КЛЕТКА И ЖИЗНЬ

Составители Элина Васильева, Елена Васильева

© Э. Васильева, Е. Васильева, текст. 2021

© Н. Гвоздева, дизайн-макет, оформление. 2021

© Оформление. ООО «Новая Юность», 2021

На последней странице суперобложки портрет Юрия Марковича Васильева работы Максима Кантора

* * *

Предисловие

Название книги — «Клетка и жизнь» — имеет двойной смысл. Исследованию клеток посвящены все работы отца. Живые клетки всегда были в нашей каждодневной жизни. Так, для меня с раннего детства клетки были как для других детей — привычные домашние животные. Инфузории росли в банках на окне, и мы рассматривали их под микроскопом, на экране двигались клетки в прекрасных фильмах, снятых в лаборатории отца, и он часами мог смотреть, как они ползают, — пытаясь разгадать тайну движения и взаимодействия клеток друг с другом. Нередко звал меня, чтобы вместе посмотреть на то, как изящно у них образуются отростки.

Другая сторона — это закрытость нашей жизни, несмотря на то, что отца знали в разных странах и печатали в международных журналах. Отец часто читал мне в детстве стихи Мандельштама про Ламарка, которого я с ним ассоциировала: «И от нас природа отступила — так, как будто мы ей не нужны… И подъемный мост она забыла, опоздала опустить для тех, у кого зеленая могила, красное дыханье, гибкий смех…» И это постоянный фон нашей жизни — что мост не опустят и клетка захлопнется. Так, собственно, и случилось: после короткого окна поездок в Америку и Англию в 60-х, отец потом стал «невыездным» на 15 лет. Отец очень любил Россию, но по характеру и образованию он был человеком Мира и, несмотря на сложности, ему несомненно удалось стать им.

Интересно, что сложность судьбы совсем не чувствуется, когда читаешь эту книгу воспоминаний — видимо, потому что отец был по природе своей очень позитивным человеком, умевшим многое и многих любить. Он искренне очень радовался успехам своих учеников, которые разбрелись по лучшим научным центрам в разных странах, и часто помогал им первоначально устроиться, хотя это и противоречило его собственным локальным интересам.

В книге собраны воспоминания учеников, друзей и родных. На этом издании она не заканчивается. Кто-то не успел написать, кто-то хочет сказать еще. Мы будем дополнять книгу on-line. Пишите, вспоминайте, общайтесь!

Елена ВАСИЛЬЕВА

Часть I

Письмо Юрию Марковичу Васильеву, которое он уже не прочтет

Дай мне руку — на весь тот свет!

Здесь мои — обе заняты.

Марина Цветаева

Любовь ЛЯСС. Кандидат биологических наук; научный сотрудник Северо-Западного университета (Чикаго, США).

Дорогой Юрий Маркович!

Мы знали друг друга много лет, и полжизни я прожила от Вас далеко — на другой стороне океана. Как получилось, что я не написала Вам ни одного письма? Ведь короткие встречи и короткие малосодержательные телефонные разговоры не могли заменить писем. Не знаю. Это было неправильно. Сейчас, когда Вы уже не прочтете это письмо, я решила его написать.

В год моего поступления на биофак нашим соседом по даче был Лев Манусович Шабад. Он рассказывал мне прекрасные байки по биологии, которые я запоминала слово в слово (Шабад был потрясающий рассказчик) и которые в результате помогли мне получить свою пятерку на экзамене. Когда на первом курсе надо было выбирать кафедру, тот же Шабад сказал мне: «Надо идти туда, где Юра Васильев». Так я впервые услышала Ваше имя.

По-настоящему я рассмотрела Вас на биологическом («Васильевском») семинаре, месяца через два после начала первого семестра. К этому времени я в глубине души уже понимала, что попала не туда, и сильно тосковала. И вдруг: этот Ваш чудесный язык, насмешливый, книжный, с литературными реминисценциями, без которых мне было так тоскливо на биофаке, умные глаза, восхитительнейший нос и (чудо, чудо!) интересная биология. К добру или к худу, но только из-за Вас я осталась на факультете.

А позже я оказалась у Вас в лаборатории, и в течение многих лет мы виделись почти ежедневно. Я училась от Вас всему. Я бы стала другим человеком, если бы не знала Вас.

Я поняла, как стыдно болтать поверхностно о том, чего не понимаешь до конца, как смешна всякая патетика, как нельзя ни о ком судить безапелляционно. Это последнее было особенно удивительно. Вы рассказывали что-то неожиданно хорошее о тех, кого мы по своей глупой молодости готовы были закидать камнями.

Вот, кстати, еще один урок, который Вы мне преподали. Мы были вместе, кажется, на какой-то конференции, и я четко помню, как мы идем по тропинке по краю леса и я говорю с умным видом: «Вообще-то евреи иногда бывают ужасно неприятными». Вы резко останавливаетесь и отвечаете: «Нет ничего отвратительней, чем стыдиться своих родственников». Я и сейчас краснею, когда это вспоминаю.

У меня застряло в памяти — чтобы потом вынырнуть в нужный, уже взрослый, момент, — как Вы любили своих детей, как все им прощали, как кидались помогать, а не осуждать. Я думаю, что мне было потом легко и естественно тоже стараться так поступать только благодаря Вашему примеру.

А в лаборатории я Вас побаивалась, всегда больше всего на свете хотела, чтобы Вы меня похвалили. Помню, как я шла к Вам в кабинет, со слайдами в планшете или с клетками на чашках, и всегда очень-очень трусила.

Все самое главное, существенное, без чего нельзя заниматься никакой наукой, великой или совсем маленькой и скромной, было усвоено в те ранние годы в Вашей лаборатории. Например, Вы научили своих студентов, планируя любой опыт, первым делом обдумывать контроли. Помните, Вы всегда цитировали Лысенко, который на вопрос, где контроль, а где опыт, отвечал: «По результатам разберемся». Вы внушали нам, что чуть-чуть нечестные результаты ничем не лучше, чем полное вранье, а этот урок дорогого стоит.

А Ваше вечное:

Не завидуй другу, если друг богаче,

Если он красивей, если он умней.

Пусть его достатки, пусть его удачи

У твоих сандалий не сотрут ремней…

До чего же назидание в рифму хорошо запоминается, особенно когда оно звучит у меня в ушах Вашим голосом.

По моим рассказам Вас полюбил мой сын и неизменно в третьем

лице называл Вас не «Васильев», как многие, а уважительно «Юрий Маркович», что звучало ужасно смешно и трогательно в устах американского мальчика, который никого больше в жизни не звал по имени-отчеству. В какой-то момент он приезжал к Вам, когда Вы гостили в Америке, и Вы рассказывали ему о чем-то важном и интересном, а мое сердце радовалось.

Спасибо Вам за то, чем Вы были для меня. Спасибо за то, что я вспоминаю Вас так часто, простите, что (как это всегда бывает) я почти ничего этого не сказала Вам, пока Вы еще могли меня услышать. Хотя хороша бы я была, если бы и попробовала. Один раз, помню, сделала слабую попытку поблагодарить Вас за что-то и в ответ услышала ехидное: «А ведь мог бы и ножичком» (из очередного анекдота, которых Вы знали безмерное число, и которые все (!) были смешные).

Никто из тех, у кого я работала с тех пор, не приблизился к Вам ни на миллиметр. Они были начальники, а Вы — Учитель. Самый любимый учитель, на всю жизнь.

Моя жизнь с Ю.М

Леонид МАРГОЛИС. Доктор биологических наук; заведующий отделом межклеточных взаимодействий Национального института здоровья ребенка и развития человека (США); профессор факультета биоинженерии и биоинформатики МГУ им. М. В. Ломоносова.

1. Для кого я пишу эти заметки?

Действительно, для кого? Мои соавторы и так знают все, о чем я пишу. И про атмосферу, в которой мы росли вблизи Юрия Марковича. И уж, конечно, про его научные достижения! Те, кто ими заинтересуется извне «нашего круга», могут прочесть статьи Ю. М. или книгу, которую он написал вместе с Сашей Бершадским, или открыть автобиографию Ю. М. А чтобы действительно адекватно описать атмосферу вокруг Ю. М. так, чтобы ее почувствовал сторонний читатель, требуются литературные таланты не чета нашим!

Так для кого я пишу? Ответ напрашивается сам — для себя. Оказывается, когда погружаешься в такие приятные и отчасти сентиментальные воспоминания, нынешняя жизнь с ее проблемами и неприятностями отходит немножко в сторону.

2. Я — везунчик

В жизни мне повезло. И продолжает везти! Первым важным везением был переход из «дворовой» 635-й школы во 2-ю математическую. Следующим везением было появление в моей жизни Израиля Моисеевича Гельфанда. Он появился на сцене в нашем школьном зале 2 сентября 1963 года. Невысокого роста, лысый пожилой мужчина. Наш учитель математики представил его как члена-корреспондента Академии наук Израиля Моисеевича Гельфанда и преподнес большой букет. Гельфанду в тот день исполнилось 50 лет! Он и его студенты стали курировать наш класс, поскольку там учился его младший сын Володя, ставший на много лет моим очень близким другом. Дружба с Володей привела меня в дом к Гельфандам на улице Губкина, а затем и на дачу в Перхушково. И где-то тогда и появился Юрий Маркович, а затем и его дочь — задумчивый подросток Лена.

С тех пор моя жизнь оказалась навсегда связана с Юрием Марковичем: и когда я работал в МГУ и ездил на семинары в Онкоцентр, и когда я уехал в Америку, он приехал ко мне в гости и выступал у нас в NIH, и когда он уже не мог сам ездить, а я, часто приезжая в Москву, неизменно приходил в гости у метро «Каширская», и когда я в последний раз навещал его в больнице, и после: на похоронах и панихиде, и сейчас, когда его нет, — я ощущаю его присутствие. С Ю. М. связано столько в моей жизни, что все время кажется, что я и сейчас могу приехать в их с Линой скромную (тогда казалось — роскошную!) квартиру и рассказать, что я делаю, какие статьи публикую, и выслушать его похвалу, за которой всегда следовал заряд острой критики, причем «в яблочко».

А в голове вспыхивают все новые картинки, слышатся голоса из далекого и не очень далекого прошлого. Удивительно, что память сохранила моменты вроде бы и совсем неважные.

3. Сотрудник Ю.М

К третьему курсу мехмата, на котором мы все учились, я стал ходить в лабораторию Белозерского в корпус А. Произошло это не без Ю. М. Как-то дома у Гельфанда, в присутствии Васильева, речь зашла о моем будущем. Гельфанд стал обсуждать ограниченность математики: дескать, бедная наука, всего только и может, что посчитать, как вращается один электрон вокруг атомного ядра. То ли дело биология, которая хоть пытается что-то понять. Проживи ты хоть сто лет, сказал Гельфанд, — математика как математика в биологии не понадобится: в лучшем случае как навык четкого мышления. В конце концов, хотя Юрий Маркович и выразил некоторые сомнения в ограниченности математики, результатом этого разговора стала договоренность, что Ю. М. пустит меня в лабораторию мыть посуду.

Конечно, я вскоре понял: Гельфанд определил, что хотя на мехмате я учился и неплохо, но больших способностей к математике у меня нет, а общаясь с биологами, он, видимо, решил, что биологией и малоспособный человек может заниматься успешно. И оказался прав.

Мытье посуды — ответственнейшая работа. Пластика тогда не было, а на плохо вымытых стеклянных чашках Петри клетки не росли. Таким образом, работа всей лаборатории зависела от того, кто мыл пипетки, флаконы («матрасы») для клеток и чашки Петри. Нужно было окунать все это хозяйство в хромпик, брызги которого проедали, к огорчению моей мамы, дырки в моих свитерах — зимой, и в рубашках — летом, а потом двадцать раз ополаскивать в воде, заворачивать в бумагу и стерилизовать при высокой температуре в сушильном шкафу.

Через некоторое время Ю. М. и Оля Иванова решили, что я выполняю эту работу квалифицированно, и меня допустили до опытов.

Биология оказалась захватывающей наукой, потому что, как выяснилось, в отличие от математики, на простейшие вопросы не могу ответить не только я, но и сам профессор Васильев! Он никогда не строил из себя важного ученого и с удовольствием обсуждал любые мои соображения. Каждая моя мелкая идея встречала сначала критику в довольно ироничной форме, к которой я не сразу привык, но не обидной. С критикой можно было и не согласиться, вступить в спор, который шел на равных, хотя я был студентом, а Ю. М. маститым ученым. А дальше я шел в стерильную комнату (никаких ламинаров тоже не было) и ставил опыты.

Главным днем недели считалась пятница, когда Ю. М. приходил и разбирал опыты сотрудников. Вот я жду Ю. М. в Лабораторном корпусе МГУ и слышу его слегка шаркающие шаги по коридору. Мне не терпится рассказать о результатах сегодняшнего эксперимента, и я тороплю его, так как скоро начало семинара и времени мало. А он говорит (он это повторял не раз): «Не торопи меня, я старый русский профессор». Мне он и впрямь таким казался, а было тогда «старому» профессору 38 лет!

Пишу — и вдруг вспоминаю, как я, студент третьего курса, с гордостью показываю слайды на докладе Ю. М. во время конференции в Ленинграде. Никаких компьютеров, конечно же, не существовало, и даже карусель, в которую можно загрузить слайды, отсутствовала: каждый слайд требовалось в нужный момент засунуть в проектор, вытолкнув предыдущий. Для этого, в свою очередь, необходимо хорошо знать доклад — словно таперу, который должен знать каждый поворот сюжета, чтобы сопровождать немой фильм. После доклада, в ответ на его похвалу, говорю Ю. М., что готов и в Лондоне ему показать слайды… и прекрасно понимаю, что, проживи я хоть сто лет, ни в какой Лондон не попаду, да и Ю. М. уже давно невыездной.

4. Отчет о командировке

Юрию Марковичу выпало жить не в самые лучшие времена, а он не был ни диссидентом, ни, тем более, революционером; и, конечно, ему приходилось идти на компромиссы. Однако в том, что касалось науки, он был абсолютно принципиален: никогда не позволял даже малейшей халтуры в работах своих сотрудников, никогда не пропускал неряшливых или ненадежных результатов. Так же он относился к себе, и свою работу он мерил мировыми достижениями.

Начав работать с Ю. М. в 1967 году, я уже не застал кратковременную оттепель, когда обычные, а не только приближенные к власти ученые ездили за границу. Ю. М. был глухо невыездным. Несколькими годами ранее, до нашего знакомства, Ю. М. удалось поработать в Америке и Англии, где он познакомился с ведущими западными коллегами.

Современные молодые ученые, которым под сорок и меньше, даже знающие историю советской науки, все равно не могут представить, что означало в 1960–70-е гг. попасть на стажировку в западную страну. С поездкой на Запад, да еще не в составе официальной делегации под присмотром «куратора», а неподнадзорным сотрудником ведущей лаборатории, мог бы сравниться сегодня разве что полет космонавтом на Луну! Так Юрий Маркович стажировался в Англии, а потом в США. Продолжая аналогию, надо сказать, что и для западных коллег разве что высадка марсианина перед их институтом могла бы вызвать удивление, сравнимое с тем, что они испытали по поводу приезда молодого русского ученого, который свободно говорил по-английски, был в курсе передовой науки и не уклонялся от осуждения мракобесных воззрений Лысенко.

В отличие от многих своих коллег, Юрий Маркович всегда думал о репутации не только сиюминутной, но и в отдаленном будущем. Он был свидетелем позорного восхваления Лепешинской, в том числе и вполне серьезными учеными. Восхваления вынужденного, но от того не менее позорного. Однажды сказал мне: «Запомни, власть может меняться, а твои слова на собрании и подпись под каким-нибудь письмом останутся твоим позором».

Конец его выездной карьеры был связан со следующим эпизодом: в какой-то момент, вернувшись из-за границы и сдав положенный научный отчет о командировке, Ю. М. был вызван в другой кабинет, где его попросили написать уже более подробный отчет о тех, с кем он встречался. Юрий Маркович писать такой отчет отказался и предложил, если им нужно, воспользоваться его научным отчетом. После этого отказа Ю. М. 15 (пятнадцать!!!) лет, пока не настала перестройка, не выпускали за границу.

Как-то мы с ним подробно обсуждали этот, на мой взгляд, один из важнейших в его жизни эпизод, и я заметил, что некоторые наши коллеги писали такие отчеты, делая их абсолютно невинными и бессмысленными с любой точки зрения. Так, один коллега перечислял всех западных ученых, с которыми встречался и выпивал, и про каждого писал: «Профессор Смит положительно относится к Советскому Союзу и к его миролюбивой политике», «Профессор Джонсон положительно относится к Советскому Союзу и к его миролюбивой политике» и все в таком духе. Я спросил Ю. М., почему и он не пошел по такому пути, и хорошо запомнил его ответ: «Неважно, что бы я написал в этом отчете. Но представь себе, что когда-нибудь рухнет эта власть, откроются архивы КГБ и мои внуки узнают, что я был у них осведомителем».

Этот разговор происходил в глубокие годы застоя, когда сама мысль о том, что советская власть может рухнуть, казалась такой же фантастической, как конец Вселенной.

5. Мясо для КГБ

Это случилось в те же застойные 70-е годы. Благодаря тому, что мы все-таки время от времени печатали статьи в западных научных журналах, а Юрия Марковича некоторые на Западе помнили лично, к нам изредка все же приезжали иностранные ученые. Конечно, за всеми контактами тщательно следили. Одного из таких ученых Ю. М. решил пригласить домой на обед вмести с нами, его сотрудниками. Иностранный отдел Института онкологии, куда гость официально приехал, дал разрешение, но предупредил, что с нашим гостем придет переводчик. Мы все неплохо знали английский, и переводчик был нам, конечно же, не нужен. И нам, и иностранному отделу роль этого переводчика была совершенно ясна. Элина Наумовна кипятилась больше всех! И, так до конца и не смирившись с навязанным гостем, заявила, что посадит его в самый дальний конец стола и даст ему самый плохой кусок мяса с костями. Но делать было нечего. В определенный вечер мы собрались в квартире Васильева на Каширке и в точно назначенное время появился наш гость с переводчиком лет сорока. Последний, окинув нас опытным взглядом, быстро оценил обстановку. Отозвав в сторону Ю. М., он тихо о чем-то стал ему нашептывать. После этого переводчик неожиданно исчез, а мы замечательно посидели с гостем.

Очень нескоро Ю. М. по секрету рассказал, как ему удалось спровадить переводчика. Это оказалось совсем несложно. Тот сам сказал; «Знаете, я уже два дня хожу с вашим профессором по Москве с утра и до ночи. Жену и детей два дня не видел. Давайте в вашем отчете в иностранный отдел вы напишете, что я присутствовал за обедом, а я в своем отчете напишу, что все было в порядке!» На том и расстались.

6. Мы не хуже их!

Хотя в те годы ни Ю. М., ни уж тем более мы не могли поехать за границу, Ю. М. настойчиво старался избавить нас от провинциальных комплексов. Он учил, что наука интернациональна, что нет русской или французской биологии, что мы не хуже их и что публикаций в русском Вестнике общества естествоиспытателей недостаточно для участия в соревновании исследователей, которое идет на глобальном уровне. Благодаря Ю. М. мы чувствовали себя частью мировой науки. В те глухие годы это было совсем не тривиально.

В отличие от многих, даже и неплохих лабораторий, мы печатали статьи в зарубежных журналах и иногда гордо замечали ссылки на наши статьи в работах западных коллег. Кстати, просто взять и послать статью в зарубежный журнал было нельзя: сперва она должна была пройти экспертную комиссию, а мы подписывались, что статья не содержит сведений, перечисленных в списке в приложении номер 8 к такому-то постановлению. При этом и само постановление, и список, к нему приложенный, никому из нас, не имевших допуск к секретности, были неведомы. Как оказалось, и членам этой самой экспертной комиссии они тоже были недоступны. Чистый Кафка!

Теперь, когда разные индексы Хирша и рейтинги журналов, куда приняли твою статью, определяют не только уважение коллег, но и твое материальное положение, смешно и грустно вспоминать, как проректор МГУ Тропин не подписал бумагу о повышении моей зарплаты, заявив, что Марголис слишком много печатается в западных журналах.

Несмотря на то, что мы читали, и, как я уже сказал, даже печатались в западных журналах, мы оставались довольно наивными. Когда мы с Леной Васильевой сделали работу по адгезии тромбоцитов, то долго думали, куда ее послать. Работавший тогда в Москве Боб Хоффман предложил послать в Cell. Журнал этот наш отдел информации не выписывал. Я спросил Боба, хороший ли это журнал. Он хитро ответил, что это популярный бостонский журнал и в день его выхода свежий номер можно заметить в руках у многих пассажиров метро в Кембридже. Статью эту действительно приняли в Cell. Но только приехав в Америку, я понял, что такое быть напечатанным в Cell и что за такую публикацию мои коллеги готовы дать руку на отсечение. Тогда же мы с Леной отбивались от счетов, которые редакция посылала на разного цвета бумажках, требуя оплаты публикации, и спорили, кто из нас первым готов сесть в Бостонскую долговую тюрьму, лишь бы съездить в Кембридж. Счета из Cell были на астрономические, по нашим понятиям, суммы. Но даже если бы количество долларов, которое требовала редакция, было и небольшим, дела это не меняло. Ни я, ни Лена никогда не держали в руках долларовой купюры, потому что иметь в СССР доллары было тяжким преступлением. Трудно сейчас в это поверить! Поэтому мне приходится каждый раз разъяснять молодым, как и мы любящим песни Юлия Кима, в чем был смысл действий кгбшников, когда перед обыском «они у нас на хате побывали, три доллара засунув под кровать».

Причастность к международной науке поддерживалась и тем, что Гельфанд был иностранным членом Национальной Академии наук и имел право на бесплатные публикации. Поскольку же его собственные математические работы все математики и так читали в русских журналах, то мы полностью выбирали его квоту своими публикациями.

Впрочем, в те годы современный снобизм был еще чужд науке («нужно напечататься в Nature, Science и Cell, остальное — неважно»), и свою самую знаменитую работу Ю. М. напечатал во вполне респектабельном, но не в самом престижном журнале Journal of Embryology and Experimental Morphology. Эта работа получила высокую оценку ведущих клеточных биологов, включая классика этой области Майкла Аберкромби, который специально приехал в Москву, чтобы с нами познакомиться. По количеству цитирования эта работа признана Международным институтом научной информации «классической» и положила начало целому направлению клеточной биологии.

7. Юрочка-талант

Моя бабушка говорила, что выражение «старый дурак» неправильно. Если человек дурак в старости, то он и в молодости был дураком. По-видимому, верно и обратное. И тогда, когда я только узнал сорокалетнего Юрия Марковича, и тогда, когда я навещал его, уже старого и больного, дома, он оставался очень умным человеком. Судя по автобиографии, таким он был и в детстве, и в юности. Неожиданно, лет 15 назад, я получил этому подтверждение.

Борис Аркадьевич Лапин с начала 1950-х годов работал в обезьяньем питомнике в Сухуми, сначала — секретарем парторганизации, а потом — директором. Он открыл один из обезьяньих вирусов и был известен среди вирусологов. И Юрий Маркович, и особенно Вита Ильинична Гельштейн часто упоминали его в разговорах.

Я его лично не знал и впервые встретил на конференции в Пуэрто-Рико в начале 2000-х годов. Лапину было уже под 90. На банкете мы с Наташей оказались с ним за одним столом. За время длинного обеда он подтвердил свою славу замечательного рассказчика. Он рассказывал и про старую жизнь, как он водил Ворошилова по питомнику, и про недавние события, когда, будучи во Франции, включил в гостинице телевизор и узнал о начавшейся войне в Абхазии. (Он увидел сапожника, который в своей будке укрывался от шальных пуль. Будка эта находилась на углу дома, где Лапин жил в Сухуми, а этого сапожника он знал много лет). Затем он рассказал, как российская армия эвакуировала под обстрелом его семью, как они выжидали затишья, чтобы быстро погрузиться на военный катер. В Сухуми он так и не вернулся, а питомник был разграблен. Потом снова из прошлых времен: про дочку Сталина, Светлану. Под конец вечера я упомянул, что я ученик его хорошего знакомого, Юрия Марковича Васильева. «Ах, Юрочка, — воскликнул Лапин, — такой талантливый мальчик!» Потом задумался и добавил: «Наверное, он уже не мальчик». Юрию Марковичу было тогда за 70!

Тогда мне показалось это смешным, но потом я вспомнил, как Юрий Маркович говорил, что отношения, в некотором аспекте, замерзают в момент знакомства и дальше не развиваются. Мой дядя в 65 лет говорил: «Пока жива моя мама — я маленький мальчик!»

Я познакомился с Юрием Марковичем, когда он был профессором, а я студентом. И до самой его смерти так это и оставалось. Когда я приезжал в Москву уже из Америки и шел к Ю. М. в гости, то понимал, что это все равно будет очередной, хоть и дружеский, но экзамен. И хотя я рассказывал про свои работы, часто уже напечатанные в солидных журналах и получившие одобрение моих коллег, а шел я рассказывать о них человеку, который в моей науке специалистом не был и часто не знал в ней важных вещей, все равно я был прежним студентом, ищущим похвалы профессора.

8. Блеск

Ю. М. был блестящим человеком не только в науке, но и в застолье, в беседах наедине и в компании. Будучи скорее пессимистом, чем оптимистом, и несмотря на довольно мрачный (увы, по большей части соответствующий действительности) взгляд на окружающий мир, он был веселым человеком. И рядом с ним было весело.

Помню, как моя серьезная шестилетняя дочь Катя, учившая под руководством моей тещи Марины Густавовны наизусть Лермонтова и Ахматову, поехала в Коктебель вместе с моей мамой и Васильевыми — Ю. М., Линой и Надей. Вернувшись из поездки, она еще месяц вместо Ахматовой распевала блатные песенки типа «На полочке лежал чемоданчик», которым ее научил Ю. М. При том, что он, разумеется, был очень начитан и хорошо знал поэзию.

Мы ходили с ним в походы, пару раз по Подмосковью, а один раз в предгорья Кавказа. Ю. М. не особенно был приспособлен к туристской жизни, но держался. А после похода мы (Володя Гельфанд, Ю. М. и я) поехали в Дагестан на Каспийское море и выбрали под Дербентом побережье с пляжем, где ни вправо, ни влево на многие километры не было людей. Поставили палатку, разожгли примус. Погода стояла отличная. Вдруг вдали затарахтел мотоцикл, и вскоре к нам подъехал сам мотоциклист, средних лет мрачный мужчина в кожаной куртке, и потребовал документы. Проверив паспорта и расспросив нас, откуда мы и зачем приехали, он, ни разу не улыбнувшись, уехал. И после его отъезда Ю. М. цитировал шутку Ежи Леца: «У него была паранойя — ему все время казалось, что за ним кто-то следит. А это был всего лишь сотрудник КГБ».

Ю.М отличался остроумием, быстрым и не поверхностным. Где-то уже в середине или в конце 1990-х Ю.М позвали на совещание по ситуации в российской науке. Выступающие сетовали на массовый отъезд ученых. В качестве оппонента выступил какой-то замминистра по науке и предложил не паниковать, потому что, согласно официальным данным, страну покинуло менее 4 % кандидатов наук. Юрий Маркович тут же прокомментировал, что хотя он верит официальным данным, но хочет заметить, что при кастрации удаляют меньше, чем 4 % тела.

9. Наука

Пока я писал этот текст, вспоминались все новые милые и забавные детали, которые стоило бы рассказать. Но что передать невозможно и что составляло суть жизни Ю. М. и главное ее содержание — это занятия наукой. И так же, как можно пересказать милые разговоры и шутки великого пианиста, но нельзя передать, как он играл, так же нельзя пересказать, как Ю. М. занимался наукой, как думал, какими образами, как учил нас, черпая сравнения из музыки, литературы, поэзии. Как иронично критиковал наши ляпсусы в рукописях статей и докладах.

Множество учеников Юрия Марковича, ныне рассеянные по всему свету, достигли в науке серьезных высот. Все мы этому во многом обязаны ему, научившему нас формулировать важные задачи, не бояться неортодоксальности и нетривиальных решений. Юрий Маркович действительно был выдающимся ученым, для которого наука была главным делом его жизни. Сам он работал всегда. В 90-е годы, когда работать было трудно и всего не хватало, он сказал мне в ответ на жалобы: «Леня, все равно нужно работать! Через десять лет никто не примет оправдания, что ты ничего не сделал, потому что условия, дескать, были тяжелыми». Первостепенным для него всегда оставалась наука, о которой он мог одинаково увлеченно и понятно рассказывать на семинарах, за чаем, за рюмкой, ведущим ученым и молодым студентам, а порой и просто на каникулах детям.

10. Память

Все мы, всю жизнь занимавшиеся наукой, достигнув определенного возраста задумываемся, что останется от наших занятий после нас. Я размышлял об этом после смерти Ю. М. на его примере. И здесь еще раз повторю, к чему пришел.

Когда умирает хороший человек, мы часто говорим: «Вечная память!» — но, увы, память не бывает вечной. А наука и вовсе имеет короткую память. Наука идет вперед, и имена даже тех ученых, которые сделали важные открытия, быстро забываются. Кого мы помним в биологии? Дарвина, Менделя, Уотсона и Крика… ну еще Павлова, Пастера. Всё?! Недавно я выяснил, что никто из моих молодых американских сотрудников не знает, что сделал Ниренберг, расшифровавший генетический код и работавший в NIH.

Юрия Марковича будут помнить, пока живы мы, его ученики. Вряд ли сильно дольше после нашего ухода, который уже не за горами. Но скрытно память о Ю. М. будет жить и дальше!

Забытого поэта никто не читает, музыка забытого композитора не звучит, а наука устроена по-другому. Все всегда будут знать, что микротрубочки определяют поляризацию клетки, ее форму и направление движения. А это, и еще многое другое, уже навсегда, открыл Юрий Маркович Васильев, и в этом смысле наука, которую он так любил, ответила ему взаимностью и сохранит его вклад навсегда.

Цитоскелет и душа клетки

Александр БЕРШАДСКИЙ. Доктор биологических наук; профессор-эмеритус Института им. Вейцмана в Израиле; профессор Института механобиологии Национального университета Сингапура

Юрий Маркович Васильев был в моей жизни главным человеком с момента, когда я стал регулярно ходить в его лабораторию (около 1967 г.), и до моего отъезда в Израиль в 1992-м. Все эти 25 лет я видел ЮМ почти каждый день, ловил каждое его слово, перенимал его мнения и считал высшим счастьем его похвалу. Я запомнил довольно много, но писать обо всем подряд немыслимо, хотя искушение велико. Поэтому я сосредоточусь на своих впечатлениях, связанных с написанием книги про цитоскелет (A. D. Bershadsky, J. M. Vasiliev, Cytoskeleton, 1988, Plenum Press/Springer), когда наше взаимодействие было особенно тесным. Я решился добавить и некоторые другие сюжеты и комментарии, без которых история казалась мне неполной, и вставил в текст запомнившиеся Васильевские высказывания и анекдоты. Как настоящий учитель и наставник ЮМ «поучал много притчами», и все, кто с ним общались, помнят, что в этом жанре он был неподражаем. Ничего не поделаешь, воспроизвести блеск его импровизаций в полной мере не представляется возможным. Вообще память ненадежна и, как писала Ахматова, «самовольное введение прямой речи следует признать деянием уголовно наказуемым». Должен признать, я кое-где это себе позволил, но, по крайней мере, за короткие высказывания отвечаю: Васильев действительно говорил «на клетки надо смотреть» и «у клетки есть душа».

