухофильтру, стоящему перед тобой, и делаешь несложную гимнастику.

Все реже и реже в наушниках раздается голос Павла Кононовича. Виталий, несмотря на пургу, приспособился придерживаться заданного курса, ориентируясь по направлению ветра.

— Павел Кононович, спойте что-нибудь для развлечения.

Сенько в ответ начинает насвистывать мотив песенки из кинофильма «Возраст любви», очень популярного в нашей экспедиции.

Трактора переваливаются в белесой мгле. Начинает темнеть. Задние фары переднего трактора видны еще хуже, по-видимому, пурга усиливается.

В моем тракторе что-то начинает глохнуть мотор, он не принимает обороты. Давление топлива совсем упало. Докладываю по телефону Комарову. Он пробирается сквозь ревущий снег и осматривает мотор. Причина простая — кончается горючее. Надо отцепить трактор, подъехать к грузовым саням, установить насос и перекачать в бак целую бочку горючего. Всюду набивается снег, работать трудно. Все измотались за сегодняшний день. Михаил Михайлович принимает решение остановиться — ночевать. 152-й километр.

Мокрые, продрогшие, влезаем в камбуз, где нас ждет горячий ужин. Никто из нас не подозревал, что началось, как мы говорили потом, «великое сидение».

Утром 12 апреля пурга бушевала еще сильнее. В 2–3 метрах ничего не видно. Между балками натянули веревки — леера. Ходить надо только по ним, иначе можно легко потеряться. На улицу стараемся выходить как можно реже. Ну и погода! Когда выходим, поражаемся переменам, которые происходят вокруг поезда. Сугробы к концу второго дня сровнялись с верхом грузовых саней. Кухню завалило так, что часа полтора пришлось откапывать вход в нее. Хорошо, что у нас телефонная связь. Утром позвонил Щекин, который ночует в кухне, и сонным голосом сказал:

— Если хотите сегодня завтракать, обедать и ужинать, то советую пораньше начать раскопки. Когда раскопаете, то разбудите.

Часа через два мы сидели в кухне.

Ветер немного изменил направление — сразу изменились и сугробы. Если утром, выходя из салона, приходилось на четвереньках перелезать через огромный надув перед дверью, то к вечеру этот сугроб исчез. Зато появился новый, на полпути между кухней и салоном.

Третий день ревет пурга. Это, пожалуй, самая сильная пурга, которую мы видели до сих пор в Антарктиде. Ветер до 24 метров в секунду с морозом 40°.

Ушедший еще утром дежурить на кухне Борис Втюрин звонил по телефону и просил его откопать. Взял лопату и вышел на улицу. Бешеный порыв ветра свалил меня с ног. Падаю и скольжу куда-то ногами вперед, но вот наконец я обретаю опору и встаю на ноги. Делаю попытку оглядеться и не вижу, где поезд. Во время падения я потерял ориентировку и только примерно представляю, что поезд должен быть где-то слева. Я успокаиваю себя: «Спокойно, главное — не двигаться с места». Я не мог далеко откатиться от домов, надо стоять и ждать, пока чуть ослабнет ветер. В пурге часто бывают небольшие окна, когда видимость становится немного больше. Если начать сейчас искать поезд, то можно еще дальше уйти от него, а тогда дело плохо. Проходит 10–20 минут, и действительно ветер немного спадает. До боли в глазах вглядываюсь туда, где должен быть поезд, но там все бело. Случайно поворачиваю голову направо и вижу салон-вагон в каких-то 6–8 метрах от себя. Снова ветер усиливается, но теперь я уже знаю, где поезд…

Начинаю откапывать дверь, но работа довольно неблагодарная. За то время, как выкинешь три лопаты снега, наносит две обратно. Переговариваемся с Борисом через трубу печурки, но вот наконец первая дверь откопана наполовину. Как все двери в наших домах, она открывается внутрь. Вваливаюсь в тамбур. Здесь тоже по колено снег. Выкидываю его на улицу и влезаю в кухню. Здесь тепло и уютно, на сковородке шипят котлеты. Пахнет кофе и еще каким-то кулинарным ароматом. Вознаграждаю себя парой котлет и чашкой кофе.

Полдела сделано, теперь надо взять все кастрюли, миски, ложки и тащить в салон-вагон. Было решено, что бессмысленно в такую пургу всем ходить в кухню, когда один дежурный может притащить все в салон. Так и делаем. Борис уходит вперед, неся кастрюлю супа. Чтобы дважды не ходить туда и обратно, я решаю забрать все сразу. Одиннадцать кружек я нанизываю на ремень и, как ожерелье, надеваю на шею. Вилки, ложки и ножи — в нагрудный карман. Десять мисок — за пазуху. Чайник с кофе — в левую руку. Кастрюли с котлетами в правую. Ну, кажется, все. Открываю дверь, становлюсь на стул и ставлю чайник и кастрюлю на крышу балка. Подтягиваюсь, вылезаю на край лаза, ведущего к двери кухни, и закрываю за собой дверь. Делаю шаг и лечу куда-то вниз. Между балками сравнительно тихо, ветер ревет наверху. С трудом выбираюсь. Вид у меня забавный — ожерелье из кружек вокруг шеи, гремящие миски и чайник, из которого валит пар. Единственной потерей оказалась крышка чайника. Наверное, ее подхватил ветер и унес к Мирному со скоростью 70–80 км в час.

Так как ужин был полностью доставлен, то потеря крышки была мне великодушно прощена.

Вечера проходят в рассказах и воспоминаниях. Прекрасный рассказчик Михаил Михайлович. Он владеет мягким юмором, часто заставляет хохотать до слез. Александр Михайлович не отстает от Сомова. В его богатой событиями биографии есть много интереснейших историй: первая зимовка на Эльбрусе, альпинистские приключения, рассказы о боях на Большом Кавказском хребте, где во время войны Гусев возглавлял отряд альпинистов.

Длинные и обстоятельные повести Долгушина с многочисленными деталями уводили нас в таежные дебри Полярного Урала.

Обычно с захватывающим интересом слушали мы рассказы Виталия Бабарыкина. Во время войны он был артиллеристом, бывал на Северном полюсе, где участвовал в нескольких высокоширотных экспедициях.

Медленно проходили вечера вынужденного безделья. Один рассказчик сменял другого, потом извлекался истрепанный том Ильфа и Петрова, и герои «Золотого теленка» и «Двенадцати стульев» помогали нам коротать время.

Так проходит 14, 15, 16, 17 апреля. Пурга все ревет, не ослабевая. Из Мирного пришла радиограмма от Таубера, начальника метеорологического отряда с неутешительным прогнозом погоды. Один за другим идут циклоны с запада. Затишья не намечается. Наш поезд совсем похоронен под снегом вровень с поверхностью, заметены грузовые сани, а на крышу кухни можно спокойно всходить по пологому склону сугроба. Если так пойдет дальше, то мы будем вынуждены зазимовать. Зимовка означает срыв работы второй экспедиции. Нет, надо любыми средствами вырваться из этого снежного плена и идти вперед. Утром 17 апреля начали раскапывать поезд. Ветер еще сильный, но метель несколько ослабела. С трудом за весь день откопали одни грузовые сани и, отцепив их от поезда, выдергиваем из глубокой снежной ямы.

Вечером обсуждали создавшееся положение. Горючего остается только на обратную дорогу, с небольшим запасом. Поворачивать — это значит отступить и свести на нет все результаты экспедиции. Идти дальше — значит отрезать пути к возвращению поезда в Мирный. И снова появляется единственное верное решение: идти вперед до того момента, пока не кончится горючее, и там обосновать зимовку. Данные, собранные за зиму, будут первыми сведениями о глубинных районах ледникового купола, полученными в зимнее время, и, конечно, помогут нашим сменщикам в подготовке экспедиции. Но пока надо копать, копать и копать снег, который от ветра стал плотный, как камень. Нужно ковырять его ломом, топором, штыковой лопатой отбрасывать в сторону. А на его место наносится новый снег, и тут ты чувствуешь себя бессильным перед этой стихией…

Утром 19 апреля наконец выдернули последние двое саней и комплектуем поезд заново. Уже вечером в 8 часов трогаемся в путь. Решимость идти вперед и радость избавления от снежного плена заставляет идти непрерывно, без отдыха. Идем всю ночь, по очереди в две смены ведем трактора.

Как застоявшиеся кони, мы рвемся вперед. Через каждые пять километров остановки на 5–6 минут. Устанавливаем гляциологическую веху, и снова вперед. Весь день идем и только поздно вечером останавливаемся на 213-м километре. Этот рывок дался всем очень дорого. Все утомлены двухсуточным бодрствованием, но зато пройдено 60 километров! Это ведь рекорд. На улице слабый ветер переметает поземку. Сомов решает дать нам отдых — угрозы быть занесенными нет. Через полчаса все уже спали…

А весь следующий день чистились, сушились, — приводили в порядок технику, готовились к решительному штурму Антарктиды. Из Мирного сообщили: «Завтра к вам вылетает самолет, есть ли удобная посадочная площадка?» Мы дали положительный ответ и решили завтра подождать самолет на этом же месте.

Утром 22 апреля погода испортилась, и, хотя над нами чистое небо, клубы снежной пыли поднимаются на 8—10 метров, сокращая видимость до 50—100 метров. Два самолета, АН-2 и ЛИ-2, идут к нам, смогут ли они найти нас и приземлиться? Герман Маликов держит с ними непрерывную связь. Мы стоим снаружи и прислушиваемся. Вдруг совершенно неожиданно из снежной мглы появляется силуэт АН-2, летящего бреющим полетом. Дальше все происходит совершенно неожиданно. Самолет ныряет в клубы снега и через несколько секунд затормаживает около головного трактора. Где-то в стороне слышен рев двухмоторного ЛИ-2, потом он затихает, и через минуту появляется самолет, уже рулящий по снегу к поезду.

Выскакивают из самолета люди, толпятся около нас, поздравляют с чем-то, обнимают, расспрашивают. Быстро разгружают самолеты. Вытаскивают продукты, запасные части, тросы. И вот уже снова взвыли моторы, увозя от нас Сомова и Долгушина.

Начальником поезда назначен Александр Михайлович Гусев. Ждать нельзя, рассовываем груз по балкам и начинаем выдергивать сани. Снова беремся за лопаты и копаем снег. Теперь уже чувствуется высота — ведь уже выше 2000 м над уровнем моря. После нескольких бросков лопатой приходится останавливаться и сделать несколько глубоких вдохов. Потом снова копаем. На это уходит 3–4 часа, и вот уже мы снова в пути.

…Вечером в салоне Павел Кононович Сенько объясняет мне, как определять координаты по звездам, пользоваться астрокомпасом, определять склонение магнитного компаса и проверять хронометр по сигналам времени.

А на другой день, когда поезд остановился на 225-м километре, мы устанавливаем теодолит и начинаем практические занятия. Температура воздуха упала ниже 40 градусов. Каждый винт в теодолите поворачивается с колоссальным трудом. Наконец все пузырьки в уровнях выведены на середину. Павел Кононович учит меня отыскивать звезды Южного полушария.

— Спика, Ахарнар, Канопус, Процион. А вот эта яркая звезда невысоко над горизонтом — это Сириус, — показывает он мне рукой. — А теперь отыщи их в трубу теодолита.

Долго вожусь с теодолитом, поворачиваю его негнущимися пальцами. Наконец вот она, маленькая звезда, дрожит около креста нитей. Надо загнать ее в центральный кружок и ждать, когда она пересечет центр. Медленно ползет звездочка; вот сейчас она будет пересекать освещенный специальной электролампочкой крест нитей, но тут все — и звезда и крест нитей — расплывается в тумане и исчезает. Это я не удержал дыхания, и от выдохнутого воздуха мгновенно покрылся окуляр тонкой коркой льда. Все потеряно. Прочищаю окуляр и снова навожу теодолит на звезду. Теперь дело идет лучше, засекаю по секундной стрелке часов момент прохождения звезд и с облегчением вздыхаю… в сторону от теодолита и беру отсчет с лимба. Теперь надо повторить процедуру еще три раза, как говорят геодезисты, при «круге лево» и «круге право». Все эти четыре отсчета надо сделать в течение 4–5 минут. Вот с одной звездой покончено. Перехожу на другую. Всего надо отнаблюдать четыре звезды. Голые пальцы стынут и отказываются слушаться. Забегаем погреться в салон, и через 5—10 минут снова наблюдать. Вообще астрономия — наука полезная, нужная, но, честно сказать, учиться наблюдать на 40-градусном морозе процесс малоприятный.

Наконец мы кончаем, укладываем теодолит в ящик и привязываем его к стенке кухни.

Геодезические инструменты всегда должны находиться на морозе, их нельзя вносить в помещение, иначе они отпотеют и мгновенно перестанут работать при следующем наблюдении.

23 апреля в 10 часов утра двинулись дальше. Днем температура упала до 43° при ветре 6–7 м/сек. Снова с Виталием заменили Комарова и Кудряшова в тракторах. Надели малицы — это огромные рубахи до пят из оленьего меха. В них даже в такой мороз не холодно. Единственное, что немного подмерзает, — это ноги, так как не удается окончательно просушить унты.

Заструги становятся выше, появляются глубокие рыхлые надувы. Сегодня видимость хорошая, поэтому удается обогнуть эти ловушки из рыхлого снега. А когда начнется пурга, то сидеть нам в них по нескольку раз в день. На 250-м километре у трактора, которым управляет Виталий, перегрелся мотор — вскипел антифриз. Беда в том, что он кипит при гораздо более низкой температуре, чем ему положено, — сказывается высота. Достаточно закрыть надув воздуха в мотор, и трактор почти перестает тянуть, теряя больше половины мощности. Решено остановиться и поставить пятую пирамиду. Осталось всего три — это уже здорово.

Печальный опыт прошлых стоянок заставляет в течение ночи два-три раза продергивать поезд на 50 — 100 м вперед, чтобы поземка его не заметала. Обычно это делаем мы с Виталием. Ночью не спим, прислушиваясь к дыханию ребят. Дышат неровно, тяжело, иногда кто-нибудь во сне вскрикнет и сделает глубокий вздох. Не хватает воздуха, высота уже 2200 м. При тяжелой работе это сказывается сильно. 24 апреля было только одно неприятное происшествие. Трактор перевалился через огромный заструг и чуть не перевернулся, а стоявший на наружной лестнице Борис Втюрин вылетел, как брошенный из катапульты, и, пролетев около пяти метров, упал на твердый заструг. Ничего не сломал, только вывихнул себе плечо, которое тут же сам себе и вправил. Сегодня опять проделали 25 километров и остановились на 275-м километре.

25 апреля продолжали движение вперед. Снова Виталий и я за водителей. Мороз около 40° с лобовым ветром. В наушниках время от времени слышен голос Сенько. Переговариваемся с Виталием, Павел Кононович изредка вставляет реплики.

Вышли на твёрдую поверхность, и сразу трактора пошли быстрее.

— Виталий, давай перейдем на третью скорость, уж очень легко идут трактора, — предлагаю я.

— Добро, слушай команду: раз, два — пошли!

Трактора легко берут с третьей скорости.

— Виталий, может быть, мы под гору ползем — уже Антарктида кончается, — шучу я.

— Павел Кононович, какой там курс и куда мы идем? — запрашивает Бабарыкин салон-вагон.

В ответ полное молчание. Даю звонок — никакого ответа.

«Наверное опять оборвалась линия», — предполагает Виталий.

— Стоп машина! — командует он, и трактора, вздрогнув, останавливаются.

Путаясь в длинных полах малиц, вылезаем, вернее, вываливаемся через дверку. Оглядываюсь и с удивлением не нахожу поезда. За трактором тянутся двое грузовых саней, а трех балков как не бывало.

— Оторвались, — подводит итог Виталий.

Видимость около 50—100 метров, по следам проходим метров 200–300 назад, но балков по-прежнему не видно. Расцепляем трактора и на четвертой скорости движемся вдоль следа. Местами снег настолько плотно утрамбован ветром, что гусеницы трактора не оставляют следа, трактор идет как по асфальту. Но вот попадается надув свежего снега, в котором трактор вязнет, как в песке.

Мы прошли не менее километра, прежде чем увидели впереди силуэты наших балков и несколько фигур, размахивающих руками. Подъезжаем ближе, разворачиваемся и тросом зацепляем балки, увязшие в большом надуве. Рывок — и трос лопается пополам. Пропускаем снова в два ряда и снова обрыв. Более трех часов бьемся мы и наконец, расцепив балки по одному, выдергиваем из предательского снега. Снова сцепка, многие водила погнуты, обломаны и заменены тросами, поэтому сцепка и расцепка особенно мучительны на морозе и ветру. К тому же у меня распухла левая рука. Два дня назад при связке тросов я наколол себе палец жилкой троса, и теперь он нарывал. Но вот поезд снова сцеплен, и мы идем вперед. Не успеваем пройти и километра, как снова лопается водило от моего трактора к передним саням. Снова связка тросами, и опять потеряно около часа. Сегодня прошли всего 18 км. Пришлось остановиться на 293-м км. Ночью, когда мы продергивали поезд, у нас снова рвался трос. Сталь на морозе становится хрупкой и не выдерживает таких напряжений. Ведь сегодня трактор рвал 30-миллиметровый трос! Соединения между санями пришли в полный упадок. Особенно достается передним грузовым саням: ведь на них ложится почти вся нагрузка поезда.

Вот выписка из штурманского журнала санно-тракторного поезда на 25 апреля (время московское): «—39,5°, ветер 10 м/сек, юго-восточный, высота 2400 м над уровнем моря, 275 км от Мирного.

4.20 — начало движения.

4.46 — остановка — вышел из строя одометр, производим ремонт на месте.

4.52 — начали движение. Поезд идет с трудом на второй скорости, поверхность снега слабая.

5.10 — остановка — завяз бульдозер.

5.34 — после перецепки на более длинный трос начато движение.

6.49—7.03 — остановка на 280-м км.

8.39—9.11 — остановка на 285-м км.

10.23 — обрыв водила — остановка.

12.22 — двинулись дальше. Прилетел ИЛ-12, сделал разведку пути на 100 км вперед — трещин нет.

12.28 — остановка на 290-м км.

12.31— возобновили движение.

13.19 — отрыв сцепа — остановка.

16.32— возобновили движение.

16.53 — обрыв сцепа, остановка на ночь на 293-м км».

Температура воздуха —40°, ветер 7 м/сек. Ночью во время продергивания снова был обрыв сцепов.

Утром 26 апреля температура упала до —46°, а ветер 10 м/сек. Комаров и Кудряшов осторожно трогают поезд и благополучно проходят два километра. И снова обрыв водила у вторых саней. Надо принимать какие-то кардинальные меры. Собираемся в салон-вагоне. Жарко обсуждаем ситуацию. Горючего у нас еще на 6–7 дней пути. Можно пройти еще около 100–150 км, но бесконечные обрывы водил выматывают людей и задерживают движение. Наконец приходим к следующему решению: поезд надо перекомпоновать.

У меня распухла рука и болит тупой дергающей болью, напоминая клешню рака в вареном виде. Нарыв — после укола стальной жилкой троса. Виталий Бабарыкин на все руки мастер. Медицинское обслуживание поручено ему, как самому опытному, и потом, за его плечами два курса ветеринарного техникума. Всю дорогу он регулярно меряет давление крови, температуру, пульс, записывает состояние каждого из нас. До сих пор его медицинская помощь требовалась один-два раза при отравлении выхлопными газами от нашего движка, который дымит и гудит в тамбуре, часто наполняя балок удушливым отработанным газом, и в основном заключалась в приведении в чувство при помощи нашатырного спирта… Сейчас Виталий — сама серьезность. Он кипятит скальпель, приготавливает йод, спирт, раскладывает ослепительно белую марлю и, наконец, тоном, не терпящим возражений, говорит:

— Больной, дайте вашу лапу!

Я протягиваю ему свою руку, отнюдь не блещущую белизной. Машинное масло, въевшееся в поры, и ссадины не украшают, но разве это играет роль? Стальная жилка глубоко вошла в руку. Там, где-то внутри, идет воспалительный процесс. Уже опухла вся кисть и начинает болеть рука до локтя. Виталий решительно дезинфицирует руку, берет скальпель, одним взмахом рассекает палец и сразу же сжимает его своей могучей ладонью. Фонтаном брызнула кровь и гной. Я взвыл от боли.

— Больной, спокойно! — рявкает на меня Виталий.

Закончив перевязку, Виталий наливает что-то в кружку и, протягивая мне, говорит:

— Больной, выпейте лекарство.

А в кружке почти чистый спирт.

— Медицинский, — говорит с уважением Виталий. — А теперь ложись спать.

На следующее утро опухоль спала, рука стала поправляться. Прошло время, и я рассказал об этой истории знакомому врачу.

— А вы знаете, — сказал он, — ведь Бабарыкин спас вам не только руку, а может быть, и жизнь.

27 апреля прошло в перегрузке саней. Скатывали пустые бочки, перетаскивали полные, вязали новые сцепы. И вообще готовились к последнему штурму. Комаров и Кудряшов делали профилактический ремонт тракторов. Замечательная машина этот трактор «С-80». Вот уже 25 суток беспрерывно работает двигатель, в тяжелых условиях мороза, разреженного воздуха, перегрузки, и ни одного перебоя. Закончив профилактику, пользуемся сегодняшней стоянкой, чтобы провести геофизические и гляциологические наблюдения. Сегодня отличный день. Солнечно, ветер не больше 10 м/сек, слабая поземка, мороз 43°. Павел Кононович рассчитывал улететь буквально через два-три дня после Сомова. Но самолеты не прилетают, так как в Мирном все время бушует пурга. А в последние дни совсем испортился движок генератора, так что у нас плохо со связью.

28 апреля в 8 часов утра при ясной, безоблачной погоде и слабом ветре двинулись снова вперед. На 295 км остались ненужные узкие плицы, 21 пустая бочка. Теперь наш поезд выглядит так: спереди два трактора, потом сани с бочками и три балка в прежней очередности. За салон-вагоном тянутся на длинном тросе почти пустые сани. Бросить их нельзя, так как они будут нужны при строительстве зимовки.

Сегодня температура воздуха упала до 48° мороза. Многие мелкие обморожения, или, как их называют, «поцелуи мороза», носят все без исключения участники похода. Больше всего страдают веки, переносица и скулы. Вчера Борис Втюрин осторожно снял с переносицы «седьмую шкуру». Семь раз обмораживал он переносицу, и семь раз слезала у него кожа. Но держатся все крепко, каждый понимает, что всем трудно. Пожалуй, шутить стали чуть меньше.

Сегодня прошли всего 10 километров, поминутно застревая в глубоких надувах. Ночью температура упала до 52° при ветре 13–14 м/сек. Снова началась пурга.

Только 30 апреля мы смогли двинуться вперед, раскопав поезд, слегка занесенный за последние сутки. Уже три дня нет связи с Мирным из-за того, что сломался движок генератора. Поверхность ледника покрыта рыхлыми надувами. С ходу въезжаем в один из них. Долго мучаемся, расцепляя поезд и выдергивая каждый балок отдельно.

Сегодня пасмурно и тепло, «всего» 35° мороза, и «тихо»— скорость ветра 8 м/сек. Как обычно в пасмурные дни, совершенно не видно поверхности, поэтому очень легко снова заехать в сугроб и застрять.

Решили выслать вперед проводника, который, как поводырь, будет проводить трактор между сугробами. Первым вышел Борис Втюрин, через 45 минут его сменяет Щекин, а его — я. Иду перед трактором, специальной палкой ощупываю поверхность. Шаг за шагом продвигаюсь вперед. Палка ударяется о твердую поверхность плотного снега. Но вот палка уходит в мягкий и рыхлый надув. Скрещиваю руки — это знак трактору остановиться. Нащупываю сугроб. Ухожу вправо, иду вдоль его края. Надув становится шире, возвращаюсь влево и наконец нахожу узкий проход между двумя надувами. Поезд медленно поворачивает и идет в проход. Надув уже позади, и снова метров 200–300 твердая поверхность.

Самое важное — выработать плавные, не очень быстрые движения. Идти приходится боком, повернув голову так, чтобы край капюшона закрывал лицо от ветра. За время похода мы научились ходить боком, как крабы, чтобы не подставлять лицо ветру, хотя лишь узкое окошко открывает два глаза и часть переносицы. Но и этого вполне достаточно, чтобы испытать на себе все прелести обжигающего ветра. Но вот через 45 минут меня сменяет Гусев.

Возвращаюсь в балок. Здесь Маликов бьется с заводкой движка, тот только чихает и не хочет работать. Снова в срок мы не смогли выйти в эфир. А ведь завтра Первое мая, нам, наверное, есть поздравительные радиограммы.

Май.

В 10 утра 1 Мая вышли все наружу и выстроились вдоль поезда. На флагштоке взвился красный флаг. Сейчас в Москве начался парад на Красной площади.

Александр Михайлович Гусев выступил с короткой двухсполовиноминутной речью. Залпы из ракетниц, и вот снова все занимают свои места. Мы с Виталием ведем трактора. Щекин, Втюрин и Гусев по очереди идут проводниками. А Комаров, Кудряшов и Маликов меняют движок на запасной. Трактора идут с трудом на первой скорости — два километра в час. Вот наконец и 325-й километр. Остановка — здесь у нас будет праздничный ужин. Собираемся в салоне.

Все с надеждой смотрят на Комарова и Маликова: удастся ли связаться с Мирным? Они оба еле держатся на ногах, только что при пробном запуске мотора они наглотались выхлопных газов. Но все-таки они заканчивают сборку нового движка и с легкостью его запускают. Удастся ли связаться с Мирным, как дела в эфире? Но об этом узнаем только через два часа, когда наступит срок связи. А пока все начинают готовиться к ужину. Наш завхоз Щекин извлекает спрятанные до 1 Мая вкусные вещи.

Наконец все садятся за стол. Сейчас 4 часа дня в Москве, значит, все только что вернулись с демонстрации и тоже садятся за праздничные столы.

Герман запускает движок, и среди треска помех вдруг Мирный отвечает! В первую очередь передает наш рапорт, потом начинает принимать радиограммы, которые записывает на обратной стороне этикеток от сгущенного молока. Бланки радиограмм давно кончились. Все радиограммы читаются вслух. Нас поздравляют Сомов и Голубев, друзья из Мирного, знакомые, друзья и родственники из Москвы. Кипа радиограмм все растет, а радист из Мирного передает: «Их еще здесь очень много». Решаем дать передышку Герману и сажаем его за стол. Сегодня они с Комаровым у нас герои. А тут еще Виталий Бабарыкин достает спрятанную пачку «Беломорканала». Вот уже три дня, как курить нечего. На душе тепло и радостно.

2 мая очень тяжелый день, стало пуржить, видимость сократилась в несколько раз; делали большие крюки, огибая надувы. За весь день с трудом прошли пять километров, хотя двигались около шести часов подряд. Вечером получили приказ Сомова искать посадочную площадку для самолета и около нее останавливать поезд на зимовку.

3 мая с утра двинулись вперед, разыскивая площадку. У всех одна и та же мысль: хоть бы подольше не встретить площадки — дойти бы до 400-го километра. Весь день — движение, и вот наконец Втюрин находит полосу, свободную от застругов. Все сходятся на том, что она «мало подходит». К 5 часам вечера останавливаемся на 339-м километре. Ждем самолета, который вылетел из Мирного. Но самолет так до нас и не долетел. Черевичный, который его пилотировал, сообщил, что он вынужден повернуть обратно.

Решаем ночевать на этом месте. Вечером с Павлом Кононовичем провели астрономические наблюдения. Долго вечером Сенько сидел и считал координаты, и уже поздно вечером он сделал нам всем подарок: наши координаты — 69°44′ южной широты и 93°30′ восточной долготы. Эта точка находится на расстоянии 374 км от Мирного.

Подарок Сенько заключал в себе 35 км пути, а значит, до цели всего 26 километров.

Рано утром 4 мая снова получили извещение, что вылетел самолет АН-2. Продвинули поезд на один километр к югу — там посадочная полоса лучше — и стали ждать самолет. Через два часа над головой раздалось гудение мотора, а еще через несколько минут самолет стоял около поезда и выгружал стройматериалы, продовольствие, ящик папирос. К нам прилетел плотник Фирсов, а с самолетом должны были улететь Сенько и Щекин. Но при взлете, ударившись о заструг, сломалась стойка правой лыжи. Самолет сильно развернуло, и он стоит, покосившийся на одно крыло. В результате у нас не только не уменьшилось количество людей в балке, а даже увеличилось на пять человек. Послана радиограмма в Мирный с сообщением о поломке самолета. Приказ Сомова: «Строить станцию, посадочную площадку и ждать тяжелый транспортный самолет ЛИ-2, который привезет запасную стойку и еще стройматериалы для строительства станции».

Итак, 4 мая 1956 года в 9 часов 18 минут санно-тракторный поезд сделал свою последнюю остановку, пройдя за 32 дня расстояние в 375 км, и в точке с координатами 69°45′ южной широты и 93°30′ восточной долготы на высоте 2700 метров над уровнем моря перестал существовать.

Балки были сдвинуты все вместе, компактной группой, и сделан общий тамбур. В дальнейшем эта станция получила название Пионерской. История ее зимовки — это лучшие страницы рассказа о первой Комплексной антарктической экспедиции.

Мне пришлось быть строителем этой станции, еще месяц я прожил здесь, проводя исследования, и только 7 июня прилетевший из Мирного самолет увез Бабарыкина, Маликова, Фирсова и меня, оставив зимовать четырех зимовщиков: начальника станции Гусева А. М., гляциолога Долгушина Л. Д., радиста Ветрова Е., тракториста Кудряшова Н. Н.

ДВА СЛОВА В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Первый антарктический поход советских ученых! Создание станции Пионерской в разгар антарктической зимы! Лишь через несколько лет, накопив опыт многих антарктических походов, мы поняли, каким отчаянным предприятием был этот первый поход. Мы получали много поздравлений от наших зарубежных коллег, зимовавших в Антарктиде, — от французов, англичан, американцев, австралийцев.

Мне пришлось участвовать еще в двух походах в Антарктиду. Четвертая антарктическая экспедиция прошла от Мирного через станции Комсомольская и Восток на Южный географический полюс. Там находилась американская станция Амундсен — Скотт. Вернулись мы на станцию Восток. За 97 дней — с 27 сентября 1959 года по 8 января 1960 года — было преодолено около 4000 км на тягачах «Харьковчанка», специально построенных для этой цели. Эти походы дали возможность провести множество научных наблюдений в области гляциологии, геофизики, метеорологии.

ПОХОД К ЦЕНТРУ АНТАРКТИДЫ (1963–1964 гг.) (Дневник участника)

1

После похода на Южный полюс в 1959–1960 гг., в котором я также принял участие, перед советской антарктической экспедицией стал вопрос о соединении профилей от Мирного на Южный полюс и Полюс относительной недоступности (ПОН) специальным профилем на станции Молодежная или Лазаревская.

Это была сложная задача, потому что большую часть маршрута предстояло пройти вне зоны действия нашей авиации.

Предстоял поход протяженностью 3200 км.

В 1961 году была сделана первая попытка совершить его. Она окончилась неудачей. Причина была чисто технической.

Из Москвы в Антарктиду вылетело два наших самолета — ИЛ-18 и АН-10. Самолет АН-10 оборудовали для посадок как на колесах, так и на лыжах. На втором самолете летели участники предполагаемого похода, корреспонденты газет и журналов, руководство экспедицией и Главсевморпути. Я также был на борту. Совершив посадки в Ташкенте, Дели, Рангуне, Джакарте, Дарвине, Сиднее, Крайстчерче, Мак-Мердо, самолеты благополучно достигли в конце декабря Мирного. Там переставили АН-10 на лыжи. Наш гляциологический отряд перелетел на станцию Восток, где стал готовить к походу тягачи и научное оборудование. Но, к сожалению, АН-10 не смог эффективно обеспечить горючим ни станцию Восток, ни наш поход: лыжи были сконструированы неудачно. После нескольких полетов и посадок на куполе пришлось принять решение вернуться в Москву. А обеспечение станции Восток тоже требовало участия тяжелого самолета. Приходилось закрывать и станцию Восток. Так один серьезный просчет сорвал тот интереснейший замысел.

Я не оставлял мысли осуществить его. Долгие месяцы проводил в поисках возможного решения без опоры на тяжелую авиацию и наконец разработал план, который был признан достаточно надежным для исполнения. Правда, он тоже требовал участия тяжелой авиации, но только для доставки ученых в Мирный на месяц раньше, чем туда прибудут корабли, то есть к концу ноября. Тогда мы могли рассчитывать на один полный сезон — пройти весь путь и вернуться на кораблях обратно на Родину в мае следующего года.

В середине ноября 1963 года мы вылетели в Антарктиду снова по тому же маршруту — через Индию, Бирму, Индонезию, Австралию, Новую Зеландию и американскую антарктическую базу Мак-Мердо. В научной группе предстоящего трансконтинентального похода были сейсморазведчик Олег Сорохтин, гравиметристы-геодезисты Эдуард Сафонов и Юрий Бугаев, гляциологи Виталий Ноздрюхин и Игорь Зотиков, магнитолог Николай Медведев и буровой инженер Николай Казарин; возглавлять группу поручили мне. Мы доставили с собой необходимое научное снаряжение. Так, кроме сейсмозондирования, гравиметрических, магнитных и обычных гляциологических измерений, мы собирались провести радиогеодезическое нивелирование между станциями Восток и Полюсом относительной недоступности.

К 15 декабря вся научная группа была в сборе на станции Восток. Интенсивно шла подготовка к старту.

24 декабря подошел поезд из Мирного, который доставил горючее и запасные части для похода. Надо было укрепить внутри тягачей сейсмостанции для определения толщины ледников, сверху на тягачах сооружались будки для радиодальномеров и теодолитов. На санях монтировался буровой станок… Шла извечная борьба за место на санях, в тягачах, на крышах. Как всегда, места было меньше, чем нужно. А нужно было обеспечить себя всем, так как ждать сброса с самолета на большей части пути мы не могли. Особенно трудно было с горючим — на всю дорогу его нам не хватало, надо было выйти в район действия авиации около Молодежной, иначе нам грозила зимовка на куполе.

Шли последние туры в подборе людей для участия в походе. С водителями все было ясно — их было шестеро. Начальник транспортного отряда экспедиции, которая только что отзимовала, Анатолий Лебедев совмещал две должности — он же был и заместителем начальника похода. Механики-водители из его же отряда — Николай Боровский (он зимовал на Востоке), Анатолий Кунделев, Александр Темляков, Иван Ушаков и Петр Шуленин, то есть по два на каждый тягач. Радист Сергей Ковтанюк. Врач-повар Николай Савельев (тоже из зимовщиков на Востоке).

В научном отряде были свои сложности. Не смог акклиматизироваться на станции Восток наш магнитолог Николай Дмитриевич Медведев. Его пришлось срочно вывезти обратно в Мирный, а в последние дни у Игоря Зотикова случился острый приступ аппендицита — возникла необходимость его отправки в Мирный на операцию. Медведева вызвался заменить магнитолог со станции Восток Виталий Казарин, а программу Зотикова мы разделили между Ноздрюхиным и Сорохтиным. Так что в итоге в отряде оказалось шестнадцать человек. Кроме названных восьмерых (водителей, врача и радиста), в походе приняли участие Олег Сорохтин — сейсморазведчик, кандидат физико-математических наук, участник похода Мирный — Полюс недоступности 1958 года; Ноздрюхин — гляциолог, научный сотрудник; Юрий Бугаев и Эдуард Сафонов — гравиметристы-геодезисты, научные сотрудники; Виталий Казарин — магнитолог, научный сотрудник; Герман Сапунов — метеоролог; Николай Казарин — старший инженер-буровик, участник II, IV антарктических экспедиций. Кроме руководства походом, я принимал участие в сейсморазведочных и гляциологических работах, а также исполнял обязанности штурмана в тех случаях, когда наша «Харьковчанка» шла впереди поезда.

План движения таков: два тягача № 23 и № 25, на которых стоит геодезическое оборудование, движутся отдельно. Попеременно то первый, то второй тягач выдвигаются вперед на семь — десять километров, и тогда между ними производится определение относительного превышения одного тягача над другим: радиодальномер определяет расстояние, а теодолит — угол превышения. Потом задний тягач проходит на 14–20 км вперед за первый тягач, и снова повторяется измерение. Так ведется нивелировка поверхности ледника, которая позволяет определить превышение ледника над уровнем моря с точностью до нескольких сантиметров (высоту станции Восток определили таким способом в предыдущих экспедициях). Тягач № 22 движется самостоятельно, останавливаясь для сейсмических, гляциологических и магнитных наблюдений на длительные, до двух суток, стоянки через каждые 100 км. Таким образом, скорость движения обеих групп примерно одинакова. Связь между отдельными тягачами поддерживается по радио. Так мы будем идти до Полюса недоступности, где нивелировка будет закончена. Дальше пойдем единой группой. До Полюса относительной недоступности (ПОН) около 1000 километров.

…После встречи Нового года 3 января первая группа (тягачи № 23 и № 25) выходят в путь. Впереди много трудностей: предстоит забраться на самую, высокую точку ледяного купола Антарктиды. Это около 4000 метров над уровнем моря. Станция Восток находится на высоте 3500 метров, а уже здесь работать трудно, не хватает кислорода. Мы не знаем, встретим ли мы коварные трещины на своем пути? Авиаразведки здесь не проводили. Какая будет поверхность ледника: рыхлая или твердая? А от этого зависит расход горючего. Неизвестно, какая нас ждет погода, видимость, а от этого зависит скорость движения наших геодезистов. И все-таки самое главное — хватит ли нам горючего? Сколько раз мы производили расчеты и в худшем и в лучшем варианте. Все мы отлично понимаем, что рискуем очень серьезно. Кроме Бугаева и Сафонова, все имеют большой опыт работы в Антарктиде — по одной-две, три и даже по четыре антарктических экспедиции за плечами. Самая большая ответственность — жизнь товарищей — ложится на меня. Я уверен, что никто не подведет — люди собрались смелые, настойчивые и мне доверяют. А вот смогу ли оправдать их доверие?

Прошло более десяти лет со дня начала этого похода, многое стерлось в памяти, поэтому мне хочется рассказать об этом походе не через дымку воспоминаний, когда уходит все плохое и помнятся лишь светлые стороны прошедшего (какое замечательное свойство человеческой памяти!). Давайте день за днем вместе пройдем этот поход! Перед вами мой Дневник похода, я опустил только ряд технических подробностей, интересных только специалистам.

2

Итак…

3 января 1964 года, станция Восток. В путь выходит первая часть поезда — тягачи № 23 и № 25. Одновременно на 220-й километр отправляется вспомогательный отряд из двух тягачей. Он оставит там запас горючего для последней дозаправки. Флагманская машина № 22 еще ждет на Востоке доставки из Мирного последней порции грузов.

4 января. К 15.00 (дальше время всюду московское) первая часть поезда ушла на 34 км от станции Восток[5]. Производятся геодезические, гравиметрические, гляциологические и метеорологические наблюдения по программе.

Мы продолжаем сидеть на Востоке. Самолет, вылетевший из Мирного, нас не нашел — заблудился, но в Мирный вернулся благополучно, на пределе горючего.

Ориентироваться в полете очень трудно, на сотни и тысячи километров никаких ориентиров. Штурман ведет самолет, определяя по секстанту положение. Магнитный компас и гирокомпас в высоких широтах очень ненадежны. Хороший ориентир — след поезда на поверхности ледника, часто летчики летят вдоль него.

5 января. К 15.00 тягачи № 23 и 25 достигли 60-го километра. Самолет из Мирного наконец прилетел. С ним начальник всей антарктической экспедиции Михаил Михайлович Сомов. Последние напутствия.

6 января. В 14.00 со станции Восток вышла флагманская «Харьковчанка» № 22 и два тягача вспомогательного поезда. Они проводят нас до 200-го километра.

7 января. (Ветер 3-8 м/сек, температура воздуха —24°— —31°)[6] На 112-м км все тягачи встречаются. У геодезистов работа идет нормально. Начинаем работу на первой станции по определению толщины ледникового покрова сейсмическим методом. Бурим скважину глубиной 50 метров. С трудом получаем отражения от коренного ложа. При выходе с Востока первый поезд ошибся в прокладке курса на 20 градусов. Подтруниваем над Юрой Бугаевым: определяя курс, он, наверное, забыл, что находится в Южном полушарии, где «все наоборот». Вспомогательный поезд и геодезисты ушли вперед, мы остаемся для продолжения работ по определению толщины ледника.

8 января. (Поземка, 6-7 м/сек, Т —28°— —32°). В 15.00 догоняем геодезистов на 170-м километре. Вспомогательный поезд из Востока дошел до 202-го километра и оставил нам 8 тонн горючего — это последняя заправка до Полюса недоступности. Мы встретили его на обратном пути. Всего хорошего, востокчане, спасибо за помощь!

9 января. (4-10 м/сек, Т —24°— —31°). Быт в поезде постепенно входит в норму, вырабатывается режим движения, жизни, взаимоотношений. Сегодня все тягачи собрались на 202-м км и заправляются «под завязку». Из пустых бочек строим гурий. Начали сейсмозондирование. И вдруг первая неожиданность при маневре на тягаче № 22 — сломалась коробка передач.

На мощных «Харьковчанках» коробка передач представляет собой блок весом около 800 кг, его надо снять, вынуть наверх через крышу и поставить новый. Из-за огромной перегрузки тягачи в основном идут на первой передаче. Мы надеемся, что снег станет тверже и мы сможем перейти на вторую передачу, а это позволит сэкономить горючее и увеличить скорость движения.

В смене коробки принимает участие весь экипаж «Харьковчанки» № 22. Работаем дружно и за двадцать часов меняем коробку и главный фрикцион.

10 января. (5-8 м/сек, Т —28°— —32°). А после того, как закончили ремонт, продолжили научные наблюдения. Несмотря на большую нагрузку, настроение бодрое, часто раздаются шутки. В тягаче № 23 в жилом салоне стоит экспериментальная соляровая печка. Иногда она капризничает и тогда извергает прямо в помещение мощные клубы дыма. Весь экипаж машины закопчен и перемазан сажей. Их прозвали за это «сенегальцами». Вообще наши механики-водители любят давать прозвища. Вспомогательный движок — на стоянках он нас обеспечивает электроэнергией — зовут почему-то «Парфеныч», он тоже капризничает.

11 января. (Ясно, 4 м/сек, Т —27°— —32°). Наша машина идет впереди. Теперь обязанности штурмана выполняю я. По астрокомпасу определяю направление на Южный полюс, потом запускаю гирокомпас. У водителя на щитке стоит небольшой компас, связанный с главным компасом. Водитель, управляя рычагами машины, совмещает отсчет курса по гирокомпасу с изображением самолетика (навигационное оборудование у нас стоит самолетное). Каждые два-три часа приходится вносить поправку в показания ГПК. Поэтому и след за тягачом остается неровный, извилистый. С каждым километром мы поднимаемся все выше, выше — ведь мы идем к центру ледникового купола Антарктиды. Впереди — неизвестность. Здесь даже самолеты еще не летали. Водители проинструктированы следить за горизонтом, не исключено, что мы, может быть, увидим горы.

12 января. (Ясно, 1-2 м/сек, Т —27°— —32°). К 15.00 пришли на 300-й километр. Приступили к сейсмозондированию. Слабые отражения удается получить после того, как пробурили вторую скважину. Высота сказывается на аппетите. Едят все неохотно, хотя еда вкусная и разнообразная. С удовольствием набрасываются на что-нибудь острое — маринованные огурцы, томаты, перцы. Очень много пьют соков, особенно апельсиновый. От сухого морозного воздуха и курения сильно раздражено горло — в машине шесть курящих. Когда некурящие протестуют, им предлагается время от времени выходить наружу «подышать свежим воздухом». Правда, скоро на табачный дым перестали обращать внимание, так как стало регулярно пробивать коллектор глушителя, и в салоне часто висит сизый выхлопной газ.

13 января. (Ясно, 1-4 м/сек, Т —28°— —39°). Геодезическая часть поезда догнала нас на 300-м км. Устроили совместный обед. Тягач № 15 оборудован как кухня-столовая. Там стоял мощный электрогенератор и электроплита. Это хозяйство нашего врача и по совместительству повара Николая Савельева. Из-за большой высоты, следовательно, и низкого атмосферного давления, вода кипит при 85°, что сильно затрудняет приготовление пищи. Большинство продуктов заранее сварено в Мирном, а потом заморожено, остается только разогреть вареных кур, кашу, бульон. Часть пищи готовится в автоклаве, где искусственно создается давление в 1,5–2 атмосферы. Сейчас, когда поезд разделен на две части, в головной машине мы разогреваем обеды в маленьком камбузе «Харьковчанки», и только когда поезд соединяется, получаем возможность нормально готовить полные обеды. Николай Васильевич Савельев прозимовал год на станции Восток и охотно вызвался участвовать в походе. У него на камбузе полный порядок, уютно, светло и чисто, после прокопченных «Харьковчанок» чувствуешь себя как в ресторане.

Через 100–200 км мы выйдем из зоны действия наших самолетов, а нам еще не сбросили автобензин, без которого не может работать ни камбуз, ни буровой станок. В Мирный только сейчас пришла «Обь» и привезла пополнение горючего. Со дня на день должны провести сброс. Каждый день задержки может затянуть весь поход на недели.

14 января. (Ясно, 2-7 м/сек, Т —30°— —38°). Из-за тяжелого рыхлого снега идем все время на первой передаче, за сутки прошли 100 км и остановились на 400-м км. Геодезисты — на 344-м км. Все время идет тяжелый подъем. Время от времени мы с Олегом Сорохтиным подменяем наших водителей Лебедева и Боровского. Вести машину — большое удовольствие, а мы оба имеем большой опыт вождения машин в Антарктиде. Во время движения работать, писать невозможно, машину все время бросает, трясет и качает, даже читать и то трудно. Когда ведешь тягач, то кажется, что плывешь на катере по бурному морю. Хотя анероид показывает все время подъем, на глаз его не ощущаешь. Только горизонт бывает то близким — это когда видишь на линии горизонта зазубринки застругов, — то далеким, когда линия горизонта выглядит как четкая ровная граница. Близкий горизонт— это подъем, а далекий — это плато. Расход горючего на 30 процентов выше средней нормы, заложенной в проект. Все время тяжелый рыхлый снег. В 1958 году, когда Сорохтин шел с Комсомольской на ПОН, а это в 200 км к северо-западу от нашего маршрута, то они вышли на твердый наст, где тягачи не проваливались и шли на второй-третьей скорости. Мы все мечтаем об этом насте. Лебедев шутя говорит Сорохтину: «Если через 100 км не будет твердого снега, дальше пойдешь пешком».

Вечером начали бурение на последнем бензине. Хватит еще на две-три скважины. Сейсмозондирование ведем экономно, то есть стараемся, чтобы скважина послужила для пяти — семи взрывов. У меня начинает побаливать спина: профессиональное заболевание полярников — радикулит. По-видимому, при последнем бурении «намотался», подавая тяжелые шнеки к станку. Надо быть осторожнее, чтобы не стать обузой в походе. «Больной начальник — это половина начальника». А полярники при этом добавляют: «Причем нижняя половина».

15 января. (Ясно, 2-4 м/сек, Т —30°— —39°). Запрашиваю по радио Мирный — когда сбросят горючее. Там с большим трудом идет разгрузка кораблей. Прошу ускорить доставку бензина.

К вечеру пришли геодезисты. Им здорово достается. Практически круглосуточная работа с перерывами на два-три часа, когда один тягач переходит с задней позиции на переднюю. Юра Бугаев и Эдуард Сафонов выглядят сильно измотанными. Высота, морозы, бессонница дают себя знать. Они мечтают хоть об одном ненастном дне, чтобы передохнуть. Я этого, наоборот, боюсь, ибо непогода здесь никогда не приходит на один день. В отличие от нашего тягача, где всегда царит шутка, розыгрыш, подначка, в геодезической части поезда настроение подавленное. Встречаясь на крупных стоянках, стараемся подбодрить геодезистов. Не потому, что нам легче или меньше достается. Просто наш экипаж состоит из более опытных полярников, неоднократно бывавших в Антарктиде и участвовавших в походах. Поэтому и кажется, что нам легче. Они хорошо знают, что хорошая подначка даже если она кого и разозлит, здорово помогает. Так что нашим «сенегальцам» здорово достается. Хотя они иногда и сердятся, но настроение у них поднимается, они даже стремятся к ответным розыгрышам. Это уже хорошо.