И последнее предуведомление. Я вовсе не хочу создавать впечатление, что написание и публикация книги про цитоскелет были чем-то особенно важным или этапным для Юрия Марковича, как это было для меня. Просто еще одна — четвертая или пятая — в ряду других его книг. Она была замечена и хорошо принята, но бестселлером не стала (мы на это и не надеялись), и современным студентам уже не нужна. В лучшем случае это реликвия, отражающая уровень знаний своего времени (и разве что малую толику тогдашнего авторского видения). Несомненно, Васильева будут помнить независимо от этой книжки. Так что я поставил ее в центр, просто чтобы как-то организовать и ограничить материал моих расплывчатых импрессионистических воспоминаний.

Работа в близком контакте с ЮМ воспринималась одновременно как испытание и награда. Иногда я чувствовал себя счастливым, чаще — виноватым, а временами мы с ЮМ даже ругались (обычно из-за моей ужасающей медлительности). В целом я вспоминаю это время с величайшей благодарностью — судьбе вообще и Юрию Марковичу как ее человеческому воплощению. Передать это ощущение благодарности было моей главной целью.

Для истории: обстановка и атмосфера

Книжку про цитоскелет мы начали писать на коммунистическом субботнике. Сотрудников Онкоцентра в очередной раз отправили убирать какой-то строительный мусор около здания (до странности напоминавшего Вавилонскую башню Брейгеля), где расположился новый Институт клинической онкологии. Помнится, глядя на эту стройку коммунизма, наш мрачный техник на электронном микроскопе, Игорь, сетовал: «Да… пару истребителей мы здесь оставили». Субботник был не из самых парадных, и Юрий Маркович вообще-то мог и не приходить (я не помню других профессоров на этом мероприятии). Но Васильев предпочитал быть с народом. Напомню, что в одежде преобладали, как обычно в таких случаях, немаркие старые куртки и попадались ватники. Присутствие Васильева не осталось незамеченным. Подбежал сотрудник, фамилию которого я честно забыл и которого Васильев называл не иначе как «этот голубой идиот» (не из-за его сексуальной ориентации, а из-за не соответствующей возрасту наивности), восклицая: «Как… Юрий Маркович! Зачем вы тут?.. Ваше время надо беречь!» (дыханье перестройки уже чувствовалось). Васильев тему не поддержал и, не обращая внимания на непонятно к кому обращенные крики уже убегавшего сотрудника: «Его надо беречь! Берегите его, берегите его!», повернулся ко мне. «Саша, я получил из Plenum Press предложение написать книгу. Вдвоем будет веселее. Вы согласны?» Я согласился до того, как он окончил фразу.

Импринтинг

Я впервые увидел Васильева, когда пришел по объявлению на Семинар по биологии клетки, на который почему-то приглашались и студенты мехмата МГУ То, что я обратил внимание на эту маленькую бумажку, небрежно прикнопленную к доске на 12-м или 14-м этаже Главного здания МГУ (мне кажется, она была даже написана от руки), оказалось, как понятно сейчас, решающим моментом в моей жизни. Это была осень 1965 года, и я только что поступил на мехмат.

Поступить-то я поступил, но как-то не вполне осознал, что мне с этим делать. Начитавшись в детстве научно-популярных книжек (в числе которых на почетном месте были «Охотники за микробами» Поля де Крюи), а также мечтая разобраться в причинах старения, я твердо знал, что заниматься я должен биологией. Но, конечно, о том, чтобы идти на биофак, не могло быть и речи. Учить ботанику и зоологию? Да и лысенковскую «Мичуринскую биологию» официально отменили всего год назад (в 1964-м, после падения Хрущева). Нет, биофак отпадал. Главной наукой в 60-е годы, как известно, была физика. Поэтому я намеревался идти на физфак, чтобы потом поступить на таинственную и от этого особенно привлекательную кафедру биофизики. Умные люди меня отговаривали, справедливо указывая, что на физфак евреев даже с золотой медалью не берут. Особенно мой преподаватель (А. А. Рывкин), у которого, готовясь к поступлению, я брал уроки математики, говорил мне в конце почти каждого занятия: «Все еще хотите на физфак? Не надо вам туда, на мехмат идите!» На мехмат тогда евреев принимали, хотя еще через два года это упущение будет с лихвой скомпенсировано. Но в 1965-м еще был шанс, и в последний день подачи документов я дрогнул и отнес их на мехмат, утешая себя тем, что буду заниматься «математической биологией» и «кибернетикой», о блестящих успехах которых читал в тех же научно-популярных книжках.

Главной приманкой для студентов мехмата была, конечно, последняя строчка объявления: «Занятие проводит И. М. Гельфанд». Не помню, упоминался ли Васильев вообще в этом тексте. И действительно, Израиль Моисеевич появился (я увидел его тогда впервые, как и Васильева), но говорил очень коротко, и почти сразу передал слово довольно молодому человеку — ЮМ было тогда 37, — который начал с того, что надеется: на следующее занятие придет вдвое меньше народу. (Аудитория на биофаке, где это происходило, действительно была полна под завязку). «Не надейся, Юра, ты хорошо рассказываешь», — сказал Гельфанд, и Васильев начал лекцию. Я, как, наверное, и многие другие, кто там был, ее запомнил. Там было про недавно появившиеся работы Арона Москоны, чикагского профессора (я потом узнал, что он родом из Хайфы), о том, как клетки избирательно объединяются друг с другом. Оказывается, можно разделить эмбриональные ткани на отдельные клетки, но если потом смешать клетки разных тканей, то они отсортируются друг от друга и образуют ясно различимые между собой группы, воспроизводящие структуры исходных тканей. Это было удивительно тогда и, хотя за прошедшие 55 лет кое-что стало понятно, продолжает оставаться удивительным и актуальным и сейчас. Читатели, причастные к биологии, конечно, распознают в москоновских клеточных агрегатах прямых предшественников того, что сейчас называют органоидами (очень модный объект многих современных исследований). Васильев в своих научных вкусах и предпочтениях обладал даром смотреть далеко вперед. Так что тема была интересная, и он действительно очень хорошо рассказывал («просто, как только возможно, но не проще»). Но дело было не только в этом.

Во-первых, рассказывая об этих работах, ЮМ сумел как-то незаметно дать почувствовать гораздо более общие вещи — как представить себе поведение клеток и почему это самое интересное, чем стоит заниматься. Я не сомневаюсь, что, рассказывай он о каких-нибудь других работах, эффект был бы тот же — передача этого неформулируемого, интуитивного (сейчас я бы сказал «эмпатического») ощущения-понимания клетки, которым он сам владел и которым худо-бедно руководствуются сейчас его ученики. Стоит здесь добавить, что Юрий Маркович любил говорить: «У клетки есть душа» и, возможно, сказал так и на той лекции. Во всем вышесказанном нет мистики (или все-таки немного есть?), так или иначе, встречаются вещи, которые нельзя выразить точными словами, но можно передать вот так, «через влияние». Обычно это и есть самое интересное. Во-вторых, достаточно было послушать Васильева полчаса (а лекция продолжалась дольше), чтобы почувствовать необыкновенную привлекательность его личности, независимо от того, о чем он рассказывал. Сразу было видно, что перед тобой замечательно умный, яркий, интеллигентный и много знающий человек, и вместе с тем доступный, не высокомерный, с которым, наверное, будет легко и интересно поговорить о клетках и о многом другом. И тут еще все так совпало с моими детскими мечтами! Так что, когда семинар кончился, я подумал, как герой только что опубликованного «Театрального романа» Булгакова про Художественный театр: «Это мир мой».

Как у Л. Н. Толстого

Еще один эпизод, года два спустя после первого, помню довольно отчетливо, и тоже попытаюсь изобразить с помощью великой русской литературы. Я еще учился на мехмате и только начинал работать в лаборатории Юрия Марковича вместе с несколькими моими однокурсниками, тоже участниками Васильевского семинара. Считалось, что раз мы математики, нам надо начать с каких-то задач, где математика может как-то пригодиться. В это время Вита Ильинична Гельштейн изучала пространственное распределение митозов в культурах эпителиальных клеток (Гельштейновских гепатом), и мы с Володей Розенблатом были привлечены к этой работе. Задача заключалась в том, чтобы выявить неслучайность в распределении митозов и попытаться понять, как она возникает. Делали мы это под руководством Александра Павловича (Саши) Лавута, сына «тихого еврея», упомянутого в поэме Маяковского, — математика, диссидента и неправдоподобно хорошего человека, работавшего тогда у И. М. Гельфанда. Розенблат уже тогда хорошо программировал (потом в США он сделал это своей профессией), и они с Лавутом писали какую-то программу. Моей функцией была помощь в составлении физической карты митозов — большой простыни, склеенной из листов миллиметровой бумаги, на которой были нарисованы все интерфазные и митотические клетки, как они были видны под микроскопом. Эту простыню Васильев решил показать Гельфанду, и мы вчетвером (он, Лавут, Розенблат и я) в одно воскресенье поехали в Перхушково, на дачу Израиля Моисеевича.

Эта поездка осталась у меня в памяти как праздник, хотя Гельфанд нас страшно ругал. Помню, как он цитировал фразу Ванникова (руководителя советского атомного проекта, в котором Гельфанду пришлось участвовать): «Вы, товарищи, наступили себе на яйца и не можете сдвинуться с места!» Все это было правильно и, хотя градус критики скорее всего не соответствовал нашим скромным тогдашним возможностям, несомненно, полезно (не буду углубляться в эту тему, стимулирующий эффект гельфандовской ругани, конечно, заслуживает отдельного обсуждения). К моему удивлению и восхищению, Васильев Гельфанда ничуть не боялся, — где надо было, его поправлял и останавливал, а нас защищал. Совершенно не помню научной сути этой дискуссии, но дело не в ней, а в том эмоциональном подъеме, который я испытал на обратном пути. После электрички нам оказалось с Васильевым по пути в метро. Остальные разъехались в других направлениях, а мы поехали на Каширку, где Васильев должен был поменять среду в каких-то культурах — тогда он еще такими вещами занимался, что меня особенно восхищало.

И вот во время этой поездки в метро я почувствовал себя почти в точности, как Николай Ростов, когда царь Александр инспектировал его гусарский полк. «Ростов… весь поглощен был чувством счастия, происходящего от близости государя. Он чувствовал себя одною этою близостью вознагражденным за потерю нынешнего дня…» У Толстого на самом деле написано много, и все, действительно, напоминает мое тогдашнее состояние. Но нельзя же переписывать классика страницами. Конечно, я не сохранил такой накал чувств на весь период отношений с ЮМ. Но этот всплеск запомнился и, несомненно, окрашивал наше общение в последующие годы.

Разные способы заниматься наукой и морфологический глаз

Теперь, я думаю, понятно, почему я немедленно согласился писать с Васильевым книгу. При этом моя решимость не была поколеблена и когда мои друзья стали мне объяснять, что я делаю большую ошибку. Если ты год не будешь ставить опыты, говорили они, ты, может быть, уже никогда не сможешь заниматься наукой! Что-то в этом было, конечно. Но сравнивая мысленно перспективы моих гипотетических научных успехов в будущем и возможность вот сейчас начать вместе с Васильевым писать книгу, я не особенно раздумывал. И не Васильев ли говорил: «Способов заниматься наукой по крайней мере столько же, сколько способов заниматься любовью»? Когда я впервые это услышал, главное, что меня заинтересовало, — это сколько же, на самом деле, этих способов? С годами интерес как-то переместился ближе к сути высказывания, и стало ясно, что и в этом, как и во всем остальном, ЮМ был прав.

План будущей книги мы написали на этом же субботнике на куске картона, оторванного от какого-то ящика. Эта картонка, кажется, где-то до сих пор у меня хранится, но предъявить не могу, так как в Сингапур ее не взял. А вот что я взял с собой сначала из Москвы в Реховот, а потом из Реховота в Сингапур, — это предыдущую Васильевскую книгу «Взаимодействие нормальных и неопластических клеток со средой», которую он опубликовал в соавторстве с Израилем Моисеевичем Гельфандом. Она вышла в издательстве «Наука» в бумажной обложке сорок лет назад (1981), почти одновременно с ее английской версией в твердом переплете и красивой суперобложке (Neoplastic and Normal Cells in Culture, Cambridge University Press, 1981). Я иногда, как стихи, открываю ее наугад и смотрю, что написано на случайной странице. И почти всегда зацепляюсь за что-нибудь интересное. Понятно, что с подавляющим большинством научных монографий, изданных сорок лет назад, такой опыт не выйдет. Кроме этой замечательной книги, Юрий Маркович до нашего «Цитоскелета» выпустил еще две. Первая монография «Соединительная ткань и опухолевый рост в эксперименте» (1961) суммировала результаты его докторской диссертации. Вторая — «Клеточная поверхность и реакции клеток» с А. Г. Маленковым (1968) — отражала поворот исследований ЮМ в сторону изучения клеточной адгезии и клеточной подвижности.

Так что для Васильева каждая книга знаменовала некий этап в его собственной работе. В этом смысле книжка про цитоскелет не исключение, она тоже отразила закономерную эволюцию его научных интересов. В молодости Васильев начал под руководством Леона Манусовича Шабада исследовать эффекты канцерогенов методами, как тогда говорили, экспериментальной морфологии (то есть смотрел на гистологические препараты). Шабад был не просто морфологом, а «эстетствующим морфологом», как его обзывали в разгромных (погромных) статьях в пятидесятые годы. Он, кажется, этим бравировал. По словам Васильева, Шабад любил говорить: «Было два великих фламандских художника: ван Дейк и ван Гизон». (Van Gieson — автор известной и действительно очень красивой гистологической окраски, выявляющей соединительную ткань). Васильев сохранил эту любовь к красивым препаратам и морфологии и привил ее своим сотрудникам, работавшим уже в постгистологическую эру. (Кстати, именно он распознал замечательный талант Тани Свиткиной в микроскопии и хвалил ее «морфологический глаз», что блестяще подтвердилось ее последующей карьерой.) Естественным образом ЮМ перешел от гистологии к клеточным культурам и анализу движения клеток с помощью микрокиносъемки. «На клетки надо смотреть!» — это он говорил очень часто. Следующим этапом был цитоскелет.

По направлению к цитоскелету. Микротрубочки и Citation Classics

Цитоскелет, если кто не знает, — это совокупность фибриллярных структур клетки. Слово «фибриллы» буквально означает «нити» или «волокна», но главные цитоскелетные фибриллы скорее похожи на тонкие упругие стержни (прутья, ветки…). Каждая клетка внутри заполнена густой сетью из фибрилл трех типов: микротрубочек, микрофиламентов и так называемых промежуточных филаментов; каждый тип собирается из специальных белковых субъединиц. Кстати, когда книжка писалась, эта классификация только-только установилась, и вопрос, нет ли четвертого или пятого типов, был весьма актуальным. Цитоскелетные фибриллы, конечно, не просто палки и веревки, они удлиняются, укорачиваются, тянут, толкают, соединяются и разъединяются. В цитоскелет входят и молекулярные моторы, которые направленно двигаются вдоль микротрубочек и микрофиламентов, порождая разнообразные формы клеточной подвижности. Так что термин «цитоскелет» на самом деле вводит в заблуждение, хотя исторически прижился. Это не просто скелет, а одновременно мышцы, кровеносные сосуды и даже иногда нервы клеток. Васильев был одним из первых, кто понял всеобъемлющую важность цитоскелета. В частности, что цитоскелет определяет форму и организует движение клеток.

Работа Васильева, в которой впервые было продемонстрировано, что микротрубочки регулируют направленную миграцию клеток, бесспорно, была историческим открытием, которое уже стало классическим и со временем войдет в школьные учебники. Юрий Маркович рассказывал, что идея этой работы возникла, когда во время стажировки в Америке он случайно оказался на лекции про подагру и услышал, что известный с древних времен лечебный эффект алкалоида колхицина можно объяснить подавлением миграции лейкоцитов в зону воспаления. Колхицин был хорошо известен как агент, разрушающий веретено деления клеток, состоящее из микротрубочек. Но, кроме микротрубочек веретена, есть многочисленные микротрубочки и в неделящихся клетках! Когда много позже Васильев заинтересовался клеточным движением, он вспомнил про колхицин и подумал, что с помощью этого вещества можно попытаться выяснить роль этих микротрубочек в клеточной миграции. Результат оказался неожиданным и впечатляющим. Клетки, обработанные колхицином и поэтому лишенные микротрубочек, не потеряли способность двигаться (на самом деле, они двигались даже интенсивнее, чем контрольные), но не могли двигаться направленно, а беспорядочно дергались в разные стороны. Таким образом, микротрубочки оказались контролирующими элементами, регулирующими координацию клеточных движений и способность запоминать направление. Позже, в работах других авторов, удалось связать способность к собственно движению с функцией других фибрилл, микрофиламентов, состоящих из белка актина, которого не случайно особенно много в мышечных клетках. Но именно работа Васильева стала первой, где была найдена функция определенного класса цитоскелетных фибрилл, цитоплазматических микротрубочек, и эта функция оказалась очень нетривиальной.

Закончив эту работу, ЮМ, как всегда, послал ее в какой-то международный журнал. Много написано о том, какой унизительной и глупой была тогда процедура отправки статьи за границу, я не буду повторяться. Юрий Маркович очень ясно понимал и нам объяснял, что через все это надо пройти, потому что печататься надо там, где есть шанс, что тебя прочитают. Увы, даже преодолев все бюрократические и кгбэшные препоны, нельзя было быть уверенным, что статья будет принята. Тут действовали общечеловеческие законы, согласно которым чем новее и оригинальнее работа, тем с большим скрипом ее печатают. Неудивительно, что первая версия этой статьи была отклонена. Но тут как раз в 1969 году в Москве состоялась IX Международная эмбриологическая конференция, на которую съехался звездный состав ученых, занимавшихся биологией развития и клеточной биологией. Я был еще студентом, и для меня увидеть и услышать этих людей было абсолютным чудом. Помню и знаменитого Люиса Вольперта (ныне здравствующего), и эмбриолога Джона Тринкауса (1918–2003), автора хорошей книжки Cells into Organs, и изобретателя интерференционно-отражательной микроскопии, позволившей увидеть контакты клеток с субстратом Адама Кертиса (он умер вскоре после ЮМ, в 2017), и Джима Уэстона (я потом встречал его в Израиле и в других местах), и Гюнтера Гериша, замечательного исследователя хемотаксиса социальных амеб Dictyostelium discoideum, который в свои почти 90 лет еще активно работает в Мюнхене, но самое главное — Майкла Аберкромби, пионера и тогдашнего признанного лидера в исследованиях клеточной подвижности (1912–1979). После его смерти в Англии уже много лет проводятся Аберкромбиевские конференции, посвященные механизмам движения клеток. Так вот, возвращаясь в 1969 год, именно на той эмбриологической конференции Васильев, прежде известный в основном онкологам и канцерогенщикам, был замечен и оценен мировым сообществом клеточных биологов. Со многими он тогда впервые познакомился, а дружба с Аберкромби, который через несколько лет специально приехал в Москву, чтобы обсуждать науку с Ю. М. Васильевым и И. М. Гельфандом, сыграла, я думаю, заметную роль в научных вкусах и предпочтениях ЮМ в последующий период.

Доклад Васильева, который мне посчастливилось на этой конференции услышать, был абсолютно блестящим. Клетки бегали по экрану в фильме, снятом Олей Ивановой, показывавшемся через узкопленочный кинопроектор, голубые слайды (последняя тогдашняя мода) сияли, и вообще было ощущение исторического события. Среди спонсоров конференции был журнал Journal of Embryology and Experimental Morphology, основателем и многолетним редактором которого был М. Аберкромби. Он немедленно предложил Юрию Марковичу послать статью в этот журнал, где она и была без лишних проволочек напечатана в 1970 году. Прошло 18 лет, и эта статья оказалась в чрезвычайно престижном списке Citation Classic, составленном ведущим наукометрическим журналом Current Contents. В этот список на самом деле включали не просто статьи, набравшие рекордное количество ссылок, а те, публикация которых ознаменовала поворотный пункт в развитии соответствующей области науки.

Еще о клетках и научном стиле Ю. М. Васильева: что ему было интересно

Так получилось, что эта статья стала самой известной работой Васильева. Это, может быть, и не совсем справедливо: и до, и после нее ЮМ делал не менее интересные открытия, и о некоторых я упомяну. Но сейчас мне хочется на примере этой работы проиллюстрировать общий подход, которым Юрий Маркович осознанно руководствовался. Для него открытие новых способностей и умений клетки, новых номеров, которые клетки нам демонстрируют, или, выражаясь наукообразно, новых клеточных феноменов, было важнее, чем разбор взаимодействий молекул (выяснение «молекулярных механизмов»), используемых клеткой в этих процессах. ЮМ часто говорил: «Не стоит заниматься тем, что американцы сделают и без нас». Эта точка зрения только отчасти была связана с трезвой оценкой доступных технических возможностей, она скорее отражала научный вкус Ю. М. Васильева (и И. М. Гельфанда).

Один из смыслов высказывания «У клетки есть душа» связан с тем, что Васильев мечтал изучать поведение клеток, как изучают поведение людей психологи и психиатры. Для этого нужен другой язык, нежели стрелочки, соединяющие между собой кружочки с названиями белков, что тогда считалось необходимым и достаточным объяснением всего. Так, в работе, о которой мы сейчас говорим, выяснение роли микротрубочек стало возможным благодаря определению понятий «активный и стабильный край клетки» и «клеточная поляризация», то есть созданию языка, на котором можно описывать изменения морфологии клеток. Как эти процессы описать в терминах кружочков и стрелочек, остается не очень понятным и сейчас. То же касается и других Васильевских находок. Он показал, например, что клетки определенного типа (фибробласты) чувствуют свой размер и знают, до какой предельной длины им разрешено вытягиваться. Или что при экспансии эпителиальных пластов на их краях появляются специальные «клетки-лидеры», которые первыми выдвигаются из монослоя, а другие клетки («ведомые») следуют за ними. Или что микротрубочки нужны для образования эпителиальными клетками тубулярных структур. «Американцам» (кто бы они ни были) потребуется еще много усилий, чтобы понять детальные механизмы этих базовых клеточных реакций.

Во всех этих работах восхищают интуиция и элегантность, с которой на основании подчас противоречивых данных делались выводы и обобщения, выдержавшие проверку временем. Тут, пожалуй, уместно привести пару Васильевских педагогических анекдотов, иллюстрирующих этот процесс. Первый довольно известный: «Правда, что Рабинович выиграл в лотерею „Волгу“? Да, правда, только не Рабинович, а Абрамович, не „Волгу“ а „Запорожец“, не в лотерею, а в карты, и не выиграл, а проиграл». Смешно тут, конечно, «да, правда». Однако при ближайшем рассмотрении видно, что в двух этих, казалось бы, противоположных версиях, на самом деле больше общего, чем различий. В обоих случаях речь идет об изменении в принадлежности транспортного средства лицу еврейской национальности в результате стохастического процесса! Рекомендуется помнить этот анекдот, анализируя экспериментальные результаты.

Вторая история, не требующая комментариев. В Китае за выбор коня для императора отвечал специальный мудрец. Это был очень старый человек, и когда посланцы императора пришли к нему, он сказал им: «Поезжайте в такую-то деревню, там на лугу пасется гнедой жеребец, который достоин быть конем императора». Каково же было удивление посланцев, когда, достигнув места, указанного мудрецом, они нашли там вороную кобылу. В растерянности они обратились к ученику старого мудреца и пожаловались, что старик выжил из ума, и они теперь не знают, что делать. «Счастливец, — сказал ученик, — каких высот он достиг! Он сумел отрешиться от несущественного и тем яснее прозревает истинную суть!»

Цитоскелет и биомеханика клетки. По мотивам разговоров с ЮМ

Возвращаюсь к Васильевским метафорам о поведении клеток. Юрий Маркович понял раньше других, что главный язык, который клетки понимают и на котором, если можно так сказать, демонстрируют свои интеллектуальные способности, — это язык клеточных движений и контактов. Что, в сущности, похоже на людей. Мейерхольд изобрел термин «биомеханика» задолго до того, как эта область науки возникла на стыке биологии, физики и инженерии (сейчас чаще используется термин «механобиология»). По Мейерхольду, биомеханика — это как бы словарь движений и жестов, которые помогают актерам почувствовать и наиболее точно передать разнообразные душевные состояния их персонажей. Но люди еще могут разговаривать, слышать и видеть. Клетки не видят и, как раньше думали, ориентируются в основном по градиентам концентраций растворимых сигнальных молекул, то есть по запаху. Однако уже в то время, когда писалась наша книга, стали появляться данные, свидетельствующие, что именно механические факторы и механические взаимодействия играют в жизни клеток очень важную, если не главную, роль.

Клетки ощупывают все находящееся в пределах их досягаемости (микроокружении), и вдобавок часто деформируют это микроокружение. Они ориентируются по градиентам адгезивности (липкости), твердости-мягкости, и по топографии внеклеточного матрикса — среды, которую они сами или соседние клетки активно формируют. Клетки пихают (Васильевское слово) или тянут другие клетки, избирательно прикрепляясь к их поверхности или через посредство волокон матрикса. Именно эта многообразная механическая активность лежит в основе морфогенеза, то есть постройки сложных структур, тканей и органов, состоящих из многих клеток. Более того, механические факторы, такие, например, как модуль упругости субстрата, к которому клетка прикрепилась, сильно влияют на главные решения, принимаемые клеткой в течение ее жизни. Например, делиться или не делиться или какие гены включить или выключить. И все это, заметим, происходит благодаря функционированию цитоскелета, потому что именно цитоскелет ответственен и за генерацию клеточных движений, и за формирование контактов клеток с внеклеточным матриксом и другими клетками, и, в значительной степени, за способность клеток чувствовать внешние механические воздействия.

Признаюсь, в предыдущем абзаце я несколько перехватил. Нет, все утверждения верны и основываются на результатах опубликованных работ, но работы эти в большинстве своем были опубликованы после того, как наша книжка вышла, так что включить их в нее мы не могли, разве что намекнули кое-где, что так могло бы быть. Васильев просто догадался обо всех этих больших и малых открытиях до того, как они были сделаны, и догадался, думаю, не в последнюю очередь благодаря своему антропоморфному взгляду на клетку. Тут, пожалуй, стоит сказать, что и взгляды Юрия Марковича на природу опухолевых клеток (а это было главным предметом его исследований на протяжении всей научной карьеры) вырабатывались в рамках той же парадигмы. Если у клетки есть душа, то опухолевая клетка — это клетка, которая страдает душевным заболеванием. Вот почему Васильев говорил о психиатрии. Другое дело, что душа клетки в принципе до некоторой степени постижима, и цитоскелет является важной ее частью.

Вернемся к механобиологии. Знают ли авторы, чьи имена справедливо связывают с достижениями в этой области, что многие их открытия были предугаданы Ю. М. Васильевым (как сказал бы Израиль Моисеевич Гельфанд: «Юра! Ведь мы с тобой давно все это понимали»)? Увы, в большинстве случаев, нет. Васильев стал не основателем, а скорее предтечей механобиологии и всего, что с ней связано. И на это есть важные причины. Будучи прирожденным визионером и создателем ярких гипотез, ЮМ прежде всего был скрупулезным и даже педантичным исследователем, который публиковал только то, что считал абсолютно убедительным. Он всегда иронически относился к публикациям даже гипотетического характера, которые не были достаточно обоснованы, говоря, что это «Soviet romantic style». А в то время фактические данные о механике клетки были крайне ограниченны и фрагментарны. Элегантная работа Альберта Харриса, в которой было показано, что клетки действительно прилагают силу к субстрату и могут его деформировать, была опередившим время исключением (мы вставили ее в книжку), но и в этой работе силы не были измерены. Понадобились годы медленного прогресса, чтобы научиться измерять эти силы, прилагать внешние силы к клетке, делать субстраты с заданной эластичностью и паттерном адгезивности, и т. д. Юрий Маркович однажды проиллюстрировал уровень наших знаний о механике биологических процессов чудесной историей, которую не могу не привести. Это не анекдот, а, по-видимому, случай из жизни, и, так как я не слышал его ни от кого, кроме Васильева, думаю, что литературная обработка принадлежит ему самому.

Патриарх науки (физик) отмечал очередной юбилей в окружении молодых коллег. Дело происходило в одной из закавказских республик. Очередной тост он посвятил традиционной теме измельчания молодого поколения. «Разве теперь есть настоящие джигиты? В прежние времена джигит вскакивал на коня, срывал с дерева грецкий орех, клал на седло, оттягивал хер и — трах! — орех расколот!» Тут в восхищенно внимавшей аудитории раздался робкий голос: «Послушай, ты кажется забыл, в какую сторону Он пружинит?!» «Вот так и с клетками, — заключал Юрий Маркович, — надо помнить, в какую сторону что пружинит». Я верю, что, несмотря на рискованную лексику, этот шедевр должен войти в будущие учебники по механобиологии.

Перехожу к спорту

Здесь я хотел бы на самом деле поговорить не о спорте, а просто вспомнить о чем-то, кроме науки. (Кроме неизбежных лыжных прогулок, ЮМ был, кажется, самым неспортивным человеком из всех, кого я знал, и это меня очень утешало.)

Не стану утверждать, что я был очень близок с Васильевым и что мы часто обсуждали искусство и литературу. Но, как уже сказано, я восхищался им и поэтому запоминал каждое мелкое замечание, иногда обращенное не ко мне. Потом в Израиле и в других местах я прекрасно мог приятельствовать с людьми, ничего не зная об их литературных вкусах, да и читали они (если читали) совершенно другие книги, чем я. Но в те годы мне казалось важным, что человек думает о книгах, картинах, музыке, что ему нравится, а что нет. В тогдашних обстоятельствах это было чем-то вроде опознавательных знаков, способом отличить своего от чужого.

Юрий Маркович и здесь, как и в науке, не вписывался в стереотипы. Он не был эстетом и уж точно никогда не был снобом, подчеркивающим, что он любит не то, что обыкновенные люди. Он чувствовал искусство очень непосредственно и не стеснялся сказать, например, что ему понравился фильм «Чайковский» (советская мелодрама со Смоктуновским в главной роли). На самом деле, в русской музыке он Чайковскому предпочитал Мусоргского, как более оригинального и неподдельного. А в русской живописи предпочитал Сурикова Репину. Помню, как он слегка обиделся, когда один иностранный гость, взглянув на «Утро стрелецкой казни» в Третьяковской галерее, сказал (желая похвалить): «Это русский Давид». «Нет, он выше» (за точность цитаты не ручаюсь, но смысл помню). Из художников двадцатого века, к Дали и даже Пикассо, по-моему, был относительно равнодушен, но точно очень любил Шагала. Решительно не любил арт-нуво и всякого рода маньеризм. Любил опальных московских художников Бориса Биргера и Владимира Вейсберга.

В поэзии вкус ЮМ был в значительной степени сформирован общением с Надеждой Яковлевной Мандельштам. Стихи Мандельштама он знал наизусть, и я помню, как он поморщился, когда я неверно процитировал какую-то строчку. Но его любовь к стихам началась, конечно, много раньше знакомства с Надеждой Яковлевной. Рассказывал, что в юности у него была тетрадка со стихами советских поэтов, в частности Константина Симонова («Жди меня» и т. д.), которые он все тоже знал наизусть. Почитал Солженицына, как все в это время (особенно «Матренин двор»). С интересом он относился к Валентину Распутину и Василию Белову (о последнем я впервые от него услышал) и, кажется, продолжал ценить их раннюю прозу, даже когда эти писатели стали демонстративно антисемитскими. ЮМ заметил и полюбил прозу Константина Воробьева, которого мало кто теперь помнит, восхищался его повестью «Тетка Егориха», в названии которой выговаривал «рь» как «й» (кстати, я недавно прочитал у небезызвестного Д. Быкова, что Воробьев, на его взгляд, замечательный писатель). Не понимал прозы Цветаевой, считая ее манерной, и часто повторял, что «Доктор Живаго» много ниже пастернаковских стихов. Из потока литературы, появившейся в конце восьмидесятых, особенно ценил Василия Гроссмана («Жизнь и судьба», «Все течет»). Любил Галича и восхищался последними песнями Окуджавы («Римская империя времени упадка…»), искренне симпатизировал и Веронике Долиной, а позднее и Тимуру Шаову. Оценил Жванецкого раньше многих других. Кажется, первым из нас заметил Игоря Иртеньева (стихотворение «Я, Москва, в тебе родился», напечатанное в какой-то газете). Но Пригов, пожалуй, был для него слегка чересчур.

Перечитывая этот кусок, я подумал, что во многом ЮМ был типичным российским интеллигентом старого закала. Но никому не пришло бы в голову сказать, что он в чем-то мог быть несовременным! Васильев с его замечательными лингвистическими способностями свободно читал по-английски и получал от этого большое удовольствие. И это были не только Шекспир или другие классики (помню, как он однажды вдруг прочитал наизусть несколько байроновских четверостиший). В портфеле Юрия Марковича почти всегда оказывался неизвестно каким образом добытый роман какого-нибудь самого современного американского или английского автора, обычно в бумажной обложке (paperback), который он с увлечением и обычно очень быстро прочитывал, а потом пересказывал и комментировал на наших лабораторных чаепитиях. Так что он не только не был старомодным, а был, наверное, самым литературно продвинутым из тех, кого я знал. Помню разговоры про Набокова и Фолкнера. От ЮМ я впервые услышал об американо-еврейских классиках Филипе Роте и Исааке Башевисе-Зингере (его он, конечно, читал по-английски, а не на идише), а также про роман «Супружеские пары» (Couples) Джона Апдайка, который в СССР не переводили из-за превышения допустимого уровня секса. В этой связи ЮМ объяснял, что сексуальные сцены в современной литературе выполняют ту же функцию, что описания природы у Тургенева.

Кроме такого, в общем, безобидного чтения, у Васильева были заветные английские книжки, которые были тогда политически небезопасны. В первую очередь, это, конечно, Джордж Оруэлл — Animal Farm и «1984», великие произведения, несомненно, сильно повлиявшие на него. Но тут, пожалуй, я остановлюсь. Я понимаю, что несколько увлекся и перегрузил этот текст относительно мелкими подробностями, но мне они дороги и помогают помнить Юрия Марковича.

Литературный процесс

Чтобы не обманывать ожиданий, опишу, как технически мы работали вместе. Скажу сразу, весь текст был написан Юрием Марковичем. После того, как мы написали план, моей функцией было подбирать литературу к соответствующим главам. Компьютеров, напомню, тогда еще не было. В кабинет Юрия Марковича я входил, нагруженный большой стопкой журналов из институтской библиотеки и копиями статей, сделанными в Библиотеке Ленина. Часто приходилось копировать и журналы из библиотеки Онкоцентра, поскольку домой их уносить не разрешалось. Это делалось в режимном копировальном отделе, за железной дверью, куда простым сотрудникам вроде меня вход был воспрещен. Но помогал лабораторный спирт.

Вооруженный журналами с закладками в нужных местах, я рассказывал ЮМ, что прочитал. Разумеется, это был не доклад, а разговор; ЮМ часто меня останавливал, выяснял детали, мы вместе обсуждали прочитанное. В отличие от предыдущих книг Васильева, посвященных в значительной степени изложению его собственных исследований, «Цитоскелет» был задуман как продвинутый, но все же учебник. Поэтому нам пришлось выучить какие-то новые вещи, что было, конечно, одной из важных мотиваций для всего этого предприятия. Никто не мог сравниться с ЮМ в умении выхватывать из литературы самое важное, свежее, современное и отсеивать банальное и предсказуемое.

Но настоящее чудо происходило через день-два, когда Юрий Маркович приносил кусок текста, написанный на кристально-ясном английском, который суммировал и объяснял будущим читателям все, что мы обсуждали. Из этих кусков книга постепенно и возникала. Конечно, порой приходилось кое-что переписывать; я в этом процессе играл роль зануды, следящего за тем, чтобы ничего не было упущено, и старающегося втиснуть как можно больше материала. Но Васильев гораздо лучше меня видел целое и отличал важное от второстепенного. Написанные им куски как-то легко и ловко складывались в связный, понятный и интересный рассказ.

Конечно, нужны были иллюстрации, и за это отвечал я, рассылая множество писем разным ученым с просьбой прислать опубликованные и неопубликованные научные фотографии на соответствующую тему, а также рисуя (тушью на бумаге!) многочисленные рисунки и схемы. Удивительно, все, кому мы писали, отозвались и прислали свои материалы (я думаю, имя Васильева здесь сработало). Только один изо всех потребовал денег (какую-то маленькую сумму, но в долларах, которых у нас не было), и мы с возмущением его отвергли, тем более, что картинки Свиткиной были не хуже. Мои же рисунки, которые я делал с раздражавшей ЮМ медлительностью, один из рецензентов потом квалифицировал как idiosyncratic, что, как я теперь понимаю, было сомнительным комплиментом. Так или иначе, иллюстраций оказалось много, и Васильев говорил, что книга теперь напоминает ему Остромирово Евангелие.

Всему на свете приходит конец, и этот процесс, который длился примерно год, тоже подошел к завершению. На последней стадии, когда мое стремление к совершенству в сочетании с жуткой медлительностью стали серьезно срывать предложенный издательством график, Юрий Маркович провел со мной нечто вроде сеанса психотерапии: позвал домой, накормил ужином и поговорил за жизнь, стараясь простимулировать мою угасающую работоспособность. Как ни странно, это возымело действие и хоть с трудом и страданием, но рукопись была завершена в срок. Дальше надо было этот внушительных размеров манускрипт отослать за границу, и делать это приходилось через небезызвестный ВААП (Всесоюзное Агентство по охране авторских прав). Несмотря на перестройку, как раз в этот момент произошел внезапный всплеск бдительности, который серьезно затруднил процедуру (и без того достаточно кафкианскую). В чем там было дело, вспомнить невозможно, но мои частые визиты в ВААП всегда с коробкой шоколада для очередной секретарши помню хорошо. Юрий Маркович в это время куда-то звонил, пытаясь найти какие-то дырки в этой густой, хотя уже подгнившей, бюрократической сети. Постепенно и эта последняя преграда была преодолена, хотя до последнего момента не верилось, что это когда-нибудь произойдет.

Потом был довольно долгий перерыв, в течение которого мы ничего не знали о судьбе рукописи. Но вдруг все заработало и начались маленькие радости: чтение корректуры, составление алфавитного указателя (без компьютера) и присылка первых десяти авторских экземпляров в блестящих ярко-красных переплетах. Не буду распространяться о приятности получения скромного гонорара чеками «Березки» и последующего посещения валютного магазина: кто помнит, тот поймет. И опять все было тихо, но в один прекрасный день пришел журнал Nature с рецензией, написанной Деннисом Бреем, соавтором знаменитой «Молекулярной биологии клетки», с которым ни я, ни Юрий Маркович не были знакомы даже заочно (потом познакомились и подружились). После всего написанного выше, я не боюсь обвинений в нескромности, цитируя этот текст; ясно, что все эти удивленные комплименты на самом деле относятся к работе Васильева: «Science monographs have become such a stylized feature of Anglo-American culture that it seems strange to find one of the genre emerging from the Soviet Union. Indeed, this glossy volume, written in impeccable English and full of up-to-date references and micrographs, is almost uncannily good — as though the two Muscovites had taken centre stage in a Country and Western show with a twangy rendition of „Mommas, don’t let your babies grow up to be cowboys“. Where did they learn to give such a polished performance?» Перевести это близко к тексту я до сих пор не могу, но слышал, что ковбойская песня, упомянутая Деннисом, и в самом деле популярна.

Странно, но я не помню большой радости по поводу этой и других хвалебных рецензий. Мы даже никогда не выпивали по этому поводу, как и вообще по поводу выхода книжки. Юрия Марковича дело, которое было уже сделано, вообще, по-моему, мало интересовало. Он всегда был погружен в заботы нынешнего дня и никогда не кичился прошлыми достижениями. Зная себе цену, он к признанию или даже поклонению коллег относился иронически. Это всегда было поводом для смешных историй. Я помню, как ленинградский ученый Н. А., энтузиаст исследований клеточной подвижности, убеждал ЮМ: «Мы должны обратиться наверх, чтобы организовали Институт биологии движения, а вы, Юрий Маркович, должны его возглавить». — «Да, Коля, а на фронтоне выбить надпись: „Много движений — мало достижений“ (Карапет ловит блоху)».

Вовремя закончить

Ругая меня за медлительность и бесполезный перфекционизм, Васильев объяснял, что попытки улучшить работу путем многочисленных поправок и добавлений не приведут к успеху. Нельзя сделать книгу лучше, бесконечно исправляя и шлифуя ее. Она такая, какую вы сейчас можете написать, и не станет лучше от того, что вы просидите над ней лишний месяц или даже полгода. Не знаю, универсально ли это правило, но к тексту, который я пишу сейчас, оно, несомненно, приложимо.

В свою статью, посвященную памяти Майкла Аберкромби, Юрий Маркович вставил строки Жуковского:

О милых спутниках, которые

наш свет Своим сопутствием для нас

животворили,

Не говори с тоской: их нет-,

Но с благодарностию: были.

При этом он сам перевел эти замечательные стихи на английский, не найдя удовлетворившего его перевода.

Может быть, и мне заключить этими стихами? Но очень не хочется оставлять эти, пусть несовершенные, попытки вспомнить замечательного человека. И ведь так и осталось не до конца понятым, что он имел в виду, говоря, что у клетки есть душа…

Воспоминания. Главы 1–2

(Ю. М. Васильев)

Мама и ее родные

Мамин прадед Степан Николаев, крепостной крестьянин, еще живя в деревне, научился делать очень вкусное сливовое варенье и пастилу из абрикосов. В 1804 году он получил разрешение у барыни «походить по оброку» и переехал в Москву, где открыл маленькую мастерскую. Накопив денег, он выкупил семью и перевез ее в Москву, где вскоре расширил производство и открыл свой Торговый дом. После смерти отца фирма перешла в руки его старшего сына Ивана, который стал известным в Москве кондитером и по разрешению полиции стал именоваться Абрикосовым. Иван Абрикосов открыл через некоторое время фабрику кондитерских изделий, которая вскоре стала крупнейшей в России.

В 1824 году у Ивана родился сын, Алексей, который очень успешно работал, создал кондитерскую империю и стал именоваться «шоколадным королем России». Алексей Иванович Абрикосов к 1870 году уже был купцом 1-й гильдии, кавалером 3-х золотых медалей «За усердие» и кавалером орденов Святого Станислава и Святой Анны. Его жена Агриппина Александровна ведала делами многих доходных домов Абрикосовых и занималась благотворительностью. Семья была членом полутора десятков благотворительных обществ, шефствовала над шестью ремесленными училищами, рядом московских больниц, в том числе Морозовской больницей, регулярно выделяла деньги на лечение пострадавших в войне с Турцией. 100 000 рублей семья дала на перестройку Московской консерватории.

Главным делом последних лет жизни Агриппины Александровны была организация в Москве бесплатного роддома, а также бесплатного родильного приюта и женской лечебницы. Все это оплачивалось из семейного бюджета. На строительство приюта был пожертвован капитал в 100 000 рублей. Роддому было присвоено имя А. А. Абрикосовой. После революции этому роддому дали имя Крупской и только в 1994 году ему вернули историческое имя, и теперь он называется Городской родильный дом № 6 имени А. А. Абрикосовой.

У А. И. и А. А. было 22 ребенка, 17 из них дожили до солидного возраста. Управление отцовской фирмой перешло к Ивану Алексеевичу Абрикосову. При нем фирма не раз побеждала на Всероссийской художественно-промышленной выставке, благодаря чему ей было всемилостивейше позволено называться поставщиком двора Его Императорского Величества.

В династии Абрикосовых было много известных людей: знаменитый патологоанатом, действительный член АН СССР А. И. Абрикосов, его сын — физик-теоретик, академик, Нобелевский лауреат А. А. Абрикосов. Х. Н. Абрикосов в 1902–1910 гг. был личным секретарем и доверенным лицом Л. Н. Толстого. А. Л. Абрикосов стал знаменитым актером Вахтанговского театра, народным артистом СССР.

На 70-летнем юбилее моего прадеда Алексея Ивановича было 98 его прямых потомков. Каждый после ужина получил в подарок специально приготовленную коробку юбилейных конфет.

Моя бабушка Екатерина Алексеевна была его старшей дочерью. Она вышла замуж за молодого выпускника университета Сергея Васильева. У них в течение двух лет родились две дочери: Надежда (моя мама) и Лиза. Однако случилось несчастье: эта моя бабушка заболела скоротечной чахоткой и умерла, девочки остались без матери. Но сестра бабушки, Надежда Алексеевна, самоотверженно ухаживала за больной сестрой и за ее осиротевшими детьми. Через некоторое время она вышла замуж за вдовца (моего деда). Они прожили вместе много десятилетий, и у них родились три дочери — Анна, Катя и Зина и два сына — Сергей и Петр. Бабушка никогда не делала различия между своими родными детьми и детьми покойной сестры. Все дети жили очень дружно, и эти отношения и потом сохранялись.

Дед, Сергей Александрович Васильев, был ученым-библиографом, но не работал, т. к. владел капиталом своей жены, полученным по наследству от Абрикосова. Спустя какое-то время после революции его вызвали в некую организацию и предложили добровольно отдать деньги советской власти. Дед подумал и согласился. «Раньше была одна власть, теперь другая, и я не должен владеть этими деньгами». Когда дед вернулся домой, его осадили другие потомки Абрикосова и стали пытать, почему он не сопротивлялся и не боролся, а просто отдал весь капитал? «Вы не видели лица этих людей, а я видел, потому и не сопротивлялся». Спустя некоторое время все эти родственники были по очереди вызваны во властные органы, и им тоже было предложено добровольно отказаться от капитала. Они не согласились и сказали, что будут бороться и подадут в суд. Вскоре их всех арестовали и деньги конфисковали в пользу революции. Они оказались в очень плачевном положении: без денег и без профессии, т. к. раньше, в отличие от моего деда, считали, что высшее образование при наличии наследственного капитала необязательно.

Дед, имея профессию библиографа, поступил на работу в Наркомат просвещения, где наркомом был Луначарский. Несколько лет спустя Луначарский вызвал деда и сказал, что тот работает очень хорошо, и он хочет назначить его руководителем отдела библиографии Наркомата. Нужно выполнить только одно условие — вступить в партию. Дед ответил, что это невозможно, так как он верующий и ходит в церковь. «Кому это надо знать, — сказал Луначарский, — не надо об этом распространяться». «Я не могу лгать перед Богом» — ответил дед и остался на прежней должности.

Спустя некоторое время он вышел на пенсию. Прошло еще несколько лет, и в Наркомате начались чистки, всех ответственных сотрудников стали увольнять и сажать. О деде, к счастью, никто не вспомнил. Он говорил потом: «Вот так Бог меня защитил». Он прожил еще долгие годы на пенсии. Со мной он общался мало, только во время моих посещений их квартиры на Старой Басманной, но всегда был ко мне благосклонен, в особенности из-за с моей любви к чтению. У них в доме на Басманной было очень много книг, и я любил смотреть иллюстрации в многотомных руководствах по всемирной истории. Помню один из его советов: «Достоевского и Салтыкова читай только тогда, когда тебе будет за 40, иначе потеряешь вкус к жизни».

Мама рвалась к образованию. В 1915 году она поступила на медицинский факультет Московского университета и успешно его закончила. Впрочем, некоторые предметы, в частности патанатомия, ее интересовали мало. На 3-м курсе патанатомию она сдавала профессору Алексею Ивановичу Абрикосову, своему двоюродному брату, с которым она до того совсем не общалась. Тем не менее, он ее как-то вычислил и сделал вид, что к этой студентке никакого отношения не имеет, — но когда он вывел ей в зачетке тройку, то сказал, что для родственничка она могла бы предмет выучить получше. Университет мама закончила успешно и была зачислена ординатором на кафедру психиатрии к знаменитому профессору Ганнушкину.

Где-то на одном из старших курсов мама вышла замуж за молодого военного инженера Леонида Скляра. Он был крупным армейским специалистом по маскировке. Они жили хорошо, но детей не было, а мама страстно мечтала о ребенке. В клинике через некоторое время у нее начался роман с ее коллегой, психиатром Марком Каплинским, и Скляр ушел от мамы. В 1928 году родился я. Положение Скляра в это время ухудшилось в связи с репрессиями против высших военных. Скляр, имеющий отношение к штабу Тухачевского, тоже ожидал ареста, но не оставлял заботу о маме и особенно о ее будущем ребенке, которого он считал своим. Он как-то нанес визит маме и оставил для будущего ребенка подарок: трехтомник Пушкина в дореволюционном юбилейном издании. Много лет спустя я подарил эти книги своей внучке Маше, которая уезжала в Америку. Кроме того, как позже выяснилось, он завещал мне свою жилплощадь и имущество. После этого он исчез, и вскоре мама узнала, что он был судим и приговорен к заключению на «10 лет бес права переписки». Много позже мы узнали, что это была фальшивая формула, которая означала расстрел.

Однако на этом история Скляра не заканчивается. Уже после войны к нам пришла некая незнакомая женщина, которая оказалась сестрой Леонида Скляра. Когда она узнала о его аресте, она выбежала на улицу и стала громко кричать, что Сталин убил ее брата. Ее, естественно, быстро схватили и после нескольких допросов поместили в специализированную психиатрическую больницу; спустя некоторое время оттуда ее отправили в лагерь. Когда после смерти Сталина начались пересмотры дел репрессированных, Валентину Скляр выпустили, дали комнату и небольшую пенсию. Где-то в 1956–57 гг. (я уже был женат) она явилась к нам домой на Якиманку и стала настойчиво говорить, что ее брат — мой настоящий отец, и что я должен получить новый паспорт на фамилию Скляра. Я отказался это делать, так как считал и считаю своим отцом Марка Каплинского, с которым много общался, любил его и люблю. Меня вызвали через некоторое время к нотариусу, который показал мне завещание на имя будущего сына (или дочери?), составленное Скляром перед арестом. Я письменно отказался принять завещанное и просил передать все сестре завещателя, что и было сделано. Кроме того, мы назначили Валентине Скляр небольшую ежемесячную денежную помощь, но она ее быстро тратила в ресторане «Прага». Вскоре она исчезла совсем, по-видимому, умерла.

Мы вчетвером (родители, я и няня Варя) с 1938 года жили в отдельной квартире на Арбате, которую выменяли из двух комнат в разных районах. Все было хорошо, но в 1940 году у мамы обнаружили рак груди. Надо было делать операцию. Меня отправили на время операции к нашим родственникам — Детлафам-Лазаревым, живущим в Малаховке, под Москвой. Это было очень удачное решение. Татьяна Детлаф и ее муж Николай Иванович Лазарев были биологами, и они впервые пробудили у меня интерес к биологии. Мы ловили головастиков в малаховском пруду, и я с интересом наблюдал за их метаморфозом, за их превращением в лягушат. Кроме того, у Детлафов было много биологической литературы, и я жадно читал эти книги. Помню, например, книжку Балинского «Развитие зародыша». Это была для меня первая книга по биологии, и многое я запомнил на всю жизнь. В разговорах часто обсуждалось положение в биологии и, в особенности, наступление Лысенко на нормальных биологов с его дикими теориями о превращении березы в дуб и др.

Когда маме сделали операцию по удалению опухоли, то биопсия подтвердила, что это был рак. Мама вернулась домой осенью 1940 года, и я тоже вернулся от Детлафов. Через некоторое время у мамы начались боли в позвоночнике, на рентгене была обнаружена какая-то деформация, и корифеи тогдашней московской медицины, в частности рентгенологи, признали, что это был, вероятно, метастаз. Была назначена глубокая рентгенотерапия, для чего мама ездила на соответствующие сеансы. Впоследствии оказалось, что метастаза не было, а был какой-то врожденный дефект позвоночника. (Результатом этой рентгенотерапии через пять лет была рентгеновская язва на спине и инсульт с гемопарезом).

В июне 1941 года началась война. Сначала в Москве она не очень чувствовалась. Я бродил по солнечному городу и покупал книжки, в частности, купил собрание стихов Блока, которые с наслаждением перечитывал, однако постепенно ситуация ухудшалась: в июле или августе немецкие самолеты начали сбрасывать бомбы на Москву. Было решено, что мы с мамой эвакуируемся в Куйбышев (Самару). На вокзале нас провожал мамин брат, дядя Сережа. Он был замечателен, в частности, тем, что всегда говорил правду, даже детям вроде меня. «Конечно, вам надо ехать, — сказал он. — Ведь евреям, вроде Марка (он дружил с отцом), при фашистах жить нельзя, но русским, вроде нашей семьи, вряд ли будет хуже, чем при советской власти». «А что, немцы наверняка придут?» — спросил я. «Думаю, что да», — ответил он.

Вместе с нами поездом ехала семья профессора Эдельштейна, и я подружился там с его дочерьми: старшей, Эльгой, и младшей, Викторией. Я беседовал с ними в поезде и потом в Куйбышеве о биологии, но они этим интересовались мало и только веселились, когда я им с серьезным видом объяснял, что Лысенко — мой научный враг. Мы остались в Куйбышеве, а семья Эдельштейнов через некоторое время уехала дальше в Уфу.

В Куйбышеве маму, поняв ее квалификацию, сразу назначили заместителем главного врача психиатрической больницы — его звали Яков Борисович Ашкенази. Больница располагалась в районе, называемом Томашев Колок, в шести-семи километрах от Куйбышева.

Вскоре к нам приехали родственники отца — его папа и сестра Эся. В это время немцы уже были под Москвой (октябрь 1941 года), и началось паническое бегство. Эся, вместе со своим стариком-отцом, ушла из Москвы пешком. Пройдя километров 100, они сумели сесть на баржу, которая шла вниз по Москве-реке и через некоторое время дошла до Куйбышева. Дед был уже в очень плохом состоянии, у него начался сепсис. Мама и Эся за ним ухаживали, но он скончался. Как же его хоронить? Городское кладбище было далеко. Раздобыли санки, положили на санки гроб, и мы с Эсей вдвоем потянули эти санки на кладбище. Там за соответствующую мзду какие-то люди вырыли могилу.

Отец не хотел уезжать из Москвы, но, в конце концов, ушел из города пешком и каким-то образом добрался до Куйбышева. В дороге он стер себе ногу — у него начался остеомиелит стопы. Никаких радикальных лекарств тогда еще не было, а ампутировать стопу он категорически отказывался. «Мне всего 42 года, не хочу быть инвалидом. Я еще пойду в армию». Однако в один из дней августа 1942 года мы нашли его мертвым. По-видимому, это была эмболия от оторвавшегося тромба из стопы.

Мама была в больнице главным консультантом по всем лечебным делам. Она была очень занята, и я самостоятельно бродил по поселку, приобретая из личного опыта и рассказов мамы собственный «психиатрический опыт». Например, в одном из отделений был больной, который, высунувшись из окна, произносил бесконечные речи, в которых клеймил троцкистов и других врагов народа. Видимо, до заболевания он был партийным работником. Мы, мальчишки, да и взрослые слушали эти бессмысленные речи. Другая, более драматичная история, произошла осенью, когда стало холодно в палатах, а топливо не подвозили. Главврач поехал в обком и попросил выделить топливо. Там его высмеяли: война, немцы к Волге рвутся, а у вас в больнице столько здоровых мужиков — больных, и вы не можете послать их в лес, заготовить дрова? Пришлось подчиниться, и главврач велел выделить трех наиболее спокойных больных и послать их вместе с санитаром на заготовку дров. Спустя двое суток эта бригада зарубила топором санитара и спокойно привезла труп и дрова в больницу. Разбираться послали маму. «За что же вы его убили?» — спросила она бригаду. Ей спокойно ответили: они слышали, что повысились цены на ложки, и надо было уменьшить число покупателей этих ложек, вот они и решили начать с санитара. Когда о случившемся узнали в обкоме, сразу же выделили уголь на весь сезон, и больше проблем с топливом больница не имела.

Особенно драматической была мамина экспертиза по делу о вменяемости некоего красавца-мужчины, который обвинялся в нескольких, по-видимому, немотивированных убийствах. Он задушил жену, с которой жил несколько лет душа в душу, потом уже в тюрьме задушил сокамерника, с которым, казалось бы, был во всем согласен и никогда не ссорился. Обвиняемый объяснял свое поведение тем, что делал это ночью в сумеречном состоянии и ничего не помнит. Если это объяснение было правильным, то экспертиза должна была признать его невменяемым и освободить от армии. Маму назначили экспертом, и она провела несколько дней, задавая обвиняемому разнообразные вопросы. В конце концов, она обнаружила, что в каждом убийстве был скрытый мотив, который обвиняемый невольно выявлял в таких беседах. В эпизоде с женой он признался, что она ему надоела, и у него был роман с другой женщиной. В случае с однокамерником он признался, что накануне убийства с ним поссорился. Мама написала соответствующее заключение, где признавала обвиняемого вменяемым. На суде она прочитала свое заключение, но судья с ним не согласилась и постановила послать дело на повторную экспертизу в другую больницу. После окончания заседания, когда убийцу выводили под охраной, он, наклонившись к эксперту, т. е. к маме, сказал: «Я до тебя доберусь». Через несколько дней мы узнали, что больной успешно сбежал из тюрьмы, не дожидаясь повторной экспертизы в другом месте. Мы очень боялись, что он попытается исполнить свою угрозу. Но, к счастью, он исчез навсегда.

Летом, не очень далеко от Куйбышева, началась Сталинградская битва. Через полгода фашисты были разгромлены. Я до сих пор считаю это великим чудом!

Многие эвакуированные стали пытаться вернуться в Москву, но это было непросто: нужен был официальный пропуск. Маме такой пропуск дали как ценному специалисту, но мне и Эсе пропуск не полагался. Спасли неофициальные связи: рядом с больницей стояла большая летная часть, которая часто нуждалась в медицинских заключениях для персонала. Главврач без труда договорился, что нас с Эсей возьмут на борт одного из транспортных самолетов, регулярно летавших из Куйбышева в Москву. В один из апрельских дней нас погрузили в огромный самолет с ящиками боеприпасов, и мы отправились в Москву. Мне было очень интересно: ведь я впервые видел мир с воздуха. Мы спокойно долетели и выгрузились на аэродроме в районе метро «Аэропорт». Мы сели в метро без всякой проверки и доехали до квартиры маминых родных на Старой Басманной. Встретив дядю Сережу, я, конечно, тут же напомнил ему, что его прогноз был неверен: немцы в Москву не попали. «Да, — сказал честный дядя Сережа, — я ошибся. Гитлер зарвался. Он решил, что с сопротивлением русских можно не считаться, так велики были его успехи летом 41-го года. Но к зиме ситуация изменилась, Москву не взяли, произошли Сталинградская, а затем Курская битвы, и стало ясно, что ход войны повернулся в другую сторону. Кроме того, Гитлер считал, что с населением можно не считаться».

Теперь о судьбе других членов маминой семьи.

Мамина сестра Лиза очень любила всех родных, но к высшему образованию она не стремилась. Она вышла замуж за бухгалтера Николая Александровича — это был крупный мужчина, который дома громогласно исполнял оперные арии: в детстве он пел в церковном хоре. Он любил выпить, но умел держаться — ни на работе, ни дома никогда не был пьяным. Н. А. стал заслуженным бухгалтером-ревизором; он рассказывал мне, как приезжал ревизовать администрации предприятий — там сразу пытались повести его в ресторан, но он, ссылаясь на усталость, просил дать ему выспаться в гостинице. Когда он оставался один в номере, быстро выходил, в ближайшем магазине покупал пол-литра и выпивал один в номере. На следующее утро он, трезвый и бодрый, начинал ревизию и проводил ее совершенно объективно. У Н. А. с Лизой не было детей, и они очень любили меня, так что лето я обычно проводил на их даче под Москвой, в Ильинском. Они свою дачу строили много лет и с любовью ухаживали за растениями на участке.

Вторая жена дедушки, Надежда Алексеевна, родила сыновей — Сергея и Петра. Между ними было полтора года разницы. Оба они хорошо учились, дед поощрял это учение, и в конце концов оба закончили Московский университет и стали профессорами, физикохимиками. Характеры у них были совершенно разные. Сергей был истинным борцом, он по любому принципиальному поводу отстаивал свою точку зрения, и поэтому ему приходилось менять место работы. После работы в МГУ он ушел в Технологический институт легкой промышленности, где заведовал кафедрой физики.

Я очень любил его и часто навещал. До болезни дяди Сережи все сестры и братья мамы собирались у нас каждое 13 октября, в день смерти мамы, и вспоминали ее. Когда дядя Сережа заболел, он продолжал работать и писать. Когда ему стало совсем плохо из-за урологических проблем и он страдал из-за сильных болей, я привел к нему Лену и Сашу. Ему в их больнице сделали паллиативную операцию, после которой боли прекратились. Дядя Сережа прекрасно знал философию и много рассказывал мне о главных философских учениях и о христианской религии. Он был человеком верующим, и, обосновывая свою веру в загробную жизнь, в частности, повторял: «Я не могу себе представить, что после смерти я никогда не увижу своих родителей, братьев и сестер, жену и детей». Он регулярно ходил в церковь и выполнял все обряды — все это он делал открыто. У дяди Сережи было двое детей: Саша и Маша. С ними я общался мало, они жили отдельно от родителей и к нам не приезжали.

Дядя Петя был совершенно иным по стилю. Он тоже ходил в церковь, но об этом мало кто знал. Он везде искал мира и старался помочь всем вокруг, в частности, членам нашей семьи. Когда мама заболела, он организовывал консультации по диагностике и биопсии и помогал с помещением мамы в больницу. Когда наша дочь Лена должна была поступать в 3-й мединститут, он обратился к тогдашнему ректору института, с которым был знаком, и ходатайствовал, чтобы к ней на экзаменах относились непредвзято. Позже Петр Сергеевич помогал положить больную маму в Институт гематологии, где он тогда работал. Благодаря своему характеру, он в этом институте был заместителем директора в течение долгих лет (17-ти!). Дядя Петя был женат на женщине, с которой познакомился в церкви, — она была врачом. У них тоже родились двое детей: сын Петр и дочь Анечка. Анечка всегда приезжала к нам вместе с родителями.