Поздно вечером мы выходим дальше. Геодезисты остаются позади, ведь они движутся в два-три раза медленнее нас. Ближе к Полюсу недоступности мы объединимся и пойдем вместе. Тогда геодезистам станет полегче.

16 января. (Ясно, 3-6 м/сек, Т —30° — —39°). Шли весь день, снег стал несколько тверже, но попытки перейти на вторую скорость окончились неудачно. Сегодня во время диспетчерского часа, когда в определенное время все станции советской антарктической экспедиции, все поезда выходят в эфир и докладывают отчет за последний день (диспетчерское совещание обычно проводит начальник экспедиции), М. М. Сомов еще раз допрашивал нас с пристрастием, какой расход горючего. Хватит ли его нам до конца? Обещал завтра послать самолет с автобензином на сброс. Поздно вечером остановились на 505-м км — это половина пути до Полюса недоступности.

Наш радист Сергей Ковтанюк обеспокоен питанием радиостанции, а мы с Олегом Сорохтиным стремились как можно лучше зарядить наши аккумуляторы для питания сейсмостанции. Дня не проходит без недоразумений. Сергей пытался работать на ходу, чтобы не расходовать аккумуляторы, но ему мешали помехи от генератора главного двигателя. Тогда он уговорил Анатолия Лебедева поставить в цепь генератора искрогасящий конденсатор, в результате генератор закоротило, и он размагнитился[7]. Мы с Олегом с трудом намагнитили его снова. Лебедев высказал в адрес Сергея много крепких и горьких слов. Теперь достаточно издали показать Анатолию конденсатор, как он трагическим шепотом говорит: «Еще слово, и будет драка».

Надо сказать, что Анатолий Лебедев очень импульсивен. Достаточно посмотреть, как во время дежурства он готовит еду. Кстати, готовит он прекрасно. Он почти все время чем-то недоволен. То посудой, то продуктами, то электроплитой. Приходит в неистовство, когда кастрюли от толчков вылетают из гнезд или мороженые яйца катаются по сковородке наподобие бильярдных шаров, норовя выскочить на пол. Но вот обед готов, и все садятся за стол в салоне. Лебедев торжественно ставит на стол с трудом приготовленный обед и сам устраивается во главе стола. Тишина, все сосредоточенно едят. Вдруг Лебедев вскакивает, вереща, как аделийский пингвин. Это крупная капля конденсата упала с потолка ему за шиворот. «Это разве салон? Это просто фонтан слез», — комментирует он.

17 января. (Ясно, 3–5 м/сек, Т —30°— —38°). Начинаем большую станцию. Здесь, кроме сейсмических измерений, предстоит сделать наблюдения над температурой ледника в скважине. Приступаем к бурению, так как скважина должна двое суток выстаиваться. Днем прилетает ИЛ-14 (командир Миньков). На бреющем полете с высоты 7—10 метров сбрасывает он без парашюта три бочки автобензина и один баллон с кислородом для автогена. Одна зарылась в снег на глубину более двух метров. С трудом находим ее и откапываем. Положение с автобензином значительно улучшилось. Вечером спускаем в первую скважину термокосу (гирлянда проводов с электротермометрами, которая была подготовлена Зотиковым). Сам Игорь Зотиков в Мирном только что перенес операцию аппендицита и идет на поправку.

18 января. (2–4 м/сек, Т —22°— —38°). Сегодня утром пришли геодезисты. Мы бурим вторую скважину для сейсмозондирования. Высота 3830 метров над уровнем моря. Хотя это всего на 300 метров выше Востока, даже те, кто зимовал на станции Восток, переносят ее с трудом. Когда идет бурение и подаешь Казарину шнеки весом всего по 20 кг, то ощущаешь кислородное голодание, в глазах плывут красные и зеленые круги, а ведь мы еще не достигли высшей точки…

Проводим сейсмозондирование. Сегодня я на аппаратуре, а Олег на взрывпункте. Принимаю несколько лент. Проявляю, промываю и опускаю их в спирт, чтобы высохли быстрее. Механики, заходя в салон, только носами крутят. «Такое добро и на сушку переводят». Спирта у нас очень мало, его не хватит для сушки на всю дорогу, поэтому прошу Мирный сбросить с очередным самолетом несколько литров. Почему-то любой разговор вокруг спирта вызывает усмешку. Из Мирного тоже острят по этому поводу. Надо сказать, что на высоте мы почти не употребляем спиртного, только по праздникам или на чей-то день рождения по небольшой рюмочке, и то после нее голова идет кругом. Получаю очень четкие отражения от коренного ложа ледника, здесь толщина льда — 2700 метров.

19 января. (Ясно, 2–4 м/сек, Т —29°— —38°). Сегодня продолжаем исследования по программе. Геодезисты проводили наблюдения на астропункте, получили точные координаты: 81°10′ южной широты, 86°36′ восточной долготы. За 500 км мы отклонились от маршрута на 10 км к юго-востоку. Это немного.

20 января. (Ясно, 2–5 м/сек, Т —29°— —37°). Шли всю ночь и день. Всем даны указания внимательно следить за горизонтом, так как рельеф очень странный, появились хорошо видимые неровности в леднике. Днем пересекли понижение в поверхности ледника шириной около 5 км и глубиной 15–20 метров, мы называем их «блюдцами»; раньше мы встречали такие понижения только между станциями Пионерская и Комсомольская. Происхождение их неизвестно. Утром Боровский увидел на горизонте цепочку гор. Но при более тщательном рассмотрении это оказалась гряда облаков. К очередной диспетчерской дошли до 600-го км. Конечно, мы нарушили договоренность и ушли дальше, чем намечали, но зато, дожидаясь сброса, мы можем вести сейсмические измерения, не теряя времени. В водительской рубке сильный запах тройного одеколона — это я за отсутствием спирта промывал астрокупол одеколоном.

Сегодня утром Лебедев сменил Боровского за рычагами, и когда я через полчаса взял поправку для гирокомпаса, увидел, что мы ушли влево градусов на 10. Лебедев смущенно оправдывался, что якобы спросонок вел тягач не по репетиру компаса, а по стрелке амперметра. Это, конечно, шутка, просто гирокомпас очень неустойчиво работает на этой широте.

Много шуток вызывает журнал транспортного отряда, который ведет Лебедев. В отчет ему предложено включить ряд выводов, полученных в результате накопившегося опыта:

1. Без саней тягач идет быстрее и легче, чем с санями.

2. В гору тягач идет медленнее, чем под гору.

3. Без горючего тягач не работает (обычно).

Вчера механики нагревали бочку, с маслом, забыв предварительно отвернуть пробку. Когда они это сделали позже, то из бочки ударил фонтан масла, облив Лебедева и Боровского — вывод: при нагревании масло расширяется. А Олег Сорохтин сегодня пытался при свете спички разглядеть, сколько в бочке осталось бензина. В результате бочка «фукнула» и опалила брови и волосы Олегу — вывод: не лезь в бочку с огнем. Это, конечно, не очень страшные «приключения», но они указывают на то, что надо быть собраннее и внимательнее; ведь это результат какой-то странной забывчивости элементарных правил техники безопасности.

21 января. (Малооблачно, 2–7 м/сек, Т —29°— —36°). Весь день бурили скважину для сейсмозондирования. Потом начали взрывать заряды в скважине — снова плохие отражения. Да тут еще случайно жгут сейсмопроводов попал перед глушителем тягача и на полуметровом куске сгорела вся изоляция. Сорохтин шутит, обвиняя Лебедева в «диверсии». Когда через два часа все провода были отремонтированы, Лебедев с видом театрального злодея стал запихивать провода прямо в глушитель. Сорохтин погнался за ним со шлямбуром. В результате через минуту оба свалились и полчаса не могли прийти в себя, так как задохнулись от недостатка кислорода.

Днем пришел геодезический поезд. Самолет из Мирного не вылетел, так как по трассе плохая погода. Придется ждать еще одни сутки. Решаем пустить геодезистов вперед, мы их всегда сможем догнать. Поздно вечером налаживали на их «Харьковчанке» навигационное оборудование — ведь теперь им предстоит прокладывать маршрут.

22 января. (Ясно, штиль, Т —29°— —38°). Сегодня утром наш врач Савельев провел медосмотр всех участников похода, результатами он доволен… К вечеру появились облака и пошел снег, правда, он быстро кончился. Снова ясно. Самолет из Мирного не может вылететь, так как на станции Комсомольская плохая погода. По-видимому, очень мощный циклон идет через центр Антарктиды, если даже у нас шел снег. Все это невольно заставляет задуматься о нашем графике движения — за 20 дней пройдена всего одна пятая маршрута, так мы и к середине апреля не дойдем до Молодежной. Кстати, сегодня вечером впервые Сергей Ковтанюк напрямую связался с Молодежной. Там нас ждут и справедливо задают вопрос: «Что так медленно идете?» В ответ шутим: «Тише едешь, дальше будешь». — «От того места, куда едешь», — отвечают они.

23 января. (Облачность 3–7 баллов, 2–3 м/сек, Т —26°— —36°). Несмотря на тяжелые метеоусловия на Комсомольской (10 баллов облачность, 2 км видимость), самолет все-таки вылетел к нам. Молодцы летчики! Во второй половине дня самолет появился над нами. Сбросили два парашюта со свежими овощами, бочку антифриза и два баллона из-под сжатого воздуха. Сразу после сброса грузов вышли дальше. Все грузы пришли в полном порядке. Только коньяк в баллоне оказался безнадежно испорчен случайно оставленным в баллоне отработанным машинным маслом. В диспетчерской назвали его «коньяк три гайки».

24 января. (Облачность 3–6 баллов, 4–6 м/сек, Т —28°— —36°). Шли всю ночь преимущественно на второй скорости. Утром догнали геодезический поезд, передали на камбуз свежие овощи и пошли дальше. Около 11.00 дошли до 700-го километра. Начали бурение скважин, а вечером провели сейсмозондирование.

Олег Сорохтин отличается способностью надевать чужие вещи. Он единственный из нас, который не метит климатическую одежду — штормовку, унты, шапку, варежки, исходя из того, что раз все метят, то его одежды будут отличаться отсутствием метки. Я сегодня сменил варежки и написал на них: «Не Сорохтин». Вообще у нас отличное обмундирование. Особенно хороши кожаные костюмы. Они не продуваются ветром, в то же время тело легко дышит в них и ты не потеешь при тяжелой работе. На днях Николай Казарин разыграл наших геодезистов, уверяя их, будто бы кожа на куртки делается из собачьих шкур. Я включился в розыгрыш и поддержал его, сказав, что особенно ценится кожа датских догов, так как их не надо перекраивать, достаточно вшить «молнию» и пришить пуговицы на запястья. Как ни странно, они поверили. Надо сказать, что это удел новичков в экспедициях — верить всерьез в самое невероятное.

25 января. (4 м/сек, Т —33°— —42°). Утром пришел тягач № 25. По данным геодезистов, высота 3980 м над уровнем моря. Мы вышли дальше. Очень тяжелый снег, идем только на первой скорости. Сегодня видели мираж. В ложбине слева от нас в трех — пяти километрах возникло озеро: по блестящему зеркалу воды пробегала рябь — иллюзия была полная, только пальм не было.

26 января. (Облачность 2–9 баллов, дымка, 3–4 м/сек, Т—34°— —42°). Утром пришли на 800-й км. Начали бурение, здесь обязательно надо измерить температуру в скважине — ведь мы находимся в высшей точке нашего маршрута.

Во время диспетчерской узнал, что на Восток прилетел П. А. Шумский[8]. Он вместе с французскими учеными должен пройти для специальных исследований от Востока до Мирного. Я рассказал ему о наших работах и планах. Он их одобрил.

27 января. (Облачность 5-10 баллов, Т —33°— —42°). Ночи стали значительно холодней, сегодня тягач изнутри покрылся инеем, температура утром в тягаче была —10°, вылезать из спального мешка очень противно, но на стоянках стремимся экономить горючее и ночью тягачи не топим.

Провели измерение температуры в скважине, на глубине 15 метров температура льда —60°. На этой глубине затухают температурные волны годовых колебаний температур, значит, здесь на 4 градуса средняя годовая температура ниже, чем на Востоке [9]. Расчеты показывают, что в этой точке в аномально холодные годы температура должна была падать до —100°. Это теоретический полюс холода на Земле. Сейсмические измерения показали, что здесь толщина ледникового покрова 3080 метров, то есть ложе на 900 метров выше уровня моря.

Это отроги гор Гамбурцева, открытые Олегом Сорохтиным в 1958 году во время похода на Полюс недоступности.

28 января. (Штиль, Т —34°— —45°). Шли всю ночь и весь день. Надо спешить, все чаще облачность, туман и снегопады напоминают нам, что короткое антарктическое лето на исходе, а впереди еще более 2000 км пути. К сожалению, и горючего мы расходуем больше нормы. Снова сажусь за расчеты, выводы неутешительные. Если на ПОНе мы не найдем горючего, когда-то оставленного третьей советской антарктической экспедицией, то положение будет очень тяжелое.

В самый разгар этих мрачных раздумий тягач потряс сильный рывок, и он заглох и остановился. Из водительской кабины высунулся Лебедев и почему-то шепотом сказал: «Петрович, коробка». Воцарилось молчание. Запасных коробок нет, самолет нам ничего доставить не сможет, мы вне зоны досягаемости авиации.

Но сдаваться еще рано. Принимаем решение разобрать коробку, у нас есть запасные шестерни, может быть, удастся починить ее. Мы стоим на 893-м км. Одновременно будем вести сейсмику, чтобы использовать вынужденную стоянку.

29 января. (Ясно, 1–3 м/сек, Т —38°— — 47°). Всю ночь работали — разбирали коробку передач. Работаем посменно. Около коробки так тесно, что работать можно лишь троим. Подчас приходится работать сильно наклоняясь. Кровь приливает к голове, а перед глазами круги. Наконец коробка разобрана. Оказывается, что сломалась одна шестерня, как раз та, которая у нас есть в запасе. Все вздыхают с облегчением. Еще не все потеряно. Но смущает то, что коробка проработала всего 700 км, правда, очень трудных, дальше должно быть легче. Сорохтин, Казарин и я начинаем подготовку к сейсмическим работам.

30 января. (Ясно, 2–3 м/сек, Т —37°— —48°). Сегодня ночью пришел поезд геодезистов, мы как раз заканчивали сборку коробки передач. Геодезисты жалуются на сильную рефракцию и связанные с нею миражи. Вчера они наблюдали наш тягач на расстоянии 40 км. В теодолите было видно четыре изображения тягача: один на земле, второй над ним, перевернутый вверх ногами, и над ними еще два, также взаимно перевернутых изображения. Я спросил Юру Бугаева, не отразится ли это на точности измерений. Он объяснил, что поскольку угол превышения берется с обеих машин одновременно навстречу друг другу, то искажения за счет рефракции взаимно вычитаются. Геодезисты ушли вперед, а мы остались заканчивать сейсмозондирование, работали до поздней ночи и около полуночи вышли дальше.

31 января. (Облачность 10 баллов, поземка, низовая метель, 3–9 м/сек, Т—30°— —47°). Сегодня днем резко ухудшилась погода. Мы догнали геодезистов на 945-м км. Они стоят — двигаться дальше не могут, им мешает работать плохая видимость. Мы уходим вперед и на 1010-м км останавливаемся. Где-то здесь должна быть станция ПОН, созданная третьей антарктической экспедицией в 1958–1959 гг. Ждем улучшения погоды. Станция должна быть в радиусе 10 км. Олег Сорохтин волнуется: еще бы, пять лет назад он участвовал в создании этой станции. Правда, она просуществовала всего несколько месяцев. Авиация не смогла обеспечить станцию необходимым горючим и снаряжением для зимовки, поэтому ее пришлось законсервировать. Весь день видимость не улучшалась. Легли спать рано утром.

1 февраля (Облачность 10 баллов, временами морозный туман, снегопад, 4–9 м/сек, Т —26°— —30°). Во второй половине дня дежурный Николай Боровский устроил подъем — видимость стала улучшаться. С крыши нашего тягача пока станции не видно. Решили пройти вперед. Через 8 км Николай Боровский заметил на горизонте черную точку, а через полчаса мы подходили к станции. Станция ПОН представляет собой одно строение с высокой башней, где размещалась буровая установка во время похода. На вышке установлен гипсовый бюст В. И. Ленина. Внутри две комнаты, где устроен камбуз и жилая комната. Олегу Сорохтину предоставляется право открыть станцию: несколько ударов молотка — и мы в помещении станции. Олегу здесь все знакомо, через минуту загорается соляровая печь, а полчаса спустя заводится двигатель электростанции и вспыхивает электроосвещение. Станция ожила.

Сергей Ковтанюк посылает телеграмму в Мирный: «Станция Полюс относительной недоступности приступила к работе». Хотя мы и пробудем здесь всего несколько дней, весь режим работы станции будет выполняться. Геодезисты застряли в 80 километрах от Полюса недоступности. Погода снова испортилась, им придется ждать ее улучшения, потому что теперь, когда до полюса осталось несколько десятков километров, все силы надо потратить на окончание программы геодезических работ.

2 февраля. (Облачность 4-10 баллов, 4 м/сек, Т —30°— —32°). Продолжаем расконсервацию станции. Приводим в порядок метеоплощадку. В метеорологической будке минимальный термометр показывает —65°. Оставленный предыдущей экспедицией термометр был рассчитан только до —65°, так что мы не знаем минимальную температуру за эти годы. Оставляем в будке термометр до —75°. Это тоже, конечно, мало, но другого у нас нет. Сегодня геодезисты прошли 35 км и снова остановились. Они рвутся к нам, но погода очень неустойчива. Временами нас накрывает туман и идет снег. В старую скважину, пробуренную пять лет назад для сейсмических работ, опускаем термокосу. Наши механики проводят инвентаризацию всего горючего, которое есть на станции, пока нашли 3,5 тонны, но, по нашим расчетам, его должно быть здесь больше. Провели инвентаризацию всего продовольствия на станции, Птица, колбаса, соленые овощи испорчены. Остальное в порядке. Сегодня в помещении станционной кухни устроили баню. На полу лед, а под потолком градусов 70 жары, очень своеобразные условия для мытья, тем не менее вымылись отлично. После бани обнаружилось, что среди нас есть блондины. Мы как-то этого раньше не замечали.

3 февраля. (Облачность 5-10 баллов, снегопад, 4–6 м/сек, Т —32°— —40°). Опять плохая погода. Геодезисты стоят в 30 км от ПОНа. Мы ведем научные наблюдения. Для Центральной Антарктиды очень странная погода. Кажется, что мы сидим в какой-то дыре, где всегда плохая погода. Запросил Мирный, наших синоптиков, о причинах этой погодной аномалии.

За пять лет станцию ПОН почти совсем не замело, небольшой сугроб перед станцией метра полтора высотой, бочки, обозначающие взлетно-посадочную полосу для самолетов, почти полностью открыты. На поверхности лежат обрывки проводов, оставленные Олегом пять лет назад. Сегодня в сугробе около станции нашли еще одиннадцать бочек горючего. Это здорово. Провожу окончательные расчеты — горючего должно хватить до точки, отстоящей на 700 км от Молодежной, как мы и рассчитывали.

4 февраля. (Пасмурно, снегопад, 3–5 м/сек, Т —29°— —40°). Наконец сегодня пришли геодезисты. Они двигались короткими интервалами, 1–2 км вместо обычных 10 км, и, несмотря на плохую видимость, все-таки прорвались. Молодцы! Продолжаем исследования. Завели на ПОНе «Книгу почетных посетителей» и сами первые в ней расписались. Начинаем готовить станцию к консервации, так как планируем послезавтра выйти дальше. Сегодня передали в Мирный отчет за первый этап пути. Выполнены: сейсмические измерения в 11 точках, теплофизические — в 4, магнитные абсолютные измерения — в 20, определение вертикальной магнитной составляющей — в 67 и полного вектора магнитного поля — в 56 точках, пробурено 16 скважин общей глубиной 806 м. На протяжении 1020 км проведено геодезическое нивелирование и сделано еще много других наблюдений. Маршрут не меняем: с полюса идем до точки 78° южной широты и 25° восточной долготы, оттуда поворачиваем на Молодежную. Это примерно 2000 км: если сейчас мы повернем прямо на Молодежную, то мы сэкономим 400 км, но не попадем в центр огромного «белого пятна» к югу от Земли Королевы Мод. Мирный утвердил наши планы, но просил просчитать вариант выхода прямо на Молодежную. Это понятно — мы отстаем от графика движения, и, если зима настанет раньше, можем застрять на куполе, и, как иронически говорят полярники, начнется «эпопея» по нашему спасению. Вот уж чего никому не хочется.

5 февраля. (Ясно, 1–2 м/сек, Т —36°— —39°). Сегодня последний день пребывания на Полюсе недоступности. Геодезисты разбивают полигон[10] для П. А. Шумского. Свободные от вахты приводят в порядок станцию. Олегу Сорохтину очень хочется, чтобы здесь все осталось, как было. Ребята пользуются этим, чтобы его разыграть. Можно услышать, как Николай Казарин театральным шепотом спрашивает Лебедева: «А брезент не забыли взять?» — «Тише, а то Олег услышит». Сорохтин подскакивает и заводится: «Не смейте ничего брать со станции!» Его убеждают, что ничего не берут, но он не верит. Общий смех.

Я думаю, что в ближайшие два-три года на ПОН придут американцы, поэтому оставляю подробную инструкцию на английском языке, как пользоваться генератором, печью, где горючее (мы оставляем необходимый запас для печи и движка), где продовольствие, поздравляем их с прибытием и желаем удачи[11].

Вечером провели собрание, обсудили результаты похода и программу дальнейших работ. Необходимо ускорить темп движения.

6 февраля. (Ясно, 2 м/сек, Т —39°— —45°). Идем «под гору», снег довольно плотный, временами движемся на второй скорости. Во время диспетчерской радиосвязи М. М. Сомов снова предлагает повернуть прямо на Молодежную. Мы считаем, что все-таки надо закончить поход по намеченной программе. Пишу длинное аргументированное письмо. Завтра его передаст Сергей в Мирный.

7 февраля. (Облачно, поземок, 6–8 м/сек, Т —35°— —43°). Снег стал значительно тверже, поэтому идем быстро, как правило, на второй скорости. К вечеру прошли 160 км от ПОНа, или 1190 км от Востока. Темп неплохой. Беда, что приготовление обеда отнимает 4 часа — на ходу Савельев готовить не может. Каждый день теряем около 8 часов — это слишком много. Решаем, что теперь между обедом и ужином будет не восемь часов, как раньше, а 100 км маршрута.

Сегодня связи не было — радиоволны в эфир не проходят.

8 февраля. (Ясно, 2–4 м/сек, Т —35°— —44°). Плохо с электроэнергией. У нас для сейсмоаппаратуры свои аккумуляторы, а вот машинные батареи уже сильно изношены — емкость очень маленькая. После сеанса радиосвязи с трудом заводится тягач, все чаще приходится использовать сжатый воздух для запуска дизеля. Стремимся радиопередачи сократить до предела. На любого желающего послать радиограмму Лебедев смотрит как на личного врага. Сегодня связь очень плохая. Диспетчерскую передали вслепую, не знаем, получил ли ее Мирный, мы его не слышим. Может быть, это и к лучшему — пока там разберутся и прикажут нам повернуть, мы уже и к точке поворота подойдем. Сегодня, сразу после конца сейсмических работ, вышли дальше. Поздно вечером остановились на 1230-м км. Скорость движения возросла почти на 30 процентов.

9 февраля. (Ясно, 3–6 м/сек, Т —36°— —48°). Весь день шли на второй скорости, поздно вечером пришли к 1390-му км. Поверхность снега твердая, и сани стали легче. Высота сейчас ниже, чем на Востоке. Когда сидишь в салоне, то ощущение такое, как будто едешь в последнем вагоне курьерского поезда, потряхивает на стыках и мотает из стороны в сторону, а скорость даже на второй передаче всего 10 километров в час.

10 февраля. (Ясно, 6–9 м/сек, Т —39°— —44°). На последней стоянке оставили одни сани — у них поврежден полоз и водила, весь груз с них переложен на сани, идущие за нашей машиной. Сегодня прошли еще 100 км. Экспериментировали с буксировкой саней, сцепленных двумя «Харьковчанками», но задняя машина боится налететь на переднюю. Пришлось вернуться к старой схеме. У нас в машине снова пробило коллектор глушителя, и салон наполнился дымом. Вечером Николай Боровский — он наш сварщик — заварил автогеном прогоревший коллектор. Темп движения высокий — до «точки поворота» осталось около 300 км. Последние оценки расхода горючего показывают, что мы дойдем до точки, расположенной в 700 км от Молодежной. Начали двигаться быстрее. Настроение в поезде хорошее.

11 февраля. (Ясно, 4–7 м/сек, Т —37°— —45°). Сегодня снова движемся быстро, хотя машины № 23 и № 25 отстают из-за работ по барометрическому нивелированию, к вечеру они нас нагоняют на стоянке через 3–4 часа. Наша машина спешит, чтобы быстрее начать сейсмоработы, которые, как минимум, требуют 12 часов. Вечером остановка на 1590-м км. Приступили к наблюдениям. Аккумуляторы очень плохо держат напряжение, на это же жалуется Сергей Ковтанюк. Надо сказать, что сейчас при сильном ветре и морозе около 45 градусов работать очень трудно. Но чтобы не задерживать движение, работаем по 4–5 часов, не заходя в помещение. Сегодня Олег жаловался, что промерз «до мозга костей». Он худой, и ему достается значительно сильнее, чем нам с Николаем Казариным.

12 февраля. (7–9 м/сек, Т —39°— —41°). Работали всю ночь и только утром закончили сейсмозондирование. Остальные наблюдения идут по программе… Утром у нас произошло ЧП — мы потеряли литров 100 горючего. Первой вышла машина под № 23; когда начала заводиться машина № 25, у нее сломался котел подогрева, а запасной лежал на санях, которые буксирует машина № 23. Пришлось ее догонять, а потом возвращаться обратно к 25-й машине. В результате потеряно время и драгоценное горючее. Виновата машина № 23, которая не вышла вовремя на радиосвязь, поэтому мы и не смогли ее задержать. Пришлось провести некоторую воспитательную работу. Во второй половине дня тронулись дальше. Снег твердый, все машины идут на второй скорости.

13 февраля. (6–7 м/сек, Т —40°— —43°). К вечеру прошли всего 120 км, хотя условия для движения неплохие. Все работают с полной отдачей, но ребята устали, поэтому возможны срывы и глупые ошибки. Сейчас, как никогда, надо быть внимательными. Ведь мы идем по совершенно не изведанным районам, подходим к центру «белого пятна». Здесь могут быть и неожиданные районы трещин, а когда тягач идет на второй, а иногда и на третьей скорости, то очень трудно бывает быстро среагировать на опасность. Бдительность притупляется, иногда кажется: брось рычаги и иди в салон поспи, а тягач сам дойдет куда нужно. Так и до беды недалеко! Ведь засни сзади идущий водитель — и столкновение тягача весом в 30 тонн с впереди идущим будет иметь тяжелые последствия. Поэтому при каждом удобном случае напоминаю, но, увы, и к этому тоже привыкают.

14 февраля. (Ясно, 5–6 м/сек, Т —42°— —45°). Сегодня наконец прибыли на «точку поворота». Это 1810 км от Востока и 780 км от Полюса относительной недоступности. В общем, восемь дней мы шли в среднем по 100 км в день (вместе с сейсмоработами), а это неплохо, даже очень неплохо. Теперь наш спор с Мирным — где поворачивать — окончен. Правда, мы немножко схитрили, последние диспетчерские мы занижали нашу скорость движения с тем, чтобы, когда мы дойдем до вновь определенной в результате переговоров точки поворота по диспетчерским сводкам, на самом деле мы уже будем рядом со старой (плановой) точкой поворота. Конечно, когда об этом узнает Сомов, мне крепко достанется, но уже будет поздно.

Сегодня начали научные наблюдения по большой двухсуточной программе, включая термозондирование, астропункт и магнитные измерения. Водители проведут профилактику машин перед последним рывком.

15 февраля. (Ясно, 5 м/сек, Т —35°— —46°). Были трудности с бурением, сломался двигатель на станке, вместе с Николаем Казариным искали причину поломки. Наконец нашли — полетела клапанная пружина. Починили. Опустили термокосу сегодня ночью. Подсчеты показали, что на последние 700 км (до точки, где нам сбросят добавку) осталось 12 тонн горючего. Механики-водители весь день ремонтировали технику: на № 23 сменили котел подогревателя двигателя, на № 25 — стартер, на № 22 ремонтировали «Парфеныча».

16 февраля. (5–8 м/сек, Т —35°— —40°). Всю ночь мы с Олегом вели сейсмические наблюдения, которые закончили только утром. Свернули провода и тронулись по новому курсу на Молодежную. Скоро начался тяжелый рыхлый снег, перешли на первую скорость. За 60 км поезд израсходовал около одной тонны горючего. Это слишком много; ведь на последней точке, где мы будем принимать сброс, тягачи должны иметь полную заправку на случай, если придется раскатывать полосу для посадки самолета. Снег очень рыхлый, за поездом остается колея глубиной 60 см.

17 февраля. (2–3 м/сек, Т —43°— —46°). Двигаемся на первой скорости. К тяжелому снегу добавился еще и подъем. Идем днем и ночью, горячую пищу свели до одного раза в сутки. Узнали: «Обь» пришла в Молодежную. Самолеты готовятся вылететь туда из Мирного, чтобы обеспечивать нас горючим. Поезд Шумского вышел с Востока и прошел первые 100 км.

18 февраля. (1–5 м/сек, Т —38°— —51°). Сегодня ночью температура впервые перевалила за 50 градусов. Зима вступает в свои права. Надо спешить. Сегодня утром пришли на 2010-й км. Начали сейсмозондирование. Из пустых бочек сложили гурий. Весь день бурили, а лотом взрывали; получив отражение, двинулись дальше. Заданный бешеный темп движения изматывает всех.

Плохо тем, у кого отказывает чувство юмора, а такие среди нас, к сожалению, начинают появляться. Но «старая гвардия» держится.

19 февраля. (1–5 м/сек, Т —40° — —55°). Утром пришли на 2110-й км. Снег стал тверже, но плохо то, что ветер стал попутным, поэтому радиаторы перегреваются. Странные вещи происходят с атмосферным давлением: по абсолютному значению мы выше ПОНа, а по синхронному барометрическому нивелированию — ниже.

20 февраля. (1–4 м/сек, Т —36°— —55°). Утром пришли на 2210-й км. Опять движемся по тяжелому рыхлому снегу на первой передаче. Заправили баки последний раз. На санях осталась всего одна тонна горючего.

21 февраля. (6–8 м/сек, Т —40°— —50°). Неожиданно поверхность резко изменилась. Твердый наст! Все тягачи перешли на вторую скорость, а № 25 — он идет без прицепа — даже на третью скорость. Резко ухудшилась видимость: «снежная мгла». Сегодня самолет хотел вылететь к нам, но помешала пурга в Мирном. К вечеру достигли 2360-го км.

22 февраля. (7–9 м/сек, Т —38°— —52°). Ночью вышли на 2410-й км. Сильный ветер и мороз за 50 градусов, бурить чертовски трудно, часто бегаем греться, но все-таки к обеду начали взрывать. И сразу одна за другой неприятности: отказали обе взрывные машинки, при спуске заряда в скважину ломаются провода, идущие к электродетонатору. Появляются сильные заряды электростатического электричества в проводах. Мы теряем терпение, и из-за этого начинаются другие неприятности: выходит из строя осциллограф. Но все-таки с грехом пополам получаем результаты и снова трогаемся вперед.

23 февраля. (13 м/сек, Т —40°— —55°). Сегодня вышли на 2510-й км — это 700 км от Молодежной. Координаты 74° южной широты и 40° восточной долготы. Горючее, кроме неприкосновенного запаса, израсходовано полностью. Сегодня День Советской Армии. Решаем отметить этот праздник торжественно — ужином. Сейчас у нас пассивная роль ожидающих. А с самолетами дело довольно плохо: ИЛ-14 сидит в Мирном и не может перелететь в Молодежную, так как там плохая погода. И ЛИ-2 из Новолазаревекой не может вылететь по той же причине. Сильно дует низовая метель, ночи темные и холодные.

Началось «великое сидение». День похож на день. Сначала все с удовольствием спали, а потом это начало надоедать. Поэтому я опишу сразу весь этот период.

24 февраля — 3 марта. В поезде, за исключением дежурных, все отдыхают — играют в шахматы, в домино, читают какие-то случайные журналы, оказавшиеся в поезде. Мы с Олегом обрабатываем данные, полученные во время похода. Но надо экономить электроэнергию. Во время диспетчерской связи с Молодёжной ругаем погоду, которая мешает провести у нас сброс. Иногда связь неожиданно прекращается из-за непрохождения радиоволн.

В эти дни великолепные полярные сияния полыхают в небе. Я таких давно не видел: «корона», «драпри», голубые и цветные.

Отсутствие нагрузки начинает сказываться на всех. Повышенная раздражимость, ворчливость, у некоторых бессонница, пропадает аппетит. Николай Савельев провел очередной медосмотр. Есть интересные отклонения от нормы. Так, у одного из водителей артериальное давление крови 60 на 0. У некоторых гипотермия — сниженная температура тела. Но, в общем, опасных симптомов нет.

Погода стоит неважная, ежедневно ветер от 5 до 15 м/сек и мороз колеблется от 55° ночью до 35° днем. Машины сильно промерзли — 10 дней не запускали главные двигатели, горючее на обогрев машин стараемся экономить.

Я втайне от всех начинаю работать над планом зимовки, определяю запас топлива (авиабензина, автобензина, соляра, дерева), рассчитываю нормы продовольствия. Надо готовиться ко всем неожиданностям (у меня в первоначальном плане был заложен такой вариант). При довольно жестких нормах мы можем продержаться 7 месяцев, а это не так уж и мало. Если к 5 марта не проведут сброс, придется переводить всех в одну машину и разрабатывать программу работ на зимовку. Пока ни с кем этими планами не делюсь, только разве в форме шутки: «Ну что, зимовать будем или обратно пойдем?»

В Молодежной готовят встречный поезд, который должен провести разведку выхода на купол для наших тягачей. Он пройдет первым 100 км и расставит вехи, а заодно доставит нам горючее для последних километров. Оба самолета прилетели в Молодежную, но все время откладывают вылет к нам. Сомов на диспетчерских ежедневно ругает летчиков за нерешительность, да и я подливаю масла в огонь, напоминая им их обещания «закидать» нас горючим.

4 марта (6–8 м/сек, Т —38°— —48°). Сегодня наконец самолет вылетел. На борту Михаил Михайлович Сомов. Нам везут четыре бочки соляра. И письма, доставленные танкером «Апшерон». Первый сброс не без приключений. Летчик неопытный и сброс ведет с высоты 50–70 метров. Две бочки из четырех треснули, но мы успели их повернуть трещинами кверху и перекачать. Потом при сбросе пакета с письмами вымпел зацепился за дверь самолета, и мы с ужасом наблюдали, как самолет делал круг: боялись, что письма упадут где-то за пределом видимости. Но все кончилось благополучно.

5 марта (7 м/сек, Т —38°— —50°). За ночь прошли 50 км и остановились на 2560-м км. Снова ждем сброса. Утром при маневрировании произошло ЧП. Водитель Александр Темляков, не заметив геодезистов, ведших астрономические наблюдения, наехал на теодолит. Можно представить, что стало с точнейшим цейсовским прибором, когда по нему проехала 30-тонная машина! Ведь мы одолжили этот прибор у наших немецких коллег, которые работают в Мирном. Я даже обращался к президенту Академии наук ГДР с просьбой о передаче нам этого прибора во временное пользование. А теперь это груда металлолома. За весь поход я еще ни разу не срывался, не повысил голоса, а здесь меня прорвало. Когда немного «отошел», вдруг понял, что наше счастье, что в тот момент никого не было около теодолита! У меня холодный пот выступил от ужаса, когда я представил, что могло бы случиться…

Собрались все вместе, и я снова говорил об осторожности. Очень здорово выступил Николай Казарин. Всегда спокойный, выдержанный, он пользуется большим авторитетом у всех нас. В прошлом мастер спорта по плаванию на сверхдальние дистанции, он обладает фантастической силой и выносливостью. Но даже он при всем своем спокойствии чехвостил всех водителей за разгильдяйство. Даже немного перегнул палку: ведь ребята работали как черти. Однако сейчас появилось финальное настроение. А ведь впереди зона трещин, где нужны выдержка и хладнокровие — никакого удальства и риска!

6 марта. (Ясно, 5–8 м/сек, Т —38°— —50°). Сергей утром передал погоду в Молодежную. Связь очень затруднена. Иногда приходится связываться с Молодежной через Мирный, а наш тягач не слышит другого за 20 км.

Молодежная не дала нам никаких предупреждений о вылете. Вдруг около 12.00 над нами появился самолет и сбросил пять бочек соляра. Связь работала только тогда, когда самолет был над нами в пределах видимости, потом она прекратилась. Прогрели машины, завелись и, собрав бочки, пошли дальше. Прошли 50 км, снова ожидаем сброса.

7—11 марта. Вновь пять дней ожидания сброса. За 16 дней — 11 бочек. С такими темпами сброса мы доберемся только к весне. Послал злобную радиограмму начальнику авиаотряда Минькову в Мирный о способностях авиации. Экипаж, который находится сейчас в Молодежной, не имеет полярного опыта и часто не решается вылетать в плохую погоду. У нас катастрофическое положение с электроэнергией. Аккумуляторы сели окончательно. Потом сломался генератор на аварийном движке. Кончился автобензин, и камбуз перевели на газ. Все это заставляет меня ругаться в каждой диспетчерской.

Погода неважная, ветер от 10 до 18 м/сек, температура 40–50 градусов мороза: В тягачах холодно, потому что система подогрева тоже требует электроэнергии. Правда, в один из дней снаружи температура поднялась до —26°. Общий смех вызвал Эдуард Сафонов, который, выйдя наружу, сказал: «Как тепло-то сегодня». А ведь он житель Средней Азии, — все познается в сравнении.

12 марта. (8-12 м/сек, Т —31°— —40°). Вчера прилетел из Мирного Миньков в Молодежную, он как начальник летного отряда экспедиции решил сам принять участие в операции по сбросу.

(Только через две недели я узнал, что ему всего за пять дней до этого сделали операцию аппендицита в Мирном и он сел за штурвал самолета буквально с операционного стола).

Сегодня на нас посыпались бочки. В течение дня два самолета сбросили 8 бочек. Длительное стояние привело к тому, что при запуске промороженных двигателей что-нибудь выходит из строя.

13 марта. (7-10 м/сек, Т —35° — —43°). Днем прилетели подряд три самолета и сбросили нам еще 16 бочек горючего, в том числе и автобензин для камбуза и буровой. Бросали летчики красиво — с высоты 7—10 метров, очень кучно, бочки падали прямо рядом с тягачами. Теперь у нас запас горючего до Молодежной. Настроение резко улучшилось, и, хотя нам в третий раз за поход приходится снимать коробку скоростей (иначе нельзя заменить фрикцион), не смолкают шутки. Даже когда Олег по рассеянности открыл не тот кран у бака отопительной системы и весь тамбур затопило соляром, Лебедев его не очень ругал, а назвал «королем соляра».

14 марта (7–9 м/сек, Т —39°— —48°). Утром аврал, грузили бочки на сани. Надо сказать, что затаскивать на сани 300-килограммовые бочки вручную — занятие довольно тяжелое. Но все уложено, и выходим сразу дальше. Идем на второй скорости. Снег твердый, и много жестких застругов. Иногда водители переходят на третью скорость. Тогда в машине трудно держаться на ногах — так швыряет. Нас всех рассмешил Сорохтин: когда он входил в водительскую рубку из салона, его стукнуло по голове захлопнувшейся от толчка дверью, а он мгновенно лягнул ее в ответ, давая сдачу. «Как-то легче стало», — сконфуженно объяснял он нам.

15 марта (7–8 м/сек, Т —38°— —43°). Шли всю ночь и весь день, к вечеру прошли 200 км и остановились на меридиане станции Молодежная. Это точка с координатами 46° восточной долготы и 71°14′ южной широты, это 2800-й километр от Востока. До ст. Молодежная осталось около 400 км по прямой, но еще, наверное, прибавится несколько десятков километров при прохождении зоны трещин, когда приходится лавировать по узкому коридору. На машине № 22 опять поломка — лопнул венец двигателя. От сильной тряски по застругам развалился буровой домик и пострадал буровой станок. Николай Казарин, Олег и я ремонтируем его.

16 марта (7–9 м/сек, Т —38°— —43°). Сегодня продолжаем ремонт машин и бурового станка. Из Молодежной вышел поезд под руководством гидрографа Мальцева нам навстречу на двух машинах. Он должен проложить путь через зону трещин и отметить проходы вешками и бочками. Им помогает самолет ЛИ-2, остальные самолеты улетели обратно в Мирный, выполнив свою задачу.

17 марта (4–6 м/сек, Т —31°— —43°). Сегодня окончили сейсмические и другие научные работы на станции. Во второй половине дня к нам прилетел самолет из Молодежной и сбросил карту-кальку с рекомендованным курсом. Впереди несколько зон трещин, но они находятся в 3–5 км в стороне от нашего маршрута. Надо быть только очень внимательным при движении по курсу.

18 марта (6–8 м/сек, Т —35°— —42°). Близок конец похода. Я пересел на штурманскую машину № 23 — у меня большой опыт работы в зоне трещин, я знаю много косвенных признаков появления этих страшных ловушек. Вполне успешно прошли опасный участок. Днем прилетел самолет и подтвердил, что опасная зона позади. Окончательно сломался буровой станок от тряски и толчков. Похоже, что вся наша техника на пределе своих возможностей.

19 марта (5-11 м/сек, Т —31°— —46°). Ночью подошли к точке встречи с группой Мальцева и остановились для производства последней сейсмической съемки. Бурение проводим вручную — здесь достаточно заглубить заряд на 3–4 метра. После обеда самолет вывел на нас поезд Мальцева. Горячая встреча, объятия. Собрав все наше оборудование, выходим общим поездом в Молодежную. Сегодня, несмотря на поземок, ясная погода, но все признаки того, что завтра погода испортится.

20 марта (пасмурно, 4-10 м/сек, Т —20°— —34°). Утром наш метеоролог Герман Сакунов выскочил на волю, как всегда, закутанный и ввалился без шапки, в распахнутой куртке: «Жара, ребята, двадцать градусов мороза!» Белая мгла создает трудности водителям. Пока шли ночью в свете фар, были хорошо видны следы поезда Мальцева, это для нас сейчас единственный ориентир. Днем же в рассеянном свете поверхность исчезла. Когда за рычаги сегодня днем сел Николай Боровский, то он в одном месте потерял след. Пока маневрировал в поисках следа, неожиданно увидел идущий ему навстречу тягач № 23. Оказывается, он сумел развернуться на 180°, сам того не заметив в белой мгле, и поехал в обратном направлении. Идем растянутой цепочкой — между машинами 2–3 км расстояния, связь непрерывно держим по радио. В одном месте Мальцев потерял след и остановился. Я передал по радио команду задним машинам найти место, где был потерян след. Скоро они нашли его и пошли по нему. Через полчаса мы оказались где-то на одном километре, но в стороне. Их не было видно. Тогда мы попросили дать несколько сигнальных ракет и, взяв курс на далеко в стороне вспыхнувшие звездочки, скоро вышли к ним. Такие плутания в зоне трещин надо прекращать, пока дело не дошло до греха. Приказываю остановить весь поезд и ждать улучшения погоды, потому что ветер усилился и к белой мгле еще добавилась низовая метель. Ребята уговаривают идти дальше, обвиняют в трусости, ведь до Молодежной всего 50 км. Я непреклонен. Остановились на ночлег. Это 3180-й километр от Востока.

21 марта (9-21, порывы до 28 м/сек, Т —18°— —22°). Только после обеда метель немного стихла и видимость улучшилась, мы снова двинулись вперед. Хорошо видны бочки, указывающие нам путь, и вехи. На крутых склонах видны трещины, которые теперь нам не страшны. В 19.30 наши тягачи, сопровождаемые встретившим нас у въезда в станцию маленьким вездеходиком, въехали на станцию Молодежную.

Поход окончен. Было пройдено 3323 км за 78 дней. Цель, поставленная перед нами, выполнена полностью. Все люди пришли здоровыми.

3

Прошел год. Все материалы, собранные во время похода, были обработаны. Построены графики, профили, разрезы, карты, таблицы. Написаны сотни статей, сданы в печать толстые книги.

Какие же основные выводы были получены нами? Под ледниковым покровом обнаружен гигантский горный хребет, не уступающий по длине и высоте Уральскому, мы его назвали хребтом Вернадского в честь замечательного советского ученого-геохимика. Определена высота самой высокой точки Антарктического ледника — 3998 метров над уровнем моря. Построен профиль высот подледного рельефа и поверхности ледника. Толщина ледника в некоторых точках достигала 3800 метров. По всему маршруту определялось ускорение силы тяжести, что позволило сделать вывод о том, что земная кора сейчас в Антарктиде медленно поднимается, после того, как она прогнулась под нагрузкой ледникового покрова, значит, ледник раньше был больше. Мы изучили магнитное поле Земли в местах, где раньше никто не бывал, провели интересные наблюдения над снегом, которые позволили определить скорость роста ледника. Измерения температуры толщи льда позволили нам сделать вывод о том, что несколько лет назад температура воздуха в центре Антарктиды достигала 100° мороза, и много-много других больших и маленьких выводов. Эти наблюдения и выводы начали собираться и наноситься на карты. Началась работа над атласом Антарктиды. Десятки учреждений, сотни ученых работали над огромным трудом. Когда атлас вышел из печати, он поразил многих объемом работ, которые были проведены советскими учеными за десять лет изучения Антарктиды. Недаром многим авторам за участие в работах над атласом была присвоена Государственная премия СССР.

Экспедиции продолжали уходить в Антарктиду. Новые поезда штурмовали его глубинные районы. Но меня ждала новая работа, которая не позволяла мне надолго уезжать в Антарктиду, — меня выбрали деканом географического факультета Московского университета. Я часто вспоминал заснеженные дали. Мечтал, что, может быть, когда-нибудь вернусь туда снова. И однажды я написал рассказ…

SOS ИЗ БЕЗДНЫ (Научно-приключенческий рассказ)

I

Следа не было видно. Степан остановил тягач и выбрался из кабины. Сильный порыв ветра чуть не свалил его с ног. Он привычно повернулся спиной к ветру и боком стал двигаться влево от тягача. Пройдя несколько десятков шагов, Степан увидел следы. Полузанесенные свежим снегом, они были плохо видны. Пурга усиливалась. Степан вернулся, хотел сесть в кабину, но раздумал и обошел тягач.

В кузове тягача был построен домик. Его в антарктической экспедиции называли сибирским словом «балок», Степан влез в тамбур балка. За несколько минут мелкий пылеватый снег успел набиться за шиворот, за пазуху штормовки. Дверь тамбура отворилась, и на пороге появился гляциолог Сергей Комов.

— Что случилось?

— Метет сильно. Следа почти не видно. Может, заночуем?

Они вошли в балок. В маленьком тесном помещении было тепло и уютно. Сергей дернул за торчавшие с нар пятки.

— Слезай! Приехали.

С нар раздалось недовольное ворчание, и через несколько минут на месте пяток появились две головы. Бородатая физиономия радиста Жоры Солуквелидзе и худое заспанное лицо сейсмолога Леонида Топоркова.