Вторая сестра мамы, Анна Сергеевна, стала географом и вышла замуж за Василия Васильевича Ламакина, уникального специалиста по Байкалу. В 30-х годах их обоих арестовали и приговорили к разным срокам заключения. Анна Сергеевна спустя несколько лет вернулась в Москву с сыном Алешей, которого она родила в лагере. Через некоторое время был освобожден и Василий Васильевич. Он был очень добрым и благородным человеком и безоговорочно принял Алешу. У В. В. и А. С. появились две дочери, Оля и Надя. Обе они, как и родители, стали географами. Василий Васильевич написал крупную монографию о Байкале, за которую получил премию им. В. А. Обручева. Семья Ламакиных была очень дружной, но, к сожалению, в начале 70-х гг. В. В. скончался от болезни сердца.

Две младшие сестры мамы, Катя и Зина, были с детства поглощены религией. Так как все монастыри были тогда закрыты, они стали тем, что называлось «монахинями в миру», и посещали Елоховскую церковь, которая находилась вблизи их дома. Они обе работали — Катя кончила какие-то курсы и заведовала лабораторией в больнице им. Баумана, а Зина была в больнице лаборантом.

Отец и его родные

Семья моего отца Марка Захаровича Каплинского жила в Белоруссии, в городе Лида, где дед, Зейлик Нахманович, торговал лесом. Во время Первой мировой войны семья деда, как и многие еврейские семьи, бежала от немцев и просто от войны и, в конце концов, после Февральской революции, когда была снята процентная норма, поселилась в Москве. Дед очень стремился дать образование своим детям и еще до революции, чтобы устроить сына Марка в гимназию, соблюдая процентную норму, платил не только за сына, но и за православного мальчика, чтобы достичь соотношения: десять православных на одного иудея. Марк окончил школу в Москве и поступил на медицинский факультет МГУ. Он учился очень хорошо и после окончания МГУ был оставлен ординатором, а потом и ассистентом в психиатрической клинике профессора Ганнушкина. Дед в Москве уже не работал, он был на пенсии. Его жена рано умерла, и я ее не помню.

Кроме Марка, у них был сын Лева и дочь Эсфирь (Эся). Никакого антагонизма между семьями мамы и отца не было. Мы ходили в гости и к тем, и к другим. Особенно помню последовательные визиты каждый год сначала на иудейскую, а потом на православную Пасху. Я с удовольствием ел всякие ритуальные блюда, но соблюдались эти обычаи не очень строго.

Лева вступил в партию и был послан редактировать партийную газету куда-то на Украину. Впрочем, на Украине он был быстро снят с работы и отправлен на схожую работу в Чувашию, в Чебоксары. Из Украины он привез красавицу-жену Фиру, которая родила ему двоих детей: Майю и Борю. Майя окончила рыбный институт, где познакомилась со своим будущим мужем, Ильей. У них родился сын Саша. Майя с Ильей и Саша с женой, Светой, переехали жить в Израиль. С Майей и Ильей у нас сложились достаточно близкие, теплые отношения. Мы их однажды посетили (во время моей командировки) в Израиле, а они бывали у нас, когда приезжали в Москву. Боря окончил какой-то технический институт, но с ним и его женой мы встречались только на «сборищах» у Фиры. Боря умер сравнительно рано от инфаркта.

Вскоре в результате усиливающихся чисток Лева был снят с работы в Чебоксарах и арестован с формулировкой «за чувашский национализм». Приговорен он был к минимальному сроку: пять лет лагерей. Фира жила все время в Москве и растила детей. Она устроилась на работу в торговую сеть и очень помогала всем родным, в частности, нашей семье: она прикрепляла наши продуктовые карточки к более привилегированным магазинам-распределителям. Помню, что я заведовал в семье «отовариванием» этих карточек. Это не всегда хорошо мне удавалось. В частности, карточку на один килограмм мяса в месяц я заменил американским яичным порошком — пришлось потом всем есть омлет из этого порошка в течение длительного времени. Карточки я отоваривал в магазине «Сыр» на улице Горького, выстаивая многочасовые очереди. Меня потом иностранцы спрашивали, где я выучил английский, и я отвечал, что начал изучать язык в очередях за продуктами во время войны.

Эся, папина сестра, была инженером. Она вышла замуж за красавца-поляка Ромуальда Климовича. Они очень любили друг друга, и у них вскоре родилась очаровательная дочка, Таня. Летом 1939 года Ромуальд заболел и вскоре погиб от скоротечного туберкулеза. Эся осталась одна с девочкой, и ровно через год, в 1940 году, от той же болезни погибла и Танечка. Наша семья была дружная, и мы тяжело переживали эти события. Для Эси это стало жизненной катастрофой. Она больше никогда не вышла замуж и утешалась только работой и игрой в преферанс. Она была одним из лучших в Москве преферансистов, и у нее дома собирался клуб любителей преферанса — люди самых разных профессий, вплоть до генералов.

Фотовкладка

1. Алексей Иванович Абрикосов, «шоколадный король России», прадед Ю. М. Васильева. 1890-е гг.

2. Сергей Николаевич Васильев (дед Ю. М.) с дочерьми Надей и Лизой. 1903 г.

3. Екатерина Алексеевна Васильева (урожд. Абрикосова), бабушка Ю. М., мать Надежды Сергеевны Васильевой. 1899 г.

4. Марк Захарович Каплинский, отец Ю. М. 1915 г.

5. Марк Захарович Каплинский. 1940 г.

6. Надежда Алексеевна, сестра бабушки Ю. М., вырастившая его маму Н. С. Васильеву. 1937 г.

7. Юра Васильев в 7,5 мес. 1929 г.

8. Юра Васильев с мамой. 1930 г.

9. Юра Васильев, 4 года.

10. Надпись на обороте фотографии «Юрочке 5 лет 6 мес.» 1934 г.

11. Юра Васильев. Первые опыты.

12. Юра Васильев с мамой и папой. Кисловодск, 1938 г.

13. Юра Васильев. Надпись на обороте фотографии «Дедушке от Юры 6/111937 г.»

Часть II

Воспоминания ученика

Александр ЛЮБИМОВ. Доктор биологических наук; профессор биомедицинских наук, Медицинский центр Седарс-Синай; профессор медицины, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес (США).

Выдающийся онколог-экспериментатор, член-корреспондент РАН Юрий Маркович Васильев прожил долгую жизнь — он ушел за год до своего 90-летия. Автор является благодарным учеником Юрия Марковича, с которым проработал вместе почти 20 лет. В этой заметке собраны некоторые воспоминания, в основном личного характера.

Мне посчастливилось работать под началом Юрия Марковича с 1970 года (2-го курса МГУ) на протяжении 20 лет. То есть мы съели вместе не менее пяти пудов соли! Даже после отъезда в США и существенной смены тематики я продолжаю сохранять связь с легендарной лабораторией механизмов канцерогенеза в Российском онкологическом научном центре им. Н. Н. Блохина. Легендарной — в плане ее основателя, класса работ, которые из нее исходили и продолжают исходить, а также сотрудников, которых он всегда подбирал очень тщательно. Не секрет, что лаборатории Ю. М. Васильева и Г. И. Абелева всегда были на особом уважительном счету в Онкоцентре.

Наше знакомство состоялось на широко известном семинаре Ю. М. в МГУ. Это была уменьшенная копия еще более известного семинара многолетнего соавтора и друга Ю. М. Васильева, выдающегося математика И. М. Гельфанда. У Ю. М. делали доклады студенты и аспиранты, в основном по материалам интересных новых статей. В начале 70-х годов тон там задавали «мехматовские мальчики», математики, которые увлеклись биологией и перешли работать в молекулярную биологию и онкологию. Все они (В. Гельфанд, А. Бершадский, Л. Марголис, В. Розенблат) имели серьезные биологические знания и были остры на язык. Они любили задавать сложные вопросы и сами отвечать на них, что Юрий Маркович всячески поощрял. Впоследствии они стали очень известными учеными и работают в США и Израиле. На этих семинарах докладчика прерывали в любом месте и разбирали доклад весьма нелицеприятно. Это приводило к некоторому отсеву посетителей, но те, кто оставались, постепенно становились настоящими бойцами, закаленными в научных спорах. Эти дискуссии хорошо учили думать и быстро реагировать на вопросы, что всем нам очень пригодилось потом.

Я начал работать у Ю. М. на 2-м курсе и долго мыл пробирки аспирантам, так как одноразовой посуды не было. Это был своеобразный тест на умение безропотно делать скучную и рутинную работу, которой всегда много в биологии. Зато потом я получил собственный проект, над которым работал до защиты диплома. А пробирки пришлось мыть в сто раз больше уже в аспирантуре, так что даже этот опыт пригодился!

У Ю. М. всегда было много разных тестов и способов обучать. Главным принципом Васильева, который он всегда старался передать ученикам, являлась безусловная научная и личная порядочность. Он точно подмечал недостатки и обязательно сообщал о них молодым сотрудникам. Его любимое начало разговора было: «Вот когда вы будете большим начальником…» — а дальше шли и критика, и конкретные советы о том, как и что надо изменить с его точки зрения. Хвалил он нас нечасто, обычно коротко сообщая: «Здорово!» Ругал еще реже и за дело. Вывести его из себя было непросто, но, если до этого доходило, он только говорил: «Свинство». Этого всегда хватало… Был со всеми очень вежлив, всегда на «вы». «Ты» говорил очень немногим — и это было высшее признание и уважение. Он часто учил нас на анекдотах. Сначала это казалось несерьезным, но потом оказывалось, что именно так легче всего запомнить наставления. Еще он умел заставить человека поверить в себя, особенно, если чувствовал в нем потенциал. Многие его ученики в аспирантуре получали проекты, которых раньше не было в лаборатории, и приходилось все начинать с нуля. Было трудно, но доверие и поддержка Учителя подстегивали и заставляли идти вперед. Поэтому окна в лаборатории Ю. М. Васильева часто светились за полночь… Энтузиазм его учеников и сотрудников был неисчерпаем!

Именно личность Юрия Марковича определила его жизненный путь и успех в биологической и онкологической науке, позволив ему добиться в ней выдающихся успехов и завоевать заслуженное уважение многих коллег по всему миру.

Успех Васильева как ученого был предопределен его средой и кругом общения. Семья имела сильные научные и медицинские традиции. Его многолетним учителем и другом был выдающийся «канцерогенщик» и Интеллигент с большой буквы, академик Лев Манусович Шабад. Конечно, такой талантливый человек, как Васильев, стал бы величиной в науке в любом случае. Но именно рядом с Л. М. Шабадом, великим онкологом, глубоко порядочным человеком и остроумцем, Юрий Маркович поднялся на тот же уровень научного титана.

Научная карьера Юрия Марковича начиналась в черный период советской науки, во время триумфа мракобесов Лысенко, Презента и Лепешинской. Гонения на настоящую науку были очень серьезные, и Л. М. Шабад тоже не избежал их. Именно в это время, в 1952 г., Юрию Марковичу пришлось апробировать кандидатскую диссертацию в Институте морфологии. Его руководитель Шабад был в опале, и апробацию решили завалить. Его обвинили в том, что диссертация о развитии и диагностике опухолей не отражала положения павловской теории нервизма, которая господствовала в советской науке в то время в сильно извращенном виде. Однако молодой аспирант со своей быстротой реакции и юмором решительно осадил начальство, заявив, что опухоли надо диагностировать на самых ранних стадиях, когда их можно лечить, а не тогда, когда уже затронута нервная система и ничего сделать нельзя. Опешившее от такого неожиданного поворота начальство допустило диссертацию к защите. Ю. М. Васильев любил рассказывать эту поучительную историю и описал ее в статье о своих учителях, опубликованной в 2003 г. в юбилейном, посвященном Ю. М. Васильеву, номере «Вестника РОНЦ». Его реплика насчет вредности идеи диагностики опухолей по изменениям нервной системы теперь вызывает улыбки, но тогда молодому Васильеву было не до смеха. Ну а потом была докторская в 34 года, с которой проблем уже не было. После этого он стал одним из самых молодых завлабов в институте по рекомендации Шабада, который уже увидел новую научную звезду.

После этой маленькой, но важной победы у Юрия Марковича было много других успехов и открытий. Он опубликовал более 300 статей и монографий, которые цитировались более 6000 раз. С 1960 года активно работает его лаборатория в Российском онкологическом научном центре им. Н. Н. Блохина. Долгие годы профессор Васильев читал популярные у студентов лекции на престижной кафедре вирусологии биофака МГУ В 1990 г. он был избран членом-корреспондентом РАН, и, хотя так и не баллотировался в действительные члены, по праву заслужил прозвище «академик» у своих учеников. В 1994 г. он получил звание Соросовского профессора, а в 2000 г. — заслуженного Соросовского профессора. В 2003 г. Ю. М. Васильев был награжден орденом Дружбы народов.

Наш «академик» был действительно ученым с мировым именем в области клеточной биологии и поведения опухолевых клеток. Создавалось впечатление, что его имя знали все, кто работал в этих областях. Когда я начинал свою стажировку в Международном Агентстве по изучению рака в Лионе 38 лет назад, меня представили директору, профессору Лоренцо Томатису. Когда он узнал, что я работал в лаборатории Васильева, то сказал, что лучшей рекомендации ему не надо.

Юрий Маркович внес неоценимый вклад в изучение биологии опухолевой клетки. Несмотря на то, что большинство его работ были выполнены на клеточных культурах, многие принципы и выводы его исследований могут быть применены, да и уже применяются на практике. Еще в 70-х годах его статья «Эффект колцемида на локомоторное поведение фибробластов», опубликованная в журнале Embryology and Experimental Morphology, была признана «классиком цитирования» Институтом научной информации Томсона.

Дальнейшие исследования Васильева выявили многие закономерности нарушений цитоскелета в опухолевых клетках. В этих работах принимали активное участие многолетние сотрудники и ученики Юрия Марковича, а позднее эти исследования продолжились силами нового поколения «васильевцев». В многочисленных статьях Ю. М. по этой теме, в основном напечатанных в престижных зарубежных журналах, была впервые выявлена тесная взаимосвязь трех основных систем цитоскелета и показано, как они меняются при злокачественной трансформации клеток. В этих работах особое внимание уделено раскрытию механизмов наблюдаемых явлений и связи изменений цитоскелета с экспрессией онкогенов и онкосупрессоров (Ras, р53), а также сигнальных молекул, в частности, Rho киназы. Важнейшим качеством ученого он считал научную порядочность и тщательность, и постоянно напоминал об этом всем нам. Его любимым выражением было: «Если они там на Западе проврутся, то потом договорятся. Мы себе этого позволить просто не можем, нас сразу же забудут». Поэтому он требовал со всех постановку всех возможных контролей и помогал «вылизывать» статьи перед отправлением в журнал, поддерживая типичный для него высокий уровень работ.

Кроме фундаментального изучения цитоскелета, лаборатория Васильева успешно работала в области дифференциальной диагностики опухолей совместно с Отделом патоморфологии РОНЦ. Эти исследования курировала покойная В. И. Гельштейн, поистине выдающийся патоморфолог с удивительной способностью подмечать мельчайшие детали и уметь складывать из них общую картину. Она была редким врачом, который полностью понимал язык биологов, чему немало способствовала ее многолетняя работа вместе с моим вторым руководителем и другом, покойным Г. А. Банниковым, который умел тихо, но веско преподносить и обосновывать свои передовые идеи. Результатом этих работ, проводимых при непосредственном участии Т. А. Чипышевой, С. М. Трояновского, И. Д. Каравановой, В. Д. Ермиловой и автора этого текста, стали надежные иммуномор-фологические диагностические тесты на основе полученных в лаборатории моноклональных антител. Усилиями Т. А. Чипышевой и В. Д. Ермиловой, они до сих пор применяются в Отделе патоморфологии РОНЦ для диагностики сложных случаев, в частности рака молочной железы.

В 70–80-х годах лаборатория также занималась непосредственно проблемами канцерогенеза. Единственное направление по этой тематике, которое разрабатывается и сейчас силами настоящего энтузиаста своего дела Т.Е Мойжесс, — это до сих пор неясный и тем более интригующий процесс пластмассового канцерогенеза.

Нужно заметить, что технический уровень работ лаборатории не был очень высок. Особенно это заметно теперь, когда многие статьи заполнены массой данных геномики, протеомики, метаболическими и сигнальными путями с вездесущей биоинформатикой. Однако в каждой статье Васильева была ясная цель, четкие опыты, необходимые контроли и разумные выводы. Поэтому не помню случая, чтобы какая-то статья нашей лаборатории не была принята к печати. Васильев очень много думал над результатами и скрупулезно анализировал данные. Хотя его любимым «наполеоновским» выражением было «надо капнуть на клетки и посмотреть, что будет», опыты тщательно планировались и обсуждались. Он часто играл с нами в игру на миллион после докладов на лабораторных конференциях: «У нас есть миллион, и вы можете его получить. А теперь расскажите, на каком основании мы должны дать этот миллион на ваши исследования». Его способность обобщать данные и подчеркивать самое интересное в любой работе стала еще одной легендой. Это обобщенное «видение» проблемы было одной из самых сильных его способностей, хотя он часто смеялся, что это возрастное явление, когда уже не можешь копаться в массе деталей, и часто подтрунивал над нами и собой: «Опять проклятая неизвестность. Как это понять?..» При этом он постоянно старался учить нас видеть всю проблему.

Говоря о Ю. М., необходимо помнить и о других его качествах. Во время перестройки, в 1987 году, Институт канцерогенеза оказался в центре скандала из-за неразумной попытки реструктурировать институт по воле назначенного из ЦК КПСС директора. Система АМН СССР тогда не допускала выборности директоров. Поэтому, когда бунт в институте назрел, началось давление сверху, причем в основном на авторитетных ученых. Так Васильев оказался в центре «фронды» и вместе с Г. И. Абелевым и Б. П. Копниным держал несколько месяцев постоянную оборону на ковре у начальства, пока оно не сдалось и не разрешило выборы директора института. Во многом этому способствовали логика, остроумие, умение убеждать, а также легендарно быстрая реакция Юрия Марковича.

Уважение к коллегам и научная щепетильность всегда были одними из основных черт Ю. М. За 20 лет совместной работы у нас с ним появилось только три совместных статьи. Для него научное соавторство — это не быть начальником, автоматически включаемым в число авторов (как, увы, слишком часто случается в научном мире), а активно генерировать идеи, постоянно обсуждать ход работы и результаты и, наконец, шлифовать текст. Он никогда не желал быть «туристом» в списке авторов, хотя критически читал и правил все статьи лаборатории. Несмотря на преклонный возраст, Юрий Маркович удивительным образом не устарел в науке и, даже когда упало зрение и стало трудно читать, обсуждал все данные сотрудников, был в курсе разных новшеств в онкологии и продолжал придумывать новые опыты.

Важнейший показатель выдающегося ученого — это его школа. Юрий Маркович создал очень большую и сильную школу экспериментальных онкологов и клеточных биологов. В 90-х годах многие его ученики, составлявшие ядро лаборатории, уехали на работу в США и Европу. Большинство из них на равных влилось в коллективы престижных западных лабораторий, и многие добились профессорских позиций, признания и стабильного финансирования, подтвердив марку лаборатории в новых условиях. Однако школа Васильева не зачахла, но продолжила свое развитие (теперь под руководством Н. А. Глушанковой) и не потеряла уровень даже при небольшом финансировании. Лаборатория успешно работала и работает над самыми разными проблемами как фундаментальной, так и практической онкологии. Масштаб и разнообразие этих исследований позволяют в полной мере оценить размах мысли и провидческие способности ее основателя и многолетнего руководителя.

Мне казалось, что он будет всегда и что я всегда смогу прийти к нему за советом и поделиться новостями. Странно и грустно, что Юрия Марковича уже нет с нами… Но мы все стараемся продолжать его дело и держать марку «васильевцев». И всегда будем помнить своего Учителя и его служение науке. Низкий ему поклон и искренняя благодарность за то, что воспитал в нас научный профессионализм и влюбленность в свое дело!

Юрий Маркович Васильев: пессимизм мысли и оптимизм воли

Григорий ЯВЛИНСКИЙ. Доктор экономических наук; профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Юрий Маркович был крупным ученым мирового уровня, интеллектуалом, хорошим человеком.

Но, думаю, мало кто знает, что Юрий Маркович был проницательным политическим философом, мыслителем. В этом отношении он разительно отличался от среды, в которой работал и жил. Его политические и социологические оценки всегда были глубже, интуиция точнее, нравственные критерии гораздо выше. Юрий Маркович работал и был признан во многих странах мира — в Британии, США… Но политика интересовала его только российская. Он был одновременно скептичен, даже пессимистичен в отношении перспективы, и в то же время исключительно небезразличен. Мы часто говорили с ним о политике. Однажды я спросил, как сочетается его глубокий пессимизм и живой, активный интерес. Ответ был прост. Во-первых, сказал он, Россия — моя страна и в ней живет большая часть самых близких мне людей. Во-вторых, от того, что здесь происходит и будет происходить, без всякого преувеличения в значительной мере зависит судьба всего человечества. «Вот так!» — добавил он.

Юрий Маркович был совершенно не похож на большинство

современных московских людей его круга. В его рассуждениях не было ни капли гламура, желания приспособиться к мнению большинства, лукавства или высокомерия. Он был независим в суждениях, серьезен и искренен. Это сочетание сделало его для меня непререкаемым авторитетом не только собственно в науке, базовых основах методологии науки, но и в политических оценках и прогнозах. Его отношение к политическим и квазиполитическим персонам: Борису Ельцину, Владимиру Путину, экзотическим министрам образования и науки — было точным и бескомпромиссным.

Он надеялся, что разум и здравый смысл в политике в конечном счете восторжествуют, но очень хорошо понимал, что в России это произойдет очень нескоро.

Тем важнее для меня была его поддержка моей политической работы. Юрий Маркович не раз говорил, что надеется на меня, и это очень помогало мне и укрепляло. В его позиции и желании поддержать занимающегося безнадежным делом чувствовалась колоссальная воля и умение проявлять настойчивость в особо сложных случаях, когда верить невозможно, а делать надо.

Юрий Маркович Васильев не только был, но и остался навсегда неизмеримо важной точкой опоры для российской интеллектуальной и моральной политической деятельности. Тем, кто это увидел и понял, невероятно повезло в жизни. Спасибо, Юрий Маркович!

«Опыт должен получаться»

Наталия ГЛУШАНКОВА. Доктор биологических наук; зав. лабораторией механизмов канцерогенеза НМИЦ онкологии им. Н. Н. Блохина.

Прошло несколько лет после ухода Юрия Марковича, но мои внутренние диалоги с учителем так и продолжаются, и в первую очередь, конечно, потому что он был выдающейся личностью и человеком, в большей степени задавшим вектор моих приоритетов, моих жизненных интересов.

Я пришла в лабораторию механизмов канцерогенеза будучи студенткой третьего курса медико-биологического факультета 2-го Медицинского института. В значительной степени вышло все случайно. Я пробовала заниматься биологическими исследованиями в Мединституте, но было это совсем не интересно, скучно. Увлеченный наукой старший брат, не понимая моего скепсиса, пытался добиться от меня ответа на вопрос, в каком направлении я бы хотела заниматься студенческой наукой. Я скорее случайно, но точно неосознанно сказала: «Наверное, интересно заняться клетками…» Уже через неделю брат сообщил мне, что известна лаборатория в Москве, в Онкологическом центре, где лучше всех изучают клетки. Выбора не было, конфликтов со старшим братом я не хотела… Так я пришла в лабораторию Юрия Марковича, попала на семинар по клеточной биологии в МГУ

И неожиданно, и очень быстро для меня стало очевидным, что клеточная биология — это страшно интересная область, и именно в этой лаборатории я бы и хотела заниматься наукой. Конечно, это было связано с необыкновенной атмосферой увлеченности в лаборатории, но прежде всего определялось масштабом личности самого Юрия Марковича.

Наука была главным делом его жизни. Юрий Маркович был блестящим ученым с потрясающим умением видеть смысл в наборе разрозненных фактов, моментально схватывающим самое интересное и важное в результатах экспериментов. Восхищало, как он мог бесконечно обсуждать нашу науку: как устроена клетка, какие структуры определяют ее свойства, ее поведение, чем различаются нормальные и опухолевые клетки. Он был руководителем, перед которым не трепетали, как это часто встречается в медицинской науке, — он был лидером и авторитетом, которого бесконечно уважали, которому прежде других хотелось рассказать, что получилось интересного, с которым можно было обсудить возникающие методические проблемы, в дискуссиях с которым рождалось понимание смысла полученных результатов, дальнейших планов.

Юрий Маркович был не только выдающимся ученым, но и замечательным учителем. Он сам всегда смотрел в микроскоп, умел ухватить главное, суть наблюдения, но и своих учеников также учил видеть это главное. Видно было, что он искренне радовался новым результатам, умел поддержать, когда не все шло гладко. Он относился к своим ученикам с уважением, и разговорами на равных даже со студентами поддерживал у нас уверенность в себе. Он создал дружескую атмосферу в лаборатории, и сейчас, часто находясь на большом расстоянии друг от друга, мы продолжаем думать о бывших сотрудниках как о близких людях.

Для него было важно, чтобы гипотезы, которые хороши, когда придуманы, проходили жесткую экспериментальную проверку. Юрий Маркович учил четкости в экспериментальной работе, учил тщательно продумывать эксперименты и анализировать их, не допуская повторения методических ошибок. Отсюда мое любимое: «Опыт должен получаться». Юрий Маркович бесконечно читал сам и привил нам вкус и интерес к научному знанию, и не только в своей области. Помню, как он рассказывал нам то, что услышал на международных научных конференциях, знакомя нас тем самым с передовыми идеями и достижениями. Очень много уроков и советов от Юрия Марковича, повлиявших на нашу научную жизнь, мы получили. И все это доносилось до нас тактично и ненавязчиво, часто в форме каких-то историй, анекдотов, но почему-то, в отличие от многих советов других людей, оказывалось крайне значимым в дальнейшей жизни. Моя любимая история — это изложение Юрием Марковичем рассказа педагога великой оперной певицы А. В. Неждановой, который писал:

«На первом уроке при исполнении какой-либо партии Нежданова, как и другие молодые певцы, делала по восемь-десять ошибок. Но уже на следующем уроке у нее можно было услышать лишь одну-две ошибки, в то время как у других исполнителей семь-восемь ошибок так и оставалось». Я рассказываю эту историю студентам и абсолютно согласна с тем, что очень многое в научной работе решают не только исходные интеллектуальные данные, но прежде всего мотивированность, заинтересованность в работе и тщательность в исполнении своих задумок.

Юрий Маркович мог дать совет, который сначала вызывал отторжение, но оказывался абсолютно правильным. В момент, когда возник соблазн плотно заняться прикладной наукой, которая в тот момент приносила гораздо более существенные дивиденды, я пыталась рассказать Юрию Марковичу, что это тоже интересно. Он сказал: «Заниматься надо тем, в чем хорошо понимаешь». И это было не ограничением в тематике исследований, а четким пониманием того, что в «своей науке» ты понимаешь много и можешь видеть гораздо больше, чем там, где ты непрофессионал. Я благодарна судьбе, которая подарила мне встречу с Юрием Марковичем — блестящим ученым и необыкновенным человеком.

О большом ученом и моем друге

Вадим АГОЛ. Доктор биологических наук, член-корреспондент РАН; главный научный сотрудник Федерального научного центра исследований и разработок им. М. П. Чумакова; старший научный сотрудник Института физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского, МГУ им. М. Б. Ломоносова.

Юрия Марковича Васильева я помню где-то с конца 1950-х или самого начала 1960-х. Возможно, мы впервые встретились на легендарном биологическом семинаре, организованном выдающимся математиком Израилем Моисеевичем Гельфандом (воспоминания участников этого семинара, в том числе Юры, можно прочитать в журнале «Онтогенез» № 6 за 2008 год). Во всяком случае, уже в 1962 году в «Вопросах онкологии» была опубликована наша совместная статья (о злокачественном перерождении длительно культивируемых нормальных клеток). С 1963 года мы оба стали преподавать на только что созданной кафедре вирусологии МГУ Так или иначе, мы быстро стали (и оставались до кончины Юры) близкими друзьями.

Юра, несомненно, был лидером в изучении биологии клетки, особенно раковой, в нашей стране. О его многочисленных достижениях я узнавал главным образом из Юриных выступлений на вышеупомянутом семинаре, где он вскоре стал «правой рукой» И. М. Гельфанда. Его сообщения отличались четкостью и широтой эрудиции. Его яркие лекции и семинары для студентов пользовались очень большой популярностью — люди шли

«на Васильева». На курсовые и дипломные работы к нему тянулись лучшие студенты. В результате он стал основателем серьезной научной школы по клеточной биологии, ряд представителей которой занял достойное место в мировой науке.

Юра был блестящим популяризатором науки. В этом я мог убедиться, будучи, как и он, Соросовским профессором и слушая его лекции в разных городах. Вообще-то он разъезжал с лекциями по стране много больше меня и уже после свертывания программы остался Заслуженным Соросовским профессором.

В «обычной» жизни он был мудрым, уравновешенным человеком, замечательным семьянином, верным другом, остроумным собеседником, любителем и знатоком литературы, особенно поэзии (знал наизусть поразительно много стихов), а также музыки (кстати, нашу тесную дружескую компанию ученых «разбавлял» композитор Григорий Фрид).

Его отсутствие — невосполнимая утрата для семьи, друзей и науки.

Ю. М. Васильев в Московском университете

Алексей БОГДАНОВ. Доктор химических наук, академик РАН; профессор химического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова; зам. директора Института физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского, МГУ им. М. В. Ломоносова.

Когда вспоминают «шестидесятников» прошлого века, разбуженных хрущевской «оттепелью», обычно имеют в виду писателей, наконец-то заговоривших человеческим языком, или художников-авангардистов, стряхнувших с себя оковы соцреализма, и, конечно, поэтов-бардов, без которых не обходилось ни одно уважающее себя собрание интеллигентов.

Однако в эти годы и в научном сообществе были люди, которых смело можно назвать «шестидесятниками» не только по времени, но и по духу. И прежде всего в сообществе биологов. На рубеже 1950–60-х гг. возникла молекулярная биология, а в 1961-м в Москве прошел исторический Международный биохимический конгресс, который открыл отечественным ученым яркий и многообразный мир новой биологии. Начиналось изучение биологических явлений на уровне молекул, и в новую биологию устремились не только биохимики и генетики, героически пережившие мрачные годы лысенковщины, но и физики, и химики, и даже математики. Этот вихрь захватил собой и представителей, казалось бы, более традиционных разделов биологии. Одной из наиболее

ярких фигур среди них был тогда еще молодой клеточный биолог Юрий Маркович Васильев.

В начале 1960-х гг. великий ректор Московского университета И. Г. Петровский решил, что в новом лабораторном корпусе, который планировал построить университет (его потом в Москве стали называть Молекулярным корпусом или просто корпусом А), должна быть собрана талантливая молодежь из МГУ и из других институтов для освоения и развития новых направлений в биологии. Отобрать биохимиков, биофизиков, специалистов по химии белков и нуклеиновых кислот ректор попросил А. Н. Белозерского и С. Е. Северина. А математиков в новый корпус должен был привести с собой И. М. Гельфанд. Мудрый Гельфанд привел в корпус А не только математиков, но и биологов, с которыми он познакомился и уже тесно сотрудничал благодаря своему знаменитому биологическому семинару. В «команде» Гельфанда Юрий Маркович Васильев занял ключевое место.

Это научное сообщество собралось в корпусе А и заработало в полную силу к концу 1965 года. Однако еще за два года до этого В. И. Агол занялся организацией в МГУ кафедры вирусологии и убедил А. Н. Белозерского хотя бы на время возглавить ее. Г. И. Абелев (иммунология), В. И. Агол (вирусы животных), И. Г. Атабеков (вирусы растений), Ю. М. Васильев (клеточная биология), Т. П. Тихоненко (бактериофаги) — вряд ли какая-либо другая биологическая кафедра в МГУ могла похвастаться тогда таким звездным составом профессоров. Не по титулам и званиям, а по глубине знаний, лекторскому таланту и, главное, по умению заразить молодежь своим энтузиазмом и любовью к науке. Кафедра сразу стала чрезвычайно популярной, конкурс при зачислении на нее был огромный. Злые языки говорили, что на кафедре вирусологии у студентов развивают исключительность. Но ведь только так и можно было привить молодежи желание полностью отдать себя научному поиску. И неудивительно, что ученики молодых профессоров кафедры, в том числе и Ю. М. Васильева, добились впоследствии таких впечатляющих успехов в науке.

В корпусе А Юрий Маркович организовал небольшую, активно работающую лабораторию, тесно связанную с его основной лабораторией в Онкоцентре. Вместе с отделом Ю. С. Ченцова она образовала ядро исследований по клеточной биологи в будущем Институте физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского. Ю. М. Васильев часто выступал на семинарах и конференциях института, и для нас, химиков, его высочайшего качества микрофотографии и, в особенности, микрофильмы были настоящим откровением: клетки жили, двигались, взаимодействовали друг с другом по каким-то ведомым только Васильеву правилам, образовывали ансамбли, перерождались в раковые. Незабываемы также блестящие лекции Ю. М. Васильева на Школах по фундаментальным проблемам современной биологии и медицины, которые Институт им. Белозерского с конца 1970-х гг. регулярно проводил в медицинских вузах различных городов страны. «Вот нам бы таких профессоров!» — с завистью говорили наши коллеги из этих институтов.

В последние годы жизни Юрий Маркович бывал в Московском университете редко, но он оставался с нами до самых последних своих дней.

Научные потомки Васильева

Владимир ГЕЛЬФАНД. Доктор биологических наук; профессор, отдел клеточной биологии Медицинской школы Северо-Западного университета (Чикаго, США).

Я рад что Элина Наумовна убедила меня написать эту заметку. Это дало мне случай остановиться, подумать о прошлом и вспомнить своих учителей. Как я сейчас понимаю, мне с учителями очень повезло. В моей советской и постсоветской жизни их было двое, Юрий Маркович Васильев и Александр Сергеевич Спирин. Трудно себе представить более непохожих друг на друга людей. Юрий Маркович был поэтом клеточной биологии. Он по-детски восхищался красотой клетки, и это ощущение, которое я перенял у него, до сих пор является одним из самых сильных стимулов в моей собственной работе. Александр Сергеевич был полной его противоположностью. Он мыслил исключительно строго, работал очень точно и всегда планировал опыты (и многочисленные контрол и), которые, по возможности однозначно, отвечали на четко поставленные вопросы. Юрий Маркович научил меня, чем заниматься в науке, а Александр Сергеевич показал, как это надо делать.

Я попал на семинар к Ю. М. очень рано, на первом курсе, и сразу понял, что хотя я учусь на мехмате, я хочу заниматься биологией. Ю. М. показал мне, насколько красива биология, и я никогда не жалел о сделанном выборе. Не жалею и сейчас, после пятидесяти лет в биологии. Восхищение от того, что ты видишь вещи, которые до тебя никто другой не видел, — это чувство, которому меня, да наверняка не только меня, научил Васильев.

Первый год на этом семинаре мы учили бактериальную генетику по русскому переводу Франсуа Жакоба «Пол и генетика бактерий». Я сейчас не очень понимаю, зачем Ю. М. решил заниматься с нами по этой книжке. Подозреваю, что он думал, что для кучки юнцов с мехмата строгая бактериальная генетика будет более привлекательной, чем более аморфная клеточная биология, а студенты с биофака протестовать особенно не будут. Не исключено, что он сам решил ее выучить с нами вместе. Однако вскоре мы переключились на эукариотические клетки, которые я любил гораздо больше. Семинар наш просуществовал много лет и оказал очень большое влияние на целое поколение клеточных биологов, рассеянных сейчас по всему миру.

Очень существенной составляющей студенческого семинара Ю. М. была его неформальная часть, которую я любил даже больше, чем сам семинар. Я имею в виду дорогу от корпуса А в МГУ до станции метро «Университет». Почему-то сейчас мне вспоминается, что дорога эта всегда была мокрая, темная и холодная, хотя на самом деле так, наверное, было не всегда. Мы ходили небольшой группой участников семинара, и Ю. М. рассказывал нам про биологию, про свою стажировку в США, про биологов и врачей, с которыми он общался. Стажировка эта сделала его большим поклонником американской системы работы в биологии. Он идеализировал эту систему, как мне теперь понятно, даже несколько больше, чем она того стоит. Я как сейчас помню, как он в разгар брежневских времен говорил, что больше всего на свете ему хочется снова почувствовать себя в Америке, а для этого надо только прилететь в Нью-Йорк и подняться на эскалаторе в Trump Tower. Если бы бедный Ю. М. только знал, какие мысли сейчас вызывает у интеллигентных людей Trump Tower…

Суть экспериментальной биологической работы такова, что отдельные достижения, как бы замечательны они ни были, живут в памяти не очень долго, они сливаются с работами других, становясь частицами в общей картине живого мира. Что живет существенно дольше — это ученики, люди, которые эту работу делают и которые помнят, кто и как их учил. Среди ученых многих специальностей принято рисовать «Family tree», на котором сразу видно, кто у кого учился и сколько у кого научных потомков. К сожалению, никто из нас не нанес пока Ю. М. на cell biology tree. Но и без этого я знаю, что Ю. М. оставил много научных детей, внуков и правнуков по всему миру. И это, наряду с прямым научным вкладом, и есть его самое большое научное наследие. Я очень хорошо помню, как Юрий Маркович меня учил, и стараюсь учить своих студентов (научных внуков Ю. М.) так же хорошо, как Ю. М. учил меня.

Ужасно жалко, что я не могу показать Ю. М., чем мы сейчас занимаемся в лаборатории. Я нескромно думаю, что ему бы понравилось.

Юность в эпоху Васильева

Анна СЕРПИНСКАЯ. Кандидат биологических наук; научный сотрудник отдела клеточной биологии Медицинской школы Северо-Западного университета (Чикаго, США).

Когда я вспоминаю Юрия Марковича Васильева, я прежде всего думаю о том, как не повезло ему со временем, в котором он жил. И не только ему, а всем нашим родителям и их друзьям, всем, кто были детьми или просто молодыми в страшные тридцатые годы, во время войны, а потом в не менее жуткие сороковые. Слава Богу, часть этих людей дожила до 5 марта 1953-го, и пришедшего 1956 года, но все же груз этих лет никогда не упал с их плеч. Никогда полностью не прошел страх, никогда не чувствовали они истинного освобождения духа, никогда не были они свободны от самоцензуры. Никто никогда не извинился перед родственниками загубленных людей, никогда государство не признало того ужаса, в который оно повергло весь народ. Все это усугублялось тем, что биология и медицина в те годы под влиянием Лысенко и Лепешинской внезапно оказались идеологизированными дисциплинами, что накладывало несомненный отпечаток на жизнь и деятельность ученых, работавших в те времена.

Юрий Маркович был, по-видимому, вундеркиндом, т. е. мальчиком, который читал всё, знал всё и интересовался всем. Он обладал уникальной памятью — такие люди, чем бы они ни занимались, делают это отлично. К сожалению, таким было очень трудно везде, в том числе и в Советском Союзе. Будучи сыном врачей, он пошел в медицинский институт. А куда еще? Я, конечно, не знаю, что ему говорили родители, но зато знаю, что твердили мне: иди в медицинский, врач — он и в лагере врач. Я думаю, что лечащим врачом Юрий Маркович не хотел быть никогда, у него был не тот характер, поэтому он учился на патолога. Я думаю, что он был бы отличным патологом; он сам довольно сильно гордился этой своей специальностью и объяснял нам, что патология — профессия очень интеллектуальная; мы кивали и соглашались: он и был в высшей степени интеллектуалом.

Я очень часто думаю, а кем бы он стал в другой, свободной, не идеологизированной стране. Юрий Маркович был абсолютным гуманитарием — читал всё на свете, владел языками, мог принимать участие в философских дебатах, знал наизусть огромное количество стихов. Очень любил цитировать к месту и не к месту строки Игоря Северянина и Саши Черного. Уже позже, когда я впервые прочла их в опубликованном виде, я поняла, что слышала эти стихи из уст Васильева за лабораторным чаем.

Про эти чаи надо рассказать отдельно. Мы пили чай в 12 часов дня в одной из лабораторных комнат, пренебрегая элементарной техникой безопасности. Компания у нас была сплоченная; люди, не очень близкие нам по духу, не приглашались, нас считали, не без основания, снобами. Не приглашались также и те, кто не приносил своих бутербродов (времена-то были советские — с едой было не очень легко!). Юрий Маркович часто пил чай с нами, и его присутствие обеспечивало интересный разговор. Иногда это был его монолог, прерывать не хотелось, так как состязание было бы неравным. Когда же возникала общая беседа, мы не обсуждали детей, быт, трудности жизни, мы оставляли это все за пределами комнаты. Мы хотели обсуждать более серьезные вещи — чаще всего политику — и делали это яростно, так как полностью доверяли друг другу; мы обсуждали литературу — легальную и самиздат; очень часто Юрий Маркович пересказывал нам целые статьи из газеты. «Правда», как он говорил, содержала главные новости, надо только уметь читать между строк. Как я теперь вспоминаю, Васильев был среди нас самым большим оптимистом, или только делал вид, не знаю. Но политическую науку мы безусловно проходили с его слов. Однако я забежала сильно вперед.

На научное будущее Юрия Марковича громадное влияние оказал его учитель, тоже патолог-интеллектуал, Лев Манусович Шабад. Под его руководством Васильев начал заниматься химическим канцерогенезом и сделал несколько отличных работ в этой области. Однако к тому времени, когда я попала в лабораторию, от химического канцерогенеза практически не осталось и следа — Юрий Маркович полностью переключился на клеточную биологию.

За несколько лет до того Юрию Марковичу удалось съездить в Америку. Это событие по тем временам было из ряда вон выходящим. В то время в Америку ездили только чиновники от науки и искусства. Тогдашний директор Института онкологии Н. Н. Блохин был большим политическим деятелем, но Юрия Марковича он отличал и, по-моему, любил — молодой, блестящий, по-английски говорит… Васильев провел в Америке больше полугода — эта командировка повлияла на всю его последующую жизнь и на то, как он видел свою роль в науке и научном сообществе в целом.

Я не была в лаборатории, когда случилось это эпохальное для него событие, но судя по тому, как он про это рассказывал многие годы спустя, было видно, что это одно из главных событий в его жизни.

Он всегда говорил, что наука, в своей основе, явление интернациональное. Сейчас это кажется тривиальным высказыванием, но в то время, когда мы были заперты в Советском Союзе, когда были ограничены всякие контакты с зарубежными коллегами и никто из молодых ученых не ездил ни на какие международные конференции, такой взгляд на вещи являлся громадным стимулом в занятии наукой. Юрий Маркович был одним из первых советских биологов, которые начали публиковать свои статьи в хороших международных журналах; он также старался поддерживать экспериментальную науку в лаборатории на определенном международном уровне.

Он много и с энтузиазмом рассказывал о своей жизни в Америке нам за чаем, и, по-видимому, не только нам. Так или иначе, за границу его больше не выпускали более 15 лет. Только во времена перестройки он стал ездить опять, но уже как известный советский ученый.

Ему до такой степени понравилось работать в Америке, что он, в отличие от многих своих коллег, никогда не отговаривал молодых сотрудников, собравшихся переезжать на Запад, когда в конце 80-х — начале 90-х гг. открылась, наконец, такая возможность. Конечно, он понимал, что это большая потеря для лаборатории, конечно, он очень огорчался в каждом конкретном случае, но никогда не позволил себе усомниться (во всяком случае, вслух) в правильности выбора каждого конкретного человека. В результате очень многие из его учеников сделали достаточно успешную карьеру за рубежом: среди них Саша Бершадский, Саша Нейфах, Сережа Трояновский, Таня Свиткина, Мира Крендель, Ира Каверина, Володя Гельфанд.

Лаборатория Васильева, в которую он брал, в основном, самых способных студентов из университета и медицинского института, была знаменитым местом в Москве — ее знали, туда стремились попасть, а это было порой непросто. Юрий Маркович, прямо скажем, не отличался большим демократизмом при разговоре с молодыми людьми, и его принято было бояться. Почти все его молодые сотрудники начинали свое общение с ним на известном студенческом семинаре, который он вел в Лабораторном корпусе А в МГУ Там было очень весело и очень страшно — Юрий Маркович учил читать статьи, рассказывать о них и много рассказывал сам. На этом семинаре у меня завязались уникальные отношения с самыми важными в моей жизни людьми.

Я начала с того, что Юрию Марковичу Васильеву не повезло со временем, в котором он жил. Не знаю, может это и не так — Юрий Маркович был настоящий русский интеллигент, которых и всегда было не очень много, но уж за пределами нашего государства их не было и подавно. Он был центром общения довольно большого круга людей, которых принято называть научной интеллигенцией, — среди них были И. М. Гельфанд, А. А. Нейфах, А. Я. Фриденштейн, И. Л. Чертков, ГА. Дворкин, Г. И. Абелев, В. И. Агол и многие другие. Почти со всеми этими людьми он познакомился в молодости, почти ни с кем из них он наукой не занимался, но был им всем верным и надежным другом. Многие десятилетия Юрий Маркович дружил с Витой Ильиничной и Гдалем Григорьевичем Гельштейнами. Вита Ильинична работала в нашей лаборатории, была абсолютным центром ее и непререкаемым авторитетом для нас. Гдаль Григорьевич был очень известным в Москве кардиологом. Эти люди заслуживают отдельного упоминания и отдельных воспоминаний — я надеюсь, что когда-нибудь такие воспоминания появятся. К слову сказать: яростный противник курения, Юрий Маркович разрешал Вите, и только ей, курить в лаборатории, правда, всякий раз разражаясь громкими проклятиями и угрозами.

Я начала работать в лаборатории в 1973 году и провела в ней без малого 20 лет. Значит, самые лучшие годы моей жизни прошли вблизи Юрия Марковича. Время в стране было мрачное. Это сейчас нашли термин для него — «эпоха застоя», а тогда это было время нашей юности, время нашего морального и нравственного созревания. Никаких книг достать было нельзя, но мы умудрялись читать все, что издавалось в самиздате и за границей; по этим книгам и семейным рассказам мы изучали историю страны, в которой жили, — этому нас не учили. Несмотря ни на что, нам очень повезло со временем — мы были молоды, и Васильев был рядом с нами каждый день. Мы ссорились с ним, мирились, опять ссорились, но мы точно знали, что этому человеку мы можем доверять, и, я надеюсь, что он доверял нам. Юрий Маркович Васильев окружил себя людьми, которых мы глубоко уважали и любили, и со многими из них я буду общаться до конца своих дней.

Путевка в жизнь, или Путевка в клеточную биологию

Антонина АЛЕКСАНДРОВА. Доктор биологических наук; ведущий научный сотрудник лаборатории механизмов канцерогенеза НМИЦ онкологии им. Н. Н. Блохина.

Оказывается, очень трудно писать воспоминания. Ты помнишь человека очень хорошо, помнишь голос, глаза, как шел по коридору и входил в комнату, но как только начинаешь писать — пропадает живость и остается персонаж. Но может, наши воспоминания смогут хоть в небольшой степени передать нашим теперешним студентам и молодым сотрудникам обаяние его личности. Юрий Маркович — это один из людей, которые во многом определили мою жизнь, и навсегда он останется для меня таким «определяющим» человеком.

Ю. М. Васильев, доктор медицинских наук, ученый, создатель лаборатории механизмов канцерогенеза и целой научной школы, изучающей цитоскелет нормальных и опухолевых клеток, их движение, сумевший всем показать и доказать важность этих исследований, Соросовский профессор и автор огромного количества научных и научно-популярных статей о клетках и, наконец, Учитель, вырастивший очень многих клеточных биологов, которые сейчас работают по всему миру. Я пыталась сформулировать, что же было наиболее удивительным в Юрии Марковиче Васильеве. Конечно, это огромная эрудиция.

Иногда возникало ощущение, что он знал и читал все. Он мог рассказывать страшно интересные истории про все на свете, что часто и делал во время «лабораторных обедов», и поэтому к нам на обеденные чаепития кто только не заходил, всегда комната была полна. Даже политинформации, которые по правилам тогдашней жизни иногда требовалось проводить, он умудрялся сделать интересными и зажигательными. Он читал и помнил, казалось, все книги на свете, у него был огромный запас стихов и стишков на все случаи жизни, и он мог их запросто цитировать в ответ на замечания или возражения или же в качестве аргумента. Иногда я думала, что просто невозможно знать столько стихов наизусть, казалось, что, может, он специально подучивает что-нибудь и ловко вворачивает в беседу. Но темы бесед менялись, возникали новые, навеянные происходящими за бортом лаборатории событиями, а запас стихов не иссякал.

ЮМ умел интересоваться твоими результатами. И тогда было очень здорово рассказывать ему все, что получилось, и обязательно показывать какие-нибудь прекрасные картинки, увиденные в микроскопе, а еще лучше — кино с двигающимися клетками. Ходило что-то вроде анекдота: в лаборатории Васильева сотрудники всё время кино смотрят. Уже когда он плохо видел и почти не бывал в лаборатории, все равно мы приходили с этими фильмами и картинками к нему домой, он брал лупу, садился вплотную к компьютеру и рассматривал все очень подробно, а потом мы обсуждали и толковали увиденное. Это ЮМ научил меня (и не только меня) смотреть в микроскоп, видеть там красоту, получать от этого удовольствие, а потом стараться показать всем, что же ты там увидал. Это от него пошла культура, процветающая в нашей лаборатории и разнесенная отсюда по всему свету, — подтверждать результаты картинками, не только информативными, но и эстетически прекрасными. Васильев замечательно умел вести научные дискуссии, его выступления на ученых советах, семинарах и конференциях всегда были очень яркими и убедительными, хотя отнюдь не всегда ласковыми и добрыми. Он так умел отбрить оппонента, что после его критики возразить было крайне трудно и добавить уже нечего. Но такие резкие выступления касались в основном наукообразных и халтурных докладов, настоящие результаты и сообщения он обсуждал благожелательно, с большим интересом и воодушевлением.

И все-таки, на мой взгляд, главным талантом Васильева был его педагогический талант. Мне посчастливилось столкнуться с этим очень рано, еще в школе. Кроме лаборатории в Онкологическом центре, Ю. М. Васильев возглавлял группу в МГУ и, по крайней мере раз в неделю, работал там. Обычно к этому «присутственному» в университете дню были приурочены семинары, лекции для студентов. И вот в такой «университетский день» Юрий Маркович взялся рассказывать «про клетку» дочери своих знакомых — Лизе. А поскольку моя мама Ольга Юрьевна Иванова работала в университете в группе Васильева, она договорилась, что и я похожу и послушаю эти рассказы. Это было, когда я ходила в 10-й класс. И вот раз в неделю, вечером, после всех занятий, мы приходили в аудиторию на 5-м этаже корпуса А (лаборатория А. Н. Белозерского), и ЮМ рассказывал каким-то двум девчонкам про биологию клетки, о самых последних научных данных, рисовал на доске или на маленьких листочках из блокнота. Рассказывал про рак, про клетки, про эмбриональное развитие, про регуляцию всех этих сложных процессов. Именно тогда он показал нам необычайную стройность и красоту биологии — он казался каким-то волшебником, который у нас на глазах достает из себя клетку и рассказывает всю ее жизнь, как она устроена, как работает и почему все происходит именно так, а не иначе. Мы растили в отваре риса амеб и рассматривали их в микроскоп, описывали, как они двигаются и размножаются, делали доклады ЮМ, и он их слушал и обсуждал! И ему было (или нам так казалось) тоже интересно все это, а уж нам-то… Настоящий микроскоп! Настоящие амебы! Ползают! Не знаю, куда делась потом Лиза, а я заболела биологией клетки на всю жизнь.

И я была не единственной «жертвой» педагогического таланта Васильева. К нему на лекции шли студенты не только того курса, который должен был посещать их по программе, а все подряд — просто послушать. В нашу лабораторию приходили блестящие мальчики и девочки сначала посмотреть и поговорить — и очень многие оставались работать на много лет. Васильевские статьи в Соросовском журнале, написанные почти 20 лет назад, до сих пор читают школьники в биологических школах на уроках биологии. После его Соросовских лекций, прочитанных в разных городах России, к нему приезжали молодые люди, потрясенные и зачарованные этими лекциями, просто поговорить про биологию и обсудить свои идеи. И надо сказать, ЮМ подолгу говорил с ними в своем кабинете. Как он умел так заинтересовать и завлечь самых разных людей? Может, потому, что ему самому было искренне интересно все то, что он рассказывает, а еще были интересны все эти люди?

Вклад Юрия Марковича в исследование цитоскелета нормальной и опухолевой клетки и механизмов клеточного движения огромен. И велик вклад его учеников, которые продолжают работать во многих лабораториях мира. И до сих пор слова «Я из лаборатории Ю. М. Васильева» служат паролем в беседах с самыми разными учеными на конференциях, при посещении институтов и лабораторий, как у нас в стране, так и по всему миру, где работают клеточные биологи.

Феномен Васильева

Андрей ГУДКОВ. Доктор биологических наук; экспериментальный онколог, профессор; руководитель Отдела биологии клеточного стресса в Онкологическом центре им. Розвелла Парка в Баффало (США).

Когда я думаю про везение в жизни, то вспоминаю Юрия Марковича Васильева. Мне повезло много лет быть рядом с ним, а иногда даже очень близко. Началось это в конце 70-х и продолжалось до 90-го года, пока мы оба работали в НИИ канцерогенеза Онкоцентра; не прерывали связи и потом, но уже эпизодами. Тогда я считал это великой удачей, а сейчас вспоминаю как неповторимое счастье.

• Ему невозможно было завидовать, им было легко и радостно восхищаться: подлинностью, достоинством, артистизмом, остроумием, вкусом, самоиронией, отчаянной храбростью, приходящей в самые невыносимые моменты и потому особенно драгоценной.

• Всегда, всю жизнь, постоянно удерживаемый «гамбургский счет»… И главное: безраздельная, непоколебимая никакими соблазнами жизни принадлежность науке.

• Вклад Васильева в биологию много больше совокупности его работ, поскольку его труд, его талант, его вкус, стиль и уровень многократно умножены его учениками, рассеянными по всему миру.

• Быть учеником Васильева — награда и звание, которые выше принадлежности к академиям, почетнее ученых степеней.

Образ этого необыкновенного человека — сочетание редких компонентов, без любого из которых он был бы неполным. Давно хотел этим чудом поделиться, но все боялся, что не получится, потому, наверное, и не мог долго начать эти записки.

Ученый. Территория науки

Наука — несомненно главное, центральное ядро, смысл существования Ю. М., все остальное было вокруг и ради этого. У него был несомненный, абсолютный приоритет интереса к эксперименту, жажда понять «а как оно на САМОМ ДЕЛЕ». Подлинность — главнее важности, выше ценности даже самой любимой гипотезы. При разборе результатов опыта нет и не может быть разделения на важное и неважное, желанное и разочаровывающее, дорогое и дешевое, модное и нет. Вся предвзятость остается за дверью. Неприемлемость любого украшательства, давления социального заказа, догмы, манипулирования фактами, отторжение любой конъюнктуры. Подозрительность к проявлениям публичного внимания и к славе. Отказ от научных обещаний и прогнозов. Склонность и умение быть оракулом в области человеческих отношений, реакций, околонаучной политики, но никогда — в самой науке. Терпимость к честному дураку и брезгливость к умному манипулятору. Дар не спешить подшить края и срезать углы, дар не приоритезировать раньше времени. Дар восхищаться и замирать над красотой.

Но все это — приложения к главному: поразительной остроте ума, несравненной наблюдательности при страстном восхищении красотой природы. Дар ценить художественную сложность клетки — и одновременно виртуозно дистиллировать ее на компоненты, превращая интуицию в аппарат, которым могут пользоваться все. Умение уравновешивать страстность и увлеченность — жесткой или даже жестокой трезвостью, готовностью к тривиальному объяснению, чтобы, не дай Бог, не впасть в соблазн переоценки важности. Постоянная проверка себя и своих учеников и сотрудников на «чистоту звука»: охрана своей науки от любых проявлений «работы на заказ», создание «чистой территории», куда не допускаются фальшь и украшательство, где слабеют внешние силы, а правит внутренний кодекс и вкус. И куда далеко не всех пускали, а допущенные ценили это дороже карьеры. Таким должен быть храм, чем, в сущности, и была территория Васильевской лаборатории.

Про саму науку Васильева я здесь писать не буду: уверен, что эта тема будет раскрыта теми, кто в нее погружен. Скажу лишь, что она всегда была красивой, доказательной и оригинальной по сути и соответствующей высшим стандартам качества по форме. Без часто практикуемых в то время (да и сейчас) двойных стандартов, когда одни критерии качества — в русскоязычный журнал, а другие — в заграничный классный. Полагаю, что мало кто в мире знал, чувствовал повадки опухолевой клетки и смог разобрать их на признаки так, как он. И поэтому был заслуженно узнан, оценен и стал знаменит как несомненно лучший советский клеточный биолог не только изнутри, но и извне, что в то закрытое время было почти невероятно. Мы это понимали, считали совершенно справедливым и гордились.

Навигатор в социуме

Не сумей он состояться как официально признанный мэтр в советской системе с ее антисемитизмом и тупым противодействием оригинальному и живому, нам бы досталось меньше от его чуда. А он при своей гротескной носатости, наивной нелепости жестов, при жесткой бескомпромиссности в науке и обидно-высокомерным отношении ко многим (кто мог бы стать в результате обиженным врагом) — таки сумел. Поначалу меня это настораживало. В самом деле — партийность, замдиректорство в 60-е годы (считай, принадлежность к номенклатуре) — все это вызывало у меня в аспирантские годы недоумение: а какой он на самом деле? Который там — в «храме» или тут — в карьере? Потом разобрался: нет противоречия, он вполне единый. Потому что «карьера» не имела иного смысла, кроме как охранить храм. Прикинуться перед «ними» своим, чтобы не трогали. Изучить изнутри и использовать «их» повадки, чтобы была возможна и жила «чистая территория» науки.

Не сомневаюсь, что в этом месте встречу ироничное недоверие: нечего, мол, «обелять» человеческие слабости — всякому хочется благополучия и регалий; он просто мог, вот и пользовался, и ничего в этом такого необычного нет, почти все так живут и вполне поймут, и вообще зачем делать из обычного человека Штирлица. Не исключаю, что и сам Юрий Маркович, случись ему прочесть эти записки, мог бы тут поморщиться от моей «лакировки». Ведь он, избегающий любой выспренности и пафоса, приукрашенности, не раз шутил: «Не надо меня брать в разведку — предупреждаю, что пыток не выдержу и всех выдам». Но тут я бы поспорил и привел «материальные доказательства» своей правоты. Об одном вполне драматическом эпизоде я здесь расскажу.

Он случился весной 1987 года, когда на волне горбачевской перестройки, гласности и «нового мышления» наш институт поднял восстание против чудовищно невежественного, гротескно грубого и оскорбительно хамского директора из бывших секретарей парткома, посаженного над нами Блохиным. Эта война, которую начал Совет молодых ученых (был такой общественный орган в академических институтах, который оказался удачно неподвластным напрямую партийному контролю; автор был его председателем), поначалу испугала наших завлабов, хорошо знавших цену коллективного протеста в СССР. Испугался и Васильев, который в день начала «восстания» пришел ко мне вечером и сказал: «Меня с Абелевым (оба были нашими несомненными лидерами в науке с исключительной репутацией — А. Г.) только что вызывал Трапезников, поил нас кофе и проинструктировал, что нам нужно делать, чтобы все остановить. И мы ему не возразили. То есть в сущности согласились. Ты ведь отдаешь себе отчет, что шансов нет, что тебя, считай, уже уволили. И мы с Абелевым ничего не сделаем, потому что мы — советские завлабы, за нами ответственность за наши лаборатории, и у нас в крови — врожденный страх и лояльность перед начальством». Я поблагодарил его за честность, за предупреждение и попрощался. Он ушел со словами: «Мне будет тебя не хватать». Это был очень плохой вечер, но когда я на следующее утро пришел на работу, он уже ждал меня в коридоре и сказал: «Всю ночь думал. Я с вами. Будем воевать». Это было счастье. И мы воевали, и его знание «их» приемов очень нам пригодилось. И в этой войне, о которой когда-нибудь стоит написать отдельно (в которой было коллективное обращение к Горбачеву, его вмешательство, были журналистские расследования и поддерживающие нас статьи в «Комсомольской правде», войне, которая неожиданно для нас окончилась снятием не только нашего директора, но и Блохина), Васильев не раз «ходил в разведку», защищая право на существование «чистой территории». Я до сих пор считаю, что Институту канцерогенеза надо дать имя Ю. М. — по совокупности масштаба его науки и организаторской деятельности, из которой он вышел незапятнанным, несмотря на все компромиссы.

Щедрость доступности

Оказаться в орбите Васильева, стать своим на территории его лаборатории было желанно и было честью. Извне, со стороны, Юрий Маркович, бывало, выглядел насмешливо-надменным, мог показаться иронично-высокомерным и закрытым. Изнутри же все было иначе, за исключением, пожалуй, насмешливой иронии, которая была стилем и которая в равной степени прилагалась ко всем, включая и его самого. На «чистой территории» лаборатории он был открыт, он был без доспехов и лат и отвечал на любой, даже провокационный вопрос кому угодно — будь то хоть студент, хоть аспирант. И здесь всегда все было артистично. Помню свое наглое: «Юрий Маркович, а как вас угораздило оказаться в замдиректорах (читай: „как вам не стыдно“)?» Немедленный ответ: «Дорогой мой, я стал замдиректора ровно в то самое время, когда Солженицина выдвигали на Ленинскую премию». А ведь можно было просто послать подальше аспиранта за хамский вопрос…

Такой щедрый стиль взаимодействия предполагал взаимную уважительность и деликатность, в нем всегда был риск поранить друг друга. Он мог существовать и поддерживаться потому, что был построен на фундаменте абсолютного принятия всеми его права старшинства и первенства. Тем не менее, иногда курьезы случались. Приведу два воспоминания.