— Почему стоит? — в два голоса раздалось с нар.

— Следа почти не видно, метет сильно. Степан предлагает ночевать.

— Сколько до Тихой осталось? — спросил Леонид.

— По спидометру километров двадцать, — ответил Степан.

— Да, в самом паршивом месте застряли, — кивнул Жора.

Все замолчали. Двигаться вслепую здесь нельзя, кругом глубокие трещины, а в то же время до базы оставался всего час ходу.

Все три месяца похода они мечтали об этом дне, и вот сейчас в двадцати километрах остановились. Два дня шли по следам прошедшего здесь неделю назад санно-гусеничного поезда. Сейчас следы быстро исчезали под свежим снегом. Они двигались по узкому «коридору» между глубокими трещинами, которые, как волчьи ямы, подстерегали тягач.

— Может, прорвемся? — неуверенно предложил Жора. — Мы здесь осенью в такую пургу проскочили, что все потом удивлялись. Правда, нам за это Коробов выговор влепил. Но уж лучше выговор, чем загорать здесь.

Сергей Комов был назначен старшим — сейчас решать должен он.

— Рисковать не будем, — сказал Сергей. — Разворачивай тягач навстречу ветру — заночуем, — повернулся он к Степану.

— В общем, ты, пожалуй, прав, — поддержал Леонид, — хотя можно было бы попробовать проскочить, если… — Он задумался.

Леонид был молодым научным работником, и, хотя у него еще не было степеней и званий, он обладал изобретательностью и умом сложившегося ученого. Энциклопедическая память и классическая «профессорская» рассеянность дополняли этот портрет. Сергей был уверен, что Леонид сейчас придумывает способ, как провести тягач через зону трещин. Он всегда завидовал способности Леонида находить неожиданные решения.

— Хватит митинговать! Степан, давай быстрее, а то у Жоры через пятнадцать минут будет связь с Тихой — надо передать, где мы заночевали.

Степан вышел наружу. Ветер ревел еще сильнее. «Ого! Метров тридцать в секунду», — подумал он, пробираясь вдоль борта тягача к кабине. Он влез в кабину, включил первую скорость и, взяв левый рычаг на себя, стал медленно разворачивать тягач и прицеп навстречу ветру.

Степан не сразу понял, что произошло. Его бросило вперед, вырвало рычаги из рук и откинуло на пол. Тело стало легким, а потом с силой прижало к полу. «Падаем!» — мелькнуло в голове. — Трещина!»

Все замерло, на мгновение тягач остановился, словно повис, а потом снова стало легче, как в скоростном лифте. Степану показалось, что он даже повис в воздухе. Он крепко ухватился за рычаг переключения скоростей. Неожиданно тягач снова тряхнуло, он задержался, потом опять начал проваливаться. Это повторялось несколько раз. Степан с ужасом ждал, когда это кончится. Но вот тягач последний раз тряхнуло, и он замер. Степан прислушался. Полная тишина. Он приподнялся и встал. Кабина перевернулась, щиток с приборами и рычагами оказался внизу. Тягач висел радиатором вниз, фары погасли. Степан нащупал выключатель и включил свет в кабине. Левой дверки не было, по-видимому оторвало.

Степан высунулся. Прямо перед ним белела покрытая крупными кристаллами льда стена. Слабый луч фонарика скользнул по стене вниз и вверх. Всюду та же стена, уходящая в темноту. Он выбрался из двери и влез на крышу кабины, а с нее на балок. С трудом он пролез по крыше до входа. Дверь в тамбур была распахнута. Степан соскользнул в нее. Внутри было темно. Почти сразу же Степан услышал приглушенный стон. Луч карманного фонаря осветил невообразимый разгром внутри балка. Все предметы, мешки, ящики с приборами скатились в промежуток между нарами. Сверху лежала рама с радиоаппаратурой и сейсмостанцией. Весь этот груз, по-видимому, замуровал ребят в промежутке между нарами. Степан попытался приподнять раму, но она только слабо шевельнулась. Снизу снова раздался стон. Степан взялся за раму и, напрягая все силы, попытался ее сдвинуть. Наконец ему это удалось. Он вынул несколько мешков и ящиков из-под рамы и увидел чью-то ногу, обутую в унт. Она слабо шевельнулась. Через несколько минут работы Степану удалось вытащить Сергея. Он плохо понимал, что происходит вокруг, и когда Степан положил его на раму радиостанции, Сергей только мотал головой и озирался с бессмысленным выражением лица.

Степан продолжал вытаскивать предметы, застрявшие между верхними и нижними нарами. Когда он с трудом вытянул мешок угля, то увидел под ним Жору. Рука, нелепо вывернувшаяся в плечевом суставе, причиняла ему сильную боль, которая находила выход через явно непарламентарные выражения, произносимые Жорой на грузинском языке.

Снизу, из промежутка между нар, послышался стон.

— Леонид! — Сергей уже пришел в себя.

Теперь уже вдвоем они стали вытягивать Леонида. Он пострадал больше всех, так как оказался прижатым к стенке и придавленным всем грузом, обрушившимся на него. Леонид был без сознания. Степан разгреб кучу вещей, громоздившихся на раме, и они осторожно положили Леонида на образовавшееся место.

Сергей обладал самыми «широкими» медицинскими познаниями: когда-то его выгнали со второго курса ветеринарного института за неуспеваемость, и с тех пор он сохранил уверенность в своей медицинской эрудированности. Самоуверенно шутливый тон, с которым он обычно давал свои медицинские советы, сейчас исчез.

— Ему здорово помяло грудную клетку и стукнуло по голове, руки и ноги целы, а вот за ребра не ручаюсь… Давай твою руку, — повернувшись к Жоре, добавил он, — вправлю.

Резкий поворот руки вызвал у Жоры взрыв выражений по-грузински. Жоре в походе часто попадало от Леонида за пристрастие к крепким выражениям. Теперь он почти не ругался и только в особенно «ответственные» минуты прибегал к помощи своего родного языка, чтобы не оскорблять слуха Леонида. Сергей повернулся к Степану.

— Что случилось?

— Сиганули в трещину. Светил фонариком вверх и вниз — края не видать. Заклинило, висим между небом и землей.

Сергей и Степан облазили тягач и осмотрели повреждения. Балок почти не получил повреждений — тягач, падая, заклинился гусеницами, пропахав в стенках глубокие борозды. Эти борозды и смягчили удар, погасив энергию падающей машины. Бурового балка нигде не было видно.

Наконец Жора закончил подготовку к радиопередаче и стал ждать срока диспетчерского совещания в эфире. Через пятнадцать минут он решительно включил приемник. Слабо загорелись лампочки освещения шкал. Жора повернул ручку настройки приемника. Едва уловимый шорох в наушниках не прерывался никакими сигналами. Он завертел ручку настройки быстрее, переходя с диапазона на диапазон. Везде был слышен только шорох фона и ничего более.

Жора поднял голову и снял наушники.

— Ни черта не слышно, ни одна станция не проходит.

— Видно, глубоко во льду сидим, — сказал Сергей.

Жора включил передатчик, взвыл умформер, еще слабее горели лампочки шкал, а индикаторная неоновая лампочка на антенне еле вспыхивала, когда Жора нажимал на телеграфный ключ. Он быстро отстукал составленную Сергеем короткую радиограмму и выключил рацию.

— Дело дрянь, — пробормотал Жора, — наверное, глубоко провалились.

— Анероид разбит, гипсотермометра у нас нет, трудновато определить глубину, — ответил Сергей, — хотя можно попробовать по температуре льда. Правда, довольно приблизительно, но все же.

Сергей достал небольшую коробочку, в которой был смонтирован мост для измерения сопротивлений, и небольшую катушку провода, на конце которого был укреплен в маленькой обойме термистор — полупроводниковое сопротивление, резко меняющее свойства от температуры.

Сергей и Степан выбрались из тамбура. Специальным буравчиком Сергей сделал в крепкой ледяной стене отверстие и вставил в лед термистор. Подсоединив два других конца к прибору, он привычным движением завертел ручки мостика, которые, мягко щелкая, занимали положение, соответствующее сопротивлению термистора. Сергей взглянул на график, который был укреплен на крышке прибора.

— Минус два градуса.

— Ну и что это значит? — спросил Степан.

— Приблизительно четыреста метров, если считать, что лед на каждые тридцать метров глубины становится на один градус теплее. Здесь, в двадцати километрах от Тихой, у поверхности лед имеет температуру около минус шестнадцати градусов. Но в краевых частях ледника температура льда с глубиной сначала понижается. Снижение температуры идет до глубины сто пятьдесят — двести метров и только потом начинает расти. Так что мы на глубине около шестисот метров.

— Ого! — покачал головой Степан. — Далековато лезть придется!

— Если вообще придется, — ответил Сергей. — По этим стенам без специальных крючьев и оборудования даже скалолазу не вылезти.

— А какая здесь толщина льда? — спросил Степан.

— Метров шестьсот — восемьсот.

Степан свистнул.

— Вниз двести, наверх шестьсот метров… — невесело подытожил он.

В тишине раздался вздох.

— Не вздыхай, — вяло возразил Степан.

И вдруг в наступившей тишине они снова услышали вздох, вернее, какое-то движение в воздухе.

— Слышал? — спросил Сергей почему-то шепотом.

— Что это? — прошептал в ответ Степан.

— Не знаю… Ледник, наверное…

— А нас не может в этой мышеловке раздавить, если трещина начнет закрываться?

— Вряд ли. Лед течет со скоростью несколько сантиметров в сутки, а трещины смыкаются еще медленнее. А потом, может, она раздвигается… — Сергей вдруг осекся, поняв, что, если трещина раздвинется, тягачу грозит дальнейшее падение.

— Да, в обоих случаях нам каюк, — закончил мысль Степан.

Дверь в тамбур неожиданно распахнулась, и появилась голова Жоры.

— Леонид очнулся, — выпалил он и исчез.

Они быстро спустились обратно в балок и сразу увидели глаза Леонида, вопросительно смотревшие на них.

— Что случилось, ребята?

Все молчали.

— В трещину провалились, — наконец ответил Степан.

— Ну и что, в первый раз, что ли? — спросил удивленно Леонид.

— Да так, пожалуй, впервые, — подтвердил Сергей. И коротко рассказал, что с ними случилось.

После небольшой паузы Леонид сказал Жоре:

— Радиосвязи не будет, можешь и не стараться, лед экранирует радиоволны.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Сергей.

— Да паршиво, честно говоря. Попробуй смерить глубину трещины, а я пока с Жорой займусь, у меня здесь одна мыслишка появилась, как определить нашу высоту над уровнем моря.

Сергей достал моток шпагата и полез наверх. Леонид повернулся к Жоре:

— Достань-ка из аптечки градусник, пузырек с эфиром и несколько кубиков сухого спирта.

Жора извлек все необходимое, потом, повинуясь указаниям Леонида, он соорудил из проволоки небольшую корзиночку, в которой укрепил пузырек с эфиром, вставил в горлышко градусник, закрепил его, чтобы ртуть не касалась эфира, и зажег кубик сухого спирта под пузырьком. По балку начал распространяться сладковатый запах эфира. Степан не выдержал и, бормоча, что он после зубных врачей этого запаха не выносит, выскочил наверх. Через пять минут Жора сообщил Леониду:

— Тридцать четыре и три десятых градуса.

— Этиловый эфир кипит на уровне моря при тридцати четырех и шести десятых градуса, значит, по высоте мы где-то близко к нему.

Сверху раздался голос Степана:

— Глубина пятьдесят два метра, дно твердое, похоже на камень.

— Надо бы спуститься на дно, посмотреть, что там творится. — И, обращаясь к Сергею, добавил! — Спускайся-ка ты со Степаном вдвоем.

— На чем? У нас веревки такой нет, — ответил Сергей.

— А мы трос от лебедки вытравим, — предложил Степан, — только ее разобрать придется, а то без двигателя ничего не сделаешь.

— Точно, — обрадовался Леонид. — Да, кстати: тому, кто придумает способ связи с Тихой, будет вручена премия — папироса «Беломорканал».

Уже два дня они сидели без папирос, поэтому Сергей удивленно взглянул на Леонида:

— Слушай, а авансом твою папиросу получить нельзя? Мы бы ее сейчас на троих разделили.

— Не выйдет, — ответил Леонид, — вам стимул нужен? Нужен!

— А выбраться отсюда не стимул? — съехидничал Жора.

— Конкурс объявлен, премия назначена, срок конкурса не ограничен, жюри выберем потом, так что давайте за работу.

II

Леонид почувствовал себя значительно лучше. И хотя никто об этом не говорил, руководителем теперь был он. Произошел, как потом ребята шутили, «дворцовый переворот». Прошли еще одни сутки. Все были заняты делом. Сергей и Степан разобрали лебедку и вытравили трос. Жора соорудил из скоб такие захваты, которые можно было, наступив на конец, надежно заклинить на тросе. Достаточно было ослабить нажим, и ступенька сползала вниз. Наконец закончили подготовку, и Сергей со Степаном начали одеваться. Надев свитера и штормовки, «трещинолазы», как их шутя называли товарищи, привязали к ногам подвижные ступеньки-захваты. Сергей надел на спину рюкзак с несложным оборудованием для исследования трещины и, свесив ноги за край тягача, нащупал захватами трос. Почувствовав твердую опору, он исчез за краем балка. Вскоре начал спускаться и Степан.

Жора привязал к тонкой бечевке консервную банку, превращенную в светильник, зажег ее и начал опускать, освещая трещинолазам спуск.

Степан огляделся. С обеих сторон, освещенные коптящим пламенем светильника, сверкали и переливались, как драгоценные камни, пушистые гроздья кристаллов льда, сплошным ковром покрывшие стены. По мере спуска стены начали отступать, и скоро их уже не было видно.

«Метров десять до стен», — отметил про себя Степан Тягач, по-видимому, застрял в небольшом сужении.

Вдруг где-то в стороне раздался вздох, сильнее, чем в первый раз. Сейчас к нему примешивались какой-то свист и шипение.

— Слышал?

— Это, наверное, ледяной, — пошутил Сергей, — ну вроде водяных и домовых. Сейчас выясним, кто это здесь дышит.

Светильник достиг дна трещины.

— Камни, — сказал Степан и спрыгнул вниз.

За ним спустился Сергей. Они стояли на поверхности, заваленной мелкими и крупными валунами.

— Морена, — отметил Сергей, — вытаявшие из ледника камни, которые он тащит с собой.

Он снял рюкзак, достал факелы, залил из бутылки соляр и зажег. Стало светлее. Метрах в тридцати видна была какая-то темная масса. Когда они подошли, то невольно вздрогнули — бесформенной массой оказался их буровой балок. От страшной силы удара все металлические части конструкции были смяты и перекорежены, доски представляли собой размочаленные щепки, торчащие во все стороны, сверху лежали относительно слабо поврежденные металлические сани, на которых был собран буровой домик.

— Да, нам крупно повезло с размерами трещины. — Сергей повернулся к Степану: — Какой фарш остался бы от нас, не зацепись тягач за стенки.

Внезапно за спиной раздались шум, какой-то свист, бульканье. Они двинулись в сторону шума. Сергей вынул из кармана ракетный пистолет и зарядил его осветительной ракетой. Шум так же резко оборвался, как и возник.

— Осторожно, Сергей, подождем, пока он снова не зашумит.

Свист раздался неожиданно, перешел в клокотание — это было совсем рядом, где-то здесь, в нескольких метpax за стеной темноты. Сергей поднял пистолет. Оглушительно громко хлопнул выстрел, белая ракета взметнулась вверх, описала пологую дугу и осветила все вокруг. То, что они увидели, было ошеломляюще красиво. Они стояли посреди огромного грота. Над ними на высоте метров тридцати смыкались своды купола. Стены, правильным кругом подпирающие свод, имели несколько отверстий типа арок готической формы, за ними угадывались еще помещения, гроты и пещеры. А прямо перед ними на расстоянии пятнадцати — двадцати метров из скалы бил окутанный паром белый фонтан воды. Ракета потухла, и все вновь погрузилось в темноту. Через секунду их окутали клубы пара.

— Гейзер, самый настоящий гейзер, подледная долина гейзеров! — восхищенно воскликнул Сергей.

Они медленно стали подвигаться вперед. Шум стал стихать. Когда они подошли к месту, откуда бил фонтан, пар рассеялся, и они увидели только большое возвышение из белого камня. В середине было видно круглое отверстие, из которого спокойно текла вода.

— Отойдем в сторону, а то как бы душ не получить.

Они пошли вдоль ручейка, текшего по склону. Снова стали попадаться валуны и камни, скоро ручеек скрылся под ними.

— Сергей, а как эти своды могут выдержать давление почти километровой толщи льда? — спросил Степан.

— Это идеальной формы перекрытие, оно перераспределяет давление с потолка на стены. В старых соляных шахтах (ведь соль, как и лед, тоже течет) также делали выработки под землей со сводчатыми потолками.

Они обследовали второй зал и обнаружили, что он соединяется с целой анфиладой залов, пробитых водой в леднике. Это был настоящий подземный город, как шутливо отметил Сергей, «комнаты с водой, отоплением и ванной». Осмотрев еще несколько залов и убедившись, что вода из источников, фильтруясь в морене, уходит под стены, они решили возвращаться. Немного поплутав, они попали в первый зал и увидели вдали яркую точку горящего светильника. Подъем прошел благополучно, и через несколько минут они уже сидели в балке.

— Ребята, там такую подледную станцию можно построить — со всеми удобствами, ни пурги тебе, ни морозов.

Сергей увлеченно строил планы на будущее, словно позабыл, что их собственное положение было далеко не блестящим. Похороненные на этой страшной глубине, они не имели никакой возможности сообщить в Тихую о своем положении.

Неожиданно Леонид повернулся к Жоре и попросил:

— В приемной кассете осциллографа лежит папироса, достань мне ее.

Все повернулись и уставились на Леонида.

— Ты что? Подожди, ты же не куришь, — ошеломленно проговорил Жора.

— А сейчас хочу. Могу же я получить объявленную премию? — улыбаясь, сказал Леонид.

— Ты хочешь сказать… — удивленно начал Сергей.

— Да, кажется, я нашел способ сообщить в Тихую, где мы находимся.

Вдруг неожиданно пол под ногами покачнулся, балок вздрогнул и осел.

— Черт, мы опять падаем! — в полной тишине прошептал Степан.

— Да, дело дрянь, надо перебираться вниз, в пещеры, и быстрее.

— Быстро выкидывайте всю одежду, матрацы, спальные мешки и спускайтесь сами, — приказал Леонид.

— А ты?

— А я поеду верхом на Степане. Выдержишь, Степа, а?

— Конечно.

— Тогда быстро.

Они стали выбрасывать вещи, которые не могли разбиться. Временами тягач вздрагивал и снова начинал сползать.

— Жора и Сергей, начинайте спуск. Захваты поднимем обратно по осветительному шнуру.

Солуквелидзе и Комов спустились благополучно. Когда Степан стал помогать Леониду вылезти, тягач снова затрясся и стал ползти вниз.

— Руки, — скомандовал Степан.

Леонид послушно протянул ему сложенные вместе руки. Степан быстро связал запястья и затянул узел. Леонид обхватил связанными руками Степана за шею и сполз вниз в темноту. Степан начал медленно спускаться. Тяжелым грузом висел за спиной Леонид. Сначала он что-то говорил, а потом затих. Трос дрожал. По-видимому, тягач продолжал оседать. Внизу были видны огоньки факелов Жоры и Сергея. Из-за этого особенно сильно ощущалась высота.

Степан задыхался. Руки Леонида стиснули горло. Степан собрал последние силы и продолжал спуск с закрытыми глазами, на ощупь хватаясь за трос. Он чувствовал, что сейчас не выдержит и сорвется.

Неожиданно дышать стало легче. Степан открыл глаза и обернулся. Сергей и Жора бережно снимали со спины Леонида.

— Теперь быстро в сторону! — крикнул Жора.

Они отбежали в сторону гейзера как раз вовремя. Раздался какой-то шум, а в следующую секунду — оглушительный звук удара. Двадцатитонный тягач рухнул на камни. Полярники стояли, прижавшись к ледяной стене, и прислушивались к стуку падавших кругом обломков. Затем все стихло.

— Горит! — Степан резко обернулся. На месте, где упал тягач, все ярче и ярче подымались языки пламени, освещая бесформенную груду железа и дерева, оставшуюся от тягача.

— Соляр, баки лопнули, а загорелось все от светильников, — догадался Степан.

Пламя разгоралось. Внезапно язык огня пробежал по камням, лежавшим под ногами.

— Соляр растекается, бежим быстрее! — крикнул Жора.

Они с Сергеем подхватили Леонида и бросились в глубь пещеры. Бушевавшее сзади пламя освещало дорогу. Сквозь арку в стене было хорошо видно, как полыхает огонь в соседнем зале. Леонида положили на камни, подстелив единственный спальный мешок, который успел схватить Жора. Текли минуты. Огонь начал спадать через час. Но появилась вторая неприятность — дым заполнил первый зал и начал проникать во второй. Они были вынуждены отступить в третий. Отсюда они даже не могли видеть отсвета пожара. Через пять часов им показалось, что дым стал реже. Сергей и Степан отправились на разведку. Они добрались до тягача, вернее, до того места, куда он упал. Там лежала бесформенная масса, обгоревший остов искалеченного тягача я тлевшие остатки балка. Все было уничтожено огнем.

— Из оборудования остался один спальный мешок… продовольствия нуль, воды сколько хочешь, горючего и дров также нуль, правда, есть тепло гейзеров и куча обгоревшего металла. Небогато, но жить можно, — подвел итоги Леонид. — Ну что же, давайте начнем с того, что передадим в Тихую, где мы находимся, — неожиданно закончил он.

* * *

В Тихой у всех было подавленное настроение. Обычное оживление, связанное с прибытием новой смены, передачей дел, письмами и посылками из дома, сменилось тревогой за своих товарищей.

Летчики провели аэрофотосъемку предполагаемого района исчезновения тягача. Следов на снимках было слишком много, и все они неожиданно обрывались, занесенные в разных местах пургой.

В район поисков выехала группа взрывников. Они провели серию крупных взрывов. От взрывной волны обвалилось несколько снежных мостов, правда, это были известные раньше неширокие трещины, не представлявшие опасности для тягача. Аэромагнитологи попробовали провести магнитную съемку района, но также безрезультатно.

Особенно тяжело переживал исчезновение тягача в Тихой Саша Яблочкин, сейсмолог экспедиции, молодой розовощекий блондин, отличавшийся немного угрюмым характером и живший как отшельник в своем сейсмическом павильоне. Топорков был его единственным большим другом.

Исчезновение четверки Комова совершенно выбило Сашу из колеи. Он ходил с отсутствующим взглядом по Тихой, натыкался на людей, извинялся и шел дальше. Иногда приходил к начальнику экспедиции Коробову и начинал излагать ему фантастические проекты поисков пропавшего тягача. Он дошел даже до того, что предложил растопить край ледника. Коробов успокоил Сашу и, провожая, попросил заходить почаще.

Саша проявил снятую накануне с барабана осциллограмму и, промывая ее в бачке с водой, привычным взглядом осмотрел записанные кривые. Неожиданно вздрогнул: те самые микросейсмы, которые обычно беспорядочно располагались на ленте, вдруг резко изменили характер записи. Они чередовались с одинаковым интервалом, даже не с одинаковым интервалом, а с какой-то более сложной закономерностью. Саша замерил время между первыми выступлениями: 10, 20, 10 минут, потом шел интервал 15 минут, потом микросейсмы имели три интервала по 30 минут и снова 15, после этого три раза по 10. Странно, очень странно. В первый раз он видел микросейсмы не промышленного типа, идущие с правильными интервалами. Словно чья-то рука включила рубильник возбуждения микросейсм. Саша вздрогнул. Чья-то рука? Ну конечно, ведь это же сигнал бедствия SOS. Саша лихорадочно стал наносить на бумагу точки и тире.

/…/ — - /…/..-/.-./…/..-./

Он взял со стола справочник и отыскал сигналы азбуки Морзе. СОСУРСУ. Странно, почему УРСУ? Саша вспомнил, что у радистов существует условный буквенный код, который позволяет сокращать текст переговоров. Он поднял трубку телефона и позвонил начальнику радиостанции Житкову.

— Олег Николаевич, что в ваших кодах обозначает сочетание «УРСУ»?

— Ничего не обозначает. УРСУ — это позывные Солуквелидзе.

Саша выскочил из сейсмического павильона и без шапки, прижимая к груди мокрую сейсмограмму, побежал к дому, в котором жил Коробов.

— Я нашел их, Семен Семеныч, вот они! — И он протянул истрепанную сейсмограмму Коробову.

Семен Семенович глубоко вздохнул, налил в стакан газированной воды из сифона и, протянув его Саше, сказал:

— Успокойся, выпей и расскажи все по порядку.

Саша отстранил стакан и, захлебываясь, путаясь, перебивая самого себя, рассказал о своей находке. Семен Семенович внимательно выслушал его, рассмотрел сейсмограмму и спросил:

— Эта сейсмограмма за позавчерашний день, а где вчерашняя?

— Не проявлена еще.

Он вскочил и пулей вылетел из комнаты. Семен Семенович взялся за телефонную трубку: он позвонил геологу экспедиции Голубеву, а затем стукнул несколько раз в стенку. Из соседней комнаты появился Житков.

— Звали меня, Семен Семенович? — спросил он.

— Да. Вот взгляни. — И он протянул Житкову бумагу, на которой Саша записал сигналы. — Что это такое?

— Сигналы бедствия, посланные Солуквелидзе. Откуда они? — взволнованно спросил Житков.

В этот момент в дверь постучали, и вошел геолог экспедиции Петр Теодорович Голубев, высокий, стройный мужчина средних лет со щеголеватой, немного манерной наружностью. Даже здесь, в Антарктиде, он умудрялся ходить в ослепительно белых рубашках и городском костюме.

— Скажите, Петр Теодорович, — в лоб спросил его Коробов, — может человек искусственно вызвать землетрясение?

— В принципе это возможно: например, подземные атомные взрывы аналогичны землетрясениям, — немного подумав, ответил Голубев.

— Нет, я не о том. Может ли Комов и его группа вызвать не одно, а несколько мелких землетрясений, тряся землю наподобие телеграфного ключа? — И Коробов протянул сейсмограмму Голубеву. Он объяснил Житкову и Голубеву все, что понял из сбивчивого рассказа Саши.

— Невероятно, но похоже на факт, — констатировал Голубев.

Дверь распахнулась без стука, и на пороге появился Саша. В руке он держал мокрую ленту.

— А, вот вы где, Олег Николаевич! — воскликнул он. — Записывайте: точка, точка, тире, тире, пропуск… — И он продиктовал серию сигналов.

— Югу 20 км 800 м. То есть мы находимся к югу от Тихой в 20 километрах на глубине 800 метров, — взволнованно произнес он, глядя на строчки сигналов морзянки.

— Семен Семенович, мы можем их запеленговать с двух сейсмостанций, — предложил Саша. — Это позволит почти точно выйти к точке. Вторую станцию сейчас монтируют на острове Горева, в двадцати километрах к востоку от Тихой. У них почти все уже готово, они вчера пробные записи производили. Дайте мне вертолет, я слетаю посмотрю записи, и мы сможем их запеленговать.

Через два часа в кабинете у Коробова нельзя было протолкнуться, все на станции Тихой стремились узнать, что происходит в кабинете у начальника экспедиции. Весть о том, что получена радиограмма от группы Комова при помощи «землетрясений», взбудоражила умы всех членов экспедиции. Уже было известно, что Яблочкин улетел на остров Горева, и его прибытия ждали с минуты на минуту. Скоро в небе раздался треск мотора приближающегося вертолета. Все внимательно следили, как, подняв вихри снежной пыли, он сел прямо рядом с домом руководства экспедиции. Из машины выскочил сияющий Саша и исчез в люке дома.

Он протиснулся к столу, где лежала карта окрестностей Тихой, и, достав из кармана циркуль и транспортир, быстро стал отмерять и наносить на карту какие-то линии, поглядывая в свою записную книжку.

— Вот здесь, — сказал он, поставив крестик на карте.

— Веха № 476? — удивленно спросил кто-то. — Там же трещин не было.

— Значит, теперь есть, — ответил Саша с уверенностью.

Через пятнадцать минут спасательная партия покидала Тихую. В переднем вездеходе сидел возбужденный Саша; в первый раз за всю зимовку он выезжал за пределы станции. Через час у вехи № 476 остановились три вездехода спасательной партии. Из них высыпало около сорока человек. Коробов с удивлением отметил, что среди них многие не имели никакого отношения к спасателям. Связавшись по четыре человека, они стали прочесывать местность, прощупывая длинными острыми щупами снег. Через час один из спасателей вдруг провалился, резко дернул веревкой привязанных к нему товарищей. Его быстро вытащили, оградили зияющую дырку в снегу красными флажками и стали сиреной посылать в трещину сильные звуковые сигналы.

* * *

План Леонида был следующим. Гейзер при фонтанировании возбуждает микросейсмы. Еще в зимние ночи в Тихой вместе с Яблочкиным они просиживали часами над лентами с непонятными микросейсмами. Теперь он понял, что было их источником. Он знал, что в Тихой даже принято решение построить новую станцию на острове Горева для наблюдения над ними. Но как заставить гейзеры сообщить о себе? Леонид вспомнил, как однажды в одном из видовых фильмов, посвященном Исландии, он видел, что для туристов вызывают искусственное фонтанирование гейзера, просто бросая в отверстие гейзера кусок породы. А что, если заставить гейзеры извергаться в определенном ритме по азбуке Морзе? Когда Леонид сказал об этом, было решено немедленно начать опыты.

Сергей и Степан подошли к самому крупному гейзеру. Тот, по-видимому, недавно кончил извержение, и вода тихо выливалась из отверстия в полу. Сергей поднял камень величиной с литровую консервную банку и бросил в отверстие. Он заметил время по фосфоресцирующему циферблату своих часов. Через некоторое время вода забурлила и ударил столб пара и воды. Подождав, пока гейзер успокоится, Сергей повторил опыт. Время реакции гейзера было около полутора минут. Они перешли в другой зал к гейзеру и повторили опыт. Этот реагировал через две минуты. Два маленьких гейзера не реагировали на камни совершенно.

Когда они вернулись и Сергей передал Леониду данные своих наблюдений, началось обсуждение текста, который предстояло передать. Все сошлись на том, что первым словом должно быть «SOS». Если Яблочкин обратит внимание на изменение поведения в микросейсмах, то он сумеет увидеть за ритмичным сигналом всем мальчишкам с детства известный сигнал бедствия…

Через полчаса Степан и Сергей стояли у двух гейзеров с камнями наготове.

— Приготовиться Сергею! — закричал со своего места Леонид, глядя на часы. — Бросай! Приготовиться Степану! Бросай!

В течение многих часов подряд 10, 15, 30 минут раздавались команды. Первую «сейсмограмму» передавали около семи часов подряд. Потом сделали перерыв. В это время Яблочкин в Тихой обычно менял ленту. Потом они продолжили передачу, передавая свое местоположение. Хуже всего обстояло дело с освещением. Оба факела, которые полярники успели спасти во время пожара, кончили гореть уже несколько часов назад. Карманный фонарик почти совсем не светил. Леонид распорядился использовать его последние минуты работы для осмотра места падения тягача. Осмотр дал неутешительные результаты.

Несколько полуобгоревших досок, рваные куски кровельного железа — это все, что еще могло пригодиться в устройстве дальнейшей жизни. Из этих материалов и был устроен помост над ручейком. От горячей воды, текшей из гейзера, на нем было относительно тепло. От длительного пребывания в сыром воздухе пещеры одежда стала влажной. Единственное, что согревало, была работа. Леонид решил начать строительство небольшой хижины, скорее даже шалаша, в котором можно было поддерживать тепло.

К концу второго дня пребывания внутри пещеры они соорудили помещение, в котором пять человек могли, поджав ноги, лежать в относительном тепле. Первая «ночь» после почти двух суток бодрствования прошла спокойно. Полярники спали, измученные работой и бурными событиями дня. Один Леонид не спал и в который раз продумывал все возможные варианты дальнейших действий для спасения. Он хорошо знал Сашу и твердо верил: если сейсмографы записывали микросейсмы, возбуждаемые гейзерами, то их найдут. Если…

Неожиданно Леониду показалось, что он услыхал далекий вой. Неужели галлюцинация? Нет, вой продолжался, он переходил на более высокую ноту и снова возвращался на более низкую. Сирена! Сирена спасателей. Леонид стал трясти лежащего рядом Сергея и Жору. Сергей промычал что-то во сне и продолжал спать. Жора вообще не реагировал на толчки. Нельзя терять ни минуты. Леонид выполз из шалаша. Куда идти? Кажется, прямо по ручью. Леонид на четвереньках пополз по ручью. Горячая вода обжигала руки, но Леонид продолжал ползти вперед. Вот возвышение, откуда бьет гейзер. Неожиданно Леонид услышал нарастающее клокотание. Сейчас начнется извержение. Надо бежать в сторону, иначе его сварит заживо в струе пара и кипятка. Он вскочил, пробежал несколько шагов, споткнулся о камень и упал. Он снова пришел в себя через несколько минут. Было тихо. Куда, зачем он бежал? Да, была сирена, если не ответить, то они могут уйти. Как ответить? Кричать бесполезно, он еще в другом зале, не под трещиной, его не услышат. Он после падения совершенно потерял ориентировку. Где выход к трещине? Где лежит изуродованный тягач? Снова раздался далекий вой сирены. И неожиданно Леонид почувствовал тонкий запах гари. Он повернул голову — запах чуть усилился. Он двинулся навстречу запаху. Он поворачивал, петлял и двигался в каком-то направлении, которое казалось ему совершенно противоположным нужному. Но с каждым шагом запах становился сильнее. Наконец он споткнулся обо что-то твердое. Он протянул руки и нащупал тягач. Он нагнулся, нащупал камень, поднял его и стал бить по стальному борту. Три частых удара, три длинных…

* * *

Прошло несколько минут. Тишина.

— Повторите сигнал, — приказал Коробов.

Снова завыла сирена, разнося тревожный, душераздирающий вой по снежной равнине Антарктиды.

— Готовьте людей к осмотру трещины и продолжайте поиск других трещин, — распорядился Коробов.

В этот момент стоявшие рядом с трещиной услышали далекий стук: три точки, три тире, три точки. Сигнал бедствия, известный всем мальчишкам с детства.

О ДОСТОВЕРНОСТИ СОБЫТИЙ В РАССКАЗЕ „SOS ИЗ БЕЗДНЫ" (Интервью с геофизиком, доктором геолого-минералогических наук Олегом Сорохтиным)

Этот рассказ построен на необычном стечении обстоятельств. Неудивительно, что первые же читатели — мои московские друзья — забросали меня недоуменными вопросами. Но мне не хотелось, чтобы ответы звучали как авторское самооправдание. И я попросил участника антарктической экспедиции геофизика Олега Георгиевича Сорохтина ответить на все недоумения. Состоялось интервью.

— Олег Георгиевич! Вы зимовали в Антарктиде и совершили переход к Полюсу недоступности. Насколько, по-вашему, правдоподобны события, о которых говорится в рассказе?

— Подобное стечение обстоятельств практически исключено, хотя каждое из необычайных событий в достаточной степени реально.

— Может ли тягач упасть на глубину восемьсот метров и не разбиться?

— В принципе может, но, конечно, вероятность этого очень невелика. В Антарктиде известны случаи падения тягачей и тракторов в трещины на глубину несколько десятков метров, после чего они оставались целыми и невредимыми. Теоретически можно представить себе такую трещину, стенки которой постепенно сужаются. Таким образом, падающий тягач будет постепенно притормаживаться и заклиниваться, гася скорость.

— Но трещина должна быть достаточно узкой?

— Это необязательное условие. Все зависит от ее наклона и профиля. Представьте себе широкую трещину, постепенно изгибающуюся с глубиной. Появляется вероятность благополучного «приземления». Вспомните хотя бы факты из истории авиации, когда пилоты с нераскрывшимся парашютом падали с высоты многих сотен метров и оставались живы, попадая на заснеженный склон глубокого оврага.

— Существуют ли такие глубокие трещины?

— Да, существуют. В Антарктиде измерены трещины глубиной около километра.

— Могут ли под ледником существовать гейзеры и способны ли они протаять вокруг себя такие гроты?

— Наличие горячих источников и гейзеров в Антарктиде несомненно (например, на склонах г. Эребуса), а существование их подо льдом также вполне вероятно. Количества тепла, выносимого гейзером при извержении, вполне хватает, чтобы протаять в леднике гроты немалой величины. Однако следует отметить, что до сих пор под ледниковым покровом Антарктиды гейзеры не обнаружены. Впрочем, это во многом объясняется трудностями поисков.

— Можно ли использовать микросейсмы гейзеров для передачи сообщений, как это произошло в рассказе?

— Извержение гейзера — это своеобразный «микровзрыв», а следовательно, он может являться источником сейсмических колебаний — микросейсмов. Если гейзер достаточно мощный, то сейсмические колебания, вызванные его извержением, могут регистрироваться современной аппаратурой даже на большем расстоянии, чем это случилось в рассказе.

— Можно ли вызвать искусственное извержение гейзера?

— Обычно гейзеры функционируют с поразительно точной периодичностью, особенно в тех случаях, когда давление атмосферы и температуры у устья гейзера сохраняются постоянными (а именно такие условия теоретически должны существовать там, где происходят события). Эту четкую, ритмичную работу гейзера можно легко нарушить, бросая в жерло какой-либо предмет, например камень, что иногда и делают гиды, демонстрируя экскурсантам действия гейзера.

— Значит, с помощью гейзера можно передать и сообщение?

— Использовать извержение гейзера для передачи «сейсмотелеграммы» в принципе возможно. Это достигается путем нарушения существовавшего ранее цикла его действия.

— Следовательно, все эти события могли произойти в действительности?

— Повторяю, что вероятность таких совпадений ничтожно мала — практически равна нулю, но именно необычность неожиданных совпадений сделала возможным для Леонида Топоркова передачу в Тихую «сейсмотелеграммы».

Чтобы не загружать текст сложными объяснениями и сносками, я заключаю первую часть сопутствующими заметками, которые помогут понять более глубоко ряд вопросов, поднятых в дневниках и рассказе.

СОПУТСТВУЮЩИЕ ЗАМЕТКИ

СЕЙСМОЛОГИЯ

Наука, изучающая распространение упругих волн в Земле, называется сейсмологией. В результате подземных толчков, вызванных тектоническими причинами, возникают упругие волны, которые распространяются во все стороны от центра землетрясения. Эти волны регистрируются многими станциями сейсмической службы. По разнице во времени прихода поперечных и продольных волн определяется расстояние от эпицентра (проекции центра землетрясения на поверхность земли). Чувствительные приборы — сейсмографы, установленные под землей, регистрируют все колебания земли. На специальных фотолентах записываются колебания, многие из которых не связаны с землетрясением; это так называемые микросейсмы. Они возникают от различных причин. Например, морской прибой, паровой молот на заводе, ветер, трамвай, ткацкий станок — все это вызывает микросейсмы. Колебания земной коры имеют различную частоту. Микросейсмы по характеру колебаний отличаются от сейсмических воли, вызванных землетрясением. Регистрация микросейсм представляет большой интерес. Например, было обнаружено, что движение циклонов в море также вызывает образование микросейсм. По данным нескольких станций можно было бы определить местоположение циклона, направление и скорость его движения. Сейсмология не только регистрирует землетрясения и микросейсмы. По распространению, преломлению и отражению вызванных землетрясением волн в глубоких слоях земли было определено строение нашей планеты.

Для регистрации сейсмических волн применяются электродинамические сейсмографы, сконструированные по принципам, разработанным академиком Б. Б. Голицыным в начале XX века. Принцип действия заключается в следующем: к тяжелому маятнику прикреплены катушки проводов, в этих катушках, размещенных между полюсами постоянного магнита, вырабатываются очень слабые токи, возникающие при колебаниях маятника от толчков постамента, поставленного на землю. Токи передаются по проводам на чувствительные гальванометры. Луч света, отражаясь от колеблющегося зеркальца гальванометра, попадает на движущуюся с определенной скоростью фотобумагу и пишет на ней кривую колебаний маятника.

Сейсмическая служба существует на всех материках и позволяет решать очень важные практические задачи, такие, как предупреждение береговых селений о приближении цунами — гигантских волн, вызванных землетрясениями с эпицентрами в океане, или вопросы обнаружения подземных ядерных взрывов.

ВУЛКАНИЗМ АНТАРКТИДЫ И ГЕЙЗЕРЫ

Антарктида — материк, и одним из лучших доказательств этого является то, что толщина земной коры здесь значительно больше, чем под дном океана. В геологическом отношении это жесткая платформенная глыба, окруженная разновозрастными складчатыми системами. Под нагрузкой ледникового покрова земная кора в районе ледникового щита прогнулась на 800 — 1000 метров. В краевых частях материка наблюдается проявление современного вулканизма. Всемирно известен действующий вулкан Эребус, на склонах которого прямо из-под снега и льда бьют гейзеры. Гейзеры, или горячие источники, распространены во многих местах света. Известны гигантские гейзеры на Камчатке, в Северной Америке, в Йеллоустонском парке, в Исландии и ряде других мест.

Механизм извержения гейзера связан с тем, что в его канале, уходящем на большую глубину, в его изгибах и коленах под давлением пара кипящей воды, время от времени происходит его прорыв, сопровождаемый выбросами воды и пара.

В Антарктиде, кроме района Эребуса, хорошо известны горячие источники на островах Херд и Кергелен. Так как большая часть Антарктиды покрыта мощным панцирем льда, то не исключена возможность, что в других районах также находятся гейзеры, скрытые от нас ледниковым покровом. Одной из интересных черт таинственного материка является асейсмичность. До сих пор ни одна сейсмостанция не зарегистрировала над ледниковым покровом ни одного эпицентра землетрясений. Это очень странное явление, если учесть, что земная кора в районе Антарктиды испытывает большие нагрузки и двигается вверх и вниз по мере уменьшения и увеличения массы ледника.

ГРОТЫ И ПЕЩЕРЫ В ЛЕДНИКАХ

Гроты и пещеры образуются в ледниках в результате различных природных процессов. Например, волны океана выдалбливают огромные ниши, пещеры и гроты, иногда гигантских размеров, в теле ледникового покрова или айсбергах. Ледниковые трещины закрыты обычно снежными мостами; снег мостов пропитывается талой водой и замерзает, происходит, как говорят, «залечивание» трещины. Нижние части трещин образуют систему пещер и подледных переходов. Часто в подледных пещерах сама природа создает сводчатые потолки, способные выдержать огромную тяжесть вышележащих слоев.

ТЯГАЧИ В АНТАРКТИДЕ

Для научных исследований в Антарктиде применяется самый разнообразный транспорт. Самолеты и вертолеты, собачьи упряжки, тяжелые тягачи и легкие вездеходы. Современные научные исследования требуют перевозки громоздких буровых станков, тяжелой сейсмической аппаратуры и других грузов. Поэтому полярные исследователи остановили свой выбор на гусеничных тягачах. Но нет единого мнения о том, какие тягачи лучше использовать — тяжелые или легкие. Легкий тягач расходует меньше горючего и обладает большой проходимостью в условиях Антарктиды. Относительно своего веса и мощности и тяжелый тягач, и легкий берут приблизительно одинаковое количество полезной нагрузки. Но если относительная грузоподъемность у тяжелых и легких тягачей примерно одинакова, то в абсолютных значениях большая разница. Приведу пример. Легкий тягач, расходуя 1–1,5 л горючего на километр, тянет на прицепе 3 т груза, из которого при передвижении на 1000 км горючее, масло и запчасти составят около 2 т, значит, на оборудование остается 1 т. Тяжелый тягач расходует 7–8 л горючего на 1 км пути и берет на прицепе 25 т, из которых 10 т составляют полезную нагрузку. Когда планируются походы на несколько тысяч километров, легкие тягачи не выдерживают конкуренции. В советских экспедициях в Антарктиду используют три типа тяжелых тягачей: тягач — «Пингвин», тягач — повышенной проходимости и тягач — «Харьковчанка» — сверхтяжелый тягач, изготовленный специально для антарктических исследований. Все три тягача имеют мощные дизельные двигатели в несколько сот лошадиных сил и могут тащить многотонные прицепы. В кабинах этих тягачей установлено современное навигационное оборудование, позволяющее вести машину вслепую. Тягач «Харьковчанка» в своем кузове, построенном в заводских условиях, имеет многокомнатное помещение. Здесь просторная водительская и штурманская рубки, салон, где обеспечены комфортабельные условия для жизни восьми человек, радиорубка, кухня, туалет, сушильное помещение. В тягаче оборудовано воздушное отопление, водопровод, электростанция, питающая тягач на стоянках. Тягачам приходится работать в очень тяжелых условиях. Большая высота, на которой они работают, наполовину уменьшила бы их мощность, если бы не был предусмотрен специальный турбонаддув — система принудительного нагнетания воздуха в двигатель. Советские экспедиции совершили гигантские походы на этих тягачах, пересекая ледниковый покров Антарктиды.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ВЫСОТ

Один из способов определения высоты над уровнем моря — метод барометрического нивелирования. Сущность его заключается в определении разности давления атмосферы в двух точках. Например, на опорной точке (для простоты обычно используют самую низкую точку на местности) определяют давление воздуха при помощи барометра или анероида. Затем поднимаются на гору, высоту которой требуется измерить, и снова определяют давление. Получается разница, измеряемая в миллиметрах ртутного столба. В зависимости от температуры воздуха меняется и градиент давления, то есть изменение давления, приходящееся на 1 м поднятия, что зависит от плотности воздуха. Так, при температуре — 10° на уровне моря давление в 1 мм рт. ст. соответствует 10,5 м. Произведение градиента на разницу давления дает высоту. Метод барометрического нивелирования широко применяется в экспедициях для приближенного определения высот над уровнем моря или местным базисом. Современные приборы — анероиды — позволяют определять давление с точностью до 0,5 мм рт. ст. Метод барометрического нивелирования очень стар, им пользовались еще в прошлом веке. Но тогда анероидов высокой точности не было, и был изобретен гипсотермометр (кстати, один из типов гипсотермометра был сконструирован Д. И. Менделеевым). Принцип его заключается в следующем. Температура воды зависит от давления. Причем при изменении давления на 0,27 мм температура кипения меняется на 0,01°C. Специальные высокоточные термометры помещались в баллончик, в котором кипела дистиллированная вода. По температуре кипения определялось давление воздуха в местах измерения. Сейчас гипсотермометрами не пользуются.

Радиооптическое нивелирование построено на точном измерении расстояния между двумя точками при помогая радиолокатора (радиодальномера) и угла наклона между этими двумя точками при помощи оптического прибора теодолита. Зная наклон и расстояние, то есть гипотенузу и прилежащий угол, определяют по тригонометрической функции противолежащий углу катет, то есть высоту превышения одной точки над другой. Расстояние между точками может достигать десяти километров. Последовательно меняя точки наблюдения, проводят нивелирный ход на сотни и тысячи километров, определяя превышение над первой точкой (обычно это уровень моря или привязанная по высоте к уровню моря точка). Метод очень точный, он позволяет измерять высоту над первой точкой с точностью до сантиметров на сотни километров расстояния.

ЛЬДЫ АНТАРКТИДЫ

За последние годы в Антарктиде проведены широкие исследования. Материк, почти сплошь покрытый ледниковым покровом, по площади в полтора раза больше Австралии. Толщина льдов достигает здесь 5 км. Под ледниками скрыты глубокие долины и целые горные системы. Советские исследователи обнаружили подо льдом в районе Полюса относительной недоступности огромную горную страну с вершинами, достигающими высоты 3 тыс. м над уровнем моря? Причем над самой высокой из вершин лежит около километра льда. Сейчас ученые подсчитали, что объем ледникового покрова Антарктиды равен 25 млн. куб. км. Достаточно сказать, что таяние такого количества льда вызовет подъем уровня Мирового океана на 56 м выше существующего. Огромная шапка льда, лежащая на южном материке, развивается по очень сложным законам. Непрерывно круглый год на ее поверхность выпадают осадки. С каждым годом слой снега растет, и под давлением вновь выпавшего снега он превращается в фирн, а потом в глетчерный лед. По мере роста ледника вверх он испытывает напряжения, которые приводят к тому, что ледник растекается от центра к краю, компенсируя непрерывный рост в центре.

Чтобы определить характер подледного рельефа, применяют сейсмическое зондирование льда. Для этого в буровой скважине на глубине около 50 м взрывают заряд. Вызванные взрывом сейсмические волны достигают скального ложа ледника и, отражаясь от него, возвращаются на поверхность. Специальная аппаратура усиливает колебания отраженных волн и записывает их на осциллографе. По полученной записи можно измерить время пробега волны с точностью до 0,001 сек. Так как запись ведется не на один канал, как, например, на морских эхолотах, а на несколько десятков сейсмоприемников, расставленных цепочкой на поверхности, то по разности во времени можно определить скорость прохождения волн через толщу ледника. Произведение скорости на время пробега даст нам длину пути, а значит, и толщину льда. Метод сейсмозондирования описан очень схематично. Метод этот очень сложен, он требует громоздкой аппаратуры, но пока только он дает достоверную глубину скального ложа. Последние годы распространение получил метод радиолокационного зондирования при помощи радиоволн.

Ученые многих стран совершили походы через ледниковый покров Антарктиды, проводя сейсмические измерения толщины ледяного покрова. Сейчас длина этих маршрутов, или, как их называют, разрезов, достигает 25 тыс. км. Во время этих походов производился ряд измерений, в частности измерение температуры снежного покрова до глубины 50 м. На этой глубине уже не сказываются сезонные и многолетние колебания температуры воздуха. Здесь температура относительно постоянна. Например, в центре Антарктиды она достигает —56 — —58°C, при толщине ледникового покрова 3500 м. Когда ученые подсчитали, как меняется температура с глубиной, они столкнулись с противоречием. По теоретическим кривым, связанным с геотермическим внутренним теплом Земли, получалось, что при геотермической ступени 1° на 30 м уже на глубине 1880 м температура льда должна быть 0°, то есть находиться на грани таяния, а это противоречило целому ряду косвенных признаков. Первые глубокие скважины, пробуренные в Антарктиде, показали, что иногда температура с глубиной начинает понижаться, а не повышается, и только на глубине в несколько сот метров снова наблюдается повышение температуры согласно геотермическому градиенту. Правда, эти скважины были пробурены в краевой части ледника, где правильная картина может быть искажена за счет движения льда. Но в центре ледникового покрова температурный градиент может быть сильно искажен за счет роста ледника в результате снегонакопления. Эти данные очень важно уточнить, так как если нижние слои ледника имеют температуру, близкую к нулю, то мы вправе ожидать, что под мощным слоем льда лежит слой воды, а это в корне меняет все наши представления о строении ледникового покрова Антарктиды. Последние буровые работы показали, что в Антарктиде действительно подо льдом лежит слой воды.

ЛЕДНИКОВЫЕ ТРЕЩИНЫ

Горные и материковые ледники обладают одним очень важным свойством — они движутся, текут под действием силы тяжести. Скорость движения льда в Антарктиде в центральных районах не превышает нескольких метров в год. К краям она увеличивается, достигая десятков, а иногда и сотен метров. При таких скоростях движения лед не успевает пластически деформироваться и лопается, образуя глубокие трещины. При толщине льда до 2–3 км трещины в ледниковом покрове Антарктиды достигают длины нескольких километров, уходя в глубину на многие сотни метров. Ширина их также меняется в больших пределах. Многие трещины в зимний период перекрываются снежными мостами. Такие занесенные трещины представляют опасность и для тягачей, и для собачьей упряжки. В истории антарктических исследований известно много случаев гибели людей, провалившихся в такие бездны.

Но как же бороться с такими «волчьими ямами»? Были созданы сложные электронные приборы. Но у них был один недостаток: они указывали на мелкие трещины, не представляющие опасности для тягача, это вызывало задержки в движении и вело к тому, что водители начинали пренебрегать сигналами трещиноискателей. Трещиноискатели пока громоздки, ненадежны, и поэтому обычно пользуются старым, испытанным методом. Два исследователя связываются веревкой и шаг за шагом прощупывают острыми щупами трассу тягача. Работа эта очень опасна. Представьте себя разгуливающим по карнизу высотного здания с завязанными глазами, и вы поймете, что значит разыскивать трещины под снежным покровом. Кроме того, полярники по опыту знают, что ранней весной толстые мосты могут выдержать многотонную тяжесть тягача, а в разгар антарктического лета они ослабевают. Один и тот же мост, выдержав в сентябре тягач, может провалиться под ним в январе. Очень важно знать и то, как ориентированы трещины. Надо стремиться пересечь трещину поперек ее простирания. Немаловажную роль играет скорость тягача. Известны случаи, когда тягачи на максимальном ходу перепрыгивали трещины. В большинстве своем трещины распространены в краевой зоне ледника, и в этом районе с побережья на плато проложены специальные трассы, выявленные опытом многих экспедиций. Такие дороги на купол очень важны, особенно при многочисленных походах внутрь континента. Десятки тягачей курсируют в наши дни по ледниковому щиту Антарктиды, и самым опасным препятствием для них остаются трещины.

* * *

Со дня описанных здесь событий прошло почти пятнадцать лет. За эти годы в Антарктиде продолжались советские исследования, созданы новые станции, пройдены тысячи километров маршрутов санно-тракторных поездов. Каждый год сменяется вахта полярников на ледяном континенте. Широко практикуется обмен учеными между экспедициями разных стран. Сделано много новых географических открытий. Опубликованы сотни томов научных трудов в самых разных областях науки. «Атлас Антарктики», созданный советскими учеными, признан международными научными кругами одним из самых фундаментальных трудов. Много написано и научно-популярных очерков, брошюр и книг, интересно рассказывающих о тайнах Антарктиды. Написаны даже повести и романы, действие которых происходит в антарктических экспедициях.

Каждый, кто побывал в Антарктиде, оставил там кусочек своей души. Никогда ему не забыть и удивительных просторов, величественной красоты этого континента. Долго будет помнить и рев пурги, и свирепые, пробирающие до костей морозы. Но самое главное, что останется в памяти на всю жизнь, — это удивительное чувство дружбы и взаимопомощи, которое помогало в самые трудные минуты. Вот почему каждый год 13 февраля собираются участники советских антарктических экспедиций: в этот день в 1956 году был поднят впервые советский флаг на станции Мирный. В этот день родилось братство людей, посвятивших себя исследованию Антарктиды — континента дружбы и мира. Именно на этом континенте впервые страны, ведущие здесь исследования, запретили проводить маневры, испытывать оружие, в соответствии с подписанным в 1959 году Антарктическим мирным договором. На этом континенте можно вести только научные исследования, служащие делу познания нашей планеты, на пользу человечеству. Недаром Антарктиду зовут континентом мира. Хочется верить, что недалеко то время, когда и на остальных континентах Земли навсегда замолкнет оружие и ученые смогут объединиться для работ на благо мира и дружбы.

Первые признаки подхода к берегам Антарктиды.

Аборигены Антарктиды — пингвины.

Дизель-электроход «Лена» на разгрузке у Мирного.

Санно-гусеничный поезд вышел из Мирного. За последним вагоном катятся одометры — измеряют расстояния.

Поезд идет единой тягой.

Заструги.

Станция Пионерская.

Трактор провалился в трещину на глубину 10 метров.

В декабре 1963 года в Мирном совершили посадку два самолета ИЛ-18, доставившие в Антарктиду участников научной группы для похода Восток — Полюс недоступности — Молодежная.

На станции Восток готовился санно-гусеничный поезд.

На вышке станции Полюс недоступности установлен бюст В. И. Ленина.

Участники похода на станции Полюс недоступности.

Э. И. Сафонов за геодезическими измерениями.

В. К. Ноздрюхин.

Сейсмическое зондирование проводит А. П. Капица.

Ю. Г. Бугаев ведет запись измерений.

Самолет ИЛ-14 ведет сброс груза с бреющего полета.

Приходится бурить вручную.

Пингвиний детский сад.

Часть вторая. АФРИКА

ВОСТОЧНАЯ АФРИКА

Восточная Африка включает пять государств — Танзанию, Кению, Уганду, Руанду и Бурунди.

История этих стран — это история британского, бельгийского и германского колониализма. В Восточной Африке лежат истоки древнейших цивилизаций. Еще три-четыре миллиона лет тому назад там появился предок современного человека. А в древние времена там существовала собственная государственность. Однако до сих пор мы очень мало знаем о ней. И не мудрено — достоверные сведения о былой истории тех мест мешали бы колониализму внушать разрозненным племенам ложные представления об их неспособности к государственному объединению, разрушали бы миф, что без помощи англичан и других европейцев они не смогут и года прожить. Но прогрессивные силы мужественно боролись за национальную независимость, и колонизаторам пришлось отступить: в 1962–1964 годах эти государства получили независимость.

Они располагаются в очень богатой и плодородной части Африки — поясе саванн. В дождливые сезоны там бурно растут травы, которыми питаются стада буйволов, антилоп, слонов. Днем спят ленивые охотники — львы и леопарды. Правда, ныне такую саванну можно увидеть только в национальных парках, где она старательно оберегается от разрушительной руки браконьера. Широко известны прославленные национальные парки Восточной Африки: Тсаво, Маньяра, Нгоронгоро, Меру, Серенгети.

По территории Восточной Африки проходят огромные системы разломов земной коры — рифты. Что вызвало их создание, какие планетарные силы корежили Землю на протяжении тысяч километров, оставляя гигантскую борозду, в которой образовались великие африканские озера — Танганьика, Ньяса, Альберт Киву, Рудольф, Маньяра? Изучение этого феномена природы привлекло сюда советских геофизиков, геологов, геохимиков, геоморфологов, составивших комплексную восточно-африканскую экспедицию Академии наук СССР. (Недавно вышел трехтомный труд «Рифтовые системы Восточной Африки», в котором подведены итоги работы этой экспедиции в 1967–1969 гг.)

Маршруты этой экспедиции нанесены на карту. Десятки тысяч километров проехали наши исследователи по саваннам Восточной Африки, живя в палатках, слыша за тонкой матерчатой стенкой мощный рев ночного хищника — льва или вой гиены. Днем, в часы долгих маршрутов, ученые встречали колоритных местных жителей — то это были воинственные масаи или турканы, то замечательные миролюбивые резчики по дереву из племени маконда… А в городах мы общались и беседовали с представителями молодой национальной интеллигенции — геологами, географами, геофизиками, выступали перед переполненными аудиториями в университетах Найроби, Кампалы, Дар-эс-Салама. Всюду мы ощущали дух новой Африки с ее разбуженными мощными силами, пока еще не всегда используемыми правильно — еще находящимися во власти капиталистической системы хозяйствования. Но всюду мы видели древнюю молодеющую Африку, стремящуюся вперед…

ПУТЕШЕСТВИЕ ПЕРВОЕ (1967 г.)

МЫ ЕДЕМ В АФРИКУ

Итак, решение принято — мы едем в Африку. Все согласны, нам выделены деньги, необходимые для экспедиции, остальное зависит от нашей инициативы. «Мы» — это будущий состав советской комплексной восточноафриканской экспедиции — сокращенно КВАЭ. Владимир Владимирович Белоусов — научный руководитель, известный геолог, тектонист, геофизик, за глаза обычно называемый «Вэвэ», по первым буквам инициалов. Правда, говорят, что ВВ — это также общепринятое сокращение для обозначения взрывчатых веществ, но это просто совпадение. Сотрудниками экспедиции назначены: профессор Евгений Евгеньевич Милановский — потомственный геолог, преподаватель геологического факультета Московского университета, с интеллигентной внешностью и характером немного мягковатым, когда это касается не геологических вопросов; Аркадий Васильевич Горячев — научный сотрудник Института физики Земли АН СССР, тектонист-геолог, недавно защищавший кандидатскую диссертацию, которая по решению Ученого совета была оценена как докторская, человек с большим опытом полевой работы и блестящий специалист в своей области; Николай Алексеевич Логачев — научный сотрудник Иркутского института земной коры Сибирского отделения АН СССР, специалист в области петрографии, характер веселый и энергичный, склонный к оптимизму; Александр Алексеевич Краснов — аспирант Института экономики минерального сырья и геологоразведочных работ, вулканолог. Возглавлять экспедицию поручено мне. Возраст участников — от 36 до 60 лет. В Африке никто из нас, за исключением В. В. Белоусова, не работал. Он участвовал в миссиях ЮНЕСКО и проезжал через районы нашей будущей работы в Кении и Танзании. Мне раньше пришлось провести несколько дней в Южной Африке и Сенегале. Пожалуй, только А. А. Краснов имел опыт подобных работ, когда вел геологическую съемку в Сирии.

Итак, нам предстояло срочно собрать оборудование экспедиции и в начале июня 1967 года вылететь в Найроби, столицу Кении, где мы предполагали устроить базу экспедиции.

Теперь позвольте мне несколько вернуться назад и рассказать о целях и задачах нашей экспедиции. Все началось тогда, когда Владимир Владимирович, будучи президентом Международного союза геофизики и геодезии, в 1960 году выдвинул проект изучения верхней мантии Земли. Этот проект, подобно Международному геофизическому году (МГГ) и Году спокойного Солнца (МГСС), также должен был быть международным. Идея его заключалась в следующем. Земная кора, имеющая сравнительно небольшую толщину — от 5 км на дне океана до 40–60 км на континентах, — лежит на оболочке земного шара, называемой мантией Земли. Эта оболочка имеет толщину около 1000 км. Процессы, происходящие в ней, определяют поведение земной коры, возникновение гор, разломы в земной коре, землетрясения, вулканизм и многие другие. Для того чтобы ответить на вопрос: «Почему и как возникают горы?», нам надо понять, что происходит в мантии Земли и особенно в ее верхней части — верхней мантии. Для таких исследований можно применять различные способы. Например, геофизические, когда, изучая распространение сейсмических волн, возникших при землетрясениях или сильных взрывах, мы получаем данные о границах раздела и об упругих характеристиках мантии и земной коры. Изучая земные приливы гравиметрическими методами, мы можем судить о вязкости пород, слагающих верхнюю мантию. Предполагается осуществить сверхглубокое бурение земной коры на глубину до 10–15 км в тех местах, где кора наиболее тонка. Можно изучать земную мантию и другими косвенными путями. К ним относятся геологические и геоморфологические методы. Изучая огромные разломы, раздробившие земную кору на отдельные блоки, их движение, мы получим представление о силах, воздействующих на земную кору, историю их развития в геологические периоды. Чем крупнее будут размеры исследуемых разломов, тем больше они связаны с планетарными геологическими процессами. В то же время крупные тектонические нарушения могут протягиваться на тысячу километров, то есть пересекать территорию нескольких государств. Поэтому изучение таких явлений не под силу одному государству, даже таким огромным, как СССР и США. Планетарные процессы должны и могут, как показали МГГ и МГСС, изучаться усилиями многих стран. Вот почему и был выдвинут международный проект изучения верхней мантии Земли.

По дну океана непрерывной цепью на десятки тысяч километров протянулись горные цепи с характерной глубокой долиной посредине — это подводные рифтовые долины, они представляют огромный интерес для изучения верхней мантии Земли. Многие океанологические суда заняты их исследованием. Но это связано с большими трудностями. Глубина океана в несколько километров затрудняет спуск аппаратуры, сбор образцов, изучение рельефа. Вот если бы рифтовые долины находились на суше, вот тогда бы другое дело… Оказывается, рифтовые долины есть и на поверхности континентов, и самый яркий их представитель — система великих африканских разломов. Начинаясь еще на территории Азии, в районе Сирии, эта рифтовая система протягивается через впадины Мертвого и Красного морей, через Эфиопию, район озера Рудольфа и дальше к югу через территорию Кении и Танзании; вторая ветвь проходит через территорию Уганды, впадины озер Альберт, Танганьики, Ньяса. Если посмотреть на политическую карту мира, мы увидим, что система великих африканских разломов проходит через несколько государств со сложными политическими взаимоотношениями, с различным уровнем развития. Этим странам, ведущим сейчас серьезную работу по развитию своего хозяйства, трудно выделить средства на исследование планетарных проблем науки. Но тем не менее они вносят свой вклад в изучение проблемы верхней мантии Земли — они официально пригласили другие государства проводить исследования на своей территории. Вот почему советская экспедиция получила приглашение работать в Кении и Танзании для изучения проблем, связанных с проектом верхней мантии Земли.

Мне приходилось участвовать в ряде экспедиций: в Сибирь, на Дальний Восток, в Антарктиду. Теперь я должен был путешествовать по Экваториальной Африке, о которой у меня были самые смутные представления. Мы прочли десятки книг об экспедициях в Африку, переписывались с геологическими службами Кении и Танзании и в конце концов выработали план работы и список оборудования экспедиции. Шел конец апреля, а в начале июня мы должны были выехать в поле, так как полевой период приходится на сухой сезон: с июня по сентябрь месяц. Надо было спешить.

Сбор экспедиции — это тоже увлекательная работа. Подбор снаряжения, палаток, спальных мешков, одежды, научного оборудования для Африки вызвал много споров и обсуждений. Как будет вести себя под экваториальным солнцем наше снаряжение, приспособленное для умеренных широт. Какие лекарства взять с собой и есть ли у нас нужные. Надо сказать, знакомые, услышав о нашей экспедиции, в основном пугали нас. «А знаете ли вы, что в Африке самая страшная змея, это плюющаяся кобра? — спрашивал меня мой приятель, нажимая при этом на слово «вы». — Она с расстояния два-три метра плюется ядом и точно попадает своей жертве в глаза, и через несколько минут вы умираете в страшных мучениях».

«А знаете, что если вы подвергнетесь нападению термитов, то от вас останется только аккуратно вычищенный скелет, годный разве что для антропологического музея?» — не без иронии спрашивал другой.

«А вы знаете, что там есть такие бациллы или вирусы, которые обожают синтетические материалы, и вы останетесь голым в один прекрасный момент?» — подхватывал третий.

«Есть такая рыба пиранья…»

«Нет ее в Африке!» — радостно перебивал я.

«Ну не рыба, так крокодилы», — не унимался доброжелатель.

Потом я понял, что все они чертовски завидовали и пытались компенсировать это чувство наслаждением попугать меня. Тогда я избрал тактику обратного запугивания. Я сам первый начинал рассказывать всякие страсти об Африке, и им ничего не оставалось, как высказывать притворное чувство беспокойства за нашу судьбу, но это как-то плохо компенсировало чувство зависти.

Упаковка грузов — вещь сложная: часть грузов зашивалась в мешки, часть укладывалась в ящики. Среди них были грузы нежные — кинопленка, лекарства: они боялись температурных колебаний, и надо было защитить их от колебаний влажности. Нами было заявлено 1200 кг груза на самолет. Но весы на складе показывали, что эта норма будет значительно превышена, если мы не введем жесткий лимит.

Е. Е. Милановский, который отвечал у нас за комплектацию аптечки, был так запуган Институтом тропической медицины, что закупленные по их рекомендации лекарства грозили занять половину нашего груза. И если мы сквозь пальцы смотрели на лишнюю книжку или карту, то с лекарствами шла настоящая борьба. Наша аптека, наверно, могла бы обеспечить небольшой госпиталь на год медикаментами.

Итак, мы взяли: палатки, спальные мешки, штормовки, складные койки, марлевые пологи от москитов, складные столики и стулья, фляги для воды, бидоны для бензина, брезент, кухонное оборудование, ложки, миски, кружки, инструмент плотничий и слесарный, раскладную яхту и подвесной мотор к ней, радиостанции, полевое геологическое оборудование, электрофонари, керосиновые лампы, бензиновые плиты, лекарства, книги, кинокамеру, фото- и кинопленку — вот далеко не полный перечень грузов, которые образовали небольшую гору на складе географического факультета МГУ, где шло комплектование нашей экспедиции. Наконец все готово.

…21 июня мы прибыли в Шереметьево со своим грузом. Наши мешки и ящики резко отличались от щеголеватых чемоданов других пассажиров, летевших на ИЛ-18 до столицы Судана — Хартума. Несколько удивленное выражение на беспристрастных и безупречно вежливых лицах наших таможенников. Санитарный кордон: «Ваши сертификаты? Прививки от оспы и желтой лихорадки? Все в порядке, проходите». И наконец трап самолета. В последний раз машем руками. Внизу обеспокоенные лица наших родных, друзей, немало запуганных нашими «доброжелателями», и вот мы в воздухе.

МОСКВА — НАЙРОБИ

Самолет, набрав высоту, берет курс на юг. Нам лететь прямо по меридиану. Ночь не позволяет видеть, что внизу, только иногда проплывут светлые пятна большого города, осыпанного бисером огоньков, и по трансляции объявят, что прошли Харьков, Симферополь. И вот мы над Черным морем. Впереди Турция, Кипр, Египет. Пытаемся заснуть, но это удается нам плохо. Глубокой ночью приземляемся в Каире. Часовая стоянка, и мы снова в воздухе. Теперь под нами должен быть Нил. Только в утренних лучах мы увидели его недалеко от Хартума. Посадка. Мы выходим из самолета и сразу тридцатиградусная жара окутывает нас душным покрывалом. Около часа продолжается разгрузка, мы складываем гору нашего груза в таможне и уезжаем за город.

Нам предстоит найти авиакомпанию, которая доставит нас в Найроби. События на Ближнем Востоке расстроили полеты многих авиалиний. Из Москвы мы вылетели, не имея согласия других авиалиний на наш перелет дальше. Решили, что на месте разберемся. И сейчас, разместившись в отеле «Метрополь», мы бросаемся в местные представительства авиакомпаний. Суданская авиакомпания: «Возможно, через четыре дня будет самолет до Найроби». Итальянская компания: «Простите, в ближайшее время не предполагаем». Скандинавская: «Зайдите позже, может быть, у нас будут новости». Эфиопская авиакомпания: «Завтра утром мы вас можем доставить до Аддис-Абебы, дальше линия перегружена, и мы не можем гарантировать быстрого перелета до Найроби».

Что делать? Жара усиливается. Хочется выпить что-нибудь прохладительное, но в кармане только дорожные чеки. Сейчас, пока нас кормит Аэрофлот, нам, в общем, деньги не нужны. Все-таки решаем обменять небольшую сумму. Заходим в банк. «Советские дорожные чеки. Очень интересно. Сколько вам нужно обменять? Два фунта? Простите». Чеки передаются из рук в руки, появляется управляющий. «Видите ли, мы впервые видим ваши чеки. Да, да, они есть в справочнике, но мы всего-навсего отделение большого банка. Если вам не трудно, мы вам сейчас предоставим машину и вы проедете в главную контору».

Через десять минут мы сидим в главной конторе банка. Пожилой суданец угощает нас кока-колой со льдом. Беззвучно вращается под потолком огромный вентилятор. Наконец приносят деньги — пиастры. Как романтически звучит — пиастры, дублоны, в памяти всплывают герои «Острова сокровищ».

Теперь есть время погулять, и мы идем на берег Нила.

Здесь, в Хартуме, знаменитое место: слияние вод Голубого и Белого Нила. Мы идем по пыльным улицам, чем-то напоминающим улочки наших среднеазиатских городков. Тропическое солнце немилосердно жжет, загоняя в тень деревьев. Проезжающие мимо такси останавливаются, нам машут руками — приглашают. Удивленно смотрят, когда мы отказываемся. Европеец, идущий по улице города, — редкое зрелище. Из старой одноэтажной части города проходим в новую. Современные правительственные здания, большая площадь, цветы. Спасительная тень акаций вдоль тротуара. И вот наконец набережная. Какой же это Голубой Нил? Мутно-желтые волны стремительно проносятся мимо нас. Нил широк, хотя сейчас вода и стоит низко, многие отмели обнажены, но все равно река производит могучее впечатление. Жара и усталость заставляют нас вернуться в отель.

Желание быстрее попасть в Найроби вынуждает нас согласиться с предложением эфиопской авиакомпании лететь до Аддис-Абебы и ждать там возможности перелета до Найроби. Рано утром мы со всем нашим грузом вылетаем из Хартума. В большом стоместном самолете пассажиров человек десять. Скоро рыжеватая пустыня под крылом самолета затягивается сплошной облачностью. Через час приземляемся в Аддис-Абебе.

Мы выходим из самолета и попадаем в прохладу, которая вдвойне приятна. После удушающей жары в Хартуме 18 тепла и 2400 метров над уровнем моря. Аэропорт забит пассажирами. Переговоры с компанией неожиданно кончаются успешно. Есть свободный самолет, и они готовы объявить дополнительный рейс. Через час старенький четырехмоторный поршневой самолет покидает аэропорт в направлении Найроби. Не без сожаления мы смотрим на строения города, мелькающие внизу; что греха таить, все мы надеялись провести хоть несколько часов в этой стране. Но мы опаздываем, сухой период начался, а нам предстоит еще многое сделать. Сейчас мы летим над северной частью Кении. Нам здорово повезло, что у нас старенький самолет. Мы летим низко — всего в 1500–2000 метрах над поверхностью. Прекрасно видны детали рельефа, растительность, сухие русла рек, обрывы великих африканских разломов. Незаметно прошли три часа полета, и, когда самолет пошел на посадку, мы вдруг поняли, что вместо пяти дней, которые предполагали в лучшем случае потратить на дорогу, мы добрались до цели меньше чем за двое суток.

Зал паспортного контроля. У нас забрали паспорта, и мы ждем. По телефону позвонили в посольство. Наконец нам вернули паспорта, переходим в таможню. Передо мной досконально изучается содержимое чемодана какого-то европейца. Моя очередь. Ставлю на стол свой чемодан. «У вас есть вещи в багаже?» — «Да». — «Я попрошу их принести». — «Это довольно трудно». — «Простите, не понял». — «Я думаю, лучше было бы нам с вами пройти к ним». — «..?» Я показываю на три тележки, доверху груженные ящиками, мешками, тюками, на которых видна черная надпись: «Совьет ист африкэп экспе- дишн Найроби Кения». Он обходит их кругом; то ли надпись внушила ему доверие, то ли он представил себе, сколько времени займет осмотр содержимого груза, но он быстро сделал на багаже отметки «осмотрено» и отпустил меня. Бедная камера хранения — она явно не была рассчитана на такое количество вещей.

Товарищи из посольства уже ждали нас с микроавтобусом, и скоро мы мчались по шоссе в город. На поворотах и при разъезде со встречными машинами мое сердце автомобилиста замирало от непривычности к левостороннему движению.

Мы недалеко от экватора, но жары нет. Найроби находится на высоте 1800 метров над уровнем моря. Скоро въезжаем в город. Многочисленные виллы, утопающие в зелени, мелькали по обе стороны от дороги, на многие километры раскинулись особняки, отгороженные друг от друга зелеными изгородями. Останавливаемся перед небольшой гостиницей. Здесь, в двух шагах от нашего посольства, мы будем жить, пока не найдем помещения для своей базы.

В СТОЛИЦЕ КЕНИИ

Найроби — столица свободной Кении. В 1964 году страна получила независимость и из английской колонии превратилась в развивающуюся свободную республику. Комплекс правительственных зданий образует центр современного Найроби. Здесь здания парламента, канцелярии президента, ряд министерств и правительственных учреждений. Главная улица города Кениата-авеню с банками, крупными магазинами. Торговцы в большинстве своем индийцы. Деловая часть города на востоке переходит в индийские кварталы, где множество мелких лавочек и магазинов, которые также принадлежат индийцам. К западу от центра на несколько километров раскинулись жилые районы. Здесь в отдельных виллах жило раньше в основном белое население города. Теперь эта привилегия нарушена, многие африканцы из национальной буржуазии имеют здесь участки и дома. Так как многие англичане покинули Кению, часть домов продается или сдается в длительную аренду. В то же время снять подходящее помещение на четыре месяца, как требуется нам, довольно трудно. Уже в первый день, просматривая объявления в местной газете, мы обнаружили, что подходящего мало. Два-три звонка по телефонам, помещенным в объявлениях, не дали положительного результата. Вечером в гостиницу пришел доктор Бейкер. Это средних лет, высокий мужчина с гладко зачесанными назад седеющими волосами, с нашей точки зрения, по внешности «типичный» англичанин. Он возглавляет местную геологическую службу. Одновременно занимает пост председателя комиссии стран Восточной Африки по проблеме «Верхней мантии». Он приложил много усилий, чтобы наша экспедиция могла приехать в Кению и Танзанию. Вечером мы совещались с ним об организации работ. Сейчас у нас три проблемы, которые надо решить в первую очередь. Помещение для базы экспедиции, аренда автомобилей, закупка продовольствия и необходимого тропического снаряжения. Завтра суббота. Так как учреждения работают до 12 часов, многое сделать трудно.

После ужина Бейкер показал нам ночной город. Огни реклам центральной деловой части, ярко освещенные витрины, современные здания напоминали скорее какой-то европейский город. Да и ночная прохлада, заставляющая пожалеть об отсутствии плаща или свитера, ничем не напоминала нам жаркую Экваториальную Африку.

Утром первый визит в «Барклейс бэнк», один из крупнейших английских банков. Он имеет во всем мире разветвленную сеть отделений. Только в одном Найроби у него двенадцать контор. Главная на Куин-уэй. Туда мы и направились. Вежливый клерк, молодой индиец, долго объяснял нам, что есть различные виды счетов, которые мы могли бы открыть в их банке. Наконец счета оформлены, нам выданы чековые книжки. Теперь мы всегда желанные гости в этом банке. Последнее мы поняли с самого начала. Направляемся в агентство Тиссон по найму и продаже домов.

К нашему огорчению, мистер Тиссон, к которому у нас было рекомендательное письмо от Бейкера, был в отпуске. Один из его клерков сказал, что они постараются в ближайший месяц удовлетворить наше желание. Когда мы объяснили, что нам нужно найти дом в течение нескольких дней, он огорченно развел руками и сказал, что это трудно.

Фирма «Иббо и компания» в Найроби — одна из крупнейших по прокату автомобилей. Ее контора расположена на Кениата-авеню. Мистер Иббо был рад с нами познакомиться. Его фирма обслуживает большинство охотников, приезжающих в Кению. Какие нам нужны машины? Он может порекомендовать «лендроверы». Прекрасные машины. Цена? О, это пусть не беспокоит нас: самая разумная, выгодная обеим сторонам. Не хотят ли господа чая или кофе? Ах, цена? 2,5 шиллинга за милю. Как, дорого? Любой другой фирме вы заплатите столько же. Да, да, конечно, вы правы, сейчас мертвый сезон, конечно, туристы есть, но эти события на Ближнем Востоке портят коммерцию. Вижу, господа осведомлены о конъюнктуре. Специально для вас я готов сделать скидку, только не говорите об этом никому в Найроби. Нет, нет, господа, дешевле невозможно, иначе я понесу убыток. Отлично, рад, что мы с вами нашли выгодное для обеих сторон решение. Машины будут самые лучшие. Правда, две лучших сейчас в сафари, но надеюсь, что к моменту вашего отъезда они вернутся. Я буду держать пальцы скрещенными (вроде нашего, «чтобы не сглазить»).

От мистера Иббо мы выехали на «лендровере». Его вел шофер — африканец Питер. Он из племени луо — крепкий, рослый, веселый, простодушный парень, всегда охотно выполняющий любое задание или поручение.

Несколько минут езды — и мы около длинных бараков, где размещается департамент Бейкера. Нас знакомят с сотрудниками департамента. Преимущественно это англичане: главный геолог Снайдере, геолог Уолш и другие. Своих национальных кадров пока в Кении мало. Нас знакомят с библиотекой, имеющимися геологическими картами на интересующие нас районы. Программы и план работы мы будем обсуждать в понедельник. Сегодня суббота. Мы и так уже задержали наших хозяев на лишние 15 минут. Возвращаемся к себе в гостиницу. Как нелепо, что полтора дня выпадет из подготовительного периода. И все-таки надо попробовать. Мы с Владимиром Владимировичем просматриваем объявления в газете. Вот, кажется, что-то подходящее. Четырехкомнатный дом сдается на три месяца с 1 августа. Может быть, удастся уговорить сдать пораньше. Звоним. Да, завтра в 5 часов вечера нас примут для переговоров. Вечером мы бродим по замершему городу, заходим в кино, смотрим какой-то американский боевик.

Утром в воскресенье за нами заехал Бейкер. Он хочет показать нам Национальный парк около Найроби. Питер ожидает нас в «лендровере». Нагружаем машину кино- и фотоаппаратами, немного волнуемся — все-таки первый выезд в Африку. Подъезжаем к воротам парка километрах в 15 от города. У входа объявление. Узнаем, что категорически запрещается выходить из машин. Над объявлением укреплен обглоданный череп слона — вероятно, как символ устрашения. Идея такого Национального парка проста до предела. Люди находятся в клетках, то есть в машинах, а звери гуляют на свободе. У нас карта, на которой обозначено, в каких частях парка каких животных можно встретить. На перекрестках укреплены указатели. Грунтовые проселки пересекают густой сетью весь заповедник. А вот и первые звери — среди зонтичных акаций гуляют жирафы. Три пары. Движения жирафов грациозны и медлительны. Кажется, что смотришь кинофильм с замедленным действием. Много раз мы будем еще встречать этих гигантских животных и каждый раз любоваться ими и, что скрывать, переводить на них десятки и сотни кадров фото- и кинопленки. Мы подъезжаем почти вплотную. Они не пугаются, скорее, с каким-то любопытством разглядывают нас. Мы не двигаемся. Маленькие головки со смешными рожками поворачиваются к веткам и начинают их ощипывать.

Вдали на пригорке видно несколько машин, которые стоят в высокой, уже начинающей желтеть траве. Пассажиры приникли к окнам и что-то снимают. В живописных позах разлеглась группа львов — пять львиц и один лев. Они плотно пообедали и теперь спят. Утверждают, что когда лев сыт, то он не опасен. Может быть…

Невдалеке от львов пасется стадо антилоп. Объяснения дает Питер: вот эти, с белыми салфетками сзади, — это импала, а вот эти, с черно-белой полосой вдоль туловища, — это газель Томпсона. А вот в воинственной позе стоит знаменитая антилопа гну. Круп как у лошади, голова быка. Движется преимущественно галопом. Внешность не так страшна, как нелепа. Табун зебр мирно пасется на косогоре. А вот пара страусов — черный самец и серая самка. Обилие животных поражает. Здесь все как в природе: никто зверей не кормит, они сами живут на подножном корму или составляют меню для хищников. Сплошной ограды вокруг заповедника нет, только в районе шоссе сейчас укреплен забор. Ночью львы выходят и ложатся на асфальт, сохраняющий тепло дневных солнечных лучей. Машины были вынуждены останавливаться перед животными, а поскольку никто не знал, успели они пообедать или нет, то никто и не рисковал их прогнать.

После осмотра заповедника мы заезжаем в небольшой зоопарк у ворот. Здесь в клетках содержат раненых или прирученных зверей, которые уже не могут жить на воле, ибо быстро станут добычей хищников. Тут можно увидеть самые неожиданные экспонаты. Например, шимпанзе, жившего долгое время в каком-то цирке, а потом в связи с его банкротством перекочевавшего сюда. Умные глаза животного, нашего дальнего родственника, умоляюще смотрят на публику. Он что-то просит у нас, жестикуляция его совершенно человеческая. Оказывается, он просит закурить. Кто-то бросает ему зажженную сигарету. Он ловко подхватывает ее на лету, берет в рот и ложится на спину. Невыразимое блаженство написано у него на морде, когда он, затягиваясь, выкуривает ее.

Рядом в клетке два бурых медведя, как гласит надпись на клетке, отобранных из какого-то цирка по требованию общества охраны животных за грубое с ними обращение. Но все-таки хотя и понимаешь, что звери здесь потому, что иначе они погибнут на воле, впечатление от животных в клетках самое тяжелое. Хотя ведь есть зоопарки, где звери живут в условиях, близких к природным. Такие зоопарки, как лондонский, — образец.

Из национального парка мы проехали обратно в Найроби. Вечернее посещение для найма дома не дало ожидаемого результата. Дом был подходящий, но хозяева могли его нам предоставить только в конце июля. В гостинице мы долго жить не можем. Негде сложить все наше оборудование и разбирать коллекции, заниматься научной работой. Завтра, в понедельник, мы должны сделать все для найма базы, от этого зависит и срок выезда и успех экспедиции. В связи с большим объемом подготовительной работы распределяем между собой различные участки работы. Портфель «министра информации» получает Евгений Евгеньевич Милановский, в его задачу входит собрать все нужные нам карты и сведения по району рифтовой долины. По совместительству выполняет функции «министра здравоохранения», следит за комплектацией полевой аптечки, за своевременным приемом профилактических антималярийных препаратов, санитарией и т. д. «Министерство путей сообщения», то есть следить за нашими машинами, шоферами, бензином, рабочими, поручено Александру Алексеевичу Краснову, он же первый заместитель «премьер-министра».

Функции «министра пищевой промышленности» ложатся на Аркадия Васильевича Горячева, ему предстоит провести закупку продовольствия и скомплектовать нашу кухню. Подготовка оборудования, выдача нам и рабочим спальных мешков, спецодежды, закупка недостающих предметов поручается нашему сибиряку Николаю Алексеевичу Логачеву. Владимир Владимирович — «министр без портфеля», или «чиновник по особо важным поручениям». «Кабинет» сформирован, завтра, в понедельник, всем надо браться за свои участки.

Рано утром мы с Красновым выезжаем в город искать помещение. Сначала заезжаем в отдел объявлений крупнейшей газеты «Ист африкэн стандард» и получаем там адреса нескольких контор по продаже и найму недвижимости. Большинство из них сосредоточены на Говернмент-роуд. В первой конторе нам не могут помочь. Вторая может нам предложить варианты через месяц. Третья — опять неудача. Четвертая, пятая, наконец, в шестой раз нам везет.

— Да, интересующий вас дом у нас имеется. Три спальни, гостиная, столовая, все удобства, гараж.

— Отлично.

Молодой индиец-клерк садится в нашу машину, и мы едем. Проезжаем обособленный район посольства и углубляемся в пригород Найроби. В шести километрах от деловой части города на самой окраине небольшой одноэтажный дом. Беглый осмотр показывает, что его-то мы и искали. Три небольшие спальни, в которых можно поставить по две кровати, столовая и гостиная, кухня, ванна и отдельный дом с гаражом и помещениями для прислуги, двор, где станут наши автомобили. «О’кей, мы согласны». Назад, в контору. Владелец конторы мистер Мохамед сама вежливость и предупредительность. Если джентльменов все устраивает, то он дает распоряжение подготовить договор. Ах, цена? Далее следует разговор, основной смысл которого, по Ильфу и Петрову, сводится к тому, что «овес нынче дорог!». Вежливость сталкивается с вежливостью, мы торгуемся, исходя из общего принципа, что запрашивают всегда дороже, чем это стоит на самом деле. Спокойно, уверенно мы доказываем, что конъюнктура сейчас не в пользу домовладельцев и что платить такую цену мы просто не можем, что особой спешки нет (черт побери этот капитализм, но приходится лицемерить. Ведь сэкономленные деньги пойдут на оплату транспорта, то есть нескольких сот километров маршрута). У нас есть возможность поискать более дешевые варианты. Наконец цена установлена. Договор подписывать надо будет вечером. Кажется, мы решаем одну из самых сложных проблем. Теперь в город. Предстоят деловые визиты. К представителю ЮНЕСКО мосье Жилю, в министерство природных ресурсов, к Бейкеру.

Вечером перед закрытием конторы мы снова у мистера Мохамеда. Договор, отпечатанный на машинке в двух экземплярах. Многие фразы непонятны — по-видимому, типичная английская юридическая терминология. Надо быть осторожным, снова и снова перечитываю. Хоть бы посоветоваться с кем-нибудь. Решено: сегодня я его не подпишу. Предлог? У меня есть другие предложения. Позвольте заехать завтра утром. Сдержанное согласие только укрепляет меня в моей правоте. И действительно, просматривая договор, наш вице-консул сделал ряд существенных замечаний. В основном это касалось разделения обязанностей нанимателя и хозяина. В договоре было слишком много моих обязанностей: я не имел права переделывать дом, строить или менять сад, я должен был выполнять все указания магистрата и т. д. и т. п. Интересно, что я не мог использовать дом под деловую контору, и поэтому у ворот была надпись просто с моей фамилией. Утром, во вторник, я существенно меняю редакцию документа, в основном увеличивая обязанности хозяина. И, как я мог заметить, эти изменения не вызвали восторга у моего «лэнд-лорда». Но договор подписан — все в порядке. Ух, здесь надо держать ухо востро!

Теперь у нас есть дом, солидный счет в банке, автомашины — экспедиция становится на ноги. Нужны рабочие; в этом нам обещана помощь департамента геологии. Действительно, в назначенное время я встречаюсь с нашими будущими полевыми помощниками: Гидеон — высокий плечистый африканец из племени луо, он имеет опыт работы в поле, и Джеймс — из племени кикуйю, низкорослый, довольно щуплый мужчина, но он хорошо говорит по-английски, в прошлом полицейский, он должен выполнять функции прораба, организовывать работу нашего вспомогательного персонала. В этот же день нанимаем еще трех шоферов. Это Морари, Фана и Джагуна. Все трое — кикуйю. Морари производит отличное впечатление, он умен, сдержан, обладает большим чувством собственного достоинства, хорошо говорит по-английски.

Потом мы убедились, что это была настоящая находка. Когда позже мы вынуждены были расстаться с Джеймсом-прорабом, то Морари просто и естественно стал во главе наших рабочих. Фана — пожилой африканец, почти не говорит по-английски, немного путаник, но исполнителен. Джагуна рекомендован как механик, он самоуверен и любит похвастаться. Список нашей экспедиции заканчивают повар Джеймс — долговязый, нескладный парень, я бы сказал, излишне исполнительный, английским владеет слабо, что не раз приводило к забавным недоразумениям, и Калеб — он призван охранять наш дом, в наше отсутствие следить за порядком и убирать. Такая должность в колониях называлась «бой», то есть мальчик, несмотря на то, что «бою» могло быть и за полсотню лет. Калебу было лет 28. Свою жену он вместе с ребенком перевез к нам и поселился в одной из комнат при гараже. Калеб имел кучу достоинств: он был аккуратен, безупречно выполнял свои обязанности, хорошо говорил по-английски и мог даже записывать телефонограммы.

В среду мы переехали в наш дом. Дела шли на лад. Горячев с Логачевым произвели закупки продовольствия и недостающей кухонной утвари. При этом не обходилось без забавных происшествий. Для консультаций был привлечен Джеймс-повар. Он ходил по магазину и тыкал пальцами в необходимые продукты или кухонные приспособления. При этом у него явно разгорался аппетит. Уже вечером ребята с недоумением оглядывали некоторые свои покупки, пожимали плечами на вопрос об их назначении.

Первый же завтрак в нашем доме вызвал ряд объяснений с Джеймсом. «Джеймс, почему ты не посолил поридж (овсяную кашу)?» — «Но ведь вы все равно будете сыпать на него сахар…» Джеймс считал, что ни один суп нельзя готовить без томатного пюре. И когда наши научили его варить щи, то достаточно было им зазеваться, как солидная порция томатного пюре оказывалась в кастрюле. Вообще с солью происходили странные случаи. Почему-то Джеймс считал ненужным солить целый ряд блюд. Только к концу экспедиции он кое-как освоился с причудами этих русских. Надо сказать, что это стоило больших усилий Логачеву.

Я приходил в восхищение, глядя, как Логачев объясняется. У него был небольшой запас английских слов, недостаток его он возмещал жестикуляцией и мимикой. И это ему блестяще удавалось. Его отлично понимали все от Фаны до Бейкера. Если Милановский, хорошо объяснявшийся по-английски, иногда становился в тупик при объяснении чего-то нашим рабочим, то Логачева это нисколько не смущало. Он ломился напролом через правила английской грамматики и всегда достигал нужного результата. Я давно заметил, что способность к разговору на каком-либо иностранном языке зависит вовсе не от словарного запаса, а от отсутствия застенчивости, даже, лучше сказать, некоторого нахальства (в лучшем смысле этого слова). Говорить лучше всего можно научиться только практикуясь, и если отбросить ложный стыд за несовершенство своей речи, то можно достигнуть прекрасных результатов. Не потому ли во время приемов беседа идет оживленнее, когда бокал придает смелости и уже не стесняешься иногда и русского слова, вставленного в английскую речь. Мне кажется, что некоторая замкнутость Горячева сильно вредила его успехам в английском языке. Надо сказать, что нам мешало незнание местного языка — суахили. Но быстро этот недостаток компенсировать было нельзя.

Успешно шла закупка нужного оборудования. Были куплены специальные насосы-фильтры для бактериологической и механической очистки воды. Используя их, можно было (если верить рекламе) качать воду из сточной канавы и получать идеально чистую, бактериологически безопасную воду. Появился у нас и газовый походный холодильник для хранения скоропортящихся продуктов, нейлоновые москитные сетки, новые медикаменты против малярии, приспособленные к условиям Восточной Африки. Переоборудовали машины, на них установили снаружи гнезда для дополнительных баков с водой и бензином.

Возник вопрос об оружии. Много споров внутри экспедиции происходило на эту тему. Аркадий Васильевич считал, что мы должны быть вооружены пистолетами и винтовками. Я придерживался обратной точки зрения, считая, что нам хватит одного дробовика для пополнения запасов мяса. Обсуждались варианты, что безопаснее: удирать или отбиваться от зверей. Возобладала моя точка зрения, что раненый зверь в сто раз опаснее, а убить носорога у нас слишком мало шансов, гораздо безопаснее вовремя влезть на дерево.

Обладание оружием в Кении сопряжено с целым рядом сложных формальностей. Тем не менее нам сравнительно быстро удалось их преодолеть. В бюро огнестрельного оружия при полиции Найроби мне объяснили процедуру оформления. Энергичный англичанин долго меня расспрашивал об охоте в Советском Союзе, о медведях, а когда я ему рассказал об охоте на изюбря в горах Сихотэ-Алиня (по Арсеньеву), он был в полном восторге и даже предложил со мной проехать в департамент дичи и охоты. Мы вышли на улицу и подошли к черной полицейской машине с решетками на окнах. Я замялся, решив, что моя поездка по центру Найроби в такой машине может быть неправильно истолкована, сказал, что буду сопровождать его на моей собственной машине. Хотя мой отказ ехать с ним и вызвал улыбку, но не встретил возражений. В течение часа все было оформлено. А мое появление в магазине оружия в сопровождении комиссара полиции вызвало крайнее удивление у его владельцев, всего несколько часов назад сомневавшихся в том, что мне вообще дадут разрешение на аренду ружья. Теперь у нас есть свое ружье, сотня патронов к нему. Но оказывается, что я не имею права стрелять дробью крупнее № 4 и мельче № 6, я должен все время иметь оружие при себе, а по прибытии в Найроби сдавать его на хранение в полицию или обратно в магазин, где оно будет храниться в специальном сейфе. Все эти меры предприняты с целью предупредить возможное хищение оружия. Может быть, в этом есть глубокий смысл. По утверждению комиссара, в год бывает всего несколько случаев краж огнестрельного оружия, а случаи вооруженного нападения крайне редки. Во всяком случае, мне вполне импонируют жесткие правила, регламентирующие распространение охотничьего оружия. Мне кажется, что существующие у нас в стране правила практически почти свободной продажи охотничьих ружей наносят большой ущерб нашей природе, о чем неоднократно писалось в печати, но, увы, не привело к изменениям правил.