В лабораторию Васильева взяли новую дипломницу. Девочка живая, неглупая, схватывающая форму быстрее, чем успеет разобраться в содержании. Она сразу ухватила стиль общения с руководителем лаборатории. У нее бурная личная жизнь и мало времени на дипломную работу. В редкий момент ее присутствия на работе Васильев обращается к ней: «Зульфия (имя изменено), что-то я вас редко вижу в лаборатории». «Юрий Маркович, вы просто забыли особенности клеточной работы, — обращается она к лучшему клеточному биологу страны, — ведь когда клетки посеешь, они должны неделю расти, и их лучше не трогать, чтобы не испортить опыт. Вот я им и не мешаю». Редкий случай, когда Ю. М. теряет дар речи, ошеломленный силой аргументации. Впрочем, в аспирантуре Зульфия не осталась.

И еще. В лаборатории уже не первый год работает исключительно одаренный студент, к тому же сын друга Васильева — Шурик Нейфах. Шурика все любят, им гордятся. Надо сказать, что в то время многие из нас подрабатывали тем, что писали рефераты в ВИНИТИ. Люди уровня старших научных сотрудников и завлабов были редакторами, которые распределяли статьи среди своих сотрудников. Так все и кормились (за реферат получали около рубля). Был редактором ВИНИТИ и Васильев, а Шурик был одним из тех, кто писал рефераты и сдавал их Васильеву. В один прекрасный день Ю. М., собрав с сотрудников написанные ими рефераты, попросил Шурика отвезти их в редакцию — на другой конец Москвы — на метро «Сокол». В ответ профессор получил: «Ю. М., я вас уважаю как учителя, но не поеду, поскольку вы поступаете неэтично. Вы перекладываете на меня функцию, за которую вам платит деньги ВИНИТИ, в то время как свою функцию я уже выполнил. Будет честно, если отвезете сами». Васильев ошеломлен, разгневан, обижен смертельно и страдает. Страдает и Шурик, что обидел бесконечно любимого учителя, но непреклонен, считая, что оказывает тому услугу, не дав «зарваться». Оба друг с другом не разговаривают две недели, мнения в лаборатории разделяются, но, в конце концов, они мирятся, и Васильев признает, что Шурик был отчасти прав, а Шурик — что отчасти неправ. История остается частью лабораторного фольклора, «чистота территории» сохраняется.

Такую степень незащищенности и доступности своим ученикам может себе позволить только очень крупный человек — это один из многих уроков, которые преподал нам Ю. М.

Учитель

Учительство — вторая главная составляющая природы Васильева. Каждый ученый оставляет за собой расшифрованные загадки и методы решений, по его результатам можно учиться и чему-то научиться, но далеко не всякий ученый — учитель. Чтобы быть учителем, надо интересоваться людьми, уметь восхищаться ими. Большинству ученых учить некогда, их ученики хватают знания и навыки из воздуха, просто сосуществуя рядом и наблюдая. Васильеву же всегда были интересны люди, особенно молодые, он постоянно искал талантливых и радовался им. Он был разносторонне наблюдателен и вбирал опыт не только научный, но и жизненный, почерпнутый из самых разных обстоятельств и превращаемый им: научный — в лекции и семинары, жизненный — в рассказы и притчи. Он далеко не просто ученый, он — мудрец, кладезь воспоминаний, разнообразных по смыслу и значению. Его образ жизни — постоянный, почти непрерывный урок, переходящий в проповедь. На «чистой территории» храма своей лаборатории со своими учениками он неустанный проповедник. Это его потребность, способ существования. Принимается всеми как должное, без малейшего раздражения менторством, потому что — всегда интересно, свежо, оригинально и артистично.

Иногда и не ожидаешь, где и когда получишь «урок от Васильева». Ну, например, встречаю его в институте. Он мне: «Ты чего такой мрачный?» Отвечаю: «Меня часа три подряд пытались в партию принять в дирекции». А надо сказать, что если человеку в советское время предлагалось вступить в партию, то это преподносилось как величайшая честь, и отказ нужно было, если не хочешь пострадать карьерно, дать не прямой («в гробу я видал вашу партию»), а дипломатический, типа: «не достоин», «не созрел», «не смогу соответствовать высоким требованиям и ожиданиям», «есть другие достойнее меня, которые давно хотят, я не могу без очереди, не заслужив» и т. п. Васильев заинтересовался и спрашивает: «А как ты объяснял отказ?» Ну, я и рассказал всю цепочку аргументов — каждый после диспута «ими» разбивался, и я переходил к следующему. Ю. М. говорит: «Ну, ты не очень умный. Ты устраиваешь игру, которая только добавляет „им“ азарта и которую нельзя выиграть, потому что все понимают, что это вранье. Я тебя научу. Надо выбрать какой-нибудь один, самый глупый аргумент и упорно его придерживаться, не отступая. Ну, например, что у тебя старорежимная бабушка и она уйдет из дома, если ты станешь партейный. Что у тебя просто нет выхода». Смеюсь, обещаю в следующий раз испробовать.

Когда человеком восхищаешься, то открываешь новое даже в мелочах, на которые он и сам внимания, может, не обращал. Так, однажды я заметил, как Васильев пишет. Мне помнится, что у него был понятный почерк, который не перешел в скоропись, а так навсегда и остался почерком четвероклассника-отличника. Писал он медленно, похоже, не спеша. И этим детским почерком написал он все свои статьи и книги. Я вообще не помню, чтобы он куда-то спешил. Он как будто все время делал то, что хотел, как человек, живущий в равновесии с миром и самим собой. И с тех пор, как я заметил неторопливость его письма, во мне поселилась простая мысль, что скорость писания никогда не бывает лимитирующей стадией при переводе мысли в текст. А что все же самым медленным этапом является рождение и оформление самой мысли. И в спешке этой суетливой нет смысла.

Иметь учеников экстра-класса (не знаю лаборатории, из которой бы вышло больше выдающихся ученых, чем из Васильевской) и при этом никому не наскучить, всегда держать свою роль учителя — это уровень, требующий постоянного собственного ученичества, непрерывной подспудной работы и развития. Более того — готовности пересмотреть все до самых основ, если наука тебя к этому приведет и потребует, готовности всегда оказаться неправым и начать сначала строить картину мира. Такое под силу только детям и самым лучшим из ученых, поскольку требует огромных усилий, энергии, смелости и уверенности в себе. Иллюстрацией здесь — дружба Васильева с И. М. Гельфандом, похожая на вечное ученичество: постоянное, непростое следование за его гением.

Важнейший результат Васильевского обучения — прививка вкуса и иммунизация против поджидающих любого ученого соблазнов. Это включает чистоту и простоту мысли, честную ясность наблюдения, беспощадное разнообразие контролей в любом эксперименте, готовность к артефакту и тривиальному объяснению, отделение фактов от интерпретации, отказ от преждевременной расстановки (что важно, а что нет в найденном), брезгливость к украшательству и полировке. Метод прививки — семинары, знаменитые Васильевские семинары, где все это происходило, пока человек стоял у доски и рассказывал про свои опыты или работы других.

Главное последствие такой «огранки» не то, что ученый становится качественнее сам. Главное, что это создает цепную реакцию: приобретение вкуса к подлинности и неприятие лакировки и предвзятости — воспроизводимые признаки, как воспроизводится религиозный кодекс и семейные традиции. Каждый иммунизированный становится как бы новым Васильевым, как и его ученики и ученики его учеников. Даже если имя основоположника затерялось и самого его давно нет, созданное им продолжает воспроизводиться живыми.

Любовь к своим ученикам, беспокойство за них, гордость за них — обязательные и естественные свойства настоящего учителя. На 75-летие Ю. М. в Москву со всего света съехались его ученики, выступавшие на симпозиуме в честь Васильева. А он — вел заседания, объявлял докладчиков и про каждого говорил непересекающиеся добрые слова, точно приложимые именно к этому человеку, всегда высвечивающие самое главное в каждой личности. Делая это деликатно, не сравнивая никого друг с другом и не выстраивая по ранжиру, а просто со светлой любовью. Наблюдая это, вспомнил гельфандовское: «У моих учеников нет недостатков, у них есть особенности». Про меня Васильев тогда сказал: «Он — не мой ученик (имея в виду, что я никогда не был сотрудником его лаборатории — А.Г) — но он хочет им считаться, и я его принимаю». Спасибо, Юрий Маркович.

Фотовкладка

1. Летом в Ильинском. 1949 г.

2. Ю. М. в лаборатории. 1950 г.

3. Занятие биологического кружка проф. И. А. Эскина. Юра Васильев слева от Эскина. 1947 г.

4. Юра Васильев и Вита Гельштейн. 1 мая 1951 г.

5. Ю. М. в Институте морфологии. 1950-е гг.

6. Ю. М. с А. Нисневичем. Аспиранты Л. М. Шабада. 1950 г.

7–9. Ю. М. Начало 1950-х гг.

10. Л. М. Шабад в лаборатории. Начало 1950-х гг.

11. С Л. М. Шабадом. 1962 г.

12. Во время научной командировки в США. Вашингтон, 1963 г.

13. Ю. М. в Англии, 1957 г.

14. Васильев делает доклад о работах Л. М. Шабада на его 70-летии. 1972 г.

15. Зимняя школа по молекулярной биологии, Ю. М. и А. С. Спирин. Звенигород, конец 1970-х гг.

16. Ю. М. на конференции в Риге. 1970 г.

17. На семинаре Васильева. Биофак МГУ, середина 1960-х гг.

18. С сотрудниками лаборатории. Москва, 1979 г.

19. Ю. М. с руководителем Международного агентства по изучению рака в Лионе. Москва, 1970-е гг.

20. И. М. Гельфанд, В. И. Самойлов, Г. Данн, Ю. М. Васильев. 1980 г.

21. Поздравление от Н. Н. Трапезникова, директора Онкоцентра. 50-летие Ю. М. 1978 г.

22. Ю. М. на субботнике. Строительство Института канцерогенеза. 1985 г.

23. Директор Института канцерогенеза Д. Г. Заридзе поздравляет Ю. М. с 60-летием. 1988 г.

24. После конференции. Конец 1980-х гг.

25. С И. Глушанковой в лаборатории. 1984 г.

26. Ю. М. и гости с Кубы. Начало 1980-х гг.

Воспоминания. Главы 3–4

(Ю. М. Васильев)

«Мои университеты»

В 1943 году я поступил на учебу в так называемый экстернат, где можно было за год пройти двухгодичный школьный курс. В экстернате я успешно сдал экзамены за 9-й и 10-й классы и весной 1944 года получил аттестат об окончании школы. Как отличник я был зачислен без экзаменов в Первый медицинский институт. Мужчин-студентов в институте было очень мало, и они, как правило, были инвалидами войны. В институте они стали видными деятелями в комитете комсомола и парткома, я же занимался в основном в студенческом научном обществе, которым руководил доцент И. А. Эскин. Помню первое экспериментальное задание — кастрировать кролика. Большая группа кружковцев разбиралась, где у этого кролика яички. В конце концов, пришел Эскин и сказал, что нам дали самку. В кружке и в группе ко мне относились с уважением, т. к. я интересовался биологией с детства и знал многое, незнакомое моим сокурсникам. Мне после двух курсов учебы дали повышенную (Сталинскую) стипендию.

В институте у нас были выдающиеся профессора: гистолог М. А. Барон великолепно читал и иллюстрировал свои лекции, профессор В. Н. Виноградов, несмотря на дефекты речи, замечательно делал на лекциях разборы больных, блестящие лекции по терапии читал А. Л. Мясников. Среди преподавателей тоже были прекрасные мастера: Владимир Иванович Яковлев заставлял студентов устраивать нетривиальные клинические разборы для установления диагноза у больного. Патологоанатом Серафима Александровна Бувайло разбирала гистологические препараты так, что это напоминало захватывающие детективы. Преподаватель кожных и венерических болезней А. Н. Дубинин вел занятия так, что студенты изучали каждый случай, как приключенческий роман. К примеру: в клинику поступило несколько женщин, которых, по-видимому, заразил один человек в определенной электричке; и тогда А. Н. отправил туда одну из наших студенток — чтобы она по описаниям потерпевших нашла виновного.

Я хотел работать в лаборатории по проблеме рака и на 3-м курсе обратился к Н. И. Лазареву, мужу нашей родственницы Т. А. Детлаф (я уже упоминал, что благодаря им заинтересовался биологией) с просьбой стать моим руководителем. Н. И. сказал, что он не имеет отдельной лаборатории и лучше он порекомендует меня Льву Манусовичу Шабаду, у которого была большая лаборатория в Институте нормальной и патологической морфологии. Шабад принял меня и направил к одной из сотрудниц, Фриме Машбиц, которая учила меня элементарным экспериментальным приемам. Вскоре я стал ставить опыты самостоятельно, а через два года смог отправить в журнал свою работу, напечатанную в первом номере нового журнала «Вопросы онкологии». Через 50 лет я получил от редколлегии просьбу напечатать в этом журнале свою последнюю работу в связи с его 50-летним юбилеем. Обе работы, первая и последняя, были напечатаны в этом юбилейном номере.

За год до того, как я окончил институт, Шабад послал заявку в АМН, чтобы меня направили в аспирантуру к нему в лабораторию. Все развивалось нормально, но для подкрепления заявки Л. М. пошел со мной в Академию к вице-президенту АМН Алексею Ивановичу Абрикосову. Перед походом я признался Л. М., что Абрикосов — мой родственник, двоюродный брат мамы. Шабад очень удивился и спросил, почему я раньше об этом не говорил. Мой ответ был очевидным: я не хотел пользоваться блатом.

Когда мы пришли к Абрикосову, Л. М. сказал, что у него есть очень способный студент, которого он хочет оставить в аспирантуре: «Вот только я никак не мог понять, кого этот студент мне напоминает, и только на днях, когда узнал, что он — ваш племянник, я понял, на кого он похож». А. И. вызвал начальника отдела кадров Академии, Зелова (известного антисемита и мракобеса), и сказал ему, что надо написать заявку в Первый мединститут, чтобы меня направили в аспирантуру в АМН. «Между прочим, он мой племянник», — добавил А. И., после чего Зелов немедленно согласился, и Шабад ушел успокоенный. Однако не все было кончено. Через несколько месяцев на комиссии по распределению мне выдали направление, предписывающее явиться в Министерство здравоохранения до 1 сентября 1949 года для получения дальнейших указаний. Я, естественно, забеспокоился и путем расспросов в институте узнал, что выпускников-отличников забирают для спецработы по атомному проекту. Я побежал к Шабаду. Он подумал несколько минут и спросил: «Когда вам велено явиться в министерство?» «До 1 сентября», — ответил я. «Советую вам исчезнуть из Москвы и на звонки не отвечать». Я так и сделал, уехал на дачу к тете Лизе. Мне несколько раз посылали открытки, но мама отвечала, что я уехал отдыхать после госэкзаменов и приеду к 1 сентября.

1 сентября я с трепетом пошел в министерство. В указанной мне комнате сотрудник поинтересовался, почему явился так поздно. «У меня предписание явиться 1 сентября, что я и сделал». «Да, но мы уже набрали нужный лимит, и я не знаю, куда вас пристроить». «Очень сожалею. Но на крайний случай у меня есть вторая заявка от АМН», — сказал я. Чиновник на первой заявке радостно написал резолюцию: «Ю. М. Васильев направлен в аспирантуру в АМН». Когда я явился с резолюцией к Шабаду, он сказал: «Все отлично. Когда посылают массово куда-нибудь, всегда запрашивают на всякий случай несколько людей сверх лимита». Он послал заявку в Академию, и я был принят в аспирантуру без беспокойств и конфликтов.

Я работал над диссертацией и через два года начал ее писать. Общее положение в биологии и медицине в это время продолжало медленно ухудшаться. Шабад был одним из возможных объектов псевдодискуссий о «передовых» и «реакционных» научных направлениях. Выработался определенный ритуал разоблачений вредных теорий. Сначала появлялась статья, обличающая буржуазное направление. Эта статья обсуждалась на Ученом совете института, а затем в Президиуме Академии медицинских наук, который выносил резолюцию об организационных мерах: чаще всего «вредную» лабораторию просто закрывали. Согласно этому ритуалу, стали искать возможных авторов статьи, разоблачающей Шабада. Один из них легко нашелся. Это был некто Резниченко, физиолог, который перед этим добровольно выступил со статьей, разоблачающей известного физиолога Анохина. В научной среде Резниченко называли «наемным убийцей». К сожалению для Резниченко, он ни слова не знал об онкологии, и после ряда проб он решил взять к себе более квалифицированного соавтора. Эту вакансию он предложил Н. И. Лазареву, который занимался теоретической онкологией. Явных результатов он не имел, а обиженное самолюбие жгло, и Лазарев согласился стать соавтором Резниченко. Я узнал об этом и пошел к Н. И., стараясь его отговорить. К сожалению, Н. И. решил твердо стоять на своем: никаких канцерогенных веществ нет, к раку приводят только нарушения развития. После нескольких неудачных попыток уговорить Н. И. не участвовать в этой статье, я рассказал дома обо всем маме. Она, больная, из дома не выходила, поэтому попросила приехать к ней бывшую жену Н. И. — Т. А. Детлаф. Мама объяснила ей, что речь идет не о научном споре, а об эпизоде в антисемитской кампании, которая тогда активно разгоралась. Т. А. согласилась с ней во всем и обещала поговорить с Лазаревым. Такой разговор состоялся, но положительных результатов не принес. Резниченко убедил Н. И., что никакого антисемитизма здесь нет, он разоблачает равно и русского Анохина, и еврея Шабада. После этого статья вышла в газете «Медицинский работник» под двумя фамилиями: Резниченко и Лазарева.

В институте было назначено обсуждение этой статьи на Ученом совете. За сутки до заседания Совета Шабад собрал всю лабораторию и сказал: «Я прошу завтра каждого высказаться по поводу статьи. Говорите то, что думаете: одобряете статью или не поддерживаете ее, но говорите каждый за себя, я на вас не давлю». В итоге на Совете высказались все сотрудники лаборатории, а также некоторые представители других лабораторий института. Замечательную речь произнес академик АМН Скворцов, специалист по патоморфологии детских болезней, который заведовал одной из лабораторий института. Он говорил на несколько устаревшем высокоинтеллигентном языке. Скворцов разъяснил общеизвестные данные о канцерогенных веществах и сказал, что авторы статьи просто не в курсе современной литературы. Почти все сотрудники лаборатории (Е. Пригожина, В. Гельштейн, А. Крашилина, Тюфанов и я) остро критиковали статью. Только Е. Е. Погосянц говорила о неверных взглядах Шабада, в частности, о том, что он недооценивает роль вирусов. Сам Шабад подробно говорил о роли канцерогенов во внешней среде в развитии рака легкого у человека. В те годы исследования о роли курения и загрязнений городского воздуха только-только начинались. Теперь практическое значение этих канцерогенов полностью подтверждено и стало основой профилактики рака во многих странах. Тогда уже эти данные произвели на всех большое впечатление. Резниченко и Лазарев что-то возражали невнятно, а директор Снякин говорил, что они только хотят поправить идеологию Шабада, а вовсе не собираются закрывать его работу. В общем, единогласное осуждение Шабада не состоялось. Хилую резолюцию о необходимости усилить идеологическую работу в лаборатории передали в Академию мед. наук.

В Академии не знали, что делать с такой резолюцией, и, в конце концов, решили перевести всю лабораторию из Москвы в Ленинградский институт онкологии, где дирекция сможет лучше контролировать работу Шабада. Однако большинство сотрудников по семейным и прочим обстоятельствам уезжать из Москвы не могли. В скрытой форме такая резолюция означала полное закрытие лаборатории. Я тоже не мог уехать из-за болезни мамы. Погосянц и Лазареву дали лаборатории в новом Институте экспериментальной патологии и терапии рака (ИЭПиТР), который тогда только создавался. Мне Погосянц предложила место младшего научного сотрудника в ее лаборатории. «Соглашайтесь, — сказал мне Лев Манусович, — я еще вернусь в Москву». Он всегда был оптимистом, но ему мало кто верил.

В 1952 году я тихо заканчивал аспирантуру и писал кандидатскую диссертацию о ранних стадиях изменений, вызываемых в соединительной ткани канцерогенными углеводородами. Аспирантура кончалась в сентябре 1952 года. Где-то в мае к Шабаду, который был еще в Москве, пришел Снякин и предупредил его, что моя диссертация должна быть подана и апробирована на Ученом совете института до 1 сентября — срока окончания аспирантуры. «Помогите ему, если надо», — лицемерно сказал Снякин. «Он сам справится», — ответил Л. М. Мы быстро поняли, что апробация моей диссертации — это еще одна попытка напасть на Шабада и его окружение. Рецензентом моей работы был назначен академик Смирнов, престарелый физиолог, который работал еще с И. П. Павловым и ничего не знал по онкологии. Вторым рецензентом стал Л. Ф. Ларионов, который был переведен в новый институт в Москве из Ленинграда. Ларионов и Шабад были однокашниками — они оба кончили аспирантуру в Ленинграде в лаборатории Шора. Как это бывает, между двумя однокашниками сложились не лучшие отношения: оба в прошлом критиковали друг друга, поэтому Снякин и компания были уверены, что Ларионов выступит против моей диссертации.

На апробации я изложил суть своей работы. Смирнов стал задавать мне критические вопросы, в частности, он спрашивал, как я диагностировал, что у подопытных крыс действительно развилась саркома. Я ответил, что во всех случаях опухоль исследовали микроскопически для подтверждения макроскопического диагноза. Смирнов сказал, что этого мало, что это — антипавловское вирховианство и надо было подождать, пока у животных разовьются изменения нервной и кровеносной системы. Вторым выступил Ларионов, он одобрил диссертацию и, сделав несколько мелких замечаний, предложил представить ее к защите. Таким образом, он, несмотря на былые разногласия с Шабадом, высказался как честный и объективный ученый. Директор Снякин в заключительном слове предложил мне доработать диссертацию в духе замечаний Смирнова. «Я надеюсь, — сказал он, — что вы с этим согласны». «Разумеется, нет, — взорвался я. — Ведь биопсия — общепринятый метод диагностики злокачественных новообразований. Если мы будем ждать, когда у больных разовьются изменения нервной системы или других органов, вряд ли кто-нибудь из таких больных доживет до операции, и одобрение рекомендаций Смирнова противоречило бы всем принципам клинической онкологии». В лагере Снякина наступило смятение, и в итоге диссертацию рекомендовали к защите без коренной переработки. «Вы были правы, — сказал Снякин после апробации, — с этим парнем лучше не связываться». «Я вас предупреждал», — ответил Шабад с улыбкой, он любил острую дискуссию. Диссертация была подана в Совет АМН, и мы стали ждать очереди на защиту. Однако скоро жизнь изменилась: 5 марта умер Сталин.

Моя наука

Я продолжал работать, перейдя в лабораторию Е. Е. Погосянц по опухолевым штаммам. Мы должны были поддерживать линии разных опухолевых клеток путем трансплантации их на животных и передавать эти линии другим лабораториям для опытов. Е. Е. предложила мне заняться гетеротрансплантацией опухолей человека на животных, воспроизведя результаты, опубликованные Хелен Тулен в США. Я пытался это сделать, но работа не пошла, главным образом из-за трудностей получения опухолей человека из клиники. Я занялся более привычным изучением реакций соединительной ткани на трансплантацию опухолей крыса-мышь и мышь-крыса.

В институте, между тем, медленно происходили коренные изменения. АМН, организуя институт, заполнила его, еще до смерти Сталина, лабораториями разных жуликов и сумасшедших, называвшихся «новаторами». Были совсем уж курьезные примеры. Например, один из этих «ученых» предлагал лечить опухоли экстрактами из фекалий лошадей. Для этого лошади должны были быть молодыми, и фекалии исключительно свежими. Для этого рекомендовалось идти на рынки, куда колхозники привозили продукты на лошадях. В народе этот препарат называли в шутку «г…м молодой кобылы». Самыми крупными были лаборатории Глейзера и Невядомского. История их весьма любопытна. Илья Глейзер был фельдшером в Ташкенте. В свободное время он пытался делать опыты, приготавливая вакцины против рака. Когда началась война, его мобилизовали, а жена его, тоже фельдшер, продолжала работать на том же месте. Во время войны Глейзер добыл справку о своей гибели и послал ее в Ташкент. Став «холостым», он женился на молодой и очень красивой узбечке (я ее видел!) и вернулся с ней в другой район Узбекистана. Одновременно он написал трактат, изложив свой опыт вакцинотерапии опухолей, и послал его Министру здравоохранения СССР, генералу Смирнову. Смирнов во время войны руководил всей медицинской службой вооруженных сил, и, говорят, делал это очень успешно. Он познакомился с рукописью Глейзера, она ему очень понравилась, и он приказал секретно доставить автора в министерство. Как рассказывал сам Глейзер, за ним приехала машина из соответствующего ведомства Ташкента, из нее вышли военные и спросили: «Вы Глейзер?» «Я, дрожа, ответил „да“. Меня посадили в машину и повезли, не говоря о назначении. Только убедившись, что мы не едем в МГБ Ташкента, я несколько успокоился. Меня посадили в самолет и, ничего не объясняя, привезли в Москву, где опять, не говоря ни слова, привели в кабинет министра». «Ты Глейзер? — спросил генерал в роскошной форме. — Твоя работа гениальна. Я ее прочел. Сколько тебе надо сотрудников? 70 хватит?» И Глейзер стал руководителем одного из отделов нашего института.

Его отдел, как и весь институт, помещался на 3-й Мещанской в пустующем корпусе, где раньше была недавно закрытая лаборатория Клюевой и Роскина, которые безуспешно пытались лечить рак. Отдел Глейзера имел более высокую степень секретности, чем другие лаборатории института — у входа был пост, где майор КГБ повторно проверял пропуска. Сотрудники других отделов туда хода не имели. Набранные по указанию Глейзера сотрудники трудились, производя трансплантации опухолей Брауна-Пирса кроликам, а потом вводили им вакцину. Время от времени приезжали комиссии из министерства, и им показывали «результаты» опытов: в контроле по брюшине кроликов вырастали опухолевые узлы, а после введения вакцины эти узлы исчезали. Комиссии из высоких чиновников писали восторженные заключения, и работа продолжалась. Однако не учли одного: переведенный из Горького и ставший директором института молодой хирург Н. Н. Блохин не знал экспериментальной онкологии, но оказался умнейшим, очень способным человеком. Он назначил внутреннюю комиссию по проверке работы Глейзера из числа сотрудников института. Председателем комиссии была Е. Шамаева, бывшая фронтовичка и честнейший человек. Эта комиссия проверяла результаты Глейзера, и сначала все шло хорошо: после вакцинации у кроликов узлы исчезали. И тем не менее что-то показалось подозрительным, и Шамаева настояла на том, чтобы члены комиссии дежурили в виварии Глейзера круглосуточно. Тут-то все и выяснилось: оказалось, что ночью сотрудники Глейзера с особо секретными пропусками проходили в отдел и меняли местами клетки с контрольными и вакцинированными животными. Члены комиссии все это зарегистрировали, и Глейзер был вскоре уволен после обсуждения результатов комиссии на парткоме.

Однако на этом история Глейзера не кончается. У него вне института нашелся покровитель — академик Бакулев, который ему поверил и взял в свой институт для продолжения «ценнейших» работ. В «Медицинском работнике» поместили статью о том, как Н. Н. Блохин травит талантливого молодого ученого. Конец истории был уже совсем в духе «Золотого теленка». Брошенная жена Глейзера, будучи фельдшером, читала газету «Медицинский работник». Прочтя соответствующую статью, она быстро поняла, что речь идет о ее «погибшем» муже. Она немедленно отправилась в Москву, в АМН, и стала искать Глейзера. Найдя его и узнав, что он имеет еще и молодую жену, она написала в Президиум АМН обо всем: и о двоеженстве, и о том, что у него не было врачебного диплома. В то время двоеженство считалось большим преступлением. Глейзер с позором был изгнан из АМН. Я потом спрашивал у Блохина, какова его дальнейшая судьба. Н. Н. сказал, что он не знает точно, но, кажется, его устроили завхозом в каком-то санатории.

Вторая история касалась лаборатории М. М. Невядомского. Этот, к тому времени уже пожилой джентльмен, был до конца 20-х годов нормальным профессором-терапевтом. Но затем он решил обратиться к теории и создал фантастическую концепцию о том, что все опухоли состоят из клеток особых паразитов, а не из клеток организма, носителя опухоли. Этой теории никто из ученых, конечно, не поверил, поскольку известны бесчисленные данные о малигнизации нормальных клеток организма в эксперименте и в клинике. Однако Невядомский в полном одиночестве настаивал на своем, а когда настала пора «мичуринской биологии», он срочно присоединился к ней и в 1952 году даже напечатал книжку о своей концепции. При создании ИЭПиТРа ему дали лабораторию. Блохин, ставший директором института, поставил на Ученом совете доклад Невядомского — и его теорию, естественно, никто не поддержал. Несколько солидных ученых, например тот же Ларионов, высказались против концепции Невядомского. Я тоже решил впервые выступить на Ученом совете — и излагал школьные истины о генезе опухоли. Вскоре лаборатория Невядомского была закрыта.

Более сложной была борьба вокруг «учения» Ольги Борисовны Лепешинской. Это была старая большевичка, которая вместе с мужем находилась в сибирской ссылке одновременно с Лениным. После революции она занялась биологией и, окончив какие-то курсы, создала учение о том, что новые клетки возникают не путем деления предшествующих клеток, а создаются путем конденсации из бесформенного полужидкого «живого вещества». Многие патологи, например академик И. В. Давыдовский, поспешили выступить в поддержку теории Лепешинской. Развивая свою теорию, Лепешинская предложила «омолаживать» организм человека при помощи содовых ванн, якобы сдвигавших кислотность тканей. «Теории» Лепешинской вошли во все планы Медицинской академии, но… в 53-м году умер Сталин — и, когда было устроено обсуждение результатов этой деятельности, атмосфера стала уже совершенно иной. Академики разных отделений АМН об итогах этих работ по «живому веществу» даже не упоминали. Тогда выступила сама Ольга Борисовна. Она зачитала все разделы плана трехлетней давности, где говорилось о важности работ по «живому веществу». Академики, авторы этих планов, присутствовали на заседании, но сидели в мрачном молчании и ничем Лепешинскую не поддержали. Когда она закончила, раздались бурные аплодисменты присутствующих. Каюсь, я тоже похлопал, отметив мужество Ольги Борисовны. Однако вопрос о «живом веществе» больше не возникал. В общем, положение дел в АМН и в нашем институте постепенно менялось. Сам Блохин после беседы с Микояном был неожиданно выдвинут и выбран Президентом АМН.