Итак, в четверг 28 июня, через неделю после вылета из Москвы, мы были готовы выехать в поле. Во дворе стоят наши машины — один грузовик и три «лендровера», увы, не новые (несмотря на скрещенные пальцы мистера Иббо, новые еще не вернулись из сафари). Кстати, словом «сафари» здесь принято называть вообще любую экскурсию или экспедицию в саванны — охотничью, туристскую или научную. Грузовик старенький, но, по уверениям Фаны, «вери гуд». Он дизельный, поэтому, к нашему неудовольствию, у нас разное топливо на машинах — бензин и соляр. С вечера машины загружены, заправлены. Ночью их будет охранять Гидеон. Допоздна длятся наши личные сборы: отбираются карты района нашей поездки — мы едем в среднюю часть рифтовой долины в районе озера Магади, заряжаются фото- и кинокамеры, идут споры об одежде. Большинство из нас купили роскошные шляпы Стетсон и ботинки на каучуковой подошве с соблазнительным названием «Сафари». Я считаю деньги, прикидывая, сколько нам потребуется в первой поездке. Мы планируем ее на три-четыре дня, надо испробовать снаряжение, машины и самим понюхать саванну.

Ночь накануне первого выезда в поле. Солжет тот из нас, кто скажет, что он спал спокойно в эту ночь. Завтра мы попадем в эту таинственную Африку, где ползают плюющиеся кобры, бегают капризные носороги, где мы подвергаемся угрозе нападения всеядных термитов. Смейтесь над нашей наивностью, посмотрел бы я на вас на нашем месте. Африка есть Африка, и только тот может о ней рассуждать пренебрежительно, кто там жил и работал.

ВЫЕЗД В САВАННУ

Светает в Найроби примерно весь год в одно и то же время — около шести часов утра, так же как и смеркается: ведь мы около экватора. По восходу солнца можно устанавливать часы, и вы вряд ли ошибетесь более чем на четверть часа. Светает быстро. Еще только что была глубокая ночь, вы помылись, оделись, а уже сияет полный день. Но так же быстры и сумерки. Еще недавно светило солнце и вам казалось, что у вас еще час времени в запасе, а уже темно. В кромешной тьме поднялись мы в это знаменательное утро первого выезда в поле. Завтрак. И вот уже наши машины выруливают со двора базы. Сегодня мы все едем вместе в одном большом «лендровере», в двух остальных машинах и грузовике — снаряжение и рабочие. «Лендроверы» выпускаются нескольких типов: с открытым верхом и без дверок — это для охотников; «пикапы» малые и большие пассажирские. Наша головная машина была таким большим («стейшн-ваген») вездеходом. Передние и задние колеса — ведущие, кузов цельнометаллический, с тремя рядами сидений. В крыше для лучшего обзора сделано два люка, из которых можно высовываться и вести наблюдения или съемку.

Наш путь лежал к югу от Найроби. Уже через двадцать километров кончилась асфальтовая дорога и начался пыльный африканский грейдер. Пыль на африканских дорогах какая-то особенная — как пудра рыжеватого цвета. Она повисает в виде облака за прошедшей машиной, и нужно ждать 10–15 минут, чтобы она осела. Эта пыль преследовала нас всюду, покрывая все тонким слоем.

Невольно вспоминался Киплинг:

Мы идем по Африке,

И только пыль, пыль, пыль

Из-под шагающих сапог.

Но пассажирам головной машины сравнительно мало приходится глотать эту пыль, разве только от встречных машин или при остановке, когда на вас накатывается вами же поднятое облако пыли.

Кончились отдельные домики ферм, возделанные поля, окружающие Найроби. Началась саванна, пока без кустов и деревьев, холмистая степь, покрытая рыжеватой высокой травой. Изредка вдали от дороги были видны небольшие стада антилоп. Машины медленно поднимались вверх. Нам предстоит перевалить через хребет и спуститься по его противоположному склону в рифтовую долину. Когда мы достигли гребня, перед нами открылась величественная картина рифтовой долины. Долиной ее называют потому, что, подобно речной долине, это корытообразное понижение вытянуто на сотни и тысячи километров, подобно следу гигантского колеса, продавившего в густой грязи полосу. Эта долина проходит через горы и плато. Уступы, которые ее ограничивают, называются эскарпы, и подняты они над днищем на сотни метров. Ее относительно плоское дно было разбито на мелкие уступы — сбросы, которые были вытянуты с севера на юг вдоль рифтовой долины. На горизонте темным синим хребтом просматривался противоположный борт — эскарп. Это крутой уступ, имеющий высоту до 100 м над днищем долины. Слева от нас на дне долины находился конус потухшего вулкана. Тени от пушистых кучевых облаков медленно скользили по саванне. Здесь она была покрыта колючими кустарниками и акациями. К югу на горизонте просматривались несколько правильных конусов вулканов. Общая ширина долины в этом месте достигала 100 километров. Ну что же, вот он, «рифт», перед нами. Вперед, еще усилие — и мы…

Опять мне придется несколько вернуться назад. Дело в том, что мы не первые геологи, которые исследуют этот феномен природы. Здесь работали крупные геологи-англичане. Почти вся территория рифтовой долины в Кении, за исключением северной части в районе озера Рудольфа, покрыта геологической съемкой. Мы пришли не на дикие, неисследованные районы, подобно Ливингстону и Юнкерсу. Здесь уже работали перед нами и сделали много. Зачем же мы здесь? Не лучше ли заняться исследованиями районов малоизвестных, подобно верховьям Амазонки или Антарктиды? Нет и еще раз нет. Мы здесь именно потому, что предыдущие исследователи сосредоточивали свои усилия на поисках полезных ископаемых, на геологической съемке для нужд практики, что само по себе очень важно и нужно для молодой растущей страны. Но крайне важно установить закономерности крупных тектонических движений на фоне геологической истории Земли и оценить их с точки зрения планетарных изменений, с позиций современных представлений о развитии земной коры и верхней мантии. Поэтому очень хорошо, что эти районы уже исследованы, что нам не придется вести первичную геологическую съемку и искать ключевые места для работ. Кстати, именно местные геологи очень ревниво относятся к нашей экспедиции, считая, что мы приехали ревизовать их идеи. Неверно, и мы прилагаем большие усилия к тому, чтобы разубедить их в этом. И сейчас, опускаясь в рифтовую долину в районе озера Магади, мы ставим перед собой цель прежде всего осмотреть хорошо изученный район, чтобы на его примере познакомиться с породами разных возрастов, понять научную позицию, которая руководила местными исследователями при их работе. Сегодня мы идем учиться.

Серпантин дороги медленно спускает нас в долину. Высокий кустарник скрывает от нас величественную панораму этого крупнейшего грабена мира.

На дороге мы встречаем первых масаи. Это племя, находящееся на очень примитивной стадии развития. Копье, лук и стрелы — вот их оружие, причем оружие защиты от нападения хищников. Они не охотятся, а добывают себе пищу скотоводством. Молоко, смешанное с кровью, которую они берут у коровы, надрезая у нее вену на шее, — вот основное их питание. Коровы не гибнут, ранка на шее, замазанная глиной, прекращает кровоточить, и корова снова нагуливает изъятую кровь.

Масаи очень красивое племя. Мужчины, завернутые в кусок коричневой ткани, стройны и изящны в своих движениях. Один мой знакомый балетмейстер восторгался их позами на фотографиях. Масаи не любят, когда их фотографируют, они загораживаются рукой, иногда сердятся. Мне объясняли, что они считают, что при фотографировании частица их тела переходит на фотографию и ослабляет силы. Небольшие стада низкорослых, горбатых коров все время попадались нам на дороге. Их пасли один или двое мужчин, вооруженных копьями. Изредка попадались женщины, они тащили тяжелые вязанки хвороста. Когда машины проезжали мимо, они обычно отворачивались.

Мы спустились на дно рифта и ехали по дороге, пересекающей его с востока на запад. Где-то здесь должна быть оборудованная для обозрения туристов стоянка палеолитического человека. Вот и вывеска, сворачиваем влево и проезжаем около мили, или полутора километров. Мы все чаще начинаем употреблять эту меру расстояния в разговоре. Масштаб карт дан в милях, спидометр машины отсчитывает мили, в разговорах с местными фигурируют мили, в справочниках и путеводителях мили — просто надоедает переводить в уме из миль в километры и обратно. Мили так мили, просто надо к ним привыкнуть, особых преимуществ у той или другой системы в обыденной жизни нет.

Стоянка Олоргезайле обнаружена известным английским археологом Лики, много лет работавшим в Восточной Африке и сделавшим целый ряд крупнейших открытий. Всему миру известны его раскопки в ущелье Олдувай в Танзании, где он обнаружил древнейшего предка человека — зинджантропа, возраст которого определяется в 1 750 000 лет. Сейчас Лики ведет работы в районе озера Рудольфа, где, по предварительным сообщениям, им сделаны еще более сенсационные открытия — найден наш предок, живший два-три миллиона лет назад. Все археологические раскопки оборудованы для осмотра, то есть при них есть смотритель, который взимает плату и продает описание стоянок. В Олоргезайле над раскопками сооружены навесы, чтобы они не пострадали при тропических ливнях в дождливый период, построено несколько хижин, где туристы за небольшую плату могут остановиться на несколько дней, оборудованы кухни, есть дрова и питьевая вода. Поэтому мы и решили базироваться здесь. Разбили палаточный лагерь. Учили наших рабочих тому, как оборудовать лагерь, проверяли снаряжение. Было около часу дня, когда лагерь был разбит, а Джеймс приступил к приготовлению нашего первого обеда. До заката солнца еще достаточно времени. Поэтому решено поехать на озеро Магади, чтобы договориться с администрацией содового комбината, расположенного на его берегу, о согласии на наши работы в этом районе. Быстро перекусив, мы выехали на одной машине. Теперь за рулем нахожусь я, надо привыкать к вождению по левой стороне и к этим машинам. Большинство из нас имеют международные водительские права, но сесть за баранку решаемся с опаской. Машина легко набирает скорость, по спидометру уже 50 миль в час, значит, около 80 км, дорога покрыта толстым слоем пыли. Вдруг чувствую, что машину начинает вести, как на скользком шоссе. Надо сбавить скорость. Вот так. Навстречу идет машина. Ах, черт! С какой же ее стороны пропускать? Автоматизм неудержимо тянет пропустить слева. Нет, надо против всего своего желания пропускать справа. Ух! Да, здесь надо заново вырабатывать рефлексы, установившиеся в течение многих лет управления машиной. Оказалось, что в городе, в общем потоке машин значительно легче переучиваться — просто делаешь, как все. В городе не выедешь на правую сторону, как вначале получалось на пустынном шоссе.

Дорога повернула к югу, и мы поехали по ложбине между двумя уступами-сбросами. Среди кустарников заметили группу жирафов. Они мирно паслись, пощипывая листья. При этом жирафы как-то неуклюже наклонялись, расставив передние ноги. И хотя у нас накопилось уже много снимков этих животных, мы все-таки снова и снова их фотографировали. Наверно, ни одно животное за время наших работ не снималось так часто.

Местность медленно понижается, становится жарче, да и трава в саванне стала совсем бурой. Чаще стали попадаться высокие акации, реже становятся заросли кустарника, иногда на дороге прогуливаются черные цесарки, при виде машины они не спеша убегают в траву. Небольшой табунок зебр перебежал дорогу. Мы уже обогнули вулкан, и перед нами открылась панорама рифтовой долины. К югу несколько небольших вулканов образуют довольно правильные конусы; некоторые разбиты сбросами, и тогда на обнажившейся стенке хорошо видно его строение, слои лав, поднимающиеся к центру — месту бывшего кратера. Мы с огорчением отмечаем, что обнаженность (так геологи называют наличие естественных обнажений пород) довольно плохая. Это затруднит нашу работу. Но вот после того, как мы перевалили через небольшой хребетик, перед нами открылось озеро Магади. Это содовое озеро с очень высокой концентрацией соды в воде, оно как бы покрыто льдом. Это естественное выпадение соды, открытой воды совсем немного. На продолговатом мысу, вдающемся в озеро, видны здания комбината. Спускаемся к озеру и проезжаем мимо открытого шлагбаума. Рядом надпись: «Частная собственность, въезд запрещен». Но поскольку нас никто не останавливает, едем дальше. По дамбе пересекаем небольшой залив, покрытый розовой рапой, и поднимаемся к зданиям комбината. Нам надо найти управляющего. Проезжаем по поселку. Справа и слева стоят многоквартирные двух-трехэтажные дома, потом начинаются виллы. Вот здесь уже пора спрашивать. Нам указывают на одиноко стоящую в стороне виллу, утопающую в зелени. Слуга объясняет, что управляющий еще в конторе. Возвращаемся назад и находим его в здании заводоуправления. Некоторое недоумение. Русская экспедиция? По международному проекту? Очень интересно. Компания будет рада оказать помощь в случае необходимости. Да, вы можете пересекать территорию, принадлежащую компании. Мы будем рады видеть вас в нашем спортклубе, там есть бассейн, если вы не торопитесь, я буду рад с вами встретиться там через некоторое время.

И вот мы сидим на краю небольшого бассейна в глубоких плетеных креслах, с нас капает вода — мы только что купались. В руках у нас по стакану ледяного пива, и мы несколько ошарашенно переглядываемся. Что-то это мало отвечает нашим представлениям о раскаленной саванне. Появляется управляющий с женой. Завязывается непринужденная беседа.

«Да. Я здесь уже много лет. Конечно, здесь глушь, сюда можно заманить людей только высокими заработками. Спортклуб — это единственная отдушина. На заводе работает шестнадцать белых, сорок цветных (имеются в виду азиатские национальности) и 2000 африканцев. Сейчас компания испытывает затруднения со сбытом своей продукции. Мы очень заинтересованы в торговле с социалистическими странами. В прошлом году у нас было выгодное соглашение с ними на 30 000 тонн соды. Увы, в этом году нет. Компания бельгийская. Да, конечно, всю жизнь не хочется провести в этой дыре. Но ведь дома сейчас так трудно получить подходящую работу. Раз в три года мы ездим с женой в отпуск домой, но это дорого. Еще пива? Как жаль, что вам уже пора ехать, приезжайте, а то ведь здесь новое лицо не часто увидишь. Вы всегда можете пользоваться бассейном. Сейчас темно — будьте осторожны, на дорогах можно налететь на диких животных».

И снова дорога, теперь уже ночная. Фары прорезают в темноте узкую освещенную полосу. Животных нам попадается мало, только дважды дорогу перебежали антилопы и раз табунок зебр заставил меня затормозить.

Несколько раз на обочине дороги светились зеленые огоньки, то вспыхивая, то исчезая. Пылкая фантазия рисовала нам пантер и леопардов, но чего не видели, того не видели. По дорогам прыгали зайцы, они были маленькие, меньше наших кроликов, но необычайно прыткие. Наконец двадцать пять миль остались позади, и мы въехали в наш лагерь. Ужин был готов, и скоро мы уже разворачивали антимоскитные сетки над нашими постелями. Первая ночь в саванне — напрасно я прислушивался к полуночной тишине: ни рева львов, ни хохота гиен, всегда присутствующих в описании других авторов, не было слышно. Несколько огорченный, я уснул.

Ночь прошла спокойно. Спали, укрывшись с головой в спальном мешке. Наверное, на улице было градусов 8—10. И поистине африканское утро нас встречало прохладой. После традиционного английского завтрака — поридж (овсяная каша) и яичница с беконом (Джеймс еще долго будет нас кормить этими блюдами) — мы вышли в первый маршрут.

Первые шаги по саванне. Когда я шагал по высокой траве или продирался через колючий кустарник, мне казалось, что сейчас наступлю на хвост плюющейся кобры или споткнусь о льва. Но скоро это ощущение исчезло.

Мы осмотрели раскопки и прошли в сторону лавового плато, которое разломом было приподнято над равниной на несколько десятков метров. Занялись поисками контакта. При работах, подобных нашим, геологам предстоит определить соотношение залегающих слоев. В подавляющем большинстве случаев более молодые породы залегают на старых, но на поверхность выходит только верхняя, более молодая порода, поэтому надо найти такое место, где виден разрез по вертикали, то есть там, где видно вертикальное соотношение пород и контакт между двумя различными типами отложений. Вот почему мы с огорчением заметили слабую обнаженность этого района. Обнажения, где можно видеть вертикальные соотношения пород, ищут в местах, где крутые склоны образованы сбросами и на обрыве не может возникнуть дерновый и растительный покров. Хороши для этого глубокие врезы русла рек, где в подмытых берегах видны разрезы пород или искусственные выемки в земле, вырытые человеком при строительстве дорог или карьеров. Осмотр первого же обнажения показал наличие контакта между озерными отложениями древнего водоема, когда-то заполнявшего днище рифта, и лавами, излившимися в более раннее время. Описание обнажения, отбор образцов, анализ рельефа, который образован этими породами, занимает определенное время. Поэтому мы решили воспользоваться машинами, чтобы добраться до другого обнажения на расстоянии нескольких миль. Двигаться приходилось прямо по саванне. Машины подбрасывало на крупных обломках пород, иногда они проваливались в какие-то ямы, пересекали высохшие русла рек, взбирались на крутые откосы. Здесь мы по достоинству оценили «лендроверы» за их выносливость и проходимость.

К полудню стало жарко, вернее, стало сильно припекать экваториальное солнце, достаточно было зайти в тень, и жары не чувствовалось. Своим ходом, без машин мы поднимались на отдельные возвышенности, цепляясь за колючки, напоминающие рыболовные крючки, загнутые в сторону ствола куста. Да и отцепиться от них трудно. Краснов был одет в шорты и рубашку, сильно поцарапался. Правда, он доказывал всем, что это ерунда, но как-то не верилось в это, глядя на розовые царапины и штриховку, густо покрывавшие его голени и бедра.

Мы забрались довольно далеко от основной дороги, когда впереди увидели масайскую деревню. Она представляла собой замкнутый круг из глинобитных низких хижин. С наружной стороны этого круга были навалены кучи хвороста, колючего кустарника. Это было естественной защитой от диких животных. Тот же плетень был и запасом топлива. Перед входом в деревню большая площадь совсем лишена травы. Ее вытоптали многочисленные стада коров. На одиноких деревьях и прямо на земле сидели грифы — это санитары саванн. Их голые шеи и головы с крупными массивными клювами производили отталкивающее впечатление. Хотя гриф преимущественно питается падалью и сам редко нападает на живое существо, разве что тяжело раненное и ослабевшее, все равно внешность у него устрашающая. Масаи взмахом рук просили нас остановиться. В подошедшей к нам группе гордой осанкой выделялся старик. Как и у всех масаи, у него были растянуты мочки ушей. Стоявший рядом мальчик как бы иллюстрировал процесс растягивания: в проткнутую мочку уха у него был вставлен круглый, наподобие катушки, кусок дерева. Он растягивал отверстие в мочке. По-видимому, последовательная смена таких форм увеличивала размер отверстия. У старика в сильно оттянутую мочку уха свободно могла бы пролезть чайная чашка. Образовавшийся ремешок кожи был обмотан ниткой с разноцветным бисером. Подобные украшения можно было видеть только у масаи. Когда мы встречали масаи в содовой компании, где некоторые из них работали, мы заметили, что мочка уха у них заброшена за верхнюю часть уха и ничем не украшена, словно они стесняются этой своей национальной отличительной приметы.

Старик приветствовал нас и через Морари просил нам объяснить, что сегодня ночью там, около горы (куда мы направлялись), ревел лев, судя по голосу, старый. По-видимому, он принимал нас за охотников. Хотя нас и не очень обрадовала эта информация, мы все-таки его поблагодарили и, попрощавшись, снова двинулись в путь. Среди кустарников виднелись высокие пирамиды коричневого грунта — это термитники. Чаще всего они окружали основание дерева, высотой в два-три метра. Иногда дерева не было, только в общей массе термитника угадывались остатки его ствола. По-видимому, прожорливые насекомые его уничтожили.

Мы выехали из кустарника на открытый участок саванны и увидели слева две пары пасущихся страусов. До них было метров сто. Мы остановились их сфотографировать. Они насторожились и внезапно сорвались с места. Поскольку они бежали в одном с нами направлении, то мы тронулись и поехали, стараясь держать одну с ними скорость. Они увеличили скорость, машины не отставали. На спидометре было около 40 миль в час. Но странное дело, вместо того, чтобы удаляться от нас, они явно неслись наперерез машине. Мощные лапы двигались ритмично, напоминая шатуны паровоза. Головы не вытягивались вперед, как у других бегущих птиц, а были гордо откинуты назад. Они пронеслись прямо перед радиатором машины и, пробежав еще метров сто, остановились, теперь уже с правой стороны дороги. Их странное поведение чем-то напоминало кур, всегда стремящихся перебежать дорогу перед машиной. Обычно курица бежит к дому, где чувствует себя в безопасности. А что двигало страусами? Может быть, это был отвлекающий маневр? Не знаю.

Оставив машины у подножия вулкана Олоргезайле, мы стали карабкаться на его склон. Забравшись на плечо одного из лавовых потоков, мы огляделись. Если вчера вид на юг загораживал вулкан, на котором мы стояли, то сейчас с его склона рифт просматривался как бы из центра долины. На западе четче виден эскарп, который переходит в горный массив.

На востоке эскарп ниже, но очень четко выражен в рельефе отвесной стенкой. Отсюда прекрасно видно, что днище рифтовой долины не плоское, а небольшими сбросами разбито на параллельные полосы — клавиши, одни из которых опущены, другие подняты, причем поверхность их наклонена в разные стороны: одних на запад, других на восток. Гораздо лучше видны правильные конусы вулканов на юге — это Ол-Доиньо-Ленгаи и Гелаи. К югу саванна приобретает более степной облик. Кустарник редеет, все большие пространства покрыты ровным желтым травяным покровом.

Внизу под нами находятся наши машины. Шоферы заметили нас на гребне и моргают фарами. Уже вечереет, надо спешить, чтобы дотемна попасть в лагерь. Катимся вниз с горы и вскоре добираемся до наших машин. Оказывается, обе машины не в порядке. На одной прекратилась зарядка аккумулятора. Ну, это не беда, доедем и без зарядки, лишь бы фары не пришлось зажигать. На другой поломка серьезнее — вышел из строя задний мост. В чем дело — понять не могут. Джагуна недоуменно разводит руками. Лезу под машину и обнаруживаю, что карданный вал вращается — по-видимому, срезало шпонку на шестерне в заднем мосту. Конечно, поломка серьезная, но можно двигаться на одном переднем мосту. Морари и Джагуна относятся к моему диагнозу с недоверием. Но надо двигаться, и наши «лендроверы», прихрамывая, ползут по саванне. Здесь трава еще имеет густозеленый цвет и покрывает машины иногда с верхом. Едем без дороги, держа направление по карте в сторону шоссе Найроби — содовый комбинат. Уже в сумерках выезжаем на дорогу. До лагеря 15 миль. Мы на одной машине уходим вперед, с тем чтобы выслать второй машине помощь.

Первый маршрутный день прошел успешно. Мы познакомились с очень обширной территорией с широким комплексом пород. Довольные, мы вернулись в лагерь. Ужин был готов, и, приняв душ, смывший с нас толстый слой пыли, мы сели за стол. Ну что ж, Африка как Африка, по мнению тех, кто работал в Северном Казахстане, напоминает тамошние условия. Даже не очень жарко — днем было около 28 градусов.

На следующее утро мы решили достигнуть западного эскарпа и отыскать указанные на карте древнейшие — архейские — породы, которые должны выходить на поверхность у основания эскарпа. Машину со сломанным дифференциалом оставляем в лагере и даем распоряжение свернуть лагерь к нашему приезду. Сегодня ночью мы должны вернуться в Найроби. Немного беспокоит положение с бензином — машины расходуют его больше, чем предполагалось: ведь ездим по бездорожью. За первый маршрутный день мы покрыли расстояние около 100 миль. Надо попытаться заправиться на содовом комбинате.

Рассвет встретил нас на шоссе к содовому комбинату. Сегодня воскресенье, комбинат и контора закрыты. На единственной бензоколонке выясняем, что бензина нет, его должны привезти завтра, а пока нам сцеживают из какого-то грузовика 20 литров. Плохо, но на пределе должно хватить. До эскарпа еще миль сорок. Мы пересекаем озеро Магади по дамбе, рядом с дамбой проложена на эстакаде труба — это водопровод, который за 40 миль от подножия эскарпа питает комбинат пресной водой. Металлические опоры трубопровода уходят в воду озера, ржавчина сильно изъела их. Озеро местами покрыто, как льдом, коркой соды, местами видна свободная вода, концентрация соды в воде очень высока, и в сухой период идет интенсивное выпадение соды. На комбинате черпают готовую соду и проводят ее очистку от примесей и минеральных частиц. Большинство озер на дне рифтовой долины соленые, как и положено бессточным озерам, но откуда берется такое количество соды — неясно. Существует две точки зрения. Одна связывает это с источниками, которые содержат большое количество минеральных растворов, другая — с извержением карбонатитовых вулканов, пепел которых содержит большое количество карбонатов.

Но вот озеро осталось позади. Дорога то карабкается на очередной уступ клавиши, то спускается в долину между двумя блоками, поднятыми вверх тектоническими силами. Здесь значительно суше, чем на севере, трава вся выгорела, да и деревья многие без листвы. Облако пыли долго не садится после первой машины, поэтому вторая машина идет сзади на расстоянии двух-трех километров. Неожиданно слева от дороги мы увидели огромную колонну, метров пятнадцать высотой. Это не термитник, но и не творение человеческих рук. Останавливаем машину и подходим вплотную. Сразу сомнения рассеиваются. Здесь когда-то бил горячий источник — гейзер. В месте, где он вырывался на поверхность, шло накопление похожей на известняк породы. Это накопление шло все выше и выше, пока не образовало такую неправильную колонну из травертинового туфа. Вдали заметны среди деревьев еще две такие же колонны, только пониже. Они расположены на краю очередного сброса, там, где чаще всего по трещинам разлома поднимаются вверх глубинные горячие воды. Гейзер иссяк, и теперь эти колонны стоят как памятники тектоническим силам прошлого.

Саванна приобрела совсем другой облик: редкая низкая трава не образует сплошного покрова, серая пыль, усеянная обломками выветренных лав, и редкие деревья. Но впереди у подножия эскарпа виден зеленый пояс тропического леса. Скоро мы въезжаем в его прохладную тень. Высокие могучие деревья были обвиты лианами, исчезла пыль, теперь мы ехали по дороге, вернее, по двум колеям, которые в дождливое время служили руслом для небольших ручьев. Крупные валуны образовывали неровную мостовую, на которой нас неимоверно трясло. Как говорят, от такой тряски из зубов пломбы вываливаются. Буйная зеленая трава, кустарники окружали стеной дорогу. Здесь сухой период года не был заметен. Мы медленно поднимались на конус выноса реки, которая вытекает здесь из ущелья, прорезавшего край эскарпа. Зелень связана с обилием грунтовых вод, на которых засушливый период скажется значительно позже. Но вот лес расступился, и мы выехали на берег реки. Дорога кончилась, дальше нам предстояло пробираться по руслу реки пешком. Мы вылезли из машины и стали собираться в дорогу. Неожиданно муха больно укусила меня сквозь рубашку в плечо. Размером с маленького слепня, только крылышки, сложенные на спине, сзади скрещены, она ползет по рукаву. Так вот она какая, муха цеце! Не пугайтесь, укус мухи цеце не влечет за собой обязательного заболевания сонной болезнью. Есть определенные районы, где свирепствует эта неизлечимая болезнь. Место, где мы сейчас находились, было в 100 км к югу от подобного района, а здесь в последнее время не было зарегистрировано случаев болезни ни у скота, ни у людей. Надо отметить, что это заболевание — бич скотоводов в Африке. Прекрасные пастбищные районы пустуют там, где она появляется. Много усилий приложено к борьбе с этой болезнью, но пока без особого успеха.

В этот день еще не раз мы испытывали эти болезненные укусы, уверяя себя при этом, что они безопасны.

Разве что на следующий день некоторые из нас отказывались встать рано из-за «приступа сонной болезни».

Наконец мы вышли на маршрут. Русло реки было нешироким, прозрачные струи воды переливались через валуны речки. Сначала мы пытались двигаться по валунам, но потом были вынуждены перебраться на берег; хотя густая тропическая растительность и создавала почти сплошную стену, здесь удалось обнаружить подобие тропы. Часто приходилось нагибаться или даже становиться на четвереньки, чтобы пролезть под колючими ветками, но все-таки мы продвигались быстрее, чем по валунам. Животных мы не встречали, только один раз над нами промелькнуло несколько крупных обезьян-бабуинов да, выходя на берег, мы спугнули гревшегося на камнях крупного — почти в метр длиной — варана. Увидев нас, он прыгнул в бурный поток и некоторое время плыл в сравнительно тихой воде небольшого плеса. В лесу стояла влажная жара. Зато достаточно было выбраться на берег потока, как приятная прохлада снимала усталость, иногда мы даже позволяли себе и роскошь окунуться в холодную прозрачную воду. Наконец мы добрались до архейских пород — самых древних пород в этом районе. Осмотр, описание и отбор образцов заняли некоторое время, после чего мы повернули обратно. И хотя путь туда и обратно составил три-четыре километра, мы потратили на него около трех часов. У машин на берегу реки в тени огромного дерева мы пообедали. Здесь кем-то была сделана из камней небольшая запруда, в образовавшемся бассейне можно было выкупаться. Там плавали небольшие рыбки, которые, шныряя по бассейну, хватали за волосы на ногах и руках.

Путь назад был значительно быстрее. По пути не было никаких происшествий, если не считать встречи с двумя мужчинами-масаи, которые гуляли вдоль дороги. Мы остановились около них, так как увидели несколько цесарок, которые могли отлично дополнить наше меню. Мне не очень приятно рассказывать о моих охотничьих неудачах, но вынужден признаться, что первые выстрелы не принесли мне трофеев. Вернувшись к машине, я застал оживленную беседу с этими молодыми людьми. В отличие от большинства масаи они охотно позволяли себя фотографировать и даже позировали, демонстрируя стрельбу из лука.

Не желая задерживать всех, а мне очень хотелось снять на киноленту этих двух молодцов, раскрашенных красной краской и настроенных очень дружественно, я оставил одну машину, а другую отправил вперед. Минут десять — пятнадцать я производил съемки.

Когда мы тронулись, то Питер показал на указатель топлива — остался галон, от силы полтора в баке, а канистра с бензином, купленная на содовом комбинате, уехала на передней машине. Если мы их не догоним, то остановимся где-то в саванне. В общем, страшного ничего не было, только прошло бы много времени, прежде чем они, приехав в лагерь и подождав нас, вернулись бы, истратив последние остатки горючего. Единственный выход был попытаться догнать ушедшую вперед машину и остановить ее. Причем надо это сделать, пока у нас не кончится бензин.

Питер повел машину с бешеной скоростью. Пожалуй, только в американских боевиках можно было увидеть подобную езду. Мы неслись со скоростью около 60 миль в час. Нас неимоверно швыряло на ухабах, иногда машина накренялась, и несколько мгновений казалось, что она несется только на одной паре колес. На изгибах дороги Питер срезал углы, несясь напрямую через саванну. Наконец впереди мы увидели облако пыли, поднятое передней машиной. Это подбодрило Питера, и он увеличил скорость. Скоро мы столкнулись с другой проблемой: достаточно нам было подъехать на 300–500 метров, как все исчезало в буром тумане пыли от передней машины, и все препятствия, которые перед этим Питер объезжал с большим искусством, не были видны. Стрелка твердо показывала нуль. В любой момент машина могла остановиться. Наши крики, сигналы, гудки не были слышны впереди. Никто не оборачивался, так как, кроме облака пыли, позади не было видно ничего. Наконец Питер изловчился и в каком-то месте срезал по прямой плавный поворот дороги. Теперь машины неслись рядом. Сначала передняя машина попыталась устроить гонки, но, увидев свирепое выражение моего лица, Морари нажал на тормоза, и как раз вовремя, так как наш мотор начал чихать. Все окончилось благополучно, но этот маленький эпизод указал нам на то, что надо быть осторожными и что не надо разделяться без особой необходимости, а также что нельзя полагаться на дальновидность наших шоферов. Ведь дозаправить машины можно было, когда они нас ждали на речке, а не ехать, пока бак опустеет.

С бензином вообще плохо. Наши расчеты заправиться в содовом комбинате не оправдались. Нам еще предстоит всей колонной ехать около 100 миль до Найроби; одна машина имеет поломанный дифференциал, так что ее придется взять на буксир, у другой садится аккумулятор. Пока нас подводит только транспорт, все остальное в порядке.

Мы вернулись в лагерь в темноте. Все было собрано, ждали нашего приезда. Проверив площадку и хижины — не забыли ли чего-нибудь, — мы выехали в Найроби. Расчеты показали, что всем машинам бензина до города не хватит. Поэтому наша головная машина выехала вперед, с тем чтобы привезти машинам горючее и дозаправить их. В общем, добрались мы домой без приключений около двенадцати часов ночи. Дома нас ждал Калеб, который сообщил, что вчера ночью кто-то пытался вломиться в наш дом, разбил окно. Он сообщил также и о том, что приезжала полиция, но обнаружить преступников не удалось. Очевидно, бдительный Калеб спугнул воров. Полиция огорчена происшедшим, и теперь, когда мы отсутствуем, наш дом находится под пристальным наблюдением полиции.

Дорогой читатель, я нахожусь в некотором затруднении. Мне кажется, если дальше продолжать рассказ о нашей экспедиции, шаг за шагом следя за успехами и неудачами, то рассказ мой станет скучным и вам скоро надоест слушать. Поэтому я хочу прервать последовательность повествования и рассказать только о нескольких эпизодах нашей жизни, представляющих особый интерес.

ЖИЗНЬ В НАЙРОБИ

Каждый раз, возвращаясь с полевых работ, мы проводили несколько дней в Найроби. Надо было отдохнуть, привести в порядок свои полевые записи, подготовиться к новому выезду в поле, встретиться с местными учеными и пригласить к себе наших друзей.

Когда мы приглашали кого-нибудь в гости, то стремились угостить блюдами русской кухни. Повар Джеймс отказывался от приготовления незнакомых ему русских блюд. Тогда Николай Алексеевич брался за дело: он готовил щи или борщ. Даже как-то замышлялись пельмени…

Круг знакомств в Найроби у нас увеличивался, этому способствовали наши общественные связи. Сначала Владимир Владимирович прочел лекцию в геологическом клубе. Этот клуб объединяет около 200 членов, любителей геологии. Они регулярно собираются в университете, где выступают с докладами как любители, так и профессионалы. Раз в месяц совершаются коллективные выезды в сафари для осмотра района, любопытного в геологическом отношении. Секретарь общества — декан геологического департамента университета доктор Люпекин (по происхождению русский, но уже родившийся за границей, фамилия родителей была Лепехины, из которой и образовался английский вариант). Доктор Люпекин очень энергичен, уже первый его визит к нам ознаменовался тем, что мы все стали членами геологического клуба, а Владимир Владимирович дал согласие на доклад. Правда, для Белоусова несколько неожиданным оказалось название его лекции, объявление о которой было опубликовано в местной газете: «Против теории континентального дрейфа». Доклад прошел успешно, вызвал много вопросов и даже обсуждение. Конечно, присутствие такого известного ученого, как В. В. Белоусов, несколько смущало аудиторию, но все-таки были выступления и в защиту теории континентального дрейфа. Мне пришлось сделать два доклада о советских исследованиях в Антарктиде, теме очень далекой от Африки, но вызвавшей интерес у аудитории. С докладами выступали и Е. Е. Милановский и А. А. Краснов. Разговоры в кулуарах до и после лекций способствовали появлению новых знакомых.

Мне хотелось бы рассказать о мистере Робсоне, владельце крупной аптеки в центре города. Мистер Робсон по своему характеру и увлечениям явно не подходил для деятельности аптекаря, да практически всеми делами в аптеке заправляла его жена. В молодости он был первоклассным пловцом — его дом украшен десятками трофеев: кубки, медали, дипломы. Даже сейчас он не оставил это увлечение, тренируя молодых пловцов и обучая детей в собственном бассейне, построенном у него во дворе. Кроме этого, он радиолюбитель, и две стальные тридцатиметровые мачты во дворе, отличная радиоаппаратура в доме — все это говорит о серьезности этого увлечения. Прекрасная коллекция морских раковин, одна из которых названа за ее открытие его именем. Сейчас его страсть — геология и археология, которым он отдает все время. Ему сейчас под семьдесят. Высокая подвижная фигура, свидетельствующая о тренированности ее обладателя, веселое лицо с очень милой и привлекательной улыбкой, выдающей в нем добродушного и гостеприимного хозяина. Прекрасный знаток Африки, изъездивший ее вдоль и поперек, автор нескольких фильмов о ее природе, страстный альпинист.

Доктор Кинг, начальник английской геофизической экспедиции, работающий тоже в рифтовой долине к северу от Найроби, также оказался в числе наших знакомых. Сотрудники его экспедиции Бишоп, Хан поддерживали с нами тесный контакт и бывали у нас в гостях. Всех их очень интересовали задачи нашей экспедиции. Правда, при этом мы чувствовали какое-то недоверие с их стороны. Они никак не могли поверить, что цели экспедиции не имеют никакой сугубо практической стороны. «Экспедиция для решения крупных теоретических вопросов строения Земли? Это понятно. Но как вам под такую тему дают деньги? Вот это нам непонятно. Конечно, исследования базисных вопросов науки очень важны, но как вы убедили свое начальство в этом?» Когда мы объясняли, что у нас решение этих вопросов поручено самим ученым, они отказывались верить: ведь в Англии Академия наук — консультативный орган, а не руководящий, как у нас. Нам много приходилось рассказывать о своей стране, о принципах организации науки и высшего образования.

Крепкие контакты установились у нас и с представителями братских социалистических стран в Найроби.

Часто мы бывали у нас в посольстве, на кусочке советской земли в Кении. Здесь всегда нас ожидала самая радушная встреча нашего посла Дмитрия Петровича Горюнова и советника нашего посольства вице-консула Геннадия Петровича Бехтерева и других сотрудников нашего посольства. Здесь мы всегда могли получить дельный совет, прочесть свежие газеты с родины, посмотреть советский фильм, посидеть в библиотеке. Мы тоже стремились чем-то скрасить их жизнь вдали от Родины, выступая у них в клубе перед советской колонией с лекциями о наших исследованиях.

С жизнью в Найроби у меня связаны также и малоприятные воспоминания. Случилось так, что во время одного из маршрутов меня покусали клещи, отчего у меня началась клещевая лихорадка. Попытки вылечить меня дома не увенчались успехом. Молодой врач какой-то терапевтической фирмы старательно лечил меня от гриппа. Существенную помощь оказали наши врачи, которые работали на строительстве советского госпиталя в Кисуму. Один из них установил, что у меня одна из форм тропической лихорадки. По его рекомендации меня срочно отправили в госпиталь, так как уже несколько дней температура не снижалась. Приехала «скорая помощь», и меня доставили в найробский городской госпиталь. Когда меня внесли в палату — а надо сказать, что самочувствие у меня было ниже среднего, попросту говоря, отвратительное, температура уже несколько дней держалась выше 39°,— то первое, что меня спросили, было не как я себя чувствую и что у меня болит, а имею ли я возможность платить за лечение. При этом мне дали прейскурант цен: за палату, за визит врача, и сказали, что в эту сумму не входит стоимость лекарств. Уже потом, когда я стал выздоравливать, я изучил счета и, прямо скажу, оторопел — сумма оплаты одного дня в больнице почти вдвое превышала месячную зарплату рабочего Гидеона. Да, болеть здесь дело дорогое! Почувствовав себя лучше, я сразу же выписался.

Лечил меня пожилой врач Хендерсон, и, хотя он уже более тридцати лет работает в Африке, моя лихорадка была для него новой формой. В интересных беседах, которые у нас бывали, он мне рассказывал о чрезвычайно разнообразных формах лихорадок, которые встречаются в Африке, связывая это с перелетными птицами. Оказывается, вместе с ними путешествуют и клещи, доставляя из Европы и Азии различные формы вирусных инфекций, которые в Африке приобретают в новых условиях неожиданные формы. Надо сказать, я чрезвычайно ему благодарен за то, что он в несколько дней поставил меня на ноги.

Когда температура спала и только слабость не позволяла мне еще передвигаться, я стал присматриваться к обычаям в больнице, и сразу вспомнил английский фильм «Мистер Питкин в больнице». Когда я его смотрел, то воспринимал как гротеск, а теперь убедился, что он потрясающе точно воспроизводил обычаи в английской больнице. Строгая иерархия между санитарками и сестрами, подчеркнутая формой: белая косынка, косынка с одной, с двумя полосами, зеленый пояс, синий халат и т. д., как в хорошей армии со званиями от сержанта до генерала. Регулярно главная матрона госпиталя в одиннадцать часов (хоть часы проверяй) вплывала ко мне в палату, сухо улыбалась и задавала трафаретный вопрос о моем самочувствии. Едва расслышав «Спасибо, лучше», она выплывала из палаты. Однажды я не выдержал и в ответ сказал: «Спасибо, лучше. А как ваше?» Она вздрогнула и непонимающе подняла брови. Я повторил свой вопрос. Она высокомерно передернула плечами и выплыла из палаты, не ответив мне. По-видимому, я чем-то нарушил форму и плавное течение обхода. Спустя полчаса прибежала младшая санитарка Бетси, милая смешливая африканочка, и спросила меня, что я сегодня сказал матроне, что она после моей палаты рассвирепела и устроила всем санитаркам невероятный разгон. При этом она так забавно изобразила матрону и ее походку, что я невольно расхохотался. Я рассказал Бетси о моем вопросе. Она сделала круглые глаза и с ужасом сказала, что я нарушил ритуал, и умоляла меня никогда больше так не делать, а то ей, Бетси, будет попадать за это. Я обещал вести себя хорошо и не дразнить матрону. Но мне с этого дня больше не было суждено ее увидеть. Теперь ко мне заходила вице-матрона, пожилая англичанка, которая обычно присаживалась в кресло и говорила со мной на отвлеченные темы. Ее очень интересовала постановка больничного дела в Советском Союзе.

В воскресенье ко мне зашел пастор. Узнав о том, что я атеист, он очень удивился, долго меня расспрашивал о религии в Советском Союзе, а потом рассказывал по моей просьбе о миссионерской деятельности в Африке, при этом отчаянно ругал католиков (он сам принадлежал к англиканской церкви) за их методы религиозной пропаганды в Африке. На мой вопрос, чем я обязан его посещением, он сказал, что в моей карточке, заполненной при прибытии в больницу, в графе о вероисповедании стояло что-то несуразное, вроде «афеизма». Я вспомнил, что не мог растолковать санитарке, заполнявшей мою карточку, что такое атеизм. Если священник был вполне разумным человеком, то появившаяся через полчаса представительница «Армии спасения» была совершенно несносной дамой. Она пыталась всеми силами вовлечь меня в лоно истинной церкви или хотя бы заставить меня пожертвовать некоторую сумму на деятельность их организации. Исчерпав оборонительные доводы, не найдя лучшего способа защиты, я притворился спящим.

Воскресенье оказалось насыщенным разными посещениями, были представители двух благотворительных организаций. Только когда появился мистер Робсон, я вздохнул с облегчением. Он принес мне книги и обещал защитить от вторжения подобных лиц. Надо сказать, что меня не забывали ни сотрудники экспедиции, ни друзья из посольства.

Однажды доктор Хендерсон пришел в сопровождении кожника — доктора Пирса. Его интересовали следы клещевых укусов на моем теле. Он оказался образованнейшим человеком с необычайно широким кругозором. Он более сорока лет проработал в Африке врачом и сейчас прекратил практиковать. У нас с ним бывали очень интересные беседы, его беспокоила судьба африканской интеллигенции, в частности врачей. Гораздо быстрее в стране развивается буржуазия, связанная с деловыми кругами, торговлей и политикой. «Нужно значительно больше учить людей, — говорил Пирс, — посылать их в другие страны, хотя бы и в вашу. Без образованных людей, без своих национальных кадров Кения погибнет». Он был в курсе медицинского образования в Советском Союзе и говорил много хорошего о нашей стране. Я заметил, что представители английской интеллигенции в этой стране значительно больше обеспокоены ее будущим, чем представители делового мира. Люди бизнеса часто высказывали мнение о неспособности африканцев к самостоятельной государственной жизни. У молодой Кении много проблем, и проблема национальных кадров в науке, образовании, культуре одна из важнейших.

ТАНЗАНИЯ

Танзания — это независимое государство, созданное на основе объединения Танганьики и Занзибара. Переезд из одной страны в другую сведен для граждан восточноафриканских стран до минимума формальностей. Да и для нас, имевших визы, переезд через границу занял немного времени. Пограничный пост на пути из Найроби в Арушу представляет собой небольшой домик, где африканец выполняет формальности как за пограничника, так и за таможенника. И вот мы в Танзании. Головная машина, не дожидаясь приезда всей колонны, уходит вперед, в Арушу. Нам предстоит оформить ряд бумаг в этом центре северной провинции Танзании. Небольшой городок с центральной торговой улицей. Несколько в стороне находится административный центр. Современные здания из стекла и бетона. Заезжаем в полицейское управление. Вежливо и быстро оформляют нужные бумаги — все чиновники африканцы. Ждем отставший грузовик и два «лендровера». Проходит час, второй, а их нет — начинаем беспокоиться. От Аруши до границы 170 миль, если мы поедем навстречу, то можем разминуться. Что делать? Вспоминаю вежливую улыбку начальника полицейского управления и поднимаюсь к нему в кабинет. «О, господа, мы будем рады вам помочь. Сейчас мы вызовем по радио все полицейские посты по вашему маршруту. Подождите минуту. Пройдите, пожалуйста, в радиокомнату. Сержант, обеспечьте связь с нужными постами. Алло, пограничный пост? Нет ли у вас сведений о русской экспедиции, пересекшей границу в 11.00? Попросите кого-нибудь из состава экспедиции. Прошу вас, господа, вы можете беседовать на своем родном языке». Я беру микрофон и наушники и слышу далекий голос Краснова: «Андрей Петрович, у грузовика три раза подряд прокол шины, вынуждены ждать». Быстро договариваемся, что в случае если потребуется помощь, то приедем с запасной шиной. Я отлично понимаю, что это за прокол — до предела изношенные шины на грузовике не выдерживают нагрузки. Мистер Иббо все экономит. Но я заставлю его сменить все шины на новые здесь, в Аруше. Сейчас, когда мы оторвемся от обжитых районов, нам нужны максимально надежные машины. Мы благодарим начальника полиции и выходим. Нам очень нужна своя связь, но что мы можем сделать, если министерство почты, телефона и радио в Найроби до сих пор не дает нам разрешение на пользование рациями. Для них непривычно, что наши портативные станции «НЕДРА» работают в средневолновом диапазоне, а не УКВ (ультракоротковолновом диапазоне). Они долго не верили в возможность связи на этих частотах и только после наглядной демонстрации согласились выдать нам лицензию как средневолновой коммерческой радиостанции — и это при мощности наших станций 0,25 ватта! Смех! Ведь я должен тогда платить налог как радиовещательная станция. (Только к концу экспедиции мы добились удовлетворительного решения, но было уже поздно.)

Через два часа ожидания прибыли машины. Морари, испуганный моей решимостью заменить все шины на грузовике, срочно связался с Найроби и получил согласие от владельца компании. Иббо не очень хочет с нами ссориться, мы для него выгодный клиент. А кроме этого, я как-то «пошутил», что, в случае остановки экспедиции по вине транспорта, я взыщу с него стоимость простоя экспедиции. Шины уже готовы, и как только пришли машины, сразу же приступили к монтажу колес. До места предполагаемой лагерной стоянки еще 70 миль. Поэтому мы выезжаем вперед готовить лагерь. Около пяти часов вечера мы добрались до специальной площадки, отведенной для лагерных стоянок. Разбили палатки, и получилась внушительная картина. Шесть желтых и оранжевых палаток сотрудников экспедиции и большая зеленая палатка наших рабочих образовали небольшой городок. В середине горит костер, а рядом на двух бензиновых плитах Джеймс готовит ужин. Наверху на деревьях прыгают бабуины — надо держать ухо востро: они отъявленные воришки, и все блестящее их привлекает.

Поздно ночью пришел грузовик со своими новыми шинами. Правда, старые занимают в кузове порядочно места. Фана очень доволен обновкой.