После этих выборов Блохин вызвал меня и предложил стать в Онкоцентре его заместителем по научной работе. Я долго отнекивался, но, в конце концов, согласился временно занять это место, оговорив, что в конце двухлетнего срока я имею право отказаться от этой должности. Мой опыт заместителя директора был не очень удачен. Я стал приглашать на работу в экспериментальную часть института своих талантливых, по моему мнению, знакомых: Г. Свет-Молдавского, Г. И. Дейчман и некоторых других. Вскоре выяснилось, что каждый из приглашенных считает себя недооцененным и настаивает на расширении площади и штатов своей лаборатории. Все это происходило на фоне конфликтов с общественными организациями института, т. к. я предложил проводить партийные и профсоюзные собрания в нерабочее время. Кто-нибудь другой, будучи более опытным дипломатом, легко бы уладил эти конфликты, но я упрямо настаивал в каждом случае на своем. Я хотел заставить всех работать. В результате, в один прекрасный день я пришел к Блохину и напомнил ему о его обещании освободить меня от административной должности. Он согласился, и я почувствовал, что он делает это с облегчением. Так закончилась моя административная «карьера», и я остался заведующим лабораторией.

Изменению моих устремлений сильно способствовало знакомство с И. М. Гельфандом, о котором следует рассказать особо.

И. М. Гельфанд, крупнейший математик, лауреат многих премий и член целого ряда зарубежных академий, переживал огромную трагедию: его младший сын заболел лейкозом, и отец, обойдя всех российских и иностранных врачей, не мог найти действенной терапии. Кроме обычных врачебных попыток, И. М. собрал семинар специалистов-биологов, куда он индивидуально отбирал самых надежных и знающих исследователей Москвы. Мой друг Саша Фриденштейн посоветовал ему пригласить меня, но И. М., узнав, что я — зам. директора института, возразил: «Администраторы нам не нужны». Все же И. М. согласился встретиться со мной. Когда Фриденштейн передал мне приглашение придти к Гельфанду домой, я тоже стал возражать: «Я знаю о трагедии с сыном Гельфанда, но ничем помочь не могу. Зачем же мы будем морочить друг другу голову?» Теперь уже Гельфанд позвонил мне домой и сказал, что ему просто интересно со мной встретиться. Я согласился и в назначенный срок приехал в его квартиру на Ленинском проспекте. Мы проговорили около трех часов, и И. М. сразу очень мне понравился. Он задавал нетривиальные вопросы и объяснил, что семинар не имеет узкоприкладного характера. Просто он хочет больше знать о биологии. Я рассказал ему о том, что такое опухоль и что такое фаза прогрессии опухоли. Он пригласил меня на семинар, и я согласился. Семинар, проходивший тогда в Институте биофизики, являл собой колоритное зрелище: человек 30 участников, большинство из которых было мне знакомо, составляли группу наиболее знающих биологов среднего возраста. Увидев меня в аудитории, И. М. Гельфанд немедленно вытащил меня и попросил рассказать всем о прогрессии, что я и сделал. С тех пор я был принят в семинар без официальных процедур и посещал его более десяти лет, пока Гельфанд был в Москве.

Семинар, по моему мнению, был исключительно успешен, поскольку на нем провозглашались и обсуждались неофициальные мнения о новостях клеточной и молекулярной биологии, отечественных и зарубежных. В состав семинара входили знаменитые фигуры: профессора Спирин, Скулачев, Абелев, Нейфах-старший, Чертков, Фриденштейн, А. И. Воробьев, Гурвич и другие, а также молодые биологи из разных лабораторий. Позднее я привел на семинар Свет-Молдавского. На семинаре мы делали доклады о своих работах или о литературных данных. Гельфанд, прослушав чей-нибудь доклад, обычно просил одного из участников семинара повторить кратко и четко суть доклада. «Он что-нибудь сказал?», — был его традиционный вопрос. Чаще всего обязанность давать такой разъясняющий комментарий доставалась Нейфаху-младшему или мне. В общем, семинар сыграл уникальную роль в обучении участников ясному и четкому мышлению. Некоторые не выдерживали этот стиль семинара: отсутствие «научного этикета» принимали за грубость руководителя и покидали семинар. Но основная часть участников сохранялась до тех пор, пока Гельфанд не уехал в Америку.

Характер Гельфанда был непростым: в общении с академиками-математиками он также часто резал «правду-матку», не стесняясь никого. Поэтому его несколько раз проваливали на выборах в действительные члены Академии. Он был членом-корреспондентом РАН, куда его выбрали рано при содействии группы Келдыша, где он тогда активно работал. Другим поддерживающим Гельфанда академиком был тогдашний ректор МГУ И. П. Петровский, человек очень порядочный и достойный, но общего положения вещей это не меняло. Ситуация с выборами Гельфанда в академики была одиозной и в конце концов его все-таки выбрали в действительные члены РАН. В это время Гельфанд развелся с женой, матерью двух его сыновей, Сергея и Володи, и покойного Саши. После многих неудачных попыток найти новую молодую жену И. М. женился на аспирантке-математике из Киева, которая была моложе его на 38 лет. У них родилась дочь, которую он безумно любил. Страх за судьбу дочери был, по-видимому, одной из причин его отъезда в Америку, где он прожил 20 лет. Вначале он работал в Гарварде, но затем с помощью его ученика Д. Каждана перевелся в Ратгерский университет в штате Нью-Джерси, где получил постоянное место профессора математического департамента.

Через некоторое время И. М. договорился с руководителем биологического департамента X. Федером о нашей совместной работе, и я со своими сотрудницами (сначала с И. Тинт, а затем с Н. Глушанковой) ежегодно приезжал на два-три месяца для совместных экспериментов. За работу в лаборатории я получал от американцев небольшую сумму и авиабилет, но зато они оплачивали некоторые реактивы и приборы, необходимые для работы в Москве. В Ратгерсе, благодаря усилиям Ольги Фуксон, работавшей в биологической лаборатории этого университета, у нас появились аспиранты — биологи из России и Украины М. Крендель и Т. Омельченко, переехавшие в Америку. Они сделали и защитили хорошие диссертации и сейчас ведут самостоятельную работу в американских университетах. Когда я приезжал в Америку, мы всегда встречались и вместе обсуждали их деятельность.

В те годы (1990–2000-е) меня приглашали с лекциями в некоторые американские университеты. Я побывал, в частности, в Северной Каролине у профессора А. Харриса. На меня сильное впечатление произвела оригинальность его размышлений о механизмах эмбриогенеза. Альберт Харрис был очень приятным человеком и оригинальным ученым со своими взглядами и моделями клеточной динамики. Мы с ним подружились в США, а потом продолжили общение в Москве и Питере. Я не раз бывал у Харриса дома, и они с женой много раз возили меня на берег Атлантики, показывая тамошние виды. Впоследствии я пригласил Харриса в Москву и Санкт-Петербург, где он выступал с лекциями, побывал в нашей лаборатории и у нас дома.

В последние годы своей жизни И. М. работал в основном дома, а я, когда приезжал в США, ежедневно ездил для обсуждения работы к нему домой. В общем, эти годы прошли в основном в поездках между Москвой, Бостоном и Нью-Джерси (Ратгерсом).

Совместные работы с Гельфандом были важны нам обоим и позволили сформулировать важнейшее общее положение об основной функции цитоскелета: цитоскелет и, в первую очередь, система микротрубочек ответственны за динамическую стабилизацию организации клетки. При этом система микротрубочек и неразрывно связанная с ней система центриолей ответственна за расположение и организацию актин-миозиновых компонентов цитоскелета, которые, осуществляя натяжение, контролируют рост и деградацию фокальных адгезий. Эти адгезии, связанные с внеклеточным матриксом, непосредственно ответственны за форму клетки, образование отростков и направленные движения.

В Америке мы очень подружились с семьей биологов из Москвы — Олей Фуксон и Шурой Кистером. Ольга в Москве работала с М. Беркенблитом, который сотрудничал с Гельфандом, а его жена, Елена Глаголева, в Москве писала с Гельфандом популярные книги по математике для школьников. Они тоже приезжали несколько раз на два месяца в Ратгерс, где Беркенблит ставил биологические опыты, а Лена Глаголева вместе с Гельфандом переводила их книжки для школьников на английский язык. Ольга Фуксон всегда была и, естественно, остается очень добрым и активным человеком и всегда помогала в устройстве всем приезжавшим в Америку, в частности нам. Шура Кистер работал с Гельфандом по регуляции синтеза белка, и их совместные работы публиковались в американских журналах. Оля и Шура до конца жизни Гельфанда проявляли действенную заботу о нем. Их дом в Нью-Брансвике находился недалеко от дома Гельфанда, и Шура бывал у И. М. почти ежедневно.

Из записок Элины Наумовны Васильевой

Для Юры в отношениях с разными людьми чрезвычайно важной была активность и успешность их научной деятельности и наличие других общих интересов: любовь к литературе, особенно к поэзии, к музыке, вообще к искусству.

Мне тоже нравились люди с разнообразными интересами, но для меня были важнее их человеческие качества. И тут у нас иногда возникали проблемы.

И. М. Гельфанд был, несомненно, гениальным человеком и не только математиком. С ним и его женой Зорей Яковлевной я познакомилась в его доме, куда все знакомые приехали после похорон их сына Саши. Тогда меня поразила невероятная душевная стойкость: не их утешали в этом ужасном горе, а они. Спустя некоторое время я получила от И. М. предложение ходить на семинар вольнослушателем и стала одним из его членов. Я мало понимала серьезные доклады умных биологов, но мне там было интересно. Однако через некоторое время я поняла, что отрицательные эмоции, которые я там испытывала, превалировали над интересом. И. М., несомненно, преследовал благую цель: научить биологов делать четкие доклады, построенные на основе математической логики, и без воды. Это умели делать единицы, остальных он подвергал унизительному воспитанию. Наблюдать это для меня было невыносимо, и я перестала ходить на семинар. То же сделали и некоторые другие «семинаристы», которым там, безусловно, было и интересно, и полезно. Одним из них был Лева Фонталин, с которым мы поддерживали семейные отношения, пока он не уехал с женой в Израиль.

Гельфанд с Ю. М. довольно часто занимались биологией (И. М. упорно учился), и мы вместе бывали у них дома и на даче. Я видела, как Гельфанд, помимо биологии, осваивает английский и музыку. Ему удавалось все. И еще оставалось время на шефство над 2-й математической школой, ее преподавателями и учениками, в том числе нашей Леной. В то время еврейским детям, даже талантливым, было очень трудно поступить в университет. Руководитель одного из классов 2-й школы в характеристике, которая была необходимым документом при поступлении в институт, написал, что выпускник его класса не занимался общественной работой. Учитель это написал, не понимая, что ставит крест на поступлении в университет. И. М. пришлось объяснить преподавателю, что подобная объективность в тех условиях неуместна.

И это не все. И. М. очень часто помогал людям, нуждавшимся в медицинской помощи. Он мог свернуть горы, чтобы найти нужного специалиста. И за это ему можно было простить многое. О семейных проблемах Гельфанда я здесь писать не хочу.

Ю. М. был для него в то время, наверное, и потом, самым близким человеком, и мы вдвоем часто приезжали для занятий в Перхушково, где была дача Гельфанда. Эти дружеские и рабочие отношения с И. М. продолжались и после того, как Гельфанд с новой семьей уехал в Америку. В Ратгерском университете он руководил математическим департаментом. У Юры в этом же университете были аспиранты-биологи, и он там с ними интенсивно работал по два-три месяца ежегодно до окончания срока их аспирантуры. И. М. обычно принимал активное участие в обсуждении полученных ими результатов.

Мы приезжали к И. М. в Нью-Брансвик, где был его дом, и после того, как Гельфанд перестал работать в университете. Наша дочь Лена с детства и всю жизнь была очень близка с И. М. Бывая на конференциях в Америке, она всегда навещала Гельфанда. Во время их последней встречи, незадолго до смерти И. М., он передал очень трогательное видеописьмо Юре. Сохранилась и их общая с Леной фотография этих дней.

Зоря Яковлевна уехала в Чикаго вместе с сыном Володей и до конца жизни Гельфанда интересовалась его судьбой.

В 1957 году Блохин был в Англии и договорился с Александром Хеддоу, директором института Честер-Бетти в Лондоне, о стажировке в его институте четырех сотрудников Онкоцентра. Я был одним из них. Я прилетел в Лондон в декабре 1957 года. В зале прилета меня встретил красивый высокий человек — он представился директором института Честер-Бетти. К своему удивлению, я хорошо понимал его английский, а он в основном понимал мои ответы. Он отвез меня в отель «Рембрандт», где для меня был заказан номер. Я сразу лег спать — был поздний вечер, и усталость меня сморила.

На следующее утро Хеддоу ждал меня в машине у входа в отель и отвез в институт. Там он показал мне мой рабочий стол, а когда к одиннадцати все сотрудники собрались для утреннего чая или кофе, Хеддоу меня им представил. Он заметил, что удивлен моему английскому и знанию работ их института. Я сказал, что самыми выдающимися их работами я считаю исследования Фулдса о прогрессии опухолей, это новое и очень важное понятие, о котором я ранее ничего не знал. Хеддоу ответил, что Фулде болеет и живет за городом, но он организует мне встречу с ним. «Познакомьтесь и с другими, — добавил он, — у нас много интересных работ». После этого я был оставлен один на своем рабочем месте, а ко мне стали подходить для знакомства разные сотрудники института. Все с любопытством беседовали со мной и были удивлены тем, что я оказался не полным невеждой. Например, один из сотрудников (кажется, Ревелл) начал мне рассказывать, что в клетке есть ядро, и когда я добавил, что в ядре есть ядрышко, а в ядрышке, как некоторые считают, — ядрышечко, то он очень удивился моей эрудиции. «Ведь из России больше сообщают о Лысенко и о том, что хромосом вовсе нет». Я ответил, что Лысенко — шарлатан, и его карьера, сильно повредившая советской биологии, близится к закату. После этого мы подружились, и он мне подробно рассказал о своих работах по индивидуальности хромосом.

Ревелл был страстным коммунистом. Вторым таким же политическим активистом был химик Дэвис. Я не охлаждал их пыл, но сказал, что они сами, я надеюсь, приедут в СССР и увидят все своими глазами. Хеддоу не забывал меня и показывал интересные места в Лондоне. В частности, он возил меня в Палату общин и в Палату лордов в парламенте. В Палате общин я видел Черчилля, который сидел на своем месте в углу и дремал; однако, когда началась шумная и бурная дискуссия, вызванная какими-то перерасходами, Черчилль поднял голову, глаза его блеснули, и он начал внимательно слушать. В Палате лордов все шло гораздо тише: члены Палаты дремали все заседание. Один из членов Палаты лордов, знакомый Хеддоу, водил нас на завтрак в столовую Палаты и объяснял, что как раз передо мной он так же принимал Булганина. Когда я уезжал домой, Хеддоу подарил мне несколько огромных томов сочинений института Честер-Бетти. Позже, уже в Москве, я получил два тома монографии Фулдса «Неопластическое развитие», где, в частности, были упомянуты и мои работы.

Летом следующего года в Москве открылся Международный противораковый конгресс. Председателем предыдущего конгресса был Хеддоу, поэтому он открывал московский конгресс и передавал председательство выбранному ранее Блохину. Сотрудники Онкоцентра, побывавшие в Англии, устроили для Хеддоу ужин перед открытием конгресса в ресторане «Арагви». Во время ужина один из посетителей ресторана, грузин, сняв ботинки, стал танцевать грузинский танец. Хеддоу попросил Наталью Переводчикову передать этому грузину приглашение приехать в Лондон и поступить на работу в институт Честер-Бетти. «Этот грузин обладает самым редким для ученого качеством — независимостью мысли», — сказал он. На следующий день Хеддоу открывал конгресс в Кремлевском дворце. Он похвалил нового президента конгресса Блохина и вспомнил присланных ему Блохиным российских ученых, дав каждому подробную характеристику. Обо мне Хеддоу сказал, что я знаю работы института Честер-Бетти лучше, чем он сам.

В 1962–63 гг. я провел четыре месяца в Америке, в лаборатории Харольда Стюарта в Национальном институте рака в Бетесде. Это была замечательная классическая патологоанатомическая лаборатория с богатейшей коллекцией препаратов экспериментальных опухолей самых различных типов, которые им присылали со всех концов США. Руководитель лаборатории Харольд Стюарт был образцовым примером американского аристократа, высокообразованного и знающего свою специальность — патологию опухоли и общие онкологические проблемы. Я договорился с ним, что займусь изучением всей этой коллекции, что я и делал в течение трех месяцев. Старший научный сотрудник лаборатории Тельма Данн была крупнейшим специалистом по экспериментальным опухолям молочной железы. Она подробно демонстрировала мне свою большую коллекцию этих новообразований. Вообще в лаборатории была исключительно доброжелательная и приятная атмосфера взаимного уважения и желания помочь друг другу. Ко мне Стюарт относился более чем внимательно. Я привез в Бетесду рукописи двух статей, подготовленных мной вместе с Н. Т. Райхлиным и другими сотрудниками нашего московского института. В этих статьях мы подробно описали морфологию предопухолевых изменений при экспериментальном канцерогенезе, вызванном канцерогенным углеводородом, диметилбензантраценом или инертной полиэтиленовой пластинкой. После редактирования английского перевода сотрудниками лаборатории Стюарта обе статьи были напечатаны в журнале Национального института рака. Последний месяц моего пребывания в США был занят поездками по интересовавшим меня лабораториям в разных концах страны. Я побывал в лабораториях Нью-Йорка, Баффало, Чикаго, Лос-Анджелеса и Сан-Диего. Везде я делал доклады о наших работах и подробно знакомился с деятельностью ведущих американских онкологов.

Когда я вернулся в Москву, то, как и полагалось, написал огромный, на 80 страницах, отчет о работах тех лабораторий, которые я посетил в США. У меня взяли в Минздраве мой отчет и предложили пройти в соседнюю комнату, где особый сотрудник попросил меня написать на двух-трех страницах дополнительный отчет для отдела внешних сношений. Здесь меня заело. Я понял, о чем идет речь. «Я же подал отчет в соседней комнате». «Нам нужен другой отчет, — сказал мне этот сотрудник, — за вашей отдельной подписью». Тут меня осенило: меня хотели сделать штатным осведомителем особого отдела. Я, сославшись на усталость после длительной поездки, отказался. Результатом отказа в сотрудничестве была полная блокада моих поездок за рубеж, в том числе на конгрессы и конференции на протяжении 15 лет — даже в соцстраны. Лишь в начале 90-х, когда ограничения на поездки были почти полностью сняты, я смог посетить еще раз США, где увиделся опять с Харольдом Стюартом — он был уже очень болен и не работал. Он вспоминал с удовольствием свой отдел, коллектив. «Хороший был отдел», — сказал он мне, и я охотно с ним согласился. Вскоре после моего визита X. Стюарт скончался.

После снятия «блокады» я посетил несколько европейских стран: Чехию, Словакию, Венгрию; был на конференции в Норвегии, где активно общался с Джорджем Клейном и его женой, Евой Клейн — самыми крупными шведскими онкологами-экспериментаторами. Там я встретился также с китайским другом, онкологом У Минем — когда-то он работал у нас в Москве, и я помог ему тогда защитить докторскую диссертацию. От У Миня я узнал, что наша совместная с Гельфандом книга «Нормальные и неопластические клетки в культуре» переведена на китайский язык, и через некоторое время я получил от него эту книгу.

В Москве у меня в лаборатории и дома бывали многие английские и американские друзья, например Аберкромби, Данн, Кертис и др. Майкл Аберкромби был самым крупным клеточным биологом Великобритании, автором понятия «контактное торможение движения». Прочитав мою работу о заживлении раны в монослое, он предложил Оргкомитету эмбриологической конференции, которая тогда готовилась в Москве, поставить мой программный доклад. В Москве в Оргкомитете этому очень удивились: я не числился среди эмбриологов, — но все же доклад в программу включили. В докладе я подробно рассказал о разрушении микротрубочек антитубулинами — агентами, снимающими поляризацию движений и направление роста клеток, в том числе направленные расхождения митотических хромосом в метафазе митоза. Доклад, по-видимому, понравился, и Аберкромби предложил мне напечатать эту работу в журнале, который он редактировал. Я отправил им статью, и она стала широкоцитируемой в мировой литературе. Аберкромби еще раз специально приезжал в Москву и подробно знакомился с нашей работой.

В 1963 году, во время моей командировки в Америку, благодаря усилиям И. Г. Петровского, ректора МГУ, и с подачи Гельфанда на биофаке была организована кафедра вирусологии, где профессорами-совместителями были назначены Абелев, Агол и я. Возглавлял кафедру ученик Белозерского И. Атабеков. В мои обязанности на кафедре, помимо руководства сотрудниками, входило чтение курса лекций по биологии раковой клетки и ведение студенческого семинара. В группе, организованной при кафедре, стали совместно с нами (Гельфандом и мной) работать некоторые сотрудники лаборатории (Иванова, Домнина, Фетисова, Плетюшкина). В лабораторию была также зачислена А. Серпинская, окончившая кафедру вирусологии. С мехмата МГУ к нам в группу перешли четыре студента-математика, которые увлеклись клеточной биологией: В. Гельфанд (сын И. М.), Л. Марголис, А. Бершадский и В. Розенблат. В то время зачислить в аспирантуру сразу четверых, имеющих иудейское происхождение, было трудно. Помог авторитет И. М. Гельфанда. По его просьбе Институт океанологии АН СССР взял в аспирантуру Л. Марголиса и В. Розенблата, и при этом Марголис работал с нашей группой и во время аспирантуры, и после ее окончания. В. Гельфанд и А. Бершадский были в аспирантуре у Спирина.

Все работали очень успешно и защитили кандидатские диссертации по биологии, а Марголис, Гельфанд и Бершадский стали затем докторами биологических наук и продолжали исследования в области клеточной биологии. Они достигли высокого профессионального уровня и могли бы сами руководить лабораториями, но возможности в России не нашлось, и в результате А. Бершадский уехал в Израиль, а В. Гельфанд, Л. Марголис и В. Розенблат — в США. Спустя некоторое время в Америку переехали и другие мои сотрудники и ученики: А. Нейфах-младший, А. Любимов, Г. Банников, С. Трояновский, Т. Свиткина, А. Серпинская, И. Тинт, Л. Лясс, Ю. Ровенский. В Израиль уехала и наша сотрудница И. Славная. Большинство моих уехавших учеников очень востребованы — так, в Национальном институте здоровья в Вашингтоне весьма успешно работает Л. Марголис. Недавно он вместе с моей дочерью Еленой, московским кардиологом, получил большой российский грант. В Чикаго стали руководителями лабораторий в университете В. Гельфанд, Т. Свиткина, С. Трояновский и Л. Лясс. А. Любимов — профессор университета в Лос-Анджелесе и занимает должность директора Глазной программы Института регенеративной медицины.

А. Бершадский руководит лабораторией в Институте Вейцмана в Израиле, а также лабораторией в Сингапуре.

Все они по-прежнему контактируют друг с другом и с нами. Приезжая в Москву, делают доклады в лаборатории и бывают у нас дома. К великому сожалению, в Америке от тяжелых болезней скончались Шурик Нейфах и Гриша Банников. И в Москве ушли из жизни некоторые мои близкие друзья и сотрудники: скромнейший и надежнейший Вадим Иванович Самойлов, Ося Чертков, старший Саша Нейфах, Саша Фриденштейн, Игорь Абелев, Галя Дейчман. Остались единицы… Из них хочу упомянуть Вадима Агола и Горика Дворкина. А. А. Ставровская из-за болезни редко бывает в лаборатории, но работает дома и часто общается со мной по телефону.

В Москве лаборатория несколько сократилась, но остались активно работающие сотрудники, в том числе О. Иванова и Л. Домнина в МГУ в Онкоцентре — Н. Глушанкова и А. Александрова, защитившие докторские диссертации. Появились и молодые сотрудники, бывшие аспиранты лаборатории и студенты МГУ Таким образом, сохраняется большая группа в Москве и за границей, продолжающая работу по ранним механизмам нормального морфогенеза и этапов опухолевой трансформации. К сожалению, мое личное участие в экспериментах сильно ограничено травмой и заболеваниями, но я все-таки стараюсь делать, что могу. В общем, многое из замыслов осталось неосуществленным и, учитывая мой возраст, вряд ли осуществится, однако благодаря моей замечательной семье, в первую очередь моей жене, детям, внукам и правнукам, а также моим сотрудникам моя жизнь сложилась удачно, и я надеюсь еще что-либо узнать, а может быть, и сделать. Жизнь в микроокружении семьи и сотрудников лаборатории остается по-прежнему чрезвычайно интересной, тогда как другие ее грани становятся все более размытыми.

После смерти Блохина директором Онкоцентра стал Н. Н. Трапезников, а затем блестящий хирург М. И. Давыдов. Давыдов всегда относился ко мне очень хорошо и в марте этого, 2014 года по моей просьбе освободил меня от административной работы, переведя на должность главного научного сотрудника. Сейчас я работаю дома, но встречаюсь с сотрудниками лаборатории и стараюсь не терять с ними связи. Мой 85-летиий юбилей мы отметили в ресторане в очень приятной обстановке. Я получил много подарков, и особенно меня тронул подарок сотрудников лаборатории — каменная статуэтка рыбки, символ древней молчаливой мудрости.

В последние годы я очень мучаюсь от сравнительно редкого заболевания, называемого «нормотензивная гидроцефалия». Я жив и в сознании только благодаря моим дорогим родным и друзьям. Главную роль здесь, конечно, играла и играет моя жена Лина. Без повседневной ее поддержки в эти 63 года совместной жизни я бы не выдержал. Мы создали замечательное потомство, и прежде всего двух исключительных дочерей — Лену и Галю. Обе пошли по медицинской линии. Лена и ее второй муж стали ведущими терапевтами-кардиологами Москвы. Они много раз меня спасали в критические моменты моей болезни. Галя живет теперь в Бостоне, где тоже успешно работает в области прикладной молекулярной биологии. Ее муж Андрей стал там анестезиологом высокого уровня. Наши дети подарили нам трех внучек, а те — двух правнуков. Много внимания нам уделяет наша старшая внучка Надя, которая стала квалифицированным и успешным психологом и ведет групповые занятия с психологами в Москве, а также в Америке и других странах. Сейчас ее пригласили вести занятия в Лос-Анджелесе. Маша, дочь Гали, работает менеджером в Бостоне в фирме, разрабатывающей программы для лечения детей с онкологическими заболеваниями. Младшая дочь Лены, Анюта, учится на четвертом курсе мехмата МГУ и, как мне представляется, станет способным научным работником в области физиологии мозга. Один из моих правнуков, Даня, заканчивает математическую школу, стал победителем математической олимпиады им. Ломоносова и собирается заняться математикой, а второй, полугодовалый Сэм, пока лишь подает большие надежды.

Мои друзья и сотрудники

Гдаль Григорьевич и Вита Ильинична Гелыптейны

Нашими лучшими друзьями на протяжении многих лет были Гелыптейны. Вита работала в нашей лаборатории и была моим незаменимым помощником, всецело преданным науке. Гдаль, ее муж, фронтовой врач, после демобилизации был приглашен на работу в Институт им. Бакулева, где вместе с хирургами Бакулевым и Мешалкиным стал в качестве кардиолога-терапевта начинателем операций на сердце в России. Вскоре он стал одним из ведущих кардиологов Москвы. Мы много времени проводили вместе: по разным поводам и без повода ездили друг к другу в гости, вместе отдыхали в Прибалтике, вместе бывали в студиях Бориса Биргера и Вадима Сидура. Услугами Гдаля как кардиолога пользовались многие известные представители московской интеллигенции, с которыми он дружил. В частности, Гдаль был лечащим врачом Н. Я. Мандельштам.

Семейная жизнь Гельштейнов была отмечена тяжелейшей трагедией: покончил с собой их старший сын. Сохранить себя им помогали многочисленные друзья, забота о внуках и невероятная преданность делу, которым они занимались.

Из записок Элины Наумовны Васильевой

С Витой и Гдалем мы были исключительно близки, и я не припомню ни одного случая, когда бы мы не понимали друг друга. Мы часто встречались дома, ездили вместе к Н. Я. Мандельштам, к знакомым художникам, на разные выставки и концерты и даже несколько раз вместе отдыхали.

Очень хочется рассказать о Гдале одну комическую историю. Он был тогда уже известным врачом, он работал непосредственно с Бакулевым и Мешалкиным и потому ему предоставили квартиру на территории Первой градской больницы, где базировалась клиника Бакулева. Это была очень маленькая однокомнатная квартира с прихожей-кухней. Все удобства этой квартиры (туалет) располагались на лестничной площадке. Гелыитейны с маленьким Гришей помещались в одной небольшой комнате, а их домработница Аня и старший сын Марик спали в прихожей. Аня работала у них около года, и однажды она пожаловалась Гдалю на боли в животе. Тот, естественно, разволновался, потрогал живот справа, где болело, был поставлен диагноз — аппендицит, и Гдаль повел Аню в хирургическое отделение. К счастью, в приемном отделении врач волновался меньше и моментально установил, что у Ани начинаются роды. Аня родила от кого-то здоровенького ребенка, ему купили все, что полагается, и обоих препроводили в деревню, откуда Аня приехала. В их квартире просто не было никакого физического места для второй детской кроватки. Над бедным Гдалем долго потешались все друзья, и ему оставалось только тихо отбиваться. Думаю, что это был единственный провальный эпизод в его успешной медицинской практике. Приятно вспомнить, что Гдаль вскоре получил в доме АМН на Соколе прекрасную по тем временам трехкомнатную квартиру, стены которой постепенно заполнились картинами его пациентов.

Надежда Яковлевна Мандельштам

Особым нашим другом стала Надежда Яковлевна Мандельштам — вдова великого поэта. После ареста мужа она выучила все его ненапечатанные стихи и спасла их от гибели. Чтобы избежать ареста, она скиталась по разным городам Союза, а после смерти Сталина обратилась с просьбой о помощи к К. Симонову, бывшему в то время секретарем Союза писателей, и он помог ей получить в Москве маленькую однокомнатную квартиру на первом этаже 9-этажного дома. Там на кухне у Н. Я. обычно собиралась небольшая компания, частью которой стали и мы. В те годы Н. Я. выходила из дома очень редко. Две ее книги воспоминаний были напечатаны за границей, ей нелегально привозили гонорары, и тогда на такси она ездила в магазины «Березка», где покупала разные вещи, которые практически сразу передаривала своим знакомым. Я получил в подарок две ее книги воспоминаний и мохеровый шарф, который берегу до сих пор. Н. Я. очень любила Гельфанда, но не одобряла его романы и после его развода отказала ему от дома. Впрочем, она понимала его величие и говорила, что не надо быть математиком, чтобы понять его гениальность. Н. Я. познакомила нас со многими замечательными людьми, например с отцом Александром Менем, который был ее духовником, художниками Биргером и Вейсбергом, биологом Сашей Борисовым, который стал отцом Александром, Варей Шкловской и ее мужем, поэтом Николаем Панченко, психиатром Юрием Фрейдиным и другими. Лето Н. Я. обычно проводила в Пушкино, в доме Меня, и я ее там навещал несколько раз. В последний раз мы встретились с отцом Александром в нашем институте, где он начал выступать с циклом лекций о Христе. После первой лекции я подошел к нему. «Да, времена изменились, — сказал он, — но не думайте, что все хорошо, еще многое нам предстоит». Действительно, вскоре мы узнали, что отец Александр Мень был зверски убит по дороге в церковь. Убийцу так и не нашли до сих пор.

Когда здоровье Н. Я. ухудшилось, ее вместе с Гдалем Гельштейном наблюдала наша дочь Лена. Постоянный уход за Н. Я. осуществляли прихожанки отца Меня.