Следующие два дня мы потратили на поездку в Додому. Это 240 миль к югу от озера Маньяра. Здесь располагается геологическая служба Танзании. Мы провели здесь сутки. Прекрасно оборудованная база для геологических разведочных работ сейчас пустует. Почти все англичане уехали на родину, а своих кадров там пока нет. И вот прекрасно оборудованная современная геологическая база простаивает. Великолепная коллекция образцов и кернохранилнще, рудоисследовательские, химические и минералогические лаборатории бездействуют, оборудование покрывается слоем пыли. Как нужны сейчас здесь молодые, энергичные африканские геологи — ведь Танзания исследована очень плохо, еще не закончена геологическая съемка ее территории, а сколько богатейших месторождений ждет своего открытия; по геологическим условиям здесь можно ждать самых разнообразных находок.

Путь в Додому проходил через самые живописные части Танзании — это те места, которые Хемингуэй описал в своих «Зеленых холмах Африки». Мне ли после него своим жалким пером описывать пейзажи и картины природы, возникавшие на нашем пути. Но, пожалуй, меня не так поразили великолепные виды, как яркость красок в одеждах людей, которых мы встречали по пути. В тот день Танзания отмечала свой национальный праздник. Яркие покрывала, в которые заворачиваются танзанийки, были всех оттенков радуги. Если в Кении даже в праздничный день толпа одета значительно проще, то здесь это был фейерверк красок, который надолго запомнился всем нам. Следующий день был обычным будничным, но оказалось, что и в этот день танзанийцы одеваются хотя и просто, но тоже очень красочно.

Мы несколько изменили обратный маршрут и забрались в довольно глухую часть страны, к западу от озера Маньяра. И хотя нам и не пришлось останавливаться в селениях по пути, но несколько картин, мелькавших перед нами, я запомнил на всю жизнь.

Небольшое село. Стоит группа мужчин, завернутых в яркие куски ткани, внимательно слушают, что им говорит рослый африканец, стоящий на небольшом возвышении. Правая рука вытянута вперед и, как бы кого-то обвиняя, ритмично, по-видимому, в такт речи опускается вниз. Такой же кусок ткани, как и у других, небрежно переброшен через плечо, напоминая древнеримскую тогу.

Эта картина запала в память надолго. Меня здесь поразило изящество поз и жестов. Его слушали с большим вниманием и напряжением.

Наша машина перевалила через взгорок, и неожиданно перед нами открылась прекрасная долина. Человек сто мужчин и женщин двигались в огромном хороводе, мерно звучали барабаны, и монотонный хор толпы вторил ему. Не было вариаций мелодий, ритма, просто люди в красочных одеждах в хороводе, держась друг за друга, качались в такт барабанам и что-то пели. Зрелище было настолько впечатляющим, что Морари остановил машину. Несколько минут мы наслаждались им, пока кто-то в толпе не заметил машину. Танец сразу начал расстраиваться, африканцы стали поворачиваться в нашу сторону, хор стал звучать тише. В таких мимолетных впечатлениях ощущался своеобразный аромат красоты Африки.

ОЗЕРО МАНЬЯРА И НГОРОНГОРО

Мы вернулись поздно вечером в наш лагерь на озере Маньяра. Остававшиеся там Логачев и Горячев рассказали, что около 18 часов 15 мин. они испытали слабый толчок землетрясения. Уже потом, в Найроби, просматривая сейсмограммы за этот период, мы нашли запись этого толчка, эпицентр, по предварительным прикидкам, находился в 50 милях к северу от нашего лагеря.

Утром мы выехали на двух машинах к северу с целью достичь озера Натрон и осмотреть эскарп и вулканы в этой части рифтовой долины. Как только наши машины свернули к северу с основного шоссе на Арушу, мы увидели, что северный небосклон затянут огромной черной тучей, по-видимому, началось извержение одного из вулканов в рифтовой долине, вероятнее всего Ол-Доиньо-Ленгаи, который последние годы неоднократно пробуждался.

Машины шли по едва заметной дороге в саванне. Даже назвать ее дорогой было трудно, просто две полосы примятой травы по ширине колеи свидетельствовали, что здесь несколько раз в году проезжали машины. Разломы в этой части рифтовой долины не имели прежней направленности, параллельной эскарпу. Здесь появлялось второе направление, перекрещивающееся с основным, меридиальным, с северо-запада на юго-восток. Получалось подобие веера из тектонических разломов, много мелких вулканов возвышалось над неровными блоками, смещенными вверх и вниз. Эта сложная тектоническая картина как раз и представляла для нас большой интерес. Почему, какие силы привели к появлению новых тектонических линий? Мы все больше склонялись в пользу выбора именно этого района для детальных работ в будущем. Активная деятельность вулканов указывала на современную активность района.

По мере того как мы продвигались к северу, небо становилось все более зловеще-черным. Иногда мы теряли дорогу и тогда просто двигались в выбранном нами направлении по саванне, благо крутая стенка эскарпа служила прекрасным ориентиром. Попадались большие стада зебр и антилоп, которые почти не обращали на нас внимания. Кое-где разгуливали птицы-секретари, известные истребители змей, иногда с шумом взлетали цесарки и куропатки. Ничто в поведении животных не свидетельствовало о пробуждении грозных сил природы. Примерно в 20 милях от Ол-Доиньо-Ленгаи мы встретили караван масаев. На нескольких десятках мулов было нагружено их нехитрое добро, они двигались нам навстречу, обеспокоенно поглядывая на север. Ведь при каждом извержении, когда карбонатитовые вулканы выбрасывали в воздух огромное количество пепла, их жизнь ставилась под угрозу. Пепел засыпал пастбища, покрывал все тонким слоем едкого содового налета. Скот, единственный источник их существования, погибал от нехватки питания. И вот перед нами первые беженцы, уходящие от извержения. Нам рассказывали, что масаи поклоняются вулкану как божеству, ибо он может разгневаться и лишить их пищи. Интересно, что масаи совершенно не охотятся на диких животных, которые в изобилии пасутся вокруг их деревень, а в то же время в местах обитания других племен, где развита охота, резко сократилось количество диких животных.

Мы подъехали к масаи спросить о дороге, которую мы потеряли. Морари с трудом объяснялся с ними, он не знал, по-видимому, местного диалекта, а может быть, масаи не понимали суахили или не хотели нам объяснить дорогу к их разгневанному божеству, только ответы мы получили самые невразумительные. Пожилой масаи, который вел с нами переговоры, вдруг начал размахивать копьем, явно угрожая. Оказывается, кто-то из наших пытался его сфотографировать, и это привело его в бешенство. Можно было понять их нервозность: приходится уходить с родных мест, и так неприятностей немало, а тут еще эти белые с их расспросами и машинками… (По поверью, фотография отбирает у человека часть его силы в виде изображения.)

Мы двинулись дальше, и вот из-за вулкана Керимаси выдвинулся разбуженный Ол-Доиньо-Ленгаи. Правильный конус вулкана со срезанной верхушкой, окутанной облаком дыма, извергал пепел. Западный ветер относил дым к востоку. Вертикальные полосы в шлейфе дыма, наподобие ливневых занавесей, которые можно наблюдать при сильных грозах, показывали, что идет сильное выпадение пепла. Да и наши машины последние километры поднимали огромное облако серой пыли, вернее, мелкого пепла, уже выпавшего на поверхность саванны.

Мы подъехали ближе. До вулкана оставалось мили полторы. Отсюда, с небольшого холма, мы решили рассмотреть и сфотографировать вулкан. В черной туче, висевшей над вершиной, хорошо был виден плотный столб пепла, поднимающийся из кратера. Трудно было определить высоту, на которую он поднимался, но предыдущие наблюдения над его извержением с самолета показывали, что столб дыма поднимается на высоту до 15 километров. В черной туче сверкали молнии, и до нас доносились раскаты грома. Молнии сверкали очень часто, два-три раза в минуту. По-видимому, облако было сильно наэлектризовано. Склоны вулкана имели бурый цвет, и время от времени по склонам тянулись полоски дыма. Что же это? Фумаролы — горячие источники или паразитические выходы газов в трещинах главного конуса? Уже потом мы узнали, что эти дымы были просто облаками пыли, поднятыми скатывающимися камнями и бомбами, выброшенными из кратера. Этим же объяснялось появление таких же дымов на склоне соседнего вулкана Керимаси, который был безмолвен. Даже до него долетали отдельные бомбы, выкинутые из жерла вулкана. И хотя не было раскаленных потоков лавы, не было огнедышащего вулкана, все равно извержение производило сильное впечатление. Карбонатитовый пепел, который сейчас засыпал всю округу, через несколько дней под действием химической реакции посветлеет, и гора приобретет белый цвет, словно засыпанная снегом. Но пока она имеет мрачный бурый оттенок, а нависшая над саванной туча все дальше и дальше расползается по небу.

Изучение вулкана, особенно действующего, дает очень важный материал, вскрывая процессы, идущие в глубине земных недр: ведь образование лав, выброшенных с огромных глубин, позволяет подойти к решению многих проблем при изучении Верхней мантии Земли.

Обратный путь был легче. Задержало нас обилие куропаток и цесарок. На этот раз мне повезло, и к закату солнца у нас в продуктовом ящике было около полудюжины птиц.

Уже стемнело, когда в световую дорожку фар выскочили два шакала. Они бежали перед машиной и никуда не хотели свернуть. Когда машина останавливалась, они тоже садились передохнуть. Несколько миль они возглавляли наше движение, а потом, вымотанные быстрым бегом, скатились на обочину и исчезли в высокой траве.

На следующий день мы поехали на юг, через национальный парк озера Маньяра. Национальные парки Танзании — это огромные заповедники. Среди них наиболее крупный парк на плато Серенгети. Более мелкие парки созданы вокруг гигантского кратера Нгоронгоро, озеро Маньяра, вулкана Меру, горы Килиманджаро. Все эти национальные парки организованы для посещения туристов, в них запрещена охота, и специальная охрана следит за выполнением правил посещения этих парков. Для туристов и ученых, интересующихся дикой жизнью Африки, это интереснейшие места, каждое из них чем-то знаменито. Западный берег озера Маньяра покрыт лесом, и здесь можно встретить носорогов и слонов, диких буйволов и антилоп. Но самая знаменитая достопримечательность — львы на деревьях, трудно поверить, что огромный лев лежит, разместившись на развилке веток, положив голову на удобно изогнутый сук, помахивая хвостом. Сейчас, днем, он переваривал сытный ночной обед. Все было бы хорошо, если бы не мухи и эти туристы, которые подъезжали почти вплотную к дереву и фотографировали его. Не то чтобы они очень мешали, но они кричали на него, заставляя его открыть глаза и как-то проявить признаки жизни. Бедный лев отлично знал, чего от него требуют: ему надо было открыть пасть и громко рявкнуть. Вот тогда они бы, удовлетворенные, уехали.

Но так хотелось спать! Ведь мало кто знает, что царь зверей невероятный соня, более двадцати часов в сутки он дремлет или спит и только несколько часов ночью проводит за охотой. Но лев не рявкал, когда мы приблизились, он только сонно открыл одни глаз, посмотрел на нас, как мне показалось, презрительно, по-королевски и снова заснул. Только кончик хвоста выдавал, что он гневается, но это уже у всех кошачьих мира, хотят они того или нет, движение хвоста выражает настроение. Часто потом, показывая диапозитивы и фотографии, я слышал обвинение, что я снял чучело для приманивания туристов, и только в кино кончик хвоста опровергал это кляузное утверждение. Львицы спали под огромным кустом акации. В тот день мы увидели много интересных животных, хотя не смогли посмотреть на носорога, которого нам очень хотелось увидеть. Правда, нрав этих толстокожих животных известен своей вздорностью и раздражительностью, но в машине мы чувствовали себя в сравнительной безопасности. Сравнительной потому, что известны случаи нападения носорогов на автомобили, когда эти многотонные туши расправлялись с ними без всякого труда.

Каково же было наше удивление, когда мы, вернувшись из парка домой, обнаружили разгуливающего буквально в нескольких шагах живого носорога. Было бы странно у себя в лагере лезть на дерево или прятаться в машине, и мы решили его игнорировать. Тем более, что наступили сумерки и фотографировать было уже невозможно.

Африканцы не разделяли нашего спокойствия и чувствовали себя чрезвычайно скованными. Наше спокойствие можно было объяснить полным непониманием обстановки.

Уже поздней ночью, когда хрюканье носорога надоело Владимиру Владимировичу, он с помощью коллег пытался прогнать нашего нахального гостя. Мелкие камни, шум и свет фонарей не понравились ему, и он отошел от нашего лагеря. Утром в кустах еще слышался какой-то шорох, но его самого не было видно. Как вести себя при посещении носорога? Один из стражей заповедника категорически советовал не шуметь, не раздражать его, а сидеть тихо в темноте и помалкивать. Правда, другой егерь несколькими часами позже объяснял нам противоположное: единственно, что может отпугнуть носорога, — это шум, гудки, яркие фары. Так я до сих пор и не знаю, что делать с носорогом, который придет к вам в гости!

Большое впечатление производит заповедник Нгоронгоро. Он находится в гигантской кальдере (кратере) диаметром около тридцати километров. Отвесные стены кратера окружают огромную площадь в несколько сот квадратных километров, здесь на днище находится свой изолированный мир: леса и озера, саванны и степи и десятки тысяч животных, как бы запертых в этом понижении. Конечно, при желании можно было бы вскарабкаться по крутым пятисотметровым стенкам, но зачем? Они имеют здесь достаточно пищи, здесь идет нормальный процесс природы. Хищники здесь едят антилоп и зебр, а те едят траву. Мне этот естественно изолированный кусок земли напоминал «Затерянный мир» Конан Дойля, только там было плато, поднятое наверх и окруженное отвесными стенами, а здесь наоборот — горы, края кальдеры, сплошным кольцом окружали равнину, ну и, конечно, никаких доисторических животных в кратере Нгоронгоро не было.

Мы поднялись на край кратера рано утром и спустились в этот совершенно нетронутый уголок земли по довольно крутой дороге. Останавливаясь по пути, мы исследовали породы, слагающие внутренние стены кратера. Наконец мы на дне кратера. Его северная часть представляет собой голую степь с очень интересными формами ступенчатой эрозии в озерных отложениях. Когда-то все днище покрывало озеро. Это было в более влажные периоды, когда климат был влажным, а сейчас в этой части Африки климат сухой.

По дну кальдеры текли две небольшие речки, которые впадали в озеро в центре. Осмотрев геологические объекты в северной части, мы, конечно, не могли удержаться от соблазна осмотреть парк и его зверей. Опять нам показали сонное семейство львов, которое отдыхало в траве, напоминая кучу набитых песком мешков. Правда, сопровождавший нас проводник — а в кратер запрещено спускаться без проводников — очень хотел нам показать льва во всей красе. Поэтому наш «лендровер» подъехал к нему вплотную и угрожал наехать на самого льва. Он лениво поднялся и, повернувшись к нам задом, отошел метров на пятьдесят и опять лег. Весь его вид говорил: «Ну что вы ко мне пристали? Что, вы львов не видели?» Но мы продолжали преследовать его. Из люков торчали головы с готовыми к съемке фото- и киноаппаратами. Лев повторил свой маневр. Нам не хотелось снимать льва «с заднего фасада». А мордой он к нам не поворачивался. Третий раз мы подъехали к нему, и вот тогда произошло страшно позорное для нас событие. Лев все-таки повернулся к нам, роскошная черная грива обрамляла его морду, он выглядел совсем как на рекламных плакатах «Посетите Восточную Африку». И он рыкнул на нас. Это был поистине царственный голос. Совершенно неожиданно для всех у нас как-то сами подогнулись ноги, и мы оказались сидящими на своих местах, сжимая фото- и киноаппараты в руках. И вот самым позорным оказалось то, что никто не снял этого великолепного момента. Как-то было не до этого, мы слишком быстро послушались его величества. Когда мы опомнились, лев уже устраивался невдалеке поспать. У нас пропала охота повторять подобные маневры после такого внушительного предупреждения.

Много зверей мы видели в этот день: семейство носорогов, пасущихся на лугу среди стада антилоп гну; группу бегемотов, плававших в озере, от которых видны были только глаза и ноздри. Мы начали привыкать. Острота новизны пропадала, Африка становилась привычной. Пора было засучив рукава браться за работу.

Район детальных исследований был определен. Впереди еще дальние поездки на озеро Виктория, Килиманджаро, озеро Баринго…

Неотложные дела звали меня в Москву, а мои коллеги работали здесь до конца сентября. Но работы в Африке еще не окончены, нам еще предстоит там проводить исследования, и не один год.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВТОРОЕ (1968 г.)

СНОВА В АФРИКУ

В 1968 году экспедиция Академии наук СССР по проекту Верхней мантии в Восточную Африку была увеличена: к уже известным вам участникам добавилась группа геохимиков и геофизиков. В геохимической группе были Василий Иванович Герасимовский — доктор геолого-минералогических наук, человек с внешностью этакого простоватого мужичка, фанатически преданный делу геохимии горных пород, блестящий знаток своего дела; его помощник кандидат наук Андрей Иванович Поляков, внешне был полной противоположностью своему шефу, не говоря о том, что был он вдвое его моложе, тоже отличный специалист. Оба они были сотрудниками Института геохимии Академии наук.

Геофизическая группа пришла к нам с физического факультета Московского университета и тоже состояла из двух ученых: доктора физико-математических наук, профессора Льва Николаевича Рыкунова — сейсмолога, человека веселого, жизнерадостного, специалиста в области сейсмологии, и его помощника Владимира Васильевича Седова. Оба они в 1967 году плавали на экспедиционном судне «Академик Курчатов», где изучали распространение микросейсм (мелких сейсмических толчков) на дне океана в районе рифтовых долин Атлантики и Индийского океана. В этом году им предстояло провести подобные работы уже в «нашей» рифтовой долине на территории Восточной Африки.

Основное отличие от прошлого года в наших работах заключалось в том, что мы должны были работать на сравнительно небольшой территории Северной Танзании и Южной Кении, детально изучая рифтовую долину Грегори. Поэтому мы намечали выбрать базу не в Найроби, как в прошлом году, а в каком-нибудь городе Северной Танзании, ближе к району работ.

В начале июня наша экспедиция была готова вылететь в район работ. В этом году положение с доставкой экспедиции сильно облегчалось в связи с открытием прямого рейса авиалинии Аэрофлота Москва — Дар-эс-Салам.

Снова знакомый нам аэропорт Каира, часовая остановка, но дальше мы уже летим новым маршрутом: первая посадка в Ходейде (Йемен), потом в столице Сомали — Могадишо, и вот почти через двадцать часов непрерывного полета мы приземляемся в Дар-эс-Саламе — столице Танзании. Испуганное лицо представителя нашего посольства. Он видит десятки ящиков и мешков, въезжающих на тележке в зал таможни. Грузовика у посольства нет. Сегодня воскресенье, а в аэропорту камеры хранения нет. Поэтому в таможенном зале на длинных осмотровых столах сиротливо стоят десятки ящиков и мешков, около которых прохаживается таможенный офицер. Я обращаюсь к нему за помощью. Он сочувственно кивает, но разводит руками, хотя по выражению его лица вижу, что он искренне хочет мне помочь. Это, конечно, нарушение всех правил, но он разрешает сложить все в дежурном помещении, где между рейсами отдыхают таможенники. В ответ на мои благодарности он улыбается и говорит: «Таможня — это ворота страны, сэр! Если у вас начнутся неприятности у ворот, то потом вам и в стране все не будет нравиться».

После двух дней пребывания в Дар-эс-Саламе перебираемся в Найроби, где в посольстве хранится снаряжение экспедиции, оставленное в прошлом году. Много знакомых лиц, нас знают, к нам все хорошо относятся. Есть и некоторые перемены: доктор Бейкер перешел в университет преподавать, а на его месте доктор Сандерс, бывший главный геолог геологического департамента. Появились новые лица в посольстве.

Первые же визиты к представителям автопрокатных фирм показали, что в этом году конъюнктура не в нашу пользу. На сей раз тут двойной наплыв туристов. И тот же мистер Иббо, всегда любезный, не уступает ни цента, да и в других фирмах положение не лучше, а мне в этом году нужно больше машин. Решаю ехать в Арушу, может быть, там мне больше повезет.

Аруша. Сейчас этот город становится экономической столицей Восточной Африки. Поэтому город на подъеме, достать дом под базу просто немыслимо. Дело дошло до того, что контора городского управления города Аруши находится в… Моши, в 50 милях к востоку. Хотя у меня есть все необходимые письма и разрешения от танзанийского правительства, все недоумевают.

Правда, в Моши мне могут достать подходящее помещение. Ну что ж, Моши так Моши. С машинами обстоит лучше. Три «лендровера» мне удается на льготных условиях арендовать у фирмы «Уайд лайф сафари». Но мне еще нужно две. Мне советуют купить подержанную. Но как ее выбрать? Меня знакомят с механиком-охотником Крисом. Это настоящий хантер (охотник-проводник). В промежутки между охотничьими сезонами он работает механиком в гараже. Огромного роста (что-то около двух метров), в шортах и рубашке цвета хаки, измазанной машинным маслом, белобрысый, с добродушной некрасивой физиономией, он вначале отнесся ко мне с недоверием, но кружка пива, а потом чувство солидарности с человеком, понимающим толк в машинах, растопили лед. А уж когда мы ползали под третьей по счету предложенной нам машиной и я заметил трещину в кузове, которую он пропустил, мы стали друзьями. «Слушай, док, — говорил Крис, — эти машины все дерьмо. Поедем к старику Батлеру. У него плохих машин не бывает, и он любит поторговаться. Если ты ему понравишься, он даст приличную цену».

Старик Бат оказался тоже хантером. У него был небольшой гараж, и он возился, устанавливая лебедку на свой «лендровер». Основным украшением его толстого, мясистого лица были огромные усы, скрученные в длинные тонкие сосиски, они были подняты вверх и достигали висков. Бат явно был не в духе. Первым делом он вцепился в Криса и стал напоминать ему обо всех его прегрешениях с детских лет, и то, что он когда-то стадо слонов спугнул у него под носом, и домкрат однажды две недели не возвращал, и что-то еще. Крис отругивался как мог. Наконец Бат остыл немного и уставился на меня, словно хотел сказать: «А это еще что за гусь явился сюда?» Я изложил свою просьбу. Старика Бата словно подменили, он оживился, усы приняли горизонтальное положение. Поглаживая машину, около которой мы стояли, он сказал: «Отличная машина, почти новая, ходит, как антилопа, и что самое главное… — Тут он сделал таинственное лицо и прошептал мне на ухо: — Она совсем не боится слонов и носорогов». Он откинулся назад и начал хохотать над собственной шуткой. Хохотал он всем телом, даже усы двигались на лице в такт мощным взрывам смеха. Так может хохотать только очень жизнерадостный человек. «Сколько?» — спросил я. Он назвал чудовищную цену. «Мистер Батлер, за такую цену я могу купить две новых машины», — возразил я. «Да, но они будут бояться слонов». И вулкан заработал снова.

Я оглянулся на Криса. Он хмуро разглядывал большой палец левой ноги, торчавший из босоножки. «Слушай, Бат, док мне друг. Он русский ученый, кончай». Батлер мгновенно стих, улыбнулся, протянул руку и сказал: «Чего же ты мне сразу не сказал? Я думал, что это американец, и хотел повеселиться — поторговать свою старушку. У меня сейчас нет машин, Крис, но мне кажется, что у хромого Хасана на заднем дворе что-то есть. Не обижайтесь на старика», — улыбнулся он мне.

И снова осмотры машины за машиной: или цена слишком большая, или машина со скрытыми дефектами. Пока я осматриваю машину, Крис мгновенно устанавливает контакт с механиками и через две минуты знает всю подноготную о ней. Наконец машина найдена и куплена за сравнительно дешевую цену. Я приглашаю Криса выпить по кружке пива по поводу удачной сделки.

В двенадцать лет Крис остался без родителей и денег. Вместо учебы работал мальчишкой в гараже, стал неплохим механиком, а потом получил лицензию на хантера. Ему тридцать два, в прошлом году женился, сейчас ждет своего первенца. С Англией его ничего не связывает, подданство у него танзанийское. Его мечта — сколотить немного денег и купить маленький домик. Но сейчас в Аруше это невозможно. Скоро охотничий сезон, и он повезет богатых американцев палить в слонов или львов. Его задача при этом — найти зверей и страховать своих клиентов при неудачных выстрелах, когда раненый зверь становится опасен. Пока есть звери и богатые американцы, его дела не так уж плохи.

Через несколько дней мы перебрались в город Моши, расположенный у подножия Килиманджаро. Здесь мы арендовали на три месяца дом. Обычно в это время года гора Килиманджаро закрыта облачностью. Только иногда вечером пелена облаков расходится, и снежная вершина Кибо величественно нависает над городом. Перед домом выстроились в ряд четыре «лендровера» и один «джип», арендованный в Найроби.

Завтра мы выезжаем в лагерь на берегу озера Маньяра. Шоферы и наши рабочие укладывают снаряжение. Почти все наши прошлогодние рабочие снова нанялись к нам: здесь и Калеб с Гидеоном, Мвона — парень на все руки мастер, нанятый в прошлом году в конце экспедиции. Шоферы все новые — танзанийцы Мохамед, Дауд, Нделеко, Рамазан, Абдула, — все они мусульмане, за исключением Нделеко. Они держатся солидно, с большим чувством собственного достоинства. Шофер в Танзании — фигура почетная и заметная, его зарплата в четыре раза превышает зарплату квалифицированного рабочего.

И снова вечер накануне выезда в саванну. Сейчас меня беспокоит уже не то, что в прошлом году. Экспедиция развернулась достаточно быстро, размеры ее выросли почти вдвое, у большинства наших сотрудников уже опыт прошлого года, работа должна пойти на лад.

„ОПАСНЫЕ БРАТЬЯ"

Задачей нашей геофизической группы было изучение микросейсм, мелких сейсмических толчков, возникающих в глубине земной коры и обычно связанных с подвижками и деформациями в горных породах. Если определить пространственное положение эпицентров этих толчков, то можно получить представление о живых — современных разломах земной коры. При толчках возникает две упругих волны — продольная и поперечная. Они движутся в одном направлении, но с различными скоростями — продольная примерно в полтора раза быстрее поперечной. Если на поверхности мы установим сейсмическую станцию, которая будет регистрировать все колебания земной поверхности, то мы запишем на сейсмограмму приход сначала продольной, а затем и поперечной волны. Измерив с высокой точностью разницу времени прихода этих волн, мы можем определить расстояние до центра источника сейсмических колебаний. Но по одному прибору, даже зная расстояние до центра колебаний, мы не можем определить положение его: для этого нам нужно регистрировать приход одних и тех же колебаний минимум в трех точках, удаленных друг от друга на несколько километров. Поэтому предполагалось устанавливать на поверхности четыре сейсмических станции примерно в 10 км друг от друга по углам квадрата.

Сейсмическая станция состоит из сейсмоприёмника, который при колебаниях поверхности, на которой он устанавливается, вырабатывает ток. Ток поступает на записывающую часть сейсмостанции, представляющую собой магнитофон, где эти электрические колебания, предварительно усиленные, записываются на магнитную пленку. Специальный хронометр на этой же ленте отмечает время суток с точностью до долей секунды. Сейсмоприемник представляет собой металлический цилиндр размером со стакан, который зарывается в землю и проводом соединяется с контейнером, в котором находятся магнитофон, хронометр и батареи питания.

Конечно, мы не знаем, когда произойдет микросейсмический толчок, а записать надо несколько толчков; это позволяет делать статистические обобщения и определять не только точки, но и районы — зоны наиболее активных сейсмических колебаний. Поэтому приборы устанавливаются на несколько дней, чтобы записать серию толчков.

Теперь, когда вы представляете методику наших геофизических работ, легче будет понять, с какими сложностями и трудностями предстояло столкнуться нашим геофизикам Рыкунову и Седову. Сначала нужно было обеспечить безопасность приборов, которые мы должны будем установить на несколько дней в саванне, оставляя их без присмотра. Поэтому мы запаслись циркулярным директивным письмом от властей Танзании ко всем местным властям, объясняющим им, что наши работы совершенно безопасны, представляют большой научный интерес, производятся с ведома и разрешения правительства Танзании и что местные власти должны нам помогать в этих работах. По совету мистера Робсона мы укрепили на больших металлических цилиндрах-контейнерах с записывающей аппаратурой белые эмалированные таблички, которые обычно укрепляются на столбах высоковольтных линий, с красными скрещенными костями и черепом и двумя надписями «опасно»: на суахили — «хатари» и по-английски — «дейнджер».

Теперь наши блестящие цилиндры высотой около метра и диаметром около 30 см даже на нас производили устрашающее впечатление.

Первый прибор мы установили на территории ирландской католической миссии у подножия горы Хананг. Молодой ирландец — отец Мартин встретил нас очень дружелюбно, предложил разбить лагерь около миссии, показал место, где поставить сейсмостанцию, и даже обещал в ближайшей проповеди рассказать о наших работах и неприкосновенности приборов.

Ободренные успехом в первой точке, мы поехали ко второй, намеченной на карте в десяти километрах от первой, и с удивлением убедились, что это тоже рядом с американской протестантской миссией. Главы миссии не было, а помощник миссионера — африканец несколько растерялся от нашей просьбы в содействии. Поэтому он созвал вождей племени — хозяев территории, на которой мы находились. Перед нами предстали три старых воина племени мангати, известного своей свирепостью, и долго слушали наши объяснения. Они стояли в гордых, независимых позах, внимательно слушая переводчика, которым был наш шофер Абдул Мохамед. Абдул был необыкновенной личностью, он прекрасно владел английским языком, мог писать, был хорошим шофером, но, по-моему, его тайной страстью было ораторское искусство. Он говорил на нескольких диалектах северотанзанийских племен. Каждый раз, когда он брал на себя роль переводчика, я сомневался в точности перевода. Он всегда говорил значительно больше, чем я. Зная, что суахили очень простой и лаконичный язык, я несколько раз задавал Абдуле вопрос об этом. Он смущался и объяснял, что многие мои слова ему приходится разъяснять при переводе. Доказательств в справедливости его доводов у меня не было.

Выслушав пространную речь Абдулы, вожди посовещались между собой и предложили нам уплатить племени денежную компенсацию за ущерб. Мы удивленно переглянулись. Вожди пояснили: если какая-нибудь корова набредет на наш прибор и погибнет, то это будет большой убыток. Я начал понимать, что грозные надписи работают против нас. Мы предложили вождям выставить охрану вокруг приборов, но не ближе расстояния, на которое к ним может долететь стрела. После некоторой торговли вопрос об охране был согласован, и мы, уплатив некоторую сумму, под наблюдением вождей установили сейсмостанцию.

Третий прибор мы хотели поставить около школы в небольшом населенном пункте, и здесь столкнулись уже с бешеным сопротивлением. Учительница школы, увидев наши надписи, пришла в ужас и потребовала личного разрешения комиссара района. Истратив весь запас красноречия Абдулы, мы вынуждены были ехать за двадцать миль к комиссару, и только после его вмешательства нам удалось установить третий прибор.

Первая расстановка аппаратуры оказалась для нас особенно трудной. В дальнейшем мы поняли, что в лице миссионеров мы смогли бы найти союзников и влиятельных помощников.

У меня был интересный разговор с отцом Мартином — ирландцем. Этот молодой (ему было 28 лет) парень честно признался, что вопросы религии его мало беспокоят, его привлекла романтика миссионерства, работа в дальних странах. Материальное положение миссии было очень тяжелым. Мартин преподавал в школе на суахили арифметику, естествознание и, конечно, закон божий, оказывал посильную медицинскую помощь и убеждал в необходимости прививок. Он с интересом расспрашивал о нашей стране, о нашем моральном кодексе и, смеясь, говорил, что еще немного — и я его обращу в коммунистическую веру. Он искренне любил своих прихожан, уважал их и, как я мог убедиться, пользовался взаимностью. Мне кажется, в слаборазвитых и развивающихся странах, где многие племена находятся на уровне первобытнообщинных отношений, в этих молодых независимых странах миссии приносят некоторую пользу хотя бы тем, что дают начальное образование небольшой группе африканцев. Ведь школ в таких странах пока очень мало. Конечно, в колониях роль миссий была совершенно иной: они служили поддержанию власти колонизаторов. Но в независимом государстве при контроле со стороны правительства за их политической деятельностью эти миссии могут приносить некоторую пользу.

Во всяком случае, мы часто обращались за помощью при установке приборов или размещении лагеря к миссиям, и, несмотря на наш атеизм, мы всегда радушно принимались и протестантами, и католиками, и лютеранами, а когда один из наших сотрудников заболел, то его положили в миссионерский госпиталь и быстро вылечили.

Первые же наблюдения показали, что уровень микросейсм достаточно велик, чтобы получить необходимый нам материал. Уже следующие полигоны разбивались с учетом накопленного опыта. Абдула стал для нас помощником, Выступая перед представителями племен, объясняя им наши задачи.

Однажды он объяснял группе масаи, которые наблюдали за установкой приборов, как опасно их касаться, и при этом он несколько переусердствовал, потому что, едва прослушав его, эти смелые рослые воины бросились бежать от нас. Рыкунов и Седов выдвинули версию, что близлежащая масайская деревня даже снялась с насиженного места и срочно эвакуировалась после «лекции» Абдулы.

Через каждые четыре-пять дней приборы снимались и перевозились на новый полигон. При этом магнитофонная запись прослушивалась и отмечалось приблизительное количество толчков в течение суток: иногда их было не больше трех — пяти, а в некоторых районах достигало 40–50 в день.

Один из полигонов было намечено установить прямо в кратере Нгоронгоро. Прибыв в первых числах августа в управление заповедника, мы получили разрешение на пребывание в течение нескольких дней в самом кратере, так как обычно все посетители должны покидать его на ночь.

Мы спустились в кратер около полудня и разбили наши палатки под огромными эвкалиптами на берегу ручья, стекавшего по внутреннему склону кратера. Слева и справа от нашей рощи тянулась зеленая саванна. Здесь, на склонах кратера, было много ручьев, так что растительность не страдала от недостатка влаги в сухой период года. Нередко паслось стадо антилоп гну, к ручью пришел на водопой табунок зебр, метрах в 500 маячила одинокая фигура носорога. С ним мы познакомились немного позже, когда поехали расставлять приборы. У него был обломан рог. Как мы выяснили, это был результат его вздорного, драчливого характера. Он вдруг побежал довольно быстрой рысью в сторону стада гну. На полной скорости врезался в него, но, по-видимому, гну хорошо знали его характер, поэтому и разбежались мгновенно в разные стороны. Носорог некоторое время преследовал одного из них, но гну смешным галопом легко уходил от своего преследователя. Чем-то это напоминало детскую игру в пятнашки. Наконец носорогу надоело гоняться за гну, и он снова остановился. Мы выехали из лагеря. Наш путь лежал к противоположной стороне кратера. Хотелось сфотографировать носорога еще раз. Правда, его агрессивный характер внушал некоторые опасения, но Абдула успокаивал нас. Он здесь не первый раз и хорошо знает Веселого Джо, как он называл этого носорога.

Мы подъезжали прямо, держа курс на Джо. Метрах в ста я приказал остановиться. Абдула поставил машину боком, так, чтобы нам было удобнее, высунувшись из люка, нацелить кинокамеры на носорога. Джо повернулся в нашу сторону. Его маленький, похожий на поросячий, хвостик неожиданно стал торчком. Мелкими шажками он стал приближаться, потом перешел на рысь. Расстояние между нами стало быстро сокращаться: пятьдесят, тридцать, десять метров… Я не отрываюсь от видоискателя. «Вот это кадры!» — думал я, вслушиваясь в стрекот кинокамер. Но что же Абдула не трогается с места? Может быть, в видоискатель я неверно оцениваю расстояние? И только когда голова носорога уже перестала помещаться в рамке кадра, я понял, что он приближается и сейчас последует удар. Ничто уже не в состоянии остановить мчащегося на нас зверя. Зажмуриваюсь, продолжая давить на гашетку. Ну… вот… сейчас… Проходит несколько секунд, открываю глаза и вижу на расстоянии метра неподвижную морду носорога. Он остановился как вкопанный. Немного попятился, развернулся и потрусил в сторону. В чем дело? Почему он отступил? Недоуменно смотрю на Абдулу. Он смеется. Оказывается, носорог не ударит неподвижную машину. Вот если бы мы двинулись, тогда другое дело. Оказывается, Абдула решил испытать крепость нашей нервной системы. Кажется, мы были на высоте. Абдула рассказывал, что иногда пассажиры вопят от страха, видя атаку носорога.

Мы расставили наши приборы в кратере и поздно вечером, уже в темноте, вернулись домой. Мы могли спокойно спать. Кроме диких зверей, в кратере приборам ничто не угрожает. Утром, пока мы готовили завтрак, раздались проклятия Льва Николаевича Рыкунова. Он подходил к палатке, держа в руке сейсмоприемник. Ночью какой-то зверь похозяйничал на сейсмостанции, расположенной метрах в пятидесяти от лагеря. Острые зубы, как кусачки, откусили провод у самого основания: на стальном корпусе были видны вмятины от острых клыков. Контейнер с магнитофоном тоже пострадал от зубов зверя. По-видимому, это была гиена. Сердясь и ворча, Рыкунов с Седовым починили сейсмостанцию и снова установили ее на прежнем месте, но теперь мы приняли меры предосторожности. По совету Абдулы развесили на кустах белые бумажки, подобно тому, как охотники защищают туши убитых ими животных от прожорливых хищников.

Утром сейсмостанция, увы, снова была выведена из строя. Но на этот раз мы даже не смогли найти сейсмоприемник. Что так привлекло гиену? Даже бумажки ее не испугали. Вероятно, блестящий цилиндр сейсмостанции был похож на консервную банку, которые гиена обычно с легкостью разгрызает. Может быть, защитная надпись со скрещенными костями и черепом сыграла роль этикетки на консервной банке со вкусным содержимым. Ох, опять эти надписи играют совсем не ту роль, какая им предназначалась!

Кстати, они сыграли и решающую роль в прозвищах, которые утвердились среди наших африканцев за Рыкуновым и Седовым. В охотничьих и туристских экспедициях — сафари принято среди обслуживающего персонала давать прозвища белым. Африканцу трудно запомнить непривычные имена и фамилии, особенно русские. Поэтому они придумывают прозвища, обычно метко характеризующие характер или внешность человека, о котором идет речь. Нашим геофизикам было присвоено прозвище «хатари брасерс», в переводе означавшее «опасные братья». Причиной тому служили все те же надписи со страшным словом «хатари» — «опасно». Владимира Владимировича Белоусова за гранитную монументальность его вида звали «мистер Камень». Евгения Евгеньевича Милановского за способность иногда в самых необычных условиях, когда машина карабкается по крутой дороге, требовать остановки в погоне за каким-нибудь редким геологическим объектом или явлением звали «стоп-стоп». Василий Иванович Герасимовский именовался «человеком с противным голосом». Я долго не мог понять, почему, и только после настойчивых расспросов докопался до истинной причины. Василий Иванович обладал нормальным голосом, но за то, что он по утрам кричал «подъем» и всей экспедиции приходилось выползать из теплых спальных мешков в бодрящую прохладу утра, процесс крайне неприятный, он и получил свое прозвище.

Аркадий Васильевич Горячев из-за незнания английского языка почти не разговаривал с нашими африканцами, за что и был назван «неразговорчивым». Зато Николай Алексеевич Логачев, бойко распоряжавшийся нашими рабочими и обслуживающим персоналом, получил за это прозвище «разговорчивый». Я долго не мог установить, как же величают меня. Оказалось, что меня прозвали «лысый», что достаточно соответствовало истине.

Наши сейсмостанции, хотя и имели номера от первого до четвертого, тоже получили прозвища: прибор, нагнавший страх на масаи, был назван «ужас масаи», а тот, который пострадал от зубов гиены, — «грезы гиены».

ДЕНЬ ЭКСПЕДИЦИИ

Чтобы вы представили немного подробнее жизнь и работу нашей экспедиции, я расскажу об одном из дней.

Ярко-желтые, оранжевые, синие и красные палатки, расположенные или кольцом, или двумя рядами, — это лагерь экспедиции. Между палаток стоят полевые разборные столы, составленные в общий длинный стол. Здесь мы обедаем, а вечером раскладываем записи дня, географические карты, обсуждаем результаты работы.

Немного в стороне стоят наши автомобили. У нас четыре «Лендровера» — это крепкие, выносливые машины, внешне напоминающие наши «газики» — «козлы». Около них — палатки водителей. Рядом кухня — это хозяйство Калеба. Здесь на походных газовых плитках он готовит нам еду. Ящики с продовольствием, два полевых газовых холодильника образуют естественную защиту от ветра.

Место лагеря мы стремились выбирать в стороне от населенных пунктов, на берегу горного ручья, с тем чтобы не ограничивать себя в расходах воды. Но не всегда удавалось в нужном районе найти удачное место. Несколько раз мы оставались около миссий, так как святые отцы выбирают для них отличные места. Уже через несколько часов вся округа узнает о нашем приезде и начинается паломничество в лагерь. Взрослые воины и мальчишки всех возрастов располагаются на некотором отдалении от лагеря. Присев на корточки или опираясь на копье, они часами могут рассматривать нас и наблюдать за жизнью в лагере. Они не навязывают нам знакомство, но и не отказываются вступить с нами в переговоры, если мы проявляем инициативу. Их присутствие необременительно.

Около шести часов утра раздается крик Василия Ивановича: «Подъем!» Еще темно, в палатках одна за другой вспыхивают газовые лампы, лагерь пробуждается. Газовая лампа не только освещает, но она и немного согревает палатку. Утро в горах обычно холодное и сырое, температура падает ниже 10 градусов. Так что, вылезая из спального мешка, ты меньше всего ощущаешь себя в Африке, около экватора, где, по наивному представлению друзей и знакомых на родине, ты должен изнывать от жары. Быстро помывшись, побрившись и надев на себя все теплые вещи, которые оказываются под рукой, бредешь к обеденному столу, где уже готов завтрак. Между палаток висит клочьями утренний туман, а за столом сидят нахохлившиеся фигуры твоих коллег. Некоторые сидят, поеживаясь от холода, накинув на себя одеяла, и могли бы позировать для картины «Отступление французов из Москвы в 1812 году». Горячий кофе согревает. Первые лучи солнца создают иллюзию тепла.

После завтрака по разработанному накануне плану делимся на группы по два-три человека и уезжаем в маршруты на автомобилях.

Я всегда замечал, что внешность автомобиля имеет много общего с национальным характером людей, в чьей стране он сделан. Большинство машин, на которых ездят американцы, большие, даже очень большие, они имеют сверхобтекаемые формы, огромные фонари и бамперы. Весь облик машины говорит о превосходстве ее над другими машинами. Это супермашины, причем всегда поражает, что американские конструкторы умудряются в каждой новой модели добиться еще более выразительного воплощения этого превосходства. Облицовка радиатора таких машин подобна презрительно-надменной улыбке аристократа из плохого великосветского фильма. Причем и среди американских машин градус этой надменности не одинаков. Взгляните на «Шевроле» и «Кадиллак», и вам сразу станет ясно, кто из них более «благороден»: какой-то незаметный штрих в форме капота или расположении никеля — и вот уже словно бы еще опустились края губ, стали тоньше, и чудится, что сейчас машина высокомерно усмехнется. Я не хочу сказать, что американцы надменны. Нет. Обычно они покровительственны, даже демократичны, а вот такой вид машины им импонирует. Американцы любят похвастаться всем самым-самым, супер-супер, показать свое преимущество, богатство, силу… И по-моему, американские автостроители отчаянно эксплуатируют эту черту своих соотечественников. «Каждый год новую машину!» — вот их девиз. И подобно тому, как женщина в слишком коротком или, наоборот, длинном платье чувствует себя неудобно, оказавшись в модно одетом обществе, так и американец ощущает себя неловко в автомобиле старой модели.

Резко отличаются от них англичане, которые, наоборот, подчеркивают свою старомодность и консерватизм в облике своих машин. Они современны, но… не слишком. Вершиной является всемирно известный «Роллс-ройс», где в контурах вы чувствуете и консерватизм и силу, пренебрежение к моде и кокетство старомодностью. Большинство английских машин сравнительно невелики, но и здесь уже чувствуется влияние Америки, которая, производя на английских заводах «Форд-кортину», подталкивает англичан к современным формам автомобилей.

Французы любят небольшие, даже, скорее, маленькие автомобили. Они должны быть изящны, очень поворотливы — ведь втиснуться на стоянку, скажем в Париже, почти невозможно. И в то же время французы с легкостью пренебрегают вообще видом машины. Чем еще объяснить огромную популярность во Франции машины «Ситроен» известной под прозвищем «де шво» (две лошади)? Удобная, надежная, но очень некрасивая, похожая на консервную банку. Особенно сильно заметен контраст между американской и французской школами конструирования машин, когда на улицах Парижа видишь огромную американскую машину. Словно кит в окружении сардинок, плывет она по улицам, не имея возможности остановиться. Ей никогда не втиснуться в свободное место, оставленное «Симкой» или «Пежо». Ее водителю остается лишь искать какой-нибудь платный гараж, откуда даже сам владелец не имеет возможности выехать и вынужден пользоваться такси или метро.

Наши «Волги» и «Москвичи», которые могут преодолевать в пути серьезные препятствия, с высоким клиренсом и крепко сделанные, нужны нам сейчас. Отличным доказательством тому было знаменитое ралли Лондон — Сидней, когда наши машины, отставая от американских на хороших дорогах, наверстывали упущенное на проселках Азии и Австралии.

Так вот, наш «джип» был именно такой американской нахальной машиной. Невероятно мощный двигатель, большая ширина машины — все это давало ей превосходство над другими. И когда я садился за руль, во мне просыпались низменные чувства, мне хотелось обгонять всех, ехать посредине дороги. Демонстрировать свое преимущество. Машина меня как бы подчиняла, как бы говорила: «Со мной ты можешь все, плюнь на всех, нажми на акселератор и…»

Уже потом на разбитых дорогах Танзании, когда у моего «джипа» начали вываливаться стекла, ломаться колеса, она поубавила спеси, и на первый план вышли трудяги «лендроверы», которые не блестели белой эмалью, не имели обтекаемых форм, но которые служили нам верой и правдой, несмотря на свой довольно преклонный возраст.

Дороги Танзании в основном грунтовые. Часть магистральных дорог асфальтирована, но большинство из них имеют грейдерное покрытие и потому отчаянно пылят. В этом году в Танзании в период дождей были страшные наводнения, многие мосты были снесены, сильно пострадали и дороги. Некоторые районы оказались отрезанными. Русла рек пересыхают, и поэтому отсутствие мостов в сухой период практически не мешает передвижению. Глубокие колеи в дождливый период разрастаются в мелкие овраги, и поэтому основное препятствие — рытвины и ухабы. Когда сухо, местные жители ремонтируют дороги, засыпают ямы и колдобины. Несколько десятков африканцев мотыгами перебрасывают землю с края дороги в центр, где проходящие машины укатывают эту землю.

Благодаря высокой проходимости наших машин и сухим дорогам они могут проехать практически всюду, единственные препятствия для них — лес и скалы. Поэтому для экономии времени мы планируем и выполняем маршруты на машинах, проезжая в день иногда до 100–120 километров, а боковые пешеходные маршруты совершаем лишь для осмотра коренных выходов пород и естественных обнажений. Бывало, что иной раз и весь маршрут приходилось выполнять пешком — в случаях восхождения на вулканы или пробираясь через тропические леса.

В наших машинах над сиденьями в крыше прорезаны люки, из них очень удобно вести наблюдения даже в движущейся машине. Прекрасный круговой обзор позволяет вести фото- и киносъемку, ориентироваться и следить за изменениями в рельефе и в скальных выходах пород. Ездить в маршрут лучше на одной машине, так как поднятая ею пыль долго мешает видеть окружающее сидящим во второй.

На обочине дороги часто встречаются мужчины африканцы, они сидят или бредут вдоль нее, положив на плечо копье или палку. Увидав идущую машину, они поднимают руку — им просто хочется поговорить, расспросить о новостях, самим рассказать что-нибудь. Праздных женщин на дорогах не встретишь, обычно они несут какой-нибудь груз или спешат куда-то с деловым видом — всю основную работу выполняют они. Во многих племенах здесь распространена полигамия. Этому способствует и широкое распространение мусульманской веры. Наши шоферы были правоверными мусульманами, что чрезвычайно радовало, поскольку коран запрещал им пить спиртное.

Погода нам нравилась. Солнечные жаркие дни бывали редко, обычно облачная погода — днем около 20 градусов, дождей совершенно не было. Конечно, не надо забывать: в Южном полушарии была зима. Но около экватора это особой роли не играло. Второй важный фактор — высота. Мы работали обычно в интервале высот от 1000 до 2500 метров над уровнем моря и всегда ощущали жару, когда спускались вниз, в Дар-эс-Салам, где было значительно теплее.

В этом году в имуществе экспедиции было три дробовых ружья, и мы получили возможность поохотиться на диких цесарок и куропаток. Хотя охота на дичь в Танзании не представляет особого интереса. Цесарка — птица крупная, летает медленно, близко подпускает стрелка, так что особой ловкости не нужно для того, чтобы ее подстрелить. Нарезное оружие мы с собой не брали и на крупную дичь не охотились. Нас выручали холодильники, в которых запасы мяса могли храниться довольно долго. По-прежнему экспедиция не имела нарезного оружия.

Однажды один из нас выстрелил вверх из ракетницы в присутствии нескольких масаев. Воины бросились врассыпную, с ужасом глядя, как в небе загорелась красная звездочка и стала падать на них. Когда она так же таинственно исчезла, как и появилась, они пришли в восторг. Уже потом нам рассказали, что среди масаев мы стали известны как «люди, зажигающие звезды». Масаи сейчас трудно чем-либо удивить. Автомобили и самолеты, дальнобойные винтовки с оптическим прицелом и транзисторные приемники им известны и не вызывают удивления, но ракетницу они видели впервые, и она, по-видимому, произвела неизгладимое впечатление на них.

Наши маршруты частой сетью покрывали район исследований. Иногда это были густонаселенные районы, а иногда и совершенно пустынные. Работая у подножия вулкана Ол-Доиньо-Ленгаи, мы вынуждены были из-за полного безводья ежедневно доставлять воду на машине за 25–30 миль. Вулкан в этом году молчал, поэтому наши сотрудники Поляков и Краснов смогли совершить на него восхождение. Хотя вулкан и имеет сравнительно ровные склоны, но подняться на него нелегко. Однажды в этом пустынном районе Северной Танзании Логачев встретил двух измотанных альпинистов — парня и девушку. Три дня они пробирались по саванне без продовольствия, имея только фляжку воды. У них сломалась машина, на которой они из Кении пытались доехать до подножия вулкана. Альпинисты уже прошли около 50 миль, но им еще предстояло пройти около тридцати, когда они встретили нашу машину. Напоив и накормив, мы отправили их в ближайший городок, где было автобусное сообщение. Эти молодые люди подвергались серьезной опасности, оставшись пешими, без машины. Поэтому в таких районах мы обычно подстраховывали друг друга, строго контролируя время возвращения из маршрутов.

Обед в маршруте — бутерброды и фрукты. Работа — до пяти часов. К шести надо было быть в лагере, так как темнеет здесь быстро и всегда в одно и то же время. Но, конечно, предусмотреть все возможные осложнения, которые возникнут в маршруте, невозможно.

В конце лета, когда саванна высыхает, достаточно малейшей искры, чтобы она вспыхнула страшным пожаром. Причины пожаров не совсем ясны. Местные жители утверждают, что часто это делают скотоводческие племена, так как существует убеждение, что после пожара трава растет быстрее и лучше. Часто масаи зажигают саванну около своих селений, выжигая сухую траву так, чтобы создать защитную полосу на случай большого пожара в сильный ветер, чтобы не пострадать им самим. Нам довелось несколько раз наблюдать травяные пожары. Должен сказать, что они производят внушительное впечатление. Когда горит саванна с высокой травой, столб, вернее, стена пламени взвивается на 15–20 метров. Такой пожар грозен, и прорваться через такую стену практически невозможно.

Обычно травяной покров к концу года стравлен дикими животными и имеет высоту лишь несколько десятков сантиметров. Пламя горит неровным фронтом, высотой до метра, редко до двух. Фронт пожара движется в зависимости от скорости ветра, от нескольких десятков сантиметров до нескольких метров в минуту. Глубина фронта тоже невелика — несколько метров. Такой фронт можно пересечь на быстроидущей машине, приняв некоторые меры предосторожности. Так, например, нельзя пересекать линию фронта с пустым или полупустым баком, так как бензин в баке не загорится, а вот пары бензина могут взорваться. Можно пустить встречный пал и выжечь остров среди саванны, следя за тем, чтобы этот пал не перерастал в пожар, и поставить машину на этом острове, ожидая, чтобы пожар обогнул выжженное место. Средние пожары останавливаются уже перед сравнительно небольшими препятствиями. Обычная грунтовая дорога шириной в четыре-пять метров для них почти непреодолима.

На плато Серенгети мне пришлось наблюдать пожар, фронт которого вытянулся на десятки километров, оставляя за собой сотни квадратных километров выжженной черной земли. Крупные животные не страдают от таких пожаров — они легко могут убежать от медленного нашествия огня, но вот мелкие животные — мыши, грызуны, насекомые — гибнут в огне. Это хорошо знают цапли, марабу, журавли, которые тысячами слетаются к фронту степного пожара и пируют там, съедая поджаренные жертвы. Они так обжираются, что не могут лететь. Когда мы на машине проезжали около стаи таких птиц, они, подпрыгивая и размахивая крыльями, пытались не попасть под колеса идущей машины, так как взлететь не могли.

Научно-исследовательская станция, работающая в заповеднике Серенгети, специально изучает влияние степных пожаров на изменение флоры и фауны саванны. На одинаковых участках изучается растительность, подвергавшаяся и не подвергавшаяся пожару. Ботаники утверждают, что особенных преимуществ выжженные участки не имеют перед нетронутыми, но фауна — грызуны и насекомые — сильно страдают от пожаров. Ученые считают, что в конце концов уничтожение мелкой фауны должно сказаться на росте травяного покрова отрицательно. Нарушаются внутренние связи, установившиеся в природной среде.

В августе дым от горящей травы затягивает горизонт мглой, а воздух насыщен запахом гари. Ночью цепочка огней от горящей травы на склонах гор производит впечатление ночного города.

Поначалу мы опасались ядовитых змей. Но за эти два года нам довелось увидеть их не больше десятка. Хотя среди них и попадались очень ядовитые, но ни разу они не предпринимали попыток нас атаковать.

Гораздо больше неприятностей доставляют насекомые — клещи с кустов и травы, которые могут вцепиться в тело. Ночью только противомоскитные сетки дают нам спокойно уснуть, защищая от полчищ комаров.

Почти нет способов борьбы с мухой цеце, которая прокусывает даже толстую ткань. На этот раз нам пришлось работать в районах, где наблюдались случаи заболевания сонной болезнью. Приходилось после конца экспедиции проходить специальные обследования, чтобы убедиться, что мы не стали носителями этой страшной болезни.

Вечером, возвратившись из маршрута и поужинав, садились за обработку собранных материалов, упаковывали образцы, обменивались результатами наблюдений. К одиннадцати часам лагерь засыпал, только на общем обеденном столе горела большая дежурная лампа, освещая заснувший лагерь и отпугивая, как мы надеялись, нежелательных ночных посетителей.

Через каждые восемь — десять полевых дней мы возвращались на нашу базу в Моши. Здесь в большом двухэтажном доме нас ждали письма из дома, горячая ванна, удобные постели, по вечерам — кино. Машины уезжали на профилактику в гараж, покупались продукты для следующего выезда в поле, производилась генеральная стирка, ремонтировалось снаряжение, просматривались диапозитивы и пленки, оплачивались полученные в наше отсутствие счета. А через пару дней снова в поле, в лагерную жизнь.

ДАР-ЭС-САЛАМ

Столица Танзании Дар-эс-Салам значительно меньше Найроби и внешне резко отличается от него. Новых зданий в Даре немного, он только начинает строиться, преимущественно это одно-двухэтажные дома, построенные в колониальный период, когда здесь был центр сначала германской, а после первой мировой войны английской колонии.

Дар — портовый город на берегу океана. Море всегда украшает город. И если торговые улицы Найроби и Дара не отличаются друг от друга, то берег моря, по которому проходит Оушн-роуд в тени высоких пальм — подлинное украшение Дара.

Нам пришлось провести в Даре всего несколько дней, так что мои впечатления о городе крайне беглы и отрывочны.

Мы жили в гостинице «Си вью» («Морской вид») на берегу моря. Каждый вечер по Оушн-роуд перед закатом солнца непрерывной чередой двигались машины. В первый день я подумал, что эти часы «пик» на дороге связаны с окончанием работы, но потом обнаружил, что закат солнца на берегу принято встречать индийской частью населения города. Плотная стена автомобилей устанавливается на берегу моря. Мужчины в чалмах, женщины в красочных сари, детишки выстраиваются живописными группами перед машинами и дышат вечерним целебным морским воздухом. Но вот солнце село, и снова вереница машин, но уже в обратном направлении, едет в город. Индийцев очень много в Даре. Все владельцы магазинов, мелких предприятий, чиновники в банках и конторах в подавляющем большинстве своем — индийцы. И когда вечером вы едете вдоль берега, где стоят машины, то видите, что новые современные автомобили стоят в одном ряду, а машины похуже, «секонд хэнд» (подержанные) — в другом, и люди из разных групп машин не смешиваются между собой. Вот группа сикхов, их легко отличить по чалме и бородам, которые они скручивают жгутом под подбородком. Недалеко группа в европейских костюмах без чалмы и бород, может быть, они входят в разные религиозные секты, а может, быть, и социальные уровни различны.

Индийцы живут очень изолированно, почти не смешиваясь с африканцами. Африканцы недолюбливают их. Здесь проявляется и африканский национализм и классовые отношения между трудящимся населением, мелкой и крупной буржуазией. В то же время кастовая замкнутость индийцев приводит часто к очень близким по родству бракам, что неизбежно ведет к вырождению.

Между тем привилегированное положение индийцев, более высокий уровень их жизни сказывается в том, что их дети даже в колониальный период имели возможность получить образование. Англичане опирались на индийцев и предоставляли им места в государственном аппарате. Сейчас в стране очень резко стоит вопрос об образовании африканцев. Танзания посылает студентов учиться за границу. Большая группа их учится у нас, в Советском Союзе. Я встречал в правительственных учреждениях выпускников Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы, и скажу откровенно — мне очень приятно вести с ними деловые переговоры на русском языке.

В нашей экспедиции коллекторами работали два кенийца, которые учатся в СССР. Это Эрик Оньянго, студент Ленинградского горного института, и Питер Линани, студент географического факультета Московского государственного университета. А геологическая служба Танзании направила к нам выпускника Киевского университета. Все они оказывали нам помощь в работе, хорошо зная условия своей страны. Раз в наш лагерь заехал пожилой англичанин, уже лет сорок проработавший в Восточной Африке. Когда он услышал, что африканцы с нами разговаривают по-русски, он был несказанно удивлен. «Я не знаю ни одного англичанина, который говорил бы по-русски. Вы здесь работаете всего несколько недель, и африканцы говорят с вами по-русски. Невероятно!»

В Дар-эс-Саламе есть свой университет. Он молод, построен несколько лет назад на красивых холмах около города. Здания построены очень рационально. Здесь предусмотрены и отличные учебные помещения, и большие общежития для студентов, преподавательские квартиры, спорт- и культцентры.

Приятной неожиданностью было встретить здесь несколько советских преподавателей. С одним из них, Феликсом Петровичем Тарасенко, у нас сложились дружеские отношения. Он жил со своей семьей — женой и двумя сыновьями — в отдельном домике. Любой русский, попавший в этот дом, встречал истинно сибирское гостеприимство, так как и муж и жена были коренными томичами. Сибирские пельмени, наваристые борщи, пирожки всегда ждали нас в этом доме.

Феликс Петрович познакомил нас и с университетом. Он преподавал на физическом факультете, но его хорошо знали и на других факультетах. Тарасенко пользовался репутацией прекрасного лектора и доброго, отзывчивого человека. У него была масса друзей, с которыми он познакомил и нас.

Большинство преподавателей здесь из Европы и Америки. Часть из них, как и Тарасенко, направлены сюда ЮНЕСКО, часть по подписанному с университетом контракту.

Система образования английская и построена на трехлетнем курсе преподавания факультативных дисциплин по выбору в пределах двух основных групп дисциплин — естественных и гуманитарных. Гуманитарная часть университета имеет большее количество студентов, так как это образование позволяет в дальнейшем заниматься политикой и бизнесом.

Потребность страны в образованных людях очень велика — с этим связаны и проблемы общего образования в стране и специального. Декан физического факультета Осборн говорил мне, что отбор талантливых студентов в аспирантуру — вопрос будущего университета, так как надо готовить преподавателей из африканцев. Но пока с этим вопросом трудно. Я встретил среди преподавателей много энтузиастов университета. И мне хотелось бы отметить, что особенно большую роль в его организации и подъеме сыграл руководитель программы ЮНЕСКО доктор Бишоп.

ПУТЕШЕСТВИЕ ТРЕТЬЕ (1969 г.)

15000 ДОЛЛАРОВ

В 1969 году, третьем и заключительном году нашей экспедиции, мы решили проводить работы на всем протяжении западной рифтовой долины. Она начинается на севере Уганды и тянется вдоль Альберт-Нила (так здесь называют Белый Нил), через впадину озер Альберта, Эдуарда, Киву, Танганьики и Ньяса. Это огромное тектоническое сооружение протягивается от 4° северной широты до 12° южной широты, пересекая территорию семи государств (Уганду, Конго, Руанду, Бурунди, Танзанию, Замбию и Малави). Рифтовая долина в Восточной Африке имеет протяженность более 2000 километров. Имея опыт двух предыдущих лет, мы рассчитывали, что, разбившись на два отряда — северный (для работы в Уганде, Руанде и Бурунди) и южный (для работы в Танзании), — мы сможем за три месяца провести обследование этой гигантской территории.

В этом году наша экспедиция работала в прежнем составе, к нам только присоединился известный специалист по проблемам выветривания профессор Всеволод Всеволодович Добровольский. В экспедиции было одиннадцать советских ученых.

Как и в предыдущем году, с нами работали студенты московских вузов, студенты Кении и Уганды — Питер Уйнани, Джеймс Мулийра и Питер Синда, они учились тогда на географических факультетах МГУ и МГПИ.

Основной базой нашей экспедиции должна была стать столица Уганды — Кампала. Первые же часы нашего пребывания в Уганде показали, что правильнее искать базу в Энтеббе — небольшом городке, расположенном в двадцати милях от столицы. Дело в том, что часть правительственных учреждений — министерств и департаментов — находится не в столице, а в Энтеббе, в том числе и департамент геологической службы. Здесь же находится и аэропорт, которым нам часто придется пользоваться. И хотя найти подходящий дом в Энтеббе чрезвычайно трудно, но с помощью советского специалиста, работающего в министерстве планирования Уганды, Сергея Борисовича Шлихтера мы получили от вирусного научно-исследовательского института Восточной Африки на три месяца прекрасный дом с видом на озеро Виктория. Дом имел чудесный сад, напоминающий ботанический. Здесь были различные акации, небольшая роща бамбука, собственное хлебное дерево, магнолии, азалии, мимозы, агавы, розы и многое другое, чему мы даже не могли подобрать названия.

Обычные хлопоты по найму рабочих, аренде автомобилей, открытию счета в банке. Кстати, в последнем случае не обошлось без забавного происшествия: Прямо с самолета захожу в единственное отделение банка в Энтеббе «Нэшнл энд Гриндлейс бэнк». Чувствую себя неуверенно, название банка для меня новое, посоветоваться не с кем, а в кармане кругленькая сумма в 15 000 долларов в дорожных чеках. Подхожу к стойке. «Сэр хочет открыть счет? На какую сумму?» Я колеблюсь открыть сразу на всю сумму, а потом буду жалеть, что не выбрал более удачного банка. Скромно объявляю 4000 долларов, так как мне очень нужна чековая книжка для операций в ближайшие дни. Но и эта сумма вызывает замешательство у чиновника. «Пройдите, сэр, к менеджеру, я не могу решить этого вопроса сам». В глубине расчетного зала сидит англичанин, перед ним на эмалированной дощечке надпись: «Д. Форбс». Знакомимся. Из толстой пачки «травел чеков» отсчитываю часть и подаю ему. Он глядит на остальную пачку и с тревогой спрашивает: «Отец, вы хотите путешествовать с такой суммой в кармане?..» Почему-то он величает меня отцом. «Вы с ума сошли, вы не проедете и двадцати миль, как вас убьют! Немедленно отдайте оставшуюся пачку на сохранение в мой банк. Я не требую их обменять, но пускай они хранятся в моем сейфе, и в любой момент, когда вы к этому будете готовы, они в вашем распоряжении. Это ничего не будет вам стоить». Он достает большой конверт, мы укладываем в него деньги, и к остывающему сургучу я прикладываю единственную печать, которая у меня есть, — запонку с изображением первого советского спутника, изготовленную мосгалантереей. Форбс уводит меня в кабинет и показывает, что он кладет пакет в личный сейф, откуда только он его может извлечь. Я не очень волнуюсь, зная, что деньги по этим чекам можно получить только по моей контрподписи и что я в любой момент имею право объявить эти чеки недействительными и наш Московский народный банк в Лондоне не уплатит по ним ни пенса, но все-таки напористость моего банкира меня поражает.

Форбс начинает обсуждать со мной деловую сторону вопроса: где я собираюсь проводить операции, в какой валюте, кому я должен платить, в какие сроки, кто мой поручитель и так далее. Мне казалось, что после двух лет работы в Африке я знаком с банковской системой. Оказалось, что мистер Форбс своими советами сэкономил нашей экспедиции не одну сотню долларов, за что я ему искренне благодарен.

К концу разговора, когда все технические вопросы были обсуждены, я спросил: «Простите, мистер Форбс, почему вы обращаетесь ко мне «отец»?» — «Но ведь вы же священник!» — «Ни в коей мере! Почему вы так решили?» — «Но вы одеты как священник». Я взглянул на себя и расхохотался: на мне был темно-серый, почти черный костюм и черная водолазка — дань московской моде. Не хватает только белого ободка вокруг края ее воротника, и я действительно буду похож на патера. Форбс долго смеется, утирая слезы. Дело в том, что в современной науке, особенно геофизической, активное участие принимают отцы-иезуиты. Занимаясь наукой, они сохраняют свою форму священников. Появление священника из Советского Союза, да еще начальника геофизической экспедиции, не вызвало у мистера Форбса никакого, недоумения. Причиной тому было, как мы выяснили потом, наивное представление о нашей стране и ее людях.

Это веселое недоразумение не помешало в дальнейшем отличным отношениям между нашей экспедицией и банком «Нэшнл энд Гриндлейс». Мистер Форбс поклонник классической музыки, и его коллекция магнитофонных записей составила бы шесть месяцев «чистого» звучания. По национальности он шотландец, бережлив, как все шотландцы, и частенько корил меня при расчетах с разными фирмами за расточительность.

Поражала его четкость в работе и доверие к своему клиенту. Иногда, когда я находился в другом городе за сотни миль и испытывал потребность в деньгах или надо было уплатить какой-нибудь фирме крупную сумму, достаточно было позвонить по телефону мистеру Форбсу и попросить его о переводе денег. В ответ слышалось: «О’кэй, будет сделано. Хорошего сафари, профессор».

Интересно, что когда мы приходили в какой-нибудь, другой банк, то наш советский паспорт не являлся для кассира или менеджера удостоверением личности, по которому можно произвести выплату. Дело в том, что в советском загранпаспорте, в отличие от внутрисоюзного; отсутствует подпись владельца. Единственным документом, по которому удавалось получать деньги, были международные водительские права, выданные Московским ГАИ, где была подпись владельца.

Как и в предыдущие годы, организационный период занял около двух недель. Необходимо было организовать работу второго отряда на территории Танзании, перебросить в Уганду экспедиционное имущество, хранившееся в Моши, купить карты, получить разрешение на работы, отремонтировать износившееся оборудование, и многое другое. Спасал двухлетний опыт наших сотрудников, которые уже все умели вести переговоры, торговаться, добиваться и уговаривать. 20 июня северный угандийский отряд был готов выехать в поле. Два «Лендровера» и два «джипа» проходили операцию под названием «Арбуз», как условно мы называли процесс загрузки огромного количества полевого снаряжения в машины. Элементарные прикидки соотношения объемов машины показывали невозможность благополучного завершения этой операции. Но тем не менее шоферы постарались уложить все снаряжение так, что в автомобилях оставалось место и для нас.

И вот волнующий момент: мы выезжаем с базы, держа курс на вулкан Элгон, расположенный на востоке Уганды. Оттуда мы поедем в Карамоджу — самый дикий и пустынный район страны.

КАРАМОДЖА

От Энтеббе мы проезжаем двадцать миль до Кампалы. Это асфальтовая дорога, по которой несутся с огромной скоростью легковые машины, обгоняя друг друга. Именно на ней происходит максимальное число аварий.

Полиция предпринимает отчаянные усилия, чтобы сократить их число. Дорога четко расчерчена линиями, показывающими, где можно, а где нельзя обгонять. Полицейские патрульные машины следят, чтобы грузовики, которые движутся медленнее, съезжали на обочину, пропуская накопившийся сзади «хвост». Но тем не менее машины, нарушая правила, на закрытых участках дороги несутся, обгоняя друг друга, создавая опаснейшие аварийные ситуации.

Миновав Кампалу, через пятьдесят миль подъезжаем к Джиндже. Здесь находятся истоки Нила. Проезжаем по верху огромной плотины, перегородившей Нил. Чуть выше плотины на берегу стоит мемориальная доска, рассказывающая, что здесь в 1862 году были открыты истоки Нила. Тогда это было нашумевшее открытие. А теперь… теперь между учеными идут споры, что считать истоками Нила: вот эту точку водопада Рипон, где огромная полноводная река вытекает из гигантского озера Виктория, или истоки одной из рек, впадающих в озеро Виктория. Почему-то такого рода споры ведутся только вокруг истоков Нила. Этих же ученых мало беспокоит, что истоком Невы мы считаем Ладожское озеро, а не Онежское, что Ангара начинается на Байкале, и никто не доказывает, что ее начало — это истоки, допустим, Селенги. Может быть, это наследие времен, когда высчитывали, что самое длинное, высокое, большое на карте мира.

Сейчас в Восточной Африке сухой период. Но здесь, около берегов Виктории, это не чувствуется. Буйная сочная зелень стеной окружает дорогу. Банановые плантации сменяются сахарным тростником. Асфальтовая дорога позволяет нашей колонне двигаться единой группой. Вызывает беспокойство один из «джипов». Шофер Бакари жалуется, что машину «водит» по дороге. Сажусь за руль — действительно, на скорости около 50–60 миль в час машина выходит из подчинения и начинает метаться из стороны в сторону. Приходится снизить скорость движения до 30–40 миль в час. Нам обязательно надо добраться до конца рабочего дня в Мбале, чтобы получить у местных властей разрешение работать на вулкане Элгон.

Мы успеваем вовремя. Городок Мбале приютился на зеленом склоне Элгона. В нем около 15 000 жителей. Это столица Восточной провинции. Около часа проводим в оффисе комиссара. Самого комиссара нет. Поэтому с любопытством рассматривают наши бумаги его заместители. Все вроде в порядке. Но никто не принимает решения. Просят заехать попозже. После обеда в «Маунт Элгон отель» мы возвращаемся к ним снова… Наконец принято решение — разместить экспедицию в двенадцати милях от города на территории школы. Нас провожает туда советский врач Юрий Петрович Рыкушин, работающий здесь, в Мбале, главой туберкулезного центра Всемирной организации здравоохранения. Разбиваем лагерь на пригорке селения. Рядом сельсовет и школа. Оставляем основную группу здесь, едем с Рыкушиным в город — надо осмотреть нашу машину. Вечер мы с Владимиром Владимировичем Белоусовым проводим в гостях у Рыкушиных.

Рыкушин много лет уже работает в Африке, сначала в Конго, а теперь в Уганде. О своей работе рассказывает с увлечением, показывая диапозитивы. Они с женой ленинградцы, оба врачи. Работа Юрия Петровича сложная, очень много времени отнимают административные обязанности, но он с ними, как мне показалось, прекрасно справляется. На следующий день я был у него в центре и имел возможность наблюдать за его работой. Ему приходится много ездить по стране, выясняя положение с заболеванием туберкулезом в Восточной Африке. Здесь он делает анализы в прививки. Затруднения вызывает транспортная проблема.

Через месяц истекал срок моей прививки оспы и я попросил помочь сделать прививку, с регистрацией в медицинском сертификате. Это мог сделать только муниципальный доктор. Захватив швейцарскую сыворотку, мы отправились к нему. Он был очень любезен, быстро сделал прививку, но не швейцарской вакциной, которую мы ему привезли, а советской, которая, по его утверждению, самая надежная. И действительно, впервые после детской прививки у меня привилась оспа.

Мы простояли в Мбале два дня, часть экспедиции проводила обследование горы Элгон, а геохимики Герасимовский и Поляков вместе с вулканологом Красновым уехали на север, в Карамоджу. Наш лагерь привлек внимание окрестного населения. Вокруг него толпился народ. Местные жители продавали бананы, папайю, овощи, другие просто разглядывали наш лагерь. В первый же день к нам пришел местный вождь и принес в дар курицу, которую мне торжественно вручили во время ужина.

Наконец, приведя в порядок наш «джип», мы выехали в Карамоджу. В первый же день, проехав полторы сотни миль, достигли города Морото — административного центра области. Визит к комиссару вызвал у нас некоторое беспокойство. Он был очень любезен, но категорически настаивал на охране. Дело в том, что за два дня до нашего приезда карамоджийцы убили коллектора-африканца в местной геологической партии. Он возвращался с рынка, имея в кармане несколько шиллингов, которые, по-видимому, и послужили причиной его гибели. Поэтому мы нанесли вместе с комиссаром визит главе полиции. Он обеспокоился, узнав, что наш второй отряд работает на севере Карамоджи без охраны, и отдал распоряжение местной полиции немедленно связаться с ним. Он рассказал нам, что положение в этой части страны достаточно сложное. Карамоджийские племена очень бедны. Сейчас, в сухой сезон, большая часть населения голодает. Правительство оказывает посильную помощь, устроив несколько пунктов раздачи пищи. Часты случаи воровства и грабежа между отдельными группами карамоджийцев. Дело осложняется тем, что Карамоджа граничит с Кенией и вдоль ее границы живет воинственное племя туркана, которое часто нарушает границу, совершая набеги на карамоджийскую часть Уганды, угоняя скот и грабя население. Небольшая армейская часть, стоящая в Морото, несет здесь пограничную службу, пресекая эти набеги. Все это создает трудную и опасную обстановку для нашей работы.

К концу рассказа в кабинете появился молодой африканец в штатском, которого нам представили как констебля Джексона. Комиссар счел, что лучше, если вооруженный Джексон будет нас сопровождать в штатской одежде. Так нам легче будет установить контакты с местным населением.

В первый маршрут мы выехали на «джипе», оставив дома наших шоферов и рабочих. Нам предстояло осмотреть район старого вулкана, находящегося в 50 милях к юго-западу от Морото. Ровная грейдерная дорога пересекала саванну. Выгоревшие клочки травы торчали из красных латеритных почв. Часто на обочине дороги мы встречали карамоджийцев. В отличие от большинства африканских племен, мужчины здесь пренебрегают одеждой вообще, они даже не носят набедренных повязок, В руках у них маленький трехногий стул, на который они садятся, встретив знакомых и остановившись для беседы. Некоторые мужчины, которые особенно любят комфорт, несут с собой еще маленькую подпорку, напоминающую короткий костыль. Он позволяет ему полувозлежать, сидя на своей маленькой табуретке и облокачиваясь на подпорку одной рукой. Цвет кожи у карамоджийцев красновато-коричневый. Телосложение не совсем правильное, по-видимому, это следы недоедания в детском возрасте. При сравнении с масаи они сильно проигрывают. Многие мужчины носят ассирийские бородки, очень часто нижняя губа украшена странным украшением — в разрез на нижней губе вставлено какое-то украшение в виде камня, стеклянной трубочки или металлического стержня. Карамоджийцы очень не любят сниматься. Констебль Джексон просил нас быть осторожными при фотографировании. Иногда в контакт можно войти при помощи нескольких мелких монет или сигарет.

Одна из самых острых проблем здесь — обеспечение водой в сухой период года. Правительство стремится решить эту проблему — бурят скважины и оборудуют их примитивными насосами. Вереницы женщин несут воду от таких скважин, преодолевая десятки километров пути.

Через полтора часа после отъезда мы проехали небольшое селение, где был полицейский пост и больница. Здесь при помощи нашего стража мы нашли себе проводника, который должен был показать места, где до нас работала английская геологическая группа и обнаружила интересные палеонтологические объекты.

Проехав уже миль шесть, мы остановились у высокой скалы. Отсюда предстояло пешком пробраться к выходам горных пород. Так как я в этот день себя неважно чувствовал — по-видимому, была реакция на прививку оспы, — меня оставили дежурить в машине, а все остальные ушли в маршрут. Сидя в машине, в тени под большой акацией, стал наблюдать за проходящими по дороге. Иногда это были группы карамоджийцев в десять — двенадцать человек, некоторые были вооружены копьями. Один раз через дорогу буквально проскользнул отряд в шесть воинов, вооруженных копьями. Они шли быстрым пружинистым шагом через заросли, по едва заметной тропинке. На машину и на меня они не обратили внимания. Я приводил в порядок свои дневники и, по-видимому сморенный жарой, уснул. Проснулся я через час, когда к машине подходила наша группа.

Было время обеда. Хотя дорога и проходила рядом с нами, но пыль, поднимаемая изредка проходящими машинами, уносило ветром на другую сторону дороги, поэтому мы устроились в тени под деревом. По шоссе с бешеной скоростью мчалась машина. Это был «лендровер». Он шел со скоростью более 100 км в час, что уже само по себе на грейдерных дорогах опасно. Как раз перед нами дорога делала резкий поворот, который преодолеть на такой скорости невозможно. Дальше все происходило почти так же, как в «хорошем» американском боевике. Скрежет тормозов, машину заносит, и она переворачивается. Удар, еще удар… Машина перекатывается через радиатор, и все скрылось в клубах пыли. Мы стоим совершенно ошеломленные. Когда ветер развеял пыль, мы увидели машину, лежащую в стороне от дороги, и на шоссе два тела. Оказываем помощь пострадавшим, выбрасываем все наши вещи из «джипа» и переоборудуем его в фургон, куда можно положить людей. В машине ехали двое: белый и африканец. Вел машину англичанин. Машина, судя по надписи на борту, принадлежала почтовому ведомству. Мы уложили обоих пострадавших в машину, и я повез их к больнице, к счастью находившейся всего в нескольких милях. В больнице их осмотрели и на санитарной машине отправили в Морото.

Начальник местной полиции попросил нас отвезти его на место происшествия для составления акта. Осмотр показал, что машина пострадала очень сильно. В кузове находилась радиоаппаратура, которая была разбросана на несколько десятков метров вокруг. Все самое ценное надо было отвезти в полицию и прислать за начальником полиции машину. Но тот наотрез отказался оставаться здесь один, без оружия. «Это очень опасное место, господа. Здесь проходит военная тропа карамоджей, — утверждал он. — Я просто боюсь. Этим двум, попавшим в аварию, удивительно повезло, что вы были рядом, их могли добить в бессознательном состоянии карамоджийцы». В это время на дороге показался «лендровер», шедший в нужную нам сторону. За рулем сидел африканец, рядом европеец. Он был как две капли воды похож на колонизатора из газетной карикатуры. Мясистое белое лицо, очки, рубашка цвета хаки и классический пробковый шлем, который я, кстати, впервые видел на европейце в Африке. Уж очень он ассоциируется с властью англичан в колониях. На все наши просьбы помочь он отвечал односложно «нет», не поворачиваясь к нам и глядя прямо перед собой. Я наблюдаю за начальником полиции, ожидая, что тот от уговоров перейдет к делу и просто прикажет помочь нам. Но у того было какое-то заискивающее выражение лица, он молчал даже тогда, когда англичанин повернулся к шоферу и сказал: «Поехали». Я часто замечал, что вот этот страх перед белыми еще очень глубоко сидит в африканцах. Конечно, эти страны приобрели независимость всего несколько лет назад, и, наверно, наш знакомый, начальник полиции тогда был просто полицейским, привыкшим подчиняться без слов своим белым начальникам. Но тут привычка автоматически сработала, и мы остались на дороге, не зная, как перевезти всех людей и вещи до полицейского участка. Лишь к вечеру мы вернулись в Морото.

Дальше наш путь лежал на запад страны, к долине Нила на границе с Суданом. В Карамодже поражает отсутствие диких зверей. Проехав несколько сот миль по этой части страны, мы не встретили ни одного крупного животного. Несколько страусов, десяток антилоп дик-дик и семейство кабанов встретились нам в этот день. Если в остальной части страны мало животных из-за очень большой плотности населения, то здесь, по-видимому, животные просто истреблены карамоджийцами, а оставшиеся напуганы. По мере того как мы приближаемся к горам, пейзаж меняется. Саванна становится зеленее, изредка появляются веерные пальмы, и уже около самых гор на дороге видны лужи — свидетельницы недавно прошедшего дождя. Чаще попадаются деревни, и изменился тип африканцев на дороге: женщины одеты в цветастые наряды и уже нет карамоджийцев. Облик людей свидетельствует о большей зажиточности, появляются банановые плантации. Мы не проехали и сотни миль, а заметили, что страна резко изменилась. Поистине Карамоджа — это богом проклятое место. Позже, проехав почти всю Уганду, я убедился в том, что это так. Правительству Уганды предстоит многое сделать, чтобы улучшить здесь условия жизни населения.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПАРКИ УГАНДЫ

Западная рифтовая долина — цель наших исследований — протянулась вдоль западной границы Уганды. Здесь же находятся и крупнейшие национальные парки у Мерчисонских водопадов на Ниле и парк королевы Елизаветы около озера Эдварда. Имея договоренность с руководством национальных парков, мы часто базировались в них.

Национальный парк в первую очередь — это заповедник, на его территории не должно находиться никаких населенных пунктов. Здесь живут огромные стада антилоп, буйволов, чувствуют себя в безопасности слоны и бегемоты, а охотиться имеют право только львы, леопарды и гиены. Охрана этих парков немногочисленна и в основном расположена в виде кордонов на въездных дорогах в парк, где также собирают плату за въезд. Национальные парки Восточной Африки — это одна из важных отраслей народного хозяйства: здесь продают туристам впечатления. Встречи с животными и пейзажи дикой Африки отпускаются в неограниченном количестве. Поток туристов с каждым годом нарастает, а с ним и приток валюты в страну.

Турист требует удобств, и он их получает. В каждом национальном парке существует комфортабельная гостиница с прекрасным обслуживанием, номерами с ваннами, холодной и горячей водой, кондиционированным воздухом. Отличная кухня и бар. А каждую субботу перед отелем на лужайке на огромном вертеле жарится целая туша антилопы или кабана. Любопытна надпись на краю веранды в отеле «Параа лодж» у Мерчисонских водопадов: «Слоны, подходящие к балюстраде, — дикие, и мы просим не вступать с ними в контакт».

В фойе гостиницы вы увидите большую черную доску, на которой мелом туристы пишут, где, когда они видели редких зверей. Например: «По дороге № 10 в 15 милях два белых носорога». Или: «Там-то — леопард». Иногда какой-нибудь шутник напишет: «Видел в баре, стадо немецких туристов в 18 голов». Любителей рыбной ловли привлекает таблица рекордных весов нильских окуней, пойманных на спиннинг, и как не дрогнуть душе рыбака при виде надписи: «Рекордный вес 145 фунтов». В гостинице вы найдете все, что вам нужно: и машину, и моторную лодку, и спиннинг… Все за разумную плату. Организовано это отлично. Туристов здесь много, но почти нет африканцев. Не потому, что их не пускают. Просто цены здесь такие высокие, что африканцы не могут себе этого позволить. Отнюдь не все африканцы из местных деревень и городов видели слона, льва или бегемота.

Мы редко останавливались в гостиницах. Обычно разбивали лагерь в специально отведенных для этого местах — кемпингах, прямо в саванне. Ставили палатки в виде каре, знакомились с соседями по лагерю. Ночью иногда происходило нечто необыкновенное.

В парке королевы Елизаветы, нам отвели место примерно в четырех милях от конторы и отеля, на берегу пролива, соединяющего озера Эдуарда и Георга. Место исключительное по красоте. Ночью мы услышали рев льва совсем близко от нас. Утром обнаружили, что рабочие и шоферы укрылись в автомобилях, покинув палатки. Наш шофер Джума утверждал, что ночью он оказался в окружении двадцати львов, которые сидели вокруг машины до утра. Его подняли на смех — вероятно, от страха у него все десятерилось в глазах. Следующей ночью снова рычали львы. Мы вышли из палаток и включили мощные лучевые фонари «Хантер». Мы не поверили своим глазам. В десяти метрах от палаток сидели двенадцать львов, окружив ее полукольцом.

Мы стояли в центре нашего каре и разглядывали их в лучах фонарей. Некоторые львы вставали и переходили с места на место, чувствуя себя вполне свободно. Когда глаза их попадали в лучи фонарей, они светились ярким зеленым светом. Не знаю почему, но нам всем стало весело. Думаю, что это было на нервной почве, хотя В. В. связывает это с моим днем рождения, который в тот день мы отметили.

Пока мы наблюдали эту картину, я вспомнил рассказ директора парка Серенгети о нападении льва на европейца. Рассказчик утверждал, что европеец сам был виноват, так как не застегнул на ночь палатку. Львица вошла в палатку и стала обнюхивать его лицо. Проснувшись и увидев в нескольких сантиметрах от себя львиную морду, он заорал. По-видимому, львица вцепилась в него от испуга. Надо всегда застегивать палатку, а уж увидев льва, молчать.

Около получаса продолжался парад львов, пока те не обошли палатки и не спустились вниз, к проливу, по-видимому на водопой. Мы легли спать, и думаю, что вряд ли кто-нибудь в лагере оставил в палатке даже маленькую щелку. Несколько раз ночью я просыпался от рева львов, не испытывая ни малейшего желания вылезать из палатки. Александр Алексеевич Краснов записал на магнитофон львиный рык и днем несколько раз прокручивал эту пленку. В этом лагере экспедиция прожила около недели. Днем нам часто доводилось видеть это семейство львов. Они почти ежедневно убивали буйволов-одиночек. Старый лев с большой темной гривой лежал на пригорке, словно главнокомандующий, а молодые львы в это время окружали старого буйвола в низине. Они передвигались медленно, время от времени вставая и нехотя переходя на новое место. Наконец буйвол оказался в кольце. Он нервничал, наклонял голову и делал короткие прыжки в сторону ближайшего льва. Кольцо продолжало сжиматься. Вдруг, как по команде, львы бросились на буйвола. Произошла короткая схватка. Буйвол отчаянно тряс головой с огромными выгнутыми наподобие лука рогами и стряхивал с себя прыгавших на него львов.

Раскидав нападающих львов, он быстро побежал, уходя от своих преследователей. Через несколько дней мы увидели недалеко от места схватки пиршество львов. Они лежали вокруг полуобглоданной туши огромного буйвола и лениво отдирали от него куски. Насытившись, некоторые из львов отходили в сторону и валились на бок в тень какого-нибудь куста. Вокруг на деревьях сидели грифы и терпеливо ждали своей очереди.

На смену львам пришли три гиены, которые ночью шумели значительно меньше. Постепенно мы привыкли и к тем и к другим. Теперь нас занимала война с «мелкими хищниками» — термитами.

Недалеко от нашего лагеря стоял старый, полуразвалившийся термитник, который мы сочли покинутым. Скоро стало ясно, что мы ошибались. Первым почувствовал это Владимир Владимирович Белоусов, когда однажды утром он обнаружил, что термиты за ночь съели почти целиком пластиковую покрышку у его несессера, не тронув при этом поролоновую подкладку. А прорезиненная ткань пола в палатке стала похожа на решето. Под всеми предметами, стоящими на полу, вьючным ящиком, коробкой с пленкой были проделаны отверстия. Все предметы, которые термиты уничтожали, были окружены тоннелем из рыхлой земли, слепленным наподобие ласточкиных гнезд, чтобы создать специфическую атмосферу, в которой могут существовать термиты.

Сам термит имеет размер около одного сантиметра в длину, прозрачное белесоватое тельце с мощными челюстями. Внешне он напоминает гигантскую вошь. Когда мы подняли полы у палаток, то увидели сотни и тысячи этих насекомых, поспешно удирающих в маленькие отверстия в земле.

Следующей ночью они взялись за мои кирзовые сапоги. Но или у них времени не хватило, или сапоги оказались им не по зубам, но сапоги у меня пострадали мало. В этот же день Краснов обнаружил, что ящик с образцами переполнен термитами. Они уничтожили бумажную обертку и этикетки, да и самому картонному ящику тоже досталось. В ход была брошена химия. Струи аэрозольного дезинсекталя, косили термитов тысячами. От обороны мы перешли в наступление — поливали землю под палатками, блокируя их подземные ходы, и термиты отступили. Наученные горьким опытом, с тех пор мы возили с собой большой запас дезинсекталя, пуская его в ход при первой же угрозе нападения.

В этом году часто встречали слонов. В наш лагерь около Мерчисонских водопадов слов пришел днем и стал, к ужасу нашего повара, хозяйничать в лагере. Ему приглянулся ящик с продовольствием, содержимое которого он тщательно изучил. Лагерь был разгромлен. Вокруг палаток рассыпаны рис и макароны, которыми слон пренебрег. Но капусту, картошку и морковь вор похитил. По утверждению повара, он прихватил также и пять плиток шоколада, но в этом я до сих пор сомневаюсь. Слоны разгуливают спокойно по поселку около отеля, а большую группу слонов я видел буквально в нескольких десятках метров от места строительства моста через Нил в районе Паквача. Несмотря на шум кранов, бульдозеров и многотонных грузовиков, они спокойно паслись в небольшом болотце.

В Уганде на дорогах часто можно видеть надписи: «Слоны имеют преимущественное право пути», что в переводе на язык автомобилистов значит: уступайте дорогу слонам, хотя, по-моему, любой шофер, увидев огромную тушу слона, медленно, враскачку идущего по дороге, невольно нажмет на тормоз.

Впервые в Уганде мы увидели в огромном количестве бегемотов, или, как их здесь называют, «гиппо», — сокращенно от гиппопотама. В воде он не производит особого впечатления, но когда он выходит на сушу — это огромный пузырь на коротких ножках. Бегает он смешной рысью. При любой опасности стремится к воде — там он подвижнее и, ныряя, спасается от любого врага. Правда, врагов у него не так уж и много, в основном это человек, и иногда (по словам местных охотников) на него решается напасть лев.

Гиппо очень любопытны. Как-то раз в районе Мерчисонских водопадов я сидел на берегу Нила и вел записки в своем дневнике. Вокруг собралось около десятка бегемотов, которые, высунувшись из воды внимательно изучали меня с расстояния около десяти метров. Время от времени один из них зевал, открывая огромный, как чемодан, рот, украшенный короткими и толстыми клыками. Зевок бегемота производит внушительное впечатление, как-то не верится, что такая пасть создана для пережевывания растительной пищи.

Метрах в двухстах от этого семейства бегемотов лежали крокодилы. Их было десятка полтора, они расположились на уютной ярко-зеленой лужайке рядом с водой и издали напоминали бревна. У некоторых была раскрыта розовая пасть. Позже, подплыв к ним вплотную на моторной лодке, мы увидели, как в их пастях разгуливают птички, выполняющие роль зубочисток. Они выклевывали остатки пищи, застрявшие между зубов гигантских челюстей. Нильский крокодил достигает длиной около пяти-шести метров. Неправдоподобно маленькие лапки, прижатые к бокам, кажутся неспособными передвигать эти туши. Когда крокодил чувствует опасность, он приподнимается на своих коротких ножках и стремительно бросается в воду. Так же быстр он и в атаках.

Не надо забывать и о научной важности сохранения природы Африки, которая под воздействием человека все более стремительно меняет свой облик. Поэтому очень настораживает тенденция к наступлению на территории национальных парков, которая проявляется у правительства. Танзанийское правительство приняло решение о сокращении территории заповедника Нгоронгоро, отторгая у него земли под сельскохозяйственное производство. Идут жаркие дебаты в народнохозяйственных органах Уганды о строительстве гидростанции на Мерчисонских водопадах. Конечно, страна развивается, ей нужна электроэнергия, но надо очень тщательно взвесить и тот непоправимый ущерб, который будет нанесен этим замечательным природным музеям Африки.

В этих странах существует еще одна форма консервации природы. Это охотничьи заказники, или, как их здесь называют, «резервации дичи». Так же, как и национальные парки, они охраняются от браконьеров, на их территории созданы временные или постоянные палаточные городки, в которых живут приезжие охотники. Каждый из них приобретает лицензию на отстрел животных. Стоимость меняется от размера и распространения того или иного вида. Зебра или буйвол стоят 30–40 долларов, а слон в зависимости от размеров бивней — несколько сот. Под руководством хантера, проводника-охотника, ведется эта охота. Как-то раз я остановился в таком охотничьем лагере в провинции Торо в Уганде, это недалеко от впадения реки Землики в озеро Альберт. Директор резервации утверждал, что отстрел ведется строго по научным принципам, в основном бьют самцов или старых, обреченных на гибель животных, что это не нарушает баланс животного мира в этом районе, а, наоборот, способствует его развитию. Когда я спросил, не приводит ли иногда такой коммерческий подход к нарушениям этих принципов, он немного смутился и ответил: «Конечно, бывают случаи, когда при большом наплыве охотников нам трудно отказать в лицензиях. Но все равно это косвенно приводит к развитию охраны дикой жизни Африки («дикая жизнь» — это дословный перевод их термина «уайлд лайф»), либо доходы идут на развитие и организацию охраны и научных исследований». Численность животных в резервации за последние десять лет, увы, сократилась, в основном за счет деятельности браконьеров.

Дискуссии в нашей печати вокруг охоты и охотников ведутся бесконечно. Я не противник спортивной охоты в том случае, если она хорошо организована. Охотники и общества должны активно работать над восполнением и увеличением животных в стране и активно бороться с браконьерством. Мне кажется, пока это удается только нашим прибалтийским республикам.

РУАНДА И БУРУНДИ

В Танзании работал наш южный отряд. Базировался он, как и раньше, в городе Моши, но работал значительно южнее, вдоль юго-западной границы Танзании, где западная рифтовая долина проходит через озеро Танганьику, Рукву и Ньясу. Таким образом, неисследованными оставались части великих африканских разломов, проходящих через территорию двух маленьких, африканских государств — Руанду и Бурунди.

Эти государства не принимают участия в международном проекте по исследованию Верхней мантии Земли… Поэтому нам предстояло на месте установить связи с геологическими организациями, работающими в этих странах, и попытаться, получив визы, пересечь их, обследовав рифтовую долину в районе озера Киву, долины реки Рузизи и северной части озера Танганьика. Во второй половине июля геологическая служба Уганды торжественно отмечала свой пятидесятилетний юбилей. В Энтеббе, В помещении «Лейк Виктория отель», собрались делегаты из многих африканских и европейских стран на конференцию, посвященную исследованиям Уганды. Наша экспедиция приняла участие в этой конференции — надо было установить контакты с геологами разных стран, и в особенности с руандийскими и бурундийскими. Руководители горногеологических служб этих двух стран не говорили по-английски, а мы не говорили по-французски (за исключением Владимира Владимировича Белоусова). Белоусов и осуществлял с ними деловые контакты. Недели за три до этой встречи мы обратились в посольства Руанды и Бурунди с просьбой предоставить нам визы для посещения этих государств. Руанда почти мгновенно ответила согласием, а Бурунди тянула с ответом. Мы подробно заполнили анкеты на трех листах. Резидент Организации Объединенных Наций в Восточной Африке ходатайствовал за нас. Наш консул дважды посещал посольство Бурунди в Кампале. Но дело не двигалось. Наконец на наших паспортах стоят фиолетовые штампы, разрешающие нам въезд в эти страны. Но нет разрешения на въезд для наших шоферов и рабочих. Решаемся ехать без них, поскольку половина из нас имеют международные водительские права и к самообслуживанию в полевой жизни все давно уже привыкли. Для поездки мы выбираем два «джипа», так как по условиям контракта на «лендроверах» мы не можем выезжать за пределы Восточной Африки, да и водить их тоже не имеем права.

И вот рано утром выезжаем в Кампалу. Тяжело груженные машины мягко катятся по асфальтовому шоссе. А как они пойдут по плохим дорогам этих двух маленьких стран? В Кампале заправка, проверка уровня масла. Один из наших шоферов, который провожает нас до границы, обращает мое внимание на масляный щуп. Вместо темно-коричневого слоя масла на конце щупа вижу серовато-белую пену. Похоже, что в масло попала вода. Если это так, то через несколько километров двигатель выйдет из строя. Это поломка серьезная, на нее требуется в лучшем случае несколько дней, а то и полная замена мотора, которого, конечно, здесь не достанешь. Решать надо сейчас: ехать на одной машине, конечно, большой риск, ждать ремонта — может кончиться срок действия виз, полученных с таким трудом. И мы решаемся ехать.

Но снова проблема: как уложить в одну машину весь наш груз, с таким трудом размещавшийся раньше в двух? Около бензоколонки, рядом с «Гранд отелем», разгружаем обе машины. Вокруг нас собирается толпа любопытных. Строгий отбор самого необходимого. Делим снаряжение на две неравные части — большая должна ехать с нами. Отказываемся от продовольствия, сокращаем количество палаток до минимума и все равно видим, что груз на шесть человек разместить в одной машине невозможно. Нам удается на одной из колонок в городе купить большой багажник, рассчитанный на микроавтобус. Это как раз то, что нам нужно. Трое усядутся на переднем сиденье. Машина перегружена настолько, что рессоры осели. Но мощный мотор почти не чувствует двойной нагрузки. Пробую тормозить — все в порядке. Пока шоссе асфальтовое, надо держать приличную скорость, мы и так опаздываем. Сегодня надо быть в городе Кабале, это более 260 миль от Кампалы, а часть пути идет по трудной горной дороге. Через пятьдесят миль меняем водителя. Меня сменяет Владимир Владимирович, а его — Краснов. Почти прямая лента асфальтового шоссе позволяет развивать скорость до 70 миль в час. Проезжаем Масаку, Мбарару и уже в сумерках подъезжаем к Нтунгамо. Здесь кончается асфальт, дальше пойдет трудная горная дорога, по которой лучше всего ехать днем. Где-то здесь находятся берилловые рудники.

С их владельцем месье Рене мы познакомились на конференции в Энтеббе. Решаем переночевать в усадьбе месье Рене. Конечно, усадьба — это громко сказано. На вершине холма за живой изгородью стоит бунгало, похожее на барак из дюралевых гофрированных щитов. Нас встречают несколько испуганных африканцев. Они с трудом говорят по-английски, и мы понимаем, что хозяев дома нет — приедут завтра. Просим разрешения поставить три палатки на теннисном корте. Через двадцать минут три наших палатки стояли полукругом, горели газовые лампы, а на плите закипал чайник. Темная звездная ночь, непрерывный, звон цикад, кружка чая успокаивают нервное возбуждение, которое возникает при быстрой езде.

Затемно, мы встали, позавтракали, нагрузили наш «джип». Наш маленький отряд, состоявший из одного члена-корреспондента, трех профессоров и двух научных сотрудников, при сборах действовал в несколько раз быстрее, чем армия наших неопытных экспедиционных рабочих. Наша активность несколько удивляет слуг Рене, которые не привыкли видеть белого за физической работой. Они пытались нам помочь, но эта помощь была малоэффективна.

Когда через две недели мы возвращались назад и с Владимиром Владимировичем заехали к месье Рене поблагодарить за гостеприимство, он со смехом рассказывал нам о впечатлении, которое мы произвели на его слуг.

Месье Рене владел несколькими небольшими шахтами, скорее у нас бы их назвали шурфами, в которых работали два-три десятка африканцев, кустарным способом добывая берилл. Даже при мизерной оплате труда эти шахты почти нерентабельны, и месье Рене все время рискует обанкротиться. Но все-таки это обеспечивает сносную жизнь ему и жене. Если его производство прогорит, то в Европе ему дела не найти — он ведь лишь мелкий предприниматель. И действительно, перспектив на развитие нет никаких. Его производство, как малорентабельное, никто не купит, даже государство, и он видит полную безнадежность своего дела. Таких мелких шахтовладельцев здесь довольно много, и все они постепенно разоряются. То ли дело какая-нибудь крупная компания вроде «Килембе майнинг компани» по добыче меди в горах Рувензори, у тех размах — восемь тысяч рабочих, крупная канадская фирма. Ее управляющий жаловался мне, что у него на рудниках, очень низкая производительность труда, что фирма несет сплошные убытки и вообще, почему они здесь, никому непонятно. Ведь подумайте, в Канаде, на одного рабочего приходится 12 тонн руды, а здесь всего две — в шесть раз меньше. На мой вопрос: «Ведь ваши рабочие в Канаде получают ровно в сто раз более высокую зарплату — так что вам эти рабочие минимум в пятнадцать раз дешевле, разве вам это не выгодно?» — он удивленно поднял голову: «Вы экономист?» — «Простите, нет, я — географ». — «Ах, ну тогда вы просто ничего не понимаете». Он пожал плечами и поспешил закончить разговор.

На рассвете мы были уже далеко в горах. Ландшафт сильно изменился. На смену кустарникам и зарослям слоновой травы пришли многочисленные ступеньки возделанных террас на склонах. Плотность населенна мучительно увеличилась. Хотя горы и становились выше, на их склонах почти не оставалось пустующих земель — все было тщательно обработано. Эти районы одни из самых благодатных в Уганде, здесь не знают засухи, а плодородная земля позволяет снимать два-три урожая в год. Дорога становилась все труднее и круче. Часто приходилось включать первую скорость. Но вот наконец и перевал. С него открывается прекрасная панорама.

Мы приехали в Кабале довольно рано, после визита в местный областной комиссариат двигаемся дальше. Преодолев еще один перевал, мы спускаемся в Кисоро. Отсюда открывается величественная картина на очень правильный конус вулкана Мухабура. Он известен еще и тем, что на его залесенных склонах живут гориллы. Ради них создан специальный заповедник.

Перед машиной — шлагбаум. Оформляем выезд, и шлагбаум поднимается. На этих коротких ста метрах до руандийского поста мы должны переехать на другую сторону дороги — в Руанде и Бурунди правостороннее движение. Это не страшно, для нас оно привычно, только вот беда — руль у нас с правой стороны. Правда, машина оборудована дополнительными зеркалами, но обгон значительно затрудняется; для того чтобы видеть обстановку впереди обгоняемой машины, приходится или полностью выезжать на левую сторону или просить у сидящего с левой стороны рассказывать, что видно впереди.

Снова паспорт, анкеты, последний шлагбаум поднят, и мы въезжаем в Руанду. Это бывшая бельгийская колония, теперь независимая республика, но французский язык по-прежнему в ходу. Здесь уже будут, не мили, а километры, бензин не в галлонах, а в литрах. Кстати, восточноафриканские республики тоже переходят на метрическую систему. Причем в Уганде это делается очень решительно. Как раз, когда мы работали там, было опубликовано постановление правительства, запрещающее отныне в магазинах пользоваться старыми мерами веса, объема и длины. Владельцы магазинов не преминули этим воспользоваться и при переводе в новые единицы подняли цены, рассчитывая, что при общей путанице, сопровождающей такой переход, это пройдет незамеченным. Конечно, долго еще будет население переводить в уме все обратно на привычные фунты и футы.

Мы едем по неровной, бугристой дороге, по лавовым полям, окружающим подножие Мухабуры.

Опять шлагбаум. Несколько вооруженных солдат приказывают нам остановиться. Солдаты держат винтовки наизготовку. Когда из машины вылезли Белоусов, Милановский, Краснов и я, офицер неожиданно скомандовал: «Обратно». Мы недоуменно пожали плечами и влезли обратно. Дальнейший разговор Белоусов вел через открытое окно машины. «Ваши паспорта, господа, вы бельгийцы? Ах, из Советского Союза. Но вы не из Бельгии едете. Так, говорите, геологи? Ваш маршрут — Рухенгери, Гизеньи, Кибуе, Шангугу. А зачем вам в Чиангугу? А вы действительно не бельгийцы?» Внимательно просматривают наши паспорта, рассматривают фотографии, интересуются, не говорят ли по-французски остальные. Еще два или три раза спрашивают, не бельгийцы ли мы, и наконец пропускают нас, как мне показалось, с некоторым сожалением или сомнением, что мы все-таки не бельгийцы.

Уже значительно позже мы поняли, за кого нас принимали. Несколько лет назад, когда в соседней стране Конго свирепствовали наемники Шрама, тревожно было и в Руанде. Захватив Букаву на границе с Руандой, бандиты требовали пропустить их на территорию Руанды, так как в Чиангугу находится единственный аэродром, с которого можно было улететь обратно в Европу. Они угрожали силой прорваться через границу. Последнее время через территорию Руанды снова начали просачиваться наемники в Конго. Нас, по-видимому, и приняли за них. А когда из машины один за другим начали вылезать крупные, рослые мужчины, сантиметров на двадцать пять выше любого из их солдат, офицер испугался и решил, что в машине с нами безопаснее разговаривать. Особенно его насторожило упоминание о Шангугу. Я должен признаться, что вид у нас был, конечно, довольно подозрительный. Шестеро рослых мужчин, без женщин и детей, тяжело груженная машина — все это настораживало. Правда, единственное, что, может быть, смягчало впечатление, — это отсутствие среди нас бородатых. Позже нам рассказали об одном европейце-туристе с бородой, который путешествовал на попутных машинах и которому пришлось отсидеть несколько месяцев в тюрьме, прежде чем разобрались, что к чему.

Надо было спешить в Рухенгери. Там располагается геологическая служба Руанды. Возглавлял ее месье Бертоса, швейцарец. Он встретил нас очень любезно, помог устроиться, посетил с нами префекта и подарил нужные нам карты и оттиски геологических статей.

Дальше наш путь лежал в Гизеньи. Дорога была очень живописной. Здесь, так же как и в Южной Уганде, все склоны гор освоены. Плотность населения очень высока — 120 человек на квадратный километр. Когда мы выходили из машины, мгновенно собиралась толпа человек в сорок — пятьдесят, причем она непрерывно росла. Живописно одетые в яркие ткани женщины с ношей на головах. Останавливаясь, они не снимают поклажи, а так свободно стоят и рассматривают нас. Мне часто приходилось наблюдать, как группы женщин с полными кувшинами воды на головах долго судачат, словно их ничто не обременяет. Очень редко можно увидеть африканца, несущего что-нибудь в руках. Я вспоминаю историю, когда Владимир Владимирович послал мальчишку на почту за маркой, тот вскоре вернулся, неся камень на голове. Оказывается, он положил марку на голову, а чтобы она не улетела, придавил: ее большим камнем. Особенно интересно наблюдать за дорогой в базарный день, когда вереницы африканцев несут на рынок разные плоды и предметы на продажу. Вот горшечник связал пять горшков между тремя шестами, водрузил средний на голову и несет. Женщины и мальчишки несут корзины с маниокой, ананасами, а большая, гроздь бананов держится прямо на голове. Большие горшки с банановым пивом несут, чуть наклонив горловину вперед. Когда их несут обратно пустыми, то горловины наклонены вниз, как знак того, что пива в них нет. А вот корзинщик с огромной горой своей продукции или какой-нибудь другой торговец с вязанкой дров — тоже на голове.

Мы обгоняем носилки. В них человек. Передние носильщики все время показывают встречным, чтобы те перешли на другую сторону дороги. Это — оспа. Мы только что миновали кордон, где у нас проверили медицинские сертификаты. При такой плотности населения и плохо проведенных прививках это страшное заболевание.

Справа открылась величественная картина вулкана Ннарагонго. Из огромного, низкого, широкого конуса вырос второй, более высокий. Так и стоят они: вулкан в вулкане. Скоро мы спустились вниз, к берегу озера Киву, где приютился маленький курортный городок Гизеньи. Это именно курортный город, так как озеро Киву — одна из жемчужин Африки. Температура воды круглый год около 22 градусов, а воздуха — немногим больше. Чудесный пляж. Нет опасности заразиться страшным «бильгарцом» — паразитом шистомазойдом, проникающим в кровеносную систему. В нем нет крокодилов, вода идеально прозрачна. Озеро возникло совсем «недавно» — несколько тысяч лет тому назад, когда лавовый поток, перегородив речную долину, образовал озеро на высоте 1460 метров над уровнем моря. Озеро богато рыбой, оно пресное. Все это привлекло бельгийцев на его берега. Поэтому в колониальный период здесь были построены гостиницы, рестораны, оборудованы пляжи, вдоль берега насажены пальмы. Сейчас богатые бельгийцы покинули страну, и гостиницы медленно прогорают. Туристов почти нет. В большом отеле номеров на двадцать мы жили практически одни. Только вечером в бар заходили случайные посетители.

Два дня мы провели в Гизеньи. После работы купались в озере. Наш «джип» под влиянием перегрузок начал понемногу кряхтеть, и ему пришлось некоторое время провести в гараже, где его немного подлатали.

И вот снова дорога. Мы едем в Кибуе вдоль рифтовой долины, которая сейчас занята озером Киву. Дорога трудная. Она вьется мелким серпантином по крутым склонам гор. Машин в Руанде мало, за день мы встретили не более десятка. Дорога узкая и обсажена эвкалиптами, иногда с дороги открывается вид на озеро Киву, красивые фиорды, которые возникли при затоплении речных долин, множество мелких островков — живописный пейзаж. В Руанде почти нет ровных плато. Страна вся изрезана глубокими долинами. 110 километров пути до Кибуе заняли почти целый день. Город состоит из нескольких десятков домов, раскиданных по холмам. В нем только одна бензоколонка, да и на той уже два месяца как нет бензина. До Шангугу 138 километров, но в этих горах расход бензина на нашей тяжело груженной машине очень велик. На отличной лужайке на берегу озера разбили лагерь — а крохотной гостинице не было мест.

Этот вечер на берегу ласкового озера Киву мне запомнится надолго. Ночное купание в «парной» воде, тишина, полный покой. Если направить в озеро луч фонарика, можно разглядеть огромную рыбину, которая сонно проплывает в глубине. Краснов поймал краба, невесть каким образом попавшего в это горное озеро. Краснов и Поляков были увлечены идеей поймать хоть одну рыбину. До полуночи мастерили жерлицы и забрасывали их, используя бедного краба как приманку. Но, увы, безрезультатно. Сидя на берегу озера, я все пытался сообразить, почему здесь так покойно, и вдруг понял… Вот эта поляна, окруженная мелкими деревцами, похожими на березки, кустарником, трава, ленивая сонная волна, тихо лижущая прибрежные камни, — все это страшно напоминало наше Подмосковье. Не было сногсшибательной экзотики: акаций, саванн, рева льва, даже цикады не звенели, и я вдруг почувствовал себя дома, где-то на берегу Можайского моря в тихий летний вечер. Просто было очень хорошо и ничто не напоминало о том, что мы затеряны где-то в центре Африки.

А утром снова в путь, в Шангугу. Заливаем в бак машины тридцать литров бензина. Правда, бензин авиационный, для заправки гидропланов, но в смеси с обычным сойдет. Благо нашелся на одной близлежащей ферме.

Южная часть Руанды менее населена, чем северная. Это заметно уже по склонам, которые распаханы значительно меньше, селения тяготеют больше к долинам, уже не такая сочная трава, местами порыжевшая и выгоревшая.

Но вот наконец и Шангугу. Он расположен на южном конце озера Киву, откуда берет свое начало река Рузизи. Граница между Конго и Руандой проходит по этой реке. На другой стороне город Букаву. Здесь шли тяжелые бои между наемниками и правительственными войсками Конго. В Шангугу расположен руандийский гарнизон. Малоприветливый префект отвел нам место в порту рядом с гарнизоном. Здесь мы разбиваем свой лагерь. Место, прямо сказать, не очень уютное. Начинается паломничество из гарнизона. Солдат интересует, кто мы и откуда. Приходит патруль, на всякий случай показываем наши пропуска, но ими никто не интересуется. В который раз нас принимают за миссионеров. Опять спасает Владимир Владимирович, знающий французский. Ему и приходится отдуваться за всех.

Солдаты предупредили, чтобы мы были настороже, так как здесь много воров и бандитов, даже они сами их боятся. Поэтому на ночь мы заперли все ценное в машине, а к себе в палатку я забрал пангу — огромный тесак типа мачете, которым рубят кусты, — это было единственное наше оружие. Утро застало нас уже на ногах, и через пару часов мы подъезжали к пограничному пункту, где сходятся три границы — Руанды, Бурунди и Конго. Пересекаем какую-то реку, похожую на Рузизи. Закрадывается мысль, что мы едем не туда. Беда в том, что у нас нет карты. Мы ее сможем достать, только когда окажемся в Бужумбуре — столице Бурунди. Впереди погранпост с флагом Конго. Теперь-то ясно, что нас занесло действительно не туда. Так как неудобно было поворачивать назад на виду у часового, то мы подъехали и стали расспрашивать про дорогу. Оказывается, в Бужумбуру можно попасть по прекрасной асфальтовой магистрали, идущей по территории Конго, но… у нас нет виз для проезда по ней. Приходится возвращаться обратно, где у самого руандийского шлагбаума удается отыскать поворот в Бурунди.

Дорога действительно отвратительная, а наша машина с каждым днем становится не легче, а тяжелее. Тяжелые образцы — их собирают наши геохимики Герасимовский и Поляков — все больше и больше давят на рессоры нашего «джипа». Если машина сломается в дороге, мы не сможем добраться до цивилизованного места, где нам смогут оказать помощь. А у нас уже пробит глушитель, сегодня один раз отказали тормоза. Машину опять надо ставить на профилактику. Поэтому я со злостью смотрю на каждый новый образец, который добавляют к коллекции геохимики. Но лавовые поля должны кончиться именно здесь, на границе Руанды и Бурунди, так что до Бужумбуры мы доедем относительно легко. Миновав пограничный пункт, выбрались на прямую дорогу. Во второй половине дня мы въехали в столицу Бурунди — Бужумбуру.

Бужумбура сравнительно небольшой город — в нем 80 тысяч населения, причем очень много греков. Они владельцы магазинов работают в банках и конторах, составляя слой средней и мелкой буржуазии. Греки попали сюда после оккупации Греции фашистами в последнюю мировую войну. Город раскинулся широко от берега озера Танганьика до холмов, переходящих в горы, лежащих в глубине страны. Дома преимущественно одно- и двухэтажные. В стране нет своей газеты, если не считать правительственной, выходящей раз в месяц преимущественно с официальными сообщениями. Крупных предприятий в Бужумбуре нет. Вообще страна заинтересована в привлечении капитала для развития хозяйства. Когда здесь была бельгийская колония, бельгийцы мало занимались этой страной, даже для разработки ее сырьевых ресурсов. Рядом лежала огромная колония, принадлежащая Бельгии, — Конго, с богатейшими запасами руд. Конечно, основной капитал и силы были брошены туда, а не в эту маленькую страну, в которой даже разведка полезных ископаемых не производилась. Сейчас правительство при помощи ООН решает эту задачу — определить запасы минеральных ресурсов страны, создать геологическую карту страны.

В нашем посольстве экспедицию Академии наук ждут уже целую неделю, рассчитывая, что мы прилетим самолетом. Как всякую «приличную» экспедицию, нас устраивают в гостиницу. Обед уже кончился — до ужина далеко. Мы заказываем по четыре бутерброда и бутылку пива. Когда мы помылись, переоделись и спустились вниз, то с ужасом увидели огромную гору бутербродов на столе. Оказалось, что здесь понятие бутерброд включает четыре двойных бутерброда в нашем понятии. Советник посольства, который нас ждал в вестибюле, с ужасом смотрел на две сотни кусков хлеба с маслом, сыром и мясом. Мы немножко смущенно принялись за них, и должен сказать, что не посрамили себя, а советника окончательно убедили в серьезности нашей экспедиции.

Хотя была суббота, удалось разыскать начальника геологической службы, с которым познакомились в Энтеббе, и на следующий день утром получили разрешение на производство геологических работ. В тот же вечер мы познакомились с руководителем геологической миссии ООН, которая приступила к работам по поискам в Бурунди полезных ископаемых. Они очень заинтересовались нами, поскольку мы работали по программе ЮНЕСКО.

В воскресенье мы обследовали берег озера Танганьика к югу на 80 километров. Танганьика похожа на наш Байкал как по происхождению, так и по внешнему виду. Горы со склонами, круто падающими прямо в воду. Глубина озера около полутора километров. Как глубина Танганьики, так и глубина Байкала связаны с тектоническими разломами — рифтами, образовавшими эти провалы. Темно-синяя вода и высокие волны, разбивающиеся о красивые песчаные пляжи, узкой каемкой опоясывающие его берега, — все это создает очень величественную картину.

Так как «джип» мы отдали в ремонт и на техобслуживание, миссия ООН дала нам свою машину. В Бурунди находятся бастенизитовые рудники бельгийской компании. Бастенизит — это минерал, содержащий редкоземельные элементы лантаниды. В мире существует только два таких рудника, где содержание редкоземельных, элементов достигает концентрации, выгодной для эксплуатации: один в США, другой в Бурунди. Попасть на эти рудники может не всякий. Но здесь сам директор пригласил нас осмотреть предприятие и остаться на обед.

Два часа по трудной горной дороге привели нас на водораздел. Здесь, на склоне горы, виднелись огромные ступенчатые карьеры, как бы вывернутые, наизнанку египетские пирамиды. Директор встретил нас чрезвычайно любезно. Он сопровождал нас в карьер, показывал, где находится максимальная концентрация бастенизита. Конечно, минералогия вещь интересная. Но то, что мы увидели в карьерах, а позже в шахтах, привело нас в ужас: какие-то шахты времен римского рабовладельческого строя, почти никакой механизации — эти гигантские карьеры выкопаны вручную. Верхом механизации считается здесь ручная откатка породы со дна карьера. На ступеньках карьера копошатся маленькие фигурки с лопатами и кирками, выколупывающие руду. Недавно здесь произошел обвал, при котором погибло несколько рабочих.

Стенки карьера, несмотря на ступенчатость, очень неустойчивы, а при вертикальном залегании пород становятся смертельно опасными. Никаких намеков на технику безопасности нет. Трудно представить возможность существования в наше время таких производств.

На обогатительной фабрике почти так же безрадостно. Камнедробилка механическая и два промывочных лотка имели электропривод. Процентов двадцать перерабатывалось механизмами, вся остальная порода — вручную. Промывочные ящики, подвешенные на длинных рычагах, качались рабочими вручную. Под навесом ребятишки вручную перебирали рассыпанную перед ними породу, выбирая из нее крупицы бастенизита. Ребятам было от 8 до 12 лет. Оказалось, что за эту работу им платят два-три франка в день (100 франков = 1 рублю). Директор оправдывал низкую организацию работ тем, что разработки на грани убыточности, а так они все-таки обеспечивают хотя бы 300 африканцев работой.

Как же решился директор бельгийской компании пригласить нас сюда? Ведь он отлично знал, что это позорное зрелище. Недаром на эти рудники не пускали корреспондентов. Объяснение было простое — среди нас были прекрасные минералоги, геохимики. Он рассчитывал на их советы.

Нас опекали сотрудники экспедиции ООН. Им предстояла тяжелая и трудная работа — за два года обследовать эту труднодоступную и малоисследованную страну. Это были славные ребята из разных стран — Франции, Бельгии, Ямайки. Они имели контракт с ООН пока всего лишь на три года, а потом… А ведь геологу в Европе довольно трудно найти работу.

Мы покидали Бужумбуру рано утром, до границы нас провожали сотрудники экспедиции на машине с голубой эмблемой Объединенных Наций на борту. Эта короткая встреча нас сдружила, расставаться не хотелось. Но нам надо было возвращаться в Уганду. Рекогносцировка в Руанде и Бурунди заканчивалась. Нам предстояло заехать еще в Кигали — столицу Руанды, которую мы миновали на пути в Бурунди, представиться властям, побывать в нашем посольстве. Мы ехали с максимальной скоростью, часто глубокой ночью. Цель нашего путешествия — рифтовая долина — оставалась позади. «Джип» после ремонта в Бужумбуре бежал резво. Уже на следующий день, проехав Рухенгери, мы были в Кисоро, где соединились с остальной частью нашей экспедиции.

…Я рассказал о наиболее интересных впечатлениях нашей экспедиции в Восточную Африку. Многие дни полевой работы были заполнены обычным повседневным трудом по сбору материалов, данных, образцов. Мы доставили в Москву сотни килограммов минералов, горных пород. Они подверглись тщательным испытаниям в лабораториях, при помощи самых современных методов был определен их возраст, происхождение и состав. Написаны и опубликованы сотни научных статей, вышел из печати трехтомный коллективный труд, посвященный рифтовым системам Восточной Африки. В страны, где мы работали, посланы отчеты и копии собранных материалов. Выводы, полученные нашей экспедицией, обсуждены на ряде международных конгрессов.

Полученные нами результаты сыграли роль в развитии мировой науки, ее фундаментальных представлений о Верхней мантии Земли, что важно для всех стран мира. В то же время они повлияли на прогресс в геологическом познании ряда стран Восточной Африки, где мы работали, помогли им в исследовании и поисках полезных ископаемых, которые так нужны этим молодым развивающимся странам.

* * *

Книга, которую вы прочли, носит название «Через полюс — на экватор». Казалось бы, она рассказывает об очень разных районах нашей планеты. Об экспедициях в стране вечного холода и вечного лета. О полярных буранах и ледниковой пустыне, где на тысячи километров не встретишь живого человека, и о районах Африки, которые являются одними из самых популярных для посещения туристов всего мира, где природой созданы благодатные условия для жизни человека. Что же объединяет эти две части книги?

Прежде всего то, что оба этих района были объектами советских экспедиций и, что самое главное, экспедиций, работающих по международным научным проектам. Результаты этих экспедиций становились достоянием мировой науки и служили делу ее развития. Многие проблемы современной науки не могут быть решены усилиями ученых одной страны, и прежде всего это касается глобальных вопросов, когда требуется изучать нашу планету в целом.

Последние десятилетия стали характерны развитием международных научных проектов. Сначала они объединяли ученых в изучении геофизики, геологии, гляциологии, метеорологии нашей Земли, потом успех этих исследований заставил объединиться ученых и других направлений. Сейчас известны международные проекты биологов, медиков, физиков. Широко развернулись интернациональные работы по проблемам охраны природы и окружающей среды. Это стало знамением времени. Политика борьбы за мир во всем мире, за мирное сосуществование разных государств неумолимо ведет ученых разных стран к сотрудничеству в познании своей планеты. Земля — наш дом, который мы должны оберегать, чтобы жить в нем счастливо и в мире. Но для этого мы должны его знать. Знать так, чтобы хозяйствовать на ней разумно, не эксплуатируя ее богатства хищнически, а рационально, не разрушая бесценный дар, созданный природой, а сохраняя ее. Так, чтобы наши потомки были нам за это благодарны. И от вас, будущих хозяев нашей Земли, многое зависит. Любите ее, и она будет вашей.

Извержение вулкана Ол-Доиньо-Ленгаи.

Лагерь в кратере Нгоронгоро.

Антилопы Томпсона.

«Танцуют» венценосные журавли.

Носороги в заповеднике Нгоронгоро.

Кения. Баобаб — гигантское дерево, одиноко стоящее среди саванны.

Кения. Часто мы занимались поисками контактов геологических пород. Отыскать такие контакты можно только на естественных обнажениях пород, которые найти в зарослях бывает трудно.

Уганда. Мы пересекаем линию экватора, которая на местности отмечена бетонным кольцом.

Уганда. Охрану национальных парков несут егери, в задачу которых входит борьба с браконьерами, помощь туристам и забота о животных.

Уганда. Бегемоты чувствуют себя в воде в полной безопасности.

Уганда. На суше бегемот редко уходит далеко от воды. Он всегда настороже.

Уганда. Нильский крокодил — одно из самых крупных животных этих мест. Издали его можно принять за бревно, лежащее на берегу.

Уганда. Вот он, царь зверей — лев. Большую часть дня он спит или дремлет в тени кустов. Сейчас он явно недоволен теми, кто его разбудил.

Уганда. Молодые львы часто любят отдыхать на дороге, не уступая путь проходящим машинам.

Уганда. Вокруг нашего лагеря часто бродили гиены, надеясь утащить что-нибудь съестное.

Город Кампала раскинулся на холмах, утопая в зелени.

Наша база в Энтеббе имела красивый сад, напоминавший ботанический.

Цветы в нашем саду.

Карамоджа. Грейдерная дорога ведет в глубь самой засушливой части Уганды.

Карамоджа. Так выглядит деревня. В небольших хижинах (на переднем плане) хранится продовольствие. На втором плане большая жилая хижина.

Карамоджа. Скважина с примитивным насосом — единственный источник воды на многие километры вокруг.

Карамоджа. В таких пустотелых тыквах, калебасах, переносят воду карамоджийцы.

Выветренные глыбы гранита напоминают идолов острова Пасхи.

В. В. Белоусов в маршруте.

Карамоджа. Вот так бурят скважины для водоснабжения.

Венценосный журавль. Его изображение входит в герб Республики Уганда и является символом страны.

Уганда. Склоны гор Рувензори покрыты густыми джунглями.

Руанда. Удивительно живописны горы и долины этой страны.

Руанда. Террасы, покрывающие склоны гор. Два-три урожая в год

снимают крестьяне с этих участков.

Руанда. Красочны и живописны одежды женщин.

Руанда. Как только мы останавливаемся для отбора образцов, во круг нас сразу собирается толпа.

Бурунди. По пути на рынок.

Бурунди. Волны озера Танганьика — африканского Байкала.

Яркие кусты окаймляют дорогу в Кении.

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ, ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ И ИМЕН

АМУНДСЕН Р. (1872–1928) — известный норвежский полярный путешественник. Открыл в 1911 году Южный полюс.

АНЕРОИД — прибор для измерения атмосферного давления.

АРХЕЙ — древнейшая геологическая эра в истории Земли. Архейские породы — древнейшие породы на Земле.

АСТРОКОМПАС — навигационный прибор, определяющий направление курса по Солнцу и звездам.

АСТРОКУПОЛ — прозрачный купол в крыше тягача, через который производятся астрономические и навигационные наблюдения.

АСТРОПУНКТ (в санно-гусеничных поездах) — точка, координаты которой определены при помощи астрономических наблюдений.

БАБУИНЫ — обезьяны рода настоящих павианов.

БАЛЛЫ ОБЛАЧНОСТИ — оценка покрытия неба облаками. 1—10 баллов, каждый балл— 10 % площади неба, занятой облаками.

БАЛОК — сибирское название домика, построенного на санях.

БАРОМЕТРИЧЕСКОЕ НИВЕЛИРОВАНИЕ — определение превышения одной точки земной поверхности над другой, используя разницу в атмосферном давлении, которое измеряется при помощи анероида.

БЕЛЛИНСГАУЗЕН Ф. Ф. (1778–1852) — известный русский мореплаватель. В 1820 году открыл Антарктиду во время кругосветного плавания совместно с Лазаревым М. П. (см.) на судах «Восток» и «Мирный».

БИЛГАРЦ — паразит, проникающий в кровеносную систему человека из стоячей воды в виде ленточного червя.

БОМБА ВУЛКАНИЧЕСКАЯ — выброшенная из кратера лава и застывшая в воздухе в виде шаровидных или овальных кусков.

БУРУНДИ — государство в Центральной Африке. Площадь 27,8 тыс. кв. км, население 3,6 млн. чел., столица Бужумбура. В 1966 году провозглашена республикой[12].

БЭРД Р. (1888–1957) — известный американский полярный исследователь. Руководитель четырех крупных американских антарктических экспедиций.

ВЕРНАДСКИЙ В. И. (1863–1945) — известный советский минералог и геохимик, академик.

ВЯЗКОСТЬ ПОРОД — свойство пород, характеризующее сопротивление их течению под действием внешних сил.

ГАМБУРЦЕВ Г. А. (1903–1955) — советский геофизик, известен трудами по гравиметрии и сейсмологии. Академик.

ГЕЙЗЕР — источник, периодически выбрасывающий фонтаны горячей воды.

ГЕОМОРФОЛОГИЯ — наука, изучающая рельеф земной поверхности.

ГИПСОТЕРМОМЕТР — прибор, определяющий атмосферное давление по температуре кипения воды.

ГИРОКОМПАС — указатель курса, основанный на свойстве гироскопа устанавливаться по географическому меридиану.

ГИРОПОЛУКОМПАС — авиационный прибор, указывающий отклонение самолета от прямолинейного полета.

ГЛЯЦИОЛОГИЯ — наука, изучающая строение и динамику ледников (см. очерк «Наука о прошлогоднем снеге»).

ГРАБЕН — впадина, участок земной коры, опущенный по тектоническим сбросам.

ГРАВИМЕТРИЯ — наука, изучающая ускорение силы тяжести на земной поверхности.

ГУРИЙ — пирамида, построенная из досок или пустых бочек, чтобы отметить путь следования санно-гусеничных поездов.

ЗАСТРУГИ — небольшие снежные гряды на поверхности ледника, созданные ветром.

КАЛЬДЕРА — кратер вулкана очень большого диаметра (до десятков километров).

КЕНИЯ — государство в Восточной Африке. Площадь 582,6 тыс. кв. км. Население 12 912 тыс. чел. Столица Найроби. В 1964 году провозглашена независимой республикой.

КЕРНОХРАНИЛИЩЕ — склад геологических образцов — керна, полученных при бурении горных пород.

КОНУС ВЫНОСА — отложения потоков в нижней их части, имеющие форму плоского полуконуса, с вершиной у русла.

КОНТАКТ (геолог.) — граница между разными геологическими породами.

КРИСТАЛЛОГРАФИЯ — наука о кристаллах и кристаллическом состоянии вещества.

ЛАЗАРЕВ М. П. (1788–1851) — известный русский мореплаватель, участник кругосветного плавания Беллинсгаузена Ф. Ф. (см.), открывшего Антарктиду.

ЛАТЕРИТНЫЕ ПОЧВЫ — красноцветные глинистые почвы влажных тропических областей.

ЛЕДНИКОВОЕ ПЛАТО (КУПОЛ) — поверхность ледника Антарктиды, имеет форму купола, поднимающегося к центру континента. Центральные районы континента называют ледниковым плато.

ЛЕНДЛОРД (англ.) — землевладелец, помещик.

ЛИВИНГСТОН Д. (1813–1873) — известный английский исследователь Африки.

ЛИКИ Л. С. Б. (1903–1972) — известный английский археолог. Знаменит своими находками древнейшего предка человека в Восточной Африке.

МАГНИTHblE (ГЕОМАГНИТНЫЕ) НАБЛЮДЕНИЯ — измерения напряженности магнитного поля Земли (см.).

МАГНИТНОЕ ПОЛЕ ЗЕМЛИ. — Наша планета имеет магнитное поле, которое в любой точке Земли может быть измерено как полный вектор. Он может быть разложен на горизонтальные составляющие по меридиану и широте и вертикальную составляющую, направленную к центру Земли. Отклонение магнитной стрелки от меридиана называется склонением.

МГГ — Международный геофизический год, период продолжительностью в полтора года (с 1 июля 1957 года по 31 декабря 1958 года), в течение которого шестьюдесятью пятью странами, в том числе и СССР, было организовано изучение физических процессов в земной коре, атмосфере и океанах.

МГГС — Международный геофизический и геодезический союз, научное объединение ученых.

МИЛЯ — сухопутная, английская — 1,609 км.

МИКРОСЕЙСМЫ — мелкие колебания земной поверхности. В Антарктиде могут быть вызваны ветром, работой тягача, извержением гейзера.

МИНИМАЛЬНЫЙ ТЕРМОМЕТР — термометр, измеряющий минимальную температуру в период между двумя моментами наблюдений.

МИРАЖ — оптическое явление в атмосфере, когда у горизонта появляются мнимые изображения участков неба или предметов. При миражах в пустынях видны несуществующие озера.

МОУСОН Д. (1882–1958) — известный австралийский исследователь Антарктики.

МУХА ЦЕЦЕ — переносчик сонной болезни человека.

НАНСЕН Ф. (1861–1930) — известный норвежский полярный исследователь.

ОДОМЕТР — прибор для определения пройденного расстояния.

ОСЦИЛЛОГРАФ — см. сейсмозондирование.

ПАПАНИН И. Д. (род. 1894 г.) — известный полярник, начальник первой советской дрейфующей станции Северный полюс.

ПОЛЯРНЫЕ СИЯНИЯ — свечение высоких слоев атмосферы под влиянием атмосферного электричества. Наблюдается преимущественно в полярных странах. Имеют форму занавесей (драпри), расходящихся лучей («корона»), бывают одноцветные (голубые) и разноцветные.

ПОН — Полюс относительной недоступности Антарктиды — геометрический центр континента, точка, наиболее удаленная от берегов Антарктиды. На ПОНе Антарктиды находится советская станция того же названия.

ПРОЕКТ ВЕРХНЕЙ МАНТИИ ЗЕМЛИ — международный проект, объединяющий ученых разных государств, изучающих Верхнюю мантию Земли — слои Земли, залегающие под земной корой на глубине до 500 км.

ПРОФИЛЬ — разрез ледникового покрова между двумя точками, полученный при санно-гусеничных походах в Антарктиде. Построен по данным нивелировок и сейсмозондирования.

РАДИОДАЛЬНОМЕР — портативный прибор, измеряющий расстояние между двумя точками с высокой точностью при помощи радиоволн.

РАДИОЛОКАЦИОННОЕ ЗОНДИРОВАНИЕ (в данном случае) — измерение толщины ледникового покрова по отраженным от ложа радиоволнам.

РАДИООПТИЧЕСКОЕ (РАДИОГЕОДЕЗИЧЕСКОЕ) НИВЕЛИРОВАНИЕ — измерение превышения одной точки над другой на местности с использованием радиодальномера (см.) для определения расстояния и теодолита (см.) для определения угла наклона.

РАПА — насыщенная солями вода соляных озер.

РЕФРАКЦИЯ — искривление световых лучей при прохождении через земную атмосферу.

РИФТОВАЯ ДОЛИНА — провалы в земной поверхности, вытянутые на сотни и тысячи километров и обусловленные тектоническими нарушениями (сбросами). В Африке образуют две ветви: Восточная рифтовая система, начинающаяся от озера Рудольфа и идущая на юг через рифт Велли до озера Маньяра; Западная рифтовая система проходит через впадину озер Альберта, Эдуарда, Киву, Танганьика и Ньяса.

РУАНДА — государство в Центральной Африке, площадь 26,4 тыс. кв. км, население 4 300 тыс. чел., столица Кигали. В 1962 году провозглашена независимой республикой.

САВАННА — обширное пространство в тропиках, покрытое травяной растительностью с редко разбросанными деревьями и кустарниками.

САФАРИ — в Африке так называется путешествие, связанное с туристскими, охотничьими или научными целями.

САЭ — советская антарктическая экспедиция.

СЕДОВ Г. Я. (1877–1914) — русский полярный исследователь.

СЕЙСМОЗОНДИРОВАНИЕ — метод определения толщины ледникового покрова (в данном случае). Используется сейсморазведочная станция, которая состоит из сейсмоприемника, воспринимающего колебания поверхности Земли или ледника и перерабатывающего их в электрический ток, который усиливается и записывается на фотоленте в осциллографе.

СЕЙСМОПРИЕМНИК — см. сейсмозондирование.

СЕЙСМОЛОГИЯ — наука, изучающая колебания Земли (землетрясения). Разведочная сейсмология изучает искусственные колебания Земли, вызванные взрывами. По распространению сейсмических колебаний определяется строение Земли и ведется поиск полезных ископаемых.

СКОРОСТЬ — ступень передачи коробки, регулирующей передаточное число вращения между двигателем и колесом или гусеницей тягача. Нижняя передача (наибольшее тяговое усилие) соответствует I скорости; II, III, IV скорости — передаточное число уменьшается, соответственно уменьшается тяговое усилие, за счет чего увеличивается скорость движения.

СКОТТ Р. Ф. (1868–1912) — известный английский полярный исследователь, погибший при возвращении с Южного полюса.

СНЕЖНАЯ МГЛА — оптическое явление, возникающее на поверхности снега при рассеянном свете, когда детали поверхности не различимы глазом, поверхность становится невидимой. СОЛЯР — дизельное топливо для тягачей.

СОМОВ М. М. (1908–1973) — известный советский полярный исследователь. Начальник дрейфующей станции «Северный полюс-2», начальник первой и девятой советских антарктических экспедиций.

СТАНЦИЯ НАУЧНАЯ (в санно-гусеничных поездах) — место стоянки поезда, где проводится широкий комплекс научных наблюдений.

ТАНЗАНИЯ — государство в Восточной Африке, площадь 941,6 тыс. кв. км, население 14 938 тыс. чел. В 1964 году провозглашена независимой республикой. Столица Дар-эс-Салам.

ТЕКТОНИКА — наука, изучающая залегание и взаимоотношение горных пород земной хоры.

ТЕОДОЛИТ — портативный оптический прибор для измерения углов на местности.

ТЕРМИСТОР — полупроводниковое сопротивление, резко меняющее свое сопротивление при изменении температуры, используется как электротермометр.

ТЕРМОЗОНДИРОВАНИЕ — определение температуры льда в буровых скважинах при помощи термокосы (см.).

ТЕРМОКОСА — гирлянда электротермометров, опускаемых в скважину для определения температуры льда на разных горизонтах.

ТРАВЕРТИНОВЫЙ ТУФ — натечные скопления углекислого кальция (известняка), образовавшиеся путем отложения его из источников.

УГАНДА — государство в Восточной Африке, площадь 236 тыс. кв. км, население 12 млн. чел., столица Кампала. В 1967 году провозглашена республикой.

УМФОРМЕР — электрический прибор, преобразующий постоянный ток в переменный.

ФИРН — крупнозернистый плотный снег или лед.

ФУМАРОЛА — газовые выделения из трещин на склонах вулканов.

«ХАРЬКОВЧАНКА» — тяжелый снегоходный тягач, построенный на Харьковском машиностроительном заводе. Оборудован помещением для отдыха и научных наблюдений.

«ЧЕЛЮСКИН» — советский пароход, погибший в 1934 году в Чукотском море при попытке пройти из Мурманска во Владивосток в одну навигацию.

ЧП — чрезвычайное происшествие.

ШАР-ЗОНД — небольшой воздушный шар с приборами и радиопередатчиком, передающий по мере подъема вверх метеорологам по радио данные о температуре, давлении и влажности в атмосфере.

ШАР-ПИЛОТ — маленький воздушный шар, наблюдая за которым, метеорологи определяют направление ветра на разных высотах.

ШУРФ — неглубокая яма, шахта, выкопанная в снегу для научных наблюдений..

ШЕКЛТОН Э. Г. (1874–1922) — известный английский исследователь Антарктиды.

ЭРЕБУС — вулкан в Западной Антарктиде высотой 4054 м.

ЮНКЕР В. В. (1840–1892) — известный русский исследователь Центральной и Восточной Африки.

Примечания

1

«Обь» — дизель-электроход, научно-исследовательское судно, на котором доставляли в Антарктиду грузы и людей экспедиции.

2

Прибор для записи колебаний земли, вызванных взрывом. Запись производится на фотобумажную ленту-сейсмограмму, по которой определяется толщина ледника.

3

Преобразователь постоянного тока в переменный.

4

Серия и номер кольца для кольцевания птиц.

5

Расстояние всюду дается от станции Восток.

6

Далее в скобках сокращенно скорость ветра и температура воздуха.

7

В генераторе предусмотрено первичное намагничивание, для того чтобы вырабатывался ток для дальнейшей работы генератора. Если этого намагничивания нет, а оно может исчезнуть в результате короткого замыкания, то генератор не работает.

8

Доктор географических наук, профессор П. А. Шумский, известный советский гляциолог, возглавлял совместный советско-французский поезд.

9

Среднегодовая температура на станции Восток —56°.

10

Полигон — система вешек, расставленных на расстоянии нескольких километров, между которыми очень точно измеряется расстояние Повторные измерения позволяют определить скорость движения по деформации полигона.

11

Через несколько лет я встретил руководителя американской экспедиции Пичиотто, и он мне рассказал, как они были удивлены и тронуты, получив это послание.

12

Далее сведения о занимаемой территории и о численности населения даны по справочнику «Страны мира», М., ТАСС, 1977 г.

Content

Через полюс — на экватор

А ЕСТЬ ЛИ ЕЩЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ? (Вместо предисловия)

ОТ АВТОРА

Часть первая. АНТАРКТИДА

МАТЕРИК АНТАРКТИДА

НАУКА О ПРОШЛОГОДНЕМ СНЕГЕ

СНЕЖИНКА

СНЕЖНАЯ ТОЛЩА

СНЕГ — РАЗРУШИТЕЛЬ

СНЕГ — ПОМОЩНИК ЧЕЛОВЕКА

ИЗУЧЕНИЕ ЛЕДНИКОВ

ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ПОХОД ПО АНТАРКТИДЕ (1956 г.) (Путевые записки)

ДВА СЛОВА В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПОХОД К ЦЕНТРУ АНТАРКТИДЫ (1963–1964 гг.) (Дневник участника)

SOS ИЗ БЕЗДНЫ (Научно-приключенческий рассказ)

О ДОСТОВЕРНОСТИ СОБЫТИЙ В РАССКАЗЕ „SOS ИЗ БЕЗДНЫ" (Интервью с геофизиком, доктором геолого-минералогических наук Олегом Сорохтиным)

СОПУТСТВУЮЩИЕ ЗАМЕТКИ

СЕЙСМОЛОГИЯ

ВУЛКАНИЗМ АНТАРКТИДЫ И ГЕЙЗЕРЫ

ГРОТЫ И ПЕЩЕРЫ В ЛЕДНИКАХ

ТЯГАЧИ В АНТАРКТИДЕ

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ВЫСОТ

ЛЬДЫ АНТАРКТИДЫ

ЛЕДНИКОВЫЕ ТРЕЩИНЫ

Часть вторая. АФРИКА

ВОСТОЧНАЯ АФРИКА

ПУТЕШЕСТВИЕ ПЕРВОЕ (1967 г.)

МЫ ЕДЕМ В АФРИКУ

МОСКВА — НАЙРОБИ

В СТОЛИЦЕ КЕНИИ

ВЫЕЗД В САВАННУ

ЖИЗНЬ В НАЙРОБИ

ТАНЗАНИЯ

ОЗЕРО МАНЬЯРА И НГОРОНГОРО

ПУТЕШЕСТВИЕ ВТОРОЕ (1968 г.)

СНОВА В АФРИКУ

„ОПАСНЫЕ БРАТЬЯ"

ДЕНЬ ЭКСПЕДИЦИИ

ДАР-ЭС-САЛАМ

ПУТЕШЕСТВИЕ ТРЕТЬЕ (1969 г.)

15000 ДОЛЛАРОВ

КАРАМОДЖА

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПАРКИ УГАНДЫ

РУАНДА И БУРУНДИ

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ, ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ И ИМЕН

Примечания