Владимир Яковлевич Александров

Я познакомился с Владимиром Яковлевичем в начале 60-х гг. на конференции в Институте цитологии, сразу же был покорен его обаянием и старался с тех пор пообщаться с ним при каждом моем приезде в Ленинград и при каждом приезде Владимира Яковлевича в Москву. Мы подолгу болтали, обсуждая научные и ненаучные вопросы. И каждая такая беседа была для меня большим и уникальным удовольствием.

Для меня Владимир Яковлевич был и остается воплощением особой ленинградско-петербургской интеллигентности — притом ведь он не вырос в этой среде, а впитал и воплотил ее специфические черты, приехав в Ленинград уже взрослым человеком из совсем иной южноеврейской среды.

Но, конечно, он был не только «ярким представителем петербургской интеллигенции». В течение нескольких десятилетий Владимир Яковлевич занимал совершенно особую роль в сообществе биологов всей нашей страны. Трудно точно определить эту роль. Лидер? Но он никогда никого никуда не вел. Основатель уникального научного направления? Да, но не только это — руководителей научных школ много, а Владимир Яковлевич был в нашей биологии один. Моральный авторитет? Да, авторитет непререкаемый, но очень своеобразный: Владимир Яковлевич никогда не изрекал приговоров, а чаще всего шутил, высмеивая то, по поводу чего он негодовал. Но шутки эти были часто смертоносными для их объектов. Более того, они были единственным оружием, которым одиночка-профессор мог «достать» таких псевдоученых, как Лысенко, Лепешинская и их подручные, занявших все руководящие позиции и полностью поддерживаемых всей мощью власти.

Еще в 50-е гг. я слышал и повторял определения из шутливого «биологического словаря» Владимира Яковлевича: ген — неприличное слово из трех букв; митоз — реакционный способ деления клетки; амитоз — прогрессивный способ деления клетки. Эти определения нуждаются, пожалуй, в пояснениях для тех, кто не застал то время, когда лысенковцы, отрицавшие существование генов и хромосом, хотели «покончить» и с митозом: зачем при делении точно распределять хромосомы? Ну как всерьез дискутировать с такой чушью, не опускаясь до ее уровня, — можно только ее высмеять.

Еще нагляднее пример, касающийся одного из последователей Лепешинской, который сочинил теорию о превращении растительных клеток в животные. В частности, он утверждал, что лейкоциты, возникают из клеток щепки. Как опровергать такой бред? Владимир Яковлевич просто пересказал всем эту работу сперва устно, а потом, когда это стало возможно, и в печати: само изложение этих «данных» стало анекдотом!

Все эти шутки отнюдь не были безопасными. В поздние сталинские времена, после воцарения Лысенко и Лепешинской, Владимир Яковлевич, категорически отказавшийся хоть как-то приспособиться к «новой биологии», был уволен с работы. Когда Владимир Яковлевич рассказывал об этом периоде своей жизни, то никогда не жаловался и не вставал в негодующую позу — он опять шутил. Особенно любил рассказывать эпизод с приходом на квартиру Владимира Яковлевича милиционера, который стал обвинять хозяина в том, что он нигде не работает и, следовательно, является тунеядцем и по тогдашнему закону подлежит суду и выселению из Ленинграда. Владимир Яковлевич немедленно нашелся: «Но у меня работает жена, а я — домашний хозяин. Почему женщина может быть домашней хозяйкой, а мужчина — нет? Ведь по конституции мужчина и женщина равны в правах». Милиционеру нечем было крыть, и он удалился.

В 1953 г. умер Сталин, но вначале было еще неясно, насколько изменятся времена. В это время быстро распространилась легенда о столкновении Владимира Яковлевича с Макаровым. Макаров был, как и Владимир Яковлевич, учеником Д. Н. Насонова, но он в трудные годы быстро переметнулся на сторону Лепешинской, опубликовал многочисленные работы о возникновении клеток из бесструктурного «живого вещества» и т. д. В результате Макаров быстро пошел вверх по иерархической лестнице и занял руководящие должности в ленинградской цитологии. Осенью 1953 г. Макаров поехал в Москву и из разговоров в верхах понял, что учение Лепешинской скоро перестанет быть передовым. Он не растерялся и, вернувшись в Ленинград, сделал на научном обществе доклад о критическом анализе учения о возникновении клеток из живого вещества. Переполненная аудитория, затаив дыхание от удивления, слушала, как докладчик «смело» разоблачает работы Лепешинской — работы, которые он раньше объявлял классическими и единственно верными. После доклада председатель открыл прения, но никто не попросил слова. По-видимому, Макаров на это и рассчитывал — потом останется в памяти и в протоколе, что он первым разоблачил лженауку. Но тут попросил слова Владимир Яковлевич. Он размеренным шагом вышел на трибуну и медленно произнес только одну фразу: «Ругать Лепешинскую надо, ругать Лепешинскую есть за что, но негоже делать это тем, у кого живое вещество на губах не обсохло». Эта фраза Владимира Яковлевича морально прикончила Макарова, и он, ничего не ответив, быстро ушел из аудитории.

Такого рода рассказы о Владимире Яковлевиче быстро облетали всю научную среду и становились фольклором. Я излагаю их здесь именно как фольклор, а не как точный протокол. Эти истории, пересказанные много раз друг другу, помогали нам всем выживать психологически. Но Владимир Яковлевич не просто отшучивался — он шутя разоблачал зло, причем делал это во всеуслышание, легко и смело. Поэтому его шутки становились мощным оружием в борьбе с научными бандитами.

Разумеется, эта борьба была лишь частью жизни Владимира Яковлевича. Главным в ней во все самые трудные периоды оставались наука, биология и, в особенности, исследования клетки. К клетке Владимир Яковлевич относился очень эмоционально, он справедливо считал ее чудом природы. Он всегда оставался рыцарем прекрасной дамы — клетки. Помню, как на какой-то конференции кто-то при нем несколько пренебрежительно высказался о клетке как о чем-то примитивном. Владимир Яковлевич немедленно запротестовал: «Не позволю оскорблять клетку!» Он работал всегда. Даже в годы вынужденной безработицы он дома экспериментировал с клетками кожицы лука. Невозможно здесь описывать и оценивать все экспериментальные работы Владимира Яковлевича. Хочу, однако, сказать хотя бы несколько слов о полузабытых и не вполне еще оцененных обобщениях и предвидениях. Прежде всего, это созданная им вместе с Д. Р. Насоновым концепция паранекроза. Это была первая система представлений о глобальных реакциях клетки на повреждение.

Мне особенно дорого воспоминание, связанное с лекцией о движениях клетки, которую Владимир Яковлевич прочитал на школе по молекулярной биологии в Мозженке в начале 70-х гг. На волне очередных замечательных успехов молекулярной биологии Владимир Яковлевич рассказывал о сложных миграциях клеток в эмбриогенезе, к механизмам которых никаких подходов тогда не было. Помню фразу Владимира Яковлевича: «Нужно защититься от ослепляющего света молекулярной биологии, чтобы понять суть поведения клетки». Только теперь, 30 лет спустя, проблема, поставленная тогда Владимиром Яковлевичем, проблема молекулярных механизмов морфогенеза и эмбриогенеза, становится центральной проблемой биологии.

Кто знает, быть может, живи Владимир Яковлевич в более приличную эпоху, он смог бы сделать еще ряд блестящих работ, стал бы более цитируемым и известным на Западе. Однако Владимир Яковлевич сделал больше: в своем мертвящем времени он стал замечательным ученым и великим человеком.

Александр Александрович Нейфах

Среди моих друзей, естественно, было много биологов. Самым ярким из них был Саша Нейфах (старший). Он был эмбриологом и заведовал лабораторией в Институте развития АН СССР. В 1943 году он отказался от брони и настоял на том, чтобы его взяли в армию. До конца войны он был на фронте в качестве артиллериста. Нейфах все время колебался между наукой и диссидентской деятельностью. В 1968 году из-за протеста против ввода советских войск в Чехословакию он был исключен из партии и снят с заведования лабораторией. Из института Нейфаха не выгнали, главным образом благодаря тому, что его защитили директор института Б. Л. Астауров и секретарь парторганизации Г. К. Хрущев. И после этого он не снижал активности научной и политической. Он дружил с Сергеем Ковалевым и после ареста Ковалева навещал его в ссылке, много и активно помогал крымским татарам. Не менее активным он был и в личной жизни — у него было три официальных жены и несколько неофициальных. Он был влюбчив и всегда готов жениться на женщине, с которой у него возникал роман. Забавно, что от официальных жен у него рождались сыновья, а от «гражданских» — девочки. Всех своих детей он любил, заботился о них и до конца жизни сохранял со всеми своими женщинами и детьми хорошие отношения. Второй его сын, Шурик Нейфах (А. А. Нейфах-младший), закончил биофак МГУ и был одним из самых талантливых моих учеников. В последние годы здоровье Саши Нейфаха постепенно ухудшалось (у него был порок сердца), профессор Семеновский сделал ему операцию, но после операции у него развился клапанный эндокардит. С этим он поступил в отделение к нашей дочери, но, к сожалению, ни один из антибиотиков ему не помогал, и в 1997 году он скончался. В больнице его часто навещал старший сын — биолог, кандидат физ. — мат. наук, который стал священником. К моему удивлению, незадолго до смерти Саши его сыну, отцу Георгию, удалось убедить отца креститься.

Из записок Элины Наумовны Васильевой

К сказанному Юрой о Саше Нейфахе я могу добавить только несколько эпизодов из наших совместных встреч. Все эти истории касаются его отношений с женщинами. Они были всем известны и только характеризуют Сашкину широкую натуру. Со всеми женщинами он расставался легко и потом поддерживал с ними теплые отношения. Познакомилась я с Сашей на одном из вечеров в доме Агола, и мы сразу подружились.

В то время он был женат второй раз и жил со своей женой Галей и с сыном Шуриком. Мы договорились поехать весной в Коктебель. В Коктебеле в конце апреля и в начале мая всегда было фантастически красиво. Горы там сначала покрываются желтыми и синими цветами, а потом расцветают тюльпаны и пионы. Мы гуляли по горам и однажды встретили на склоне человека, который нес большой букет пионов. В Саше вдруг проснулся эколог, он рассвирепел и кинулся на этого мужчину с кулаками и криком: «Как вы посмели рвать здесь цветы?» Дело запахло серьезной дракой, поэтому мы бросились их разнимать. Но тут мужчина опомнился и объяснил, что здесь погибла его жена и он несет эти цветы на ее могилу. Кончилось все примирением и извинениями с обеих сторон. И еще помню, как мы ездили вчетвером в Ялту, где отмечали в ресторане Сашин день рождения и День победы.

К сожалению, долго удерживать Сашу Галя не смогла. Саша снова влюбился — в молодую девушку, Лену Лозовскую, моложе его на 25 лет, и оформил с ней брак. Их сын Илюша страдал с детства аллергией, и то ли по этой причине, то ли у Лены были другие соображения, но она договорилась о работе в Бостоне и уехала туда с Илюшей. Саша туда тоже поехал и даже полгода проработал в лаборатории, но адаптироваться не смог и вернулся в Москву.

С Леной он развелся и вскоре женился на своей бывшей сотруднице Асе, у которой росла их общая, к тому времени трехлетняя дочь, о которой он ничего не знал, т. к. Ася сменила место работы и с Сашей не общалась. Последние годы его жизни (к сожалению, не очень долгие) они прожили втроем, и очень счастливо. О последнем периоде жизни Саши есть все в рассказе Юры. Я повторяться не хочу.

Иосиф Львович Чертков

Моим большим другом был Ося Чертков. Гематолог-экспериментатор, профессор, он заведовал лабораторией в Институте гематологии и переливания крови с 1956 года до конца жизни. Мы с ним подружились на гельфандовском семинаре. Чертков одним из первых, вместе с А. Фриденштейном, начал исследования со стволовыми клетками и опубликовал по этим вопросам много статей, а также книгу «Клеточные основы кроветворения» в соавторстве с Фриденштейном.

Когда Лина приобрела машину, мы стали вместе ездить на озера в Карелию и разные северные и западные районы России. Чертков был очень эмоциональным человеком и во время поступления своей любимой дочери Лены в университет заработал первый инфаркт. После этого был еще один, поэтому Ося не ходил с нами по грибы и ягоды, а готовил для всей нашей компании вкуснейшие обеды. Это было его хобби: дома, как правило, когда приходили гости, или только мы с Линой, готовил в основном Ося, а не его жена Инна. На озере мы ему помогали только в «черной» работе, а он умудрялся на костре или на шмеле готовить борщи, жаркое, фаршированную рыбу из мальков и даже жарил пирожки с ягодами или с мясом из консервов. Он считался в нашей компании комиссаром, и всем, особенно нам, всегда был готов помочь с машиной, палаткой и прочими проблемами. С сердцем у Оси периодически были серьезные неприятности, он наблюдался у Лены и Саши, и они посчитали, что ему необходима ангиопластика. Об операции они договорились с известным израильским кардиологом Хасином. Операция прошла хорошо, и Ося решил поехать в Бостон к дочери. Лена сказала, что даст согласие только при условии, что он будет аккуратно принимать все необходимые для него лекарства. Зная Осин не очень надежный в этом отношении характер, Лена даже заставила его поставить свою подпись под этим списком. К сожалению, Ося оказался абсолютно необязательным и не стал в Америке принимать плавике. Результатом непослушания стал микроинсульт в область речевого центра. Он очень страдал от невозможности полноценного общения с сотрудниками и друзьями и постоянно говорил о нежелании жить. Он умер в 2009 году. После его смерти мы прекратили наши замечательные поездки. Без Черткова они были невозможны.

Из записок Элины Наумовны Васильевой

С Осей Чертковым у нас было связано очень много — и хорошего, и грустного, и писать об этом тяжело даже спустя пять лет после его смерти. Ося был очень разным на работе, дома и на отдыхе. На работе он был фанатом. Много читал, много придумывал, для него было особой радостью работать самому в боксе руками. У Оси были проблемы с сердцем, но когда в лабораторию привозили клетки с мышами, приборы или какие-то другие тяжелые вещи, Ося вскакивал первым, хватался за них, и требовалось особое внимание, чтобы его опередить и не дать таскать тяжести. Я это видела сама и в лаборатории, и на озерах.

Когда я ушла из института, мне было тоскливо и хотелось поработать, а заодно и заработать, и я как-то сказала об этом при Осе. Он тут же предложил мне работу в его кооперативе. Там работали все сотрудники его лаборатории. Работать надо было с мышами. Меня быстро научили всему, что требовалось делать, и я очень скоро стала полноправным членом коллектива. Обстановка в лаборатории была очень дружеская и неформальная. При этом было видно, что сотрудники своего заведующего не только уважают, но и любят. И было за что. Работа в кооперативе позволила всем сотрудникам купить квартиры, машины и пр. Ося каждый день приносил в лабораторию много разных вкусных продуктов, остальные тоже что-то приносили (я тоже), и в определенное время все, кто не был занят срочной работой, садились за большой стол. (К сожалению, я там проработала недолго, так как надо было лететь в Америку.)

Совершенно другим Чертков был вне лаборатории. На Ученом совете института он, невзирая на лица, всегда выступал срезкой критикой, и его там побаивались. Ося был требовательным и к себе, и к другим. Я слышала, что он очень редко писал положительные отзывы на статьи, которые ему направлялись на рецензию. Я думаю, что его рецензии были, возможно, строгими, но непредвзятыми, справедливыми.

Он много времени сотрудничал с А. Фриденштейном: они работали в разных институтах, но оба занимались стволовыми клетками и писали совместные статьи и книгу по этому вопросу.

Фриденштейн был более публичным персонажем, чем Ося, он стал членкором АМН и получил большую известность, чем Чертков. А. И. Воробьев, директор Гемцентра, был при Ельцине министром здравоохранения. Он дружил с Чертковым до всех своих постов, бывал у него дома, ценил его работы и не раз предлагал Осе подать на конкурс в Академию, но Ося это отвергал.

Ося дома был всегда хлебосольным хозяином. Он любил готовить и делал это очень хорошо. Когда он ездил за границу, то привозил оттуда не вещи, а специи. На столе, помимо всяких закусок, у них всегда была фаршированная рыба в виде котлеток. Такая рыба иногда готовилась и на озере. Вывали случаи, когда Ося решал приготовить какое-то необычное блюдо, например мясо с анчоусами. Тогда он нам звонил и просил немедленно приехать на дегустацию. Иногда мне казалось, что без анчоусов мясо было бы лучше, тем более что анчоусы были заменены килькой, но я старалась кулинара не огорчать. Инне при больших сборищах доверялось готовить сладкий пирог и кулебяку с капустой.

Теперь о поездках на отдых. Моя дружба с Осей и с его семьей, Инной и Леной, началась после того, как он уговорил нас купить палатку и поехать с ним и его компанией на какое-нибудь озеро. Они проводили отпуск на озерах не один год. Я купила машину вынужденно, в 51 год, поскольку у нас хотели отобрать хороший, теплый, обустроенный гараж рядом с домом, если мы не купим машину. Мне пришлось закончить курсы вождения, но никто не верил, что мы с машиной сможем когда-нибудь покинуть гараж. Я иногда, правда, не без потерь, ездила к родителям на Ленинский проспект, но опыта дальних поездок у меня не было.

Наша первая поездка была на озеро в Псковской области. Оказалось, что я могу находиться за рулем долгое время не уставая, но больше ничего положительного обо мне нельзя было сказать. Как правило, первым в колонне ехал наш капитан — Дворкин, за ним следовала я, а за мной — Чертков. Я тогда ничего не понимала и ехала за Гориком с любой его скоростью, как на жесткой сцепке (кажется, это называется так). Все было бы хорошо, но я подобным образом соблюдала дистанцию и при обгоне, и бедный Ося, видя, как я при этом лишь случайно избегала столкновения, не раз был на грани очередного инфаркта (один или два у него уже были). Нам удалось благополучно доехать до озера, и там ему пришлось насучить ставить палатку. Темпераментный Ося при этом ни разу не вышел из себя, хотя мог бы. Вообще в лагере он всегда был спокойным, всем помогал — Ося многое умел делать руками. Кричал он только на свою дочь, называя ее идиоткой, если она делала ошибки, играя с ним в паре в преферанс.

Моя машина не раз застревала в песке или другой дряни, и Ося всегда выруливал оттуда вместо меня. Был один случай, когда Горик повел нас по не очень удачной дороге на Линдозеро в северной Карелии. Вдоль дороги стояли обугленные стволы деревьев. Казалось, что там прошел огненный смерч. Мало того, периодически возникало ощущение, что наши машины проехали через ассенизационное поле. Мы периодически останавливались, чтобы проверить колеса машин и наши подошвы, но ничего пахнущего обнаружить не могли. Инна на всех остановках ругала Горика последними словами, но остальные считали, что надо двигаться вперед, а Ося всех успокаивал. В конце концов мы поняли, что движемся за ассенизационной машиной. Когда мы останавливались, а эта машина уходила вперед, запах пропадал, когда же мы к ней приближались, запах становился непереносимым. И тут Юра начал громко смеяться. Он сказал, что Горик нашел такое место, где нет ничего и куда даже г… завозят. После этого все начали веселиться, и Инна перестала сердиться.

Был еще один эпизод, который характерен для Оси. По дороге на озера мы посещали разные магазины — там встречались вещи, которых не было в Москве. Мужчины непременно заходили в книжные лавки. В одной из них Ося обнаружил 15-томное собрание по истории России С. Соловьева. Его сразу захотели купить и Ося, и Юра. Ося сразу уступил книги Юре и только попросил дать ему возможность их прочитать на озере. Ося вообще отличался скорочтением, и за три недели ему удалось прочитать практически все.

Еще об Осе. Благодаря созданному им кооперативу, он стал довольно состоятельным человеком. Сам он жил скромно и заработанные деньги пересылал Лене в Бостон. Когда у Юры случились неприятности с глазами, он немедленно предложил оплатить операцию в Америке. Мы с благодарностью выслушали его предложение, но были в состоянии оплатить эту операцию и сделали ее в Москве у известного специалиста.

Дочь Черткова Лена живет с семьей в Бостоне, и у нас с ней и всей ее семьей были самые теплые отношения. Она очень много помогала Гале и была для нее в Америке самой близкой подругой. Мы всегда бывали у них дома, когда приезжали в Бостон.

Миша Нахманович

Миша был одним из участников наших озерных походов. Его привел в нашу компанию Чертков, который уже путешествовал с ним на машинах. Миша был математиком и работал старшим научным сотрудником в одном из московских институтов. Всю войну он провел на фронте и имел много наград. В одной из поездок нам по дороге из Карелии попался небольшой кавказский ресторан, и Чертков уговорил нас поесть «по-человечески» в ресторане. Он отправился туда первым, но швейцар его не пустил, поскольку на нем были «заслуженные» рваные джинсы. Тогда Ося потребовал, чтобы Миша надел свой пиджак с орденами и медалями и провел нас всех в ресторан. Уговорить Мишу было непросто — он был исключительно скромным человеком, — но и отказать нам он тоже не мог. Мишу, конечно, пропустили, но мы обиделись на это заведение и туда не пошли.

Миша был необычайно добрым и обаятельным человеком, и мы все называли его Мишечкой. Он был чрезвычайно рукастым. Пока мы ставили палатки, он успевал построить мостки, вырыть погреб и соорудить прекрасный туалет. На озере он часто ловил рыбу, из которой Ося делал настоящую фаршированную. Он вытачивал для всех лопаточки из можжевельника. Наде, которая дважды ездила с нами, он сплел корзиночку для сбора ягод. Миша ценил людей, которые работали. Я мало что умел делать в лагере, участвовал только в пилке дров, но Миша меня нежно любил. Главное — из него струилась доброта. Его жена Галя тоже была очень милым человеком с отличным чувством юмора, поэтому с ними в компании было очень комфортно.

В последний раз я встретился с Мишей, когда меня пригласили прочитать лекцию в одном из университетов на западном побережье Америки. Миша приехал повидаться со мной в отель. Он эмигрировал в Америку из-за того, что туда уехала с мужем его единственная дочь. Миша был очень способным человеком и довольно быстро выучил английский язык. Он и в Америке оставался таким же добрым и контактным, как и в России ловил там ежедневно рыбу в лицензированном озере и дарил ее соседям-американцам. Он и мне в отель принес большой пакет со свежей рыбой и очень расстроился, что я ее не взял. Я боялся, что она не выдержит дальнего перелета. В последние два года у него были очень сильные боли в ногах. Мы ему довольно часто звонили из Москвы, стараясь поддержать, но через некоторое время узнали от его жены, что он скончался.

Георгий Абрамович Дворкин

Горик был и, к счастью, остается нашим другом. Он доктор биологических наук, работал в Институте генетики АН СССР. Я познакомился с ним на гельфандовском семинаре, но близкие отношения, как и с Чертковым, у нас начались в связи с поездками на озера. До этого Чертковы и Дворкины не раз ездили вместе. Горик был неизменным участником и капитаном наших поездок на озера. Именно он разрабатывал маршруты и обеспечивал нашу жизнь многими важными атрибутами. У него был прицеп, на котором он вез разные плавсредства: байдарку, катамаран, виндсерфинг, а также тент, фанеру, котлы, инструменты и прочие важные вещи. (Ко второй поездке у нас уже тоже была своя байдарка.) По приезде на место Горик сразу начинал обустраивать нашу территорию: ставить или делать стол и натягивать над ним большой тент. Мы же помогали ему по мере наших возможностей. Его жена Валя, отличная пловчиха, тоже была в лагере незаменимым специалистом. Например, она спокойно могла разжечь костер в любую погоду, даже под дождем, и была мастером по сбору грибов и ягод. Она на озере научила плавать нашу внучку Надю, которая об этом вспоминает с большой благодарностью. К сожалению, и Горик, и Валя, да и я сейчас находимся не в лучшем физическом состоянии, поэтому общение с ними поддерживает только Лина.

У Горика было очень много друзей — он всегда отличался готовностью помочь: перевезти на дачу на своей машине, встретить в аэропорту и т. д. Сейчас из этих друзей остались единицы, и часто звонят лишь двое, уехавшие в Америку. До поступления в медицинский институт Горик закончил ЦМШ при Московской консерватории, он играл на виолончели. Играть он перестал, но сохранил на всю жизнь любовь к музыке и профессиональное к ней отношение. Мы с Гориком и Валей до последнего времени ходили вместе на концерты и в Музыкальный клуб при Доме композиторов, организованном композитором ЕС. Фридом. (О Фриде будет сказано отдельно.)

Из записок Элины Наумовны Васильевой

Про Горика, мне кажется, Юра написал хорошо, и хочется только сказать еще раз о том, что он был очень хорошим человеком, у него было много друзей и среди музыкантов, с которыми он учился в ЦМШ, и среди ученых, и его все любили.

Вадим Израилевич Агол

Вадим Агол был сыном известного генетика, который при советской власти стал видным чиновником ВАКа. В частности, Л. М. Шабад вспоминал много лет спустя, что именно Агол-старший вручал ему аттестат кандидата наук. В 30-х годах Агол, как вся элита, был расстрелян. Незадолго до ареста он разошелся с матерью Вадима, и они жили отдельно, поэтому репрессии их не затронули.

Я впервые увидел Вадима, когда тот был на первом курсе мединститута. В институте Вадим серьезно участвовал в работе биохимического кружка и даже выполнил работу, которая стала основой его диссертации, а также активно участвовал в институтской самодеятельности. Тем не менее после окончания института из-за анкеты он не был оставлен в аспирантуре и вместе со многими выпускниками был отправлен на работу в Караганду. Там, впрочем, его взяли на кафедру биохимии Карагандинского мединститута, и вскоре он защитил кандидатскую диссертацию. Пробыв в Караганде положенные три года, он вернулся в Москву и начал работать в Институте полиомиелита. Там Вадим сделал и защитил докторскую диссертацию и стал руководителем лаборатории. Агол все годы был активным участником семинара Гельфанда.

В 1963 году Вадим вместе с Абелевым и со мной стал профессором кафедры вирусологии биофака МГУ Кафедра была популярной, и мы имели возможность отбирать студентов, которые потом работали в наших лабораториях. В последние годы Агол создал оригинальную концепцию о роли вирусов в регуляции жизнедеятельности клетки. Его активно приглашают с докладами на различные симпозиумы и конгрессы — Вадим видный вирусолог, членкор Медицинской и большой академий, лауреат нескольких международных премий. Мы с ним по-прежнему поддерживаем дружеские отношения — встречаемся, говорим по телефону.

Из записок Элины Наумовны Васильевой

Вадима и его будущую жену Светлану я заметила в институте на одном из первых курсов, точно не помню. Они поступили через год после нас. Они сидели на лекциях и ходили вместе: худой, тоненький с длинными черными кудрями юноша и высокая светловолосая девушка. Спустя много лет стало ясно, что Вадиму вообще нравятся крупные блондинки. На институтских вечерах Вадим читал стихи и внешне чем-то напоминал Блока. (Стихи Вадим пишет и сейчас, издал несколько поэтических сборников.) Женился Вадим рано, и, когда впервые мы пришли к Вадиму и Светлане домой, у них уже была взрослая дочь, которая, как мне кажется, была в одном из старших классов. Помню еще большую черную собаку, которую в тот вечер выводила погулять их дочь Оля. Может быть я ошибаюсь, но мне кажется, что Вадим был не очень строгим отцом, скорее ровесником. Оля сравнительно рано вышла замуж за аспиранта-грузина и по окончании аспирантуры уехала с ним в Грузию. Оля кончила биофак и работала там по специальности, а муж со временем стал директором Института математики. Совершенно очевидно, что Вадим вообще очень любит детей, а своих внуков и правнуков обожает. Светлана, естественно, тоже. Они вместе часто ездили в Тбилиси, и, когда там было плохо с продуктами, в Грузию из Москвы регулярно отправлялись продуктовые посылки.

Не знаю точно, что послужило причиной развода Вадима и Светланы — может быть, различие в характерах: Светлана была очень общительной, а Вадим всегда был всецело поглощен работой… Удивительно, каку них сложились отношения после развода. Светлана вышла замуж, но регулярно приезжала к Вадиму, чтобы приготовить для него любимые отбивные, а он, женившись, ежедневно звонит Светлане — ее муж умер, и она живет одна. Новая жена Вадима, Люся, и внешне, и по характеру напоминает Светлану и ездит с ним везде, в том числе и в Тбилиси. Эта сторона жизни Вадима меня просто восхищает.

И конечно, восхищает его физическая и научная сохранность. Его приглашают в разные университеты мира, и он там читает лекции, он продолжает работу в лаборатории, перейдя на должность главного научного сотрудника, но руководя фактически своей лабораторией. Его работа отмечена серьезными наградами: он получил премию «Триумф», основанную Б. А. Березовским, а недавно — Международную вирусологическую премию.

Лето Вадим с Люсей обычно проводят на Валдае, где совершают походы на байдарке. У нас они бывают в основном на днях рождения. Наблюдается Вадим, как и другие наши друзья, у Лены, и приятно видеть, что ее работа в этом случае эффективна.

Гарри Израилевич Абелев

Относительно близкие отношения с Игорем (так мы его звали) у меня начались на семинаре Гельфанда. Он в это время работал в Институте им. Гамалеи в отделе Л. А. Зильбера. Когда Зильбер умер, Игорь стал заведовать отделом. В это время в АМН были объявлены выборы и выделено одно место по экспериментальной онкологии. Я не собирался участвовать в этих выборах, но Блохин, который был президентом АМН, вызвал меня и сказал, что Онкоцентр не может не выдвинуть кандидата на это место и я должен подать документы на конкурс. В результате кандидатов было три: Абелев, я и В. Городилова — зам. директора Онкологического института им. Герцена. Ее муж был генералом КГБ, что являлось немаловажным фактором. Я поехал к Игорю домой и просил его ни в коем случае не снимать своей кандидатуры. Я сказал, что сделаю это сам перед выборами. Однако Бароян (тогдашний директор Института им. Гамалеи), который поддерживал Городилову, заставил Игоря отказаться от участия в выборах, и конкурентов осталось двое: Городилова и я. Мои шансы были существенно выше, и Академия решила этот вопрос просто: место по экспериментальной онкологии было ликвидировано, а я больше никогда не участвовал в выборах Академии медицинских наук. Несмотря на то, что Абелев сделал то, что хотел Бароян, тот продолжал травить Абелева, и его работа в институте стала трудной. Игорь хотел перевестись в наш институт, и я пошел к Блохину и предложил выделить для сотрудников Абелева место из площади нашей лаборатории. Блохин посоветовал мне поговорить с Н. П. Мазуренко, который был председателем вирусологической комиссии. Мазуренко долго думал и написал бумагу о желательности перевода отдела Абелева в Онкоцентр. Мазуренко мне сказал, что он обязан это сделать в память Л. А. Зильбера, который помог ему перевестись в Москву с Украины. Бумага Мазуренко, оглашенная на Президиуме АМН, решила дело, и отдел Абелева был переведен в наш институт, где Игорь работал до конца жизни.

Ольга Юрьевна Иванова

В 1963 году Шабад, который был в это время заместителем директора Онкоцентра, сказал мне, что на свободное место младшего научного сотрудника надо взять некую Иванову, за которую просит секретарь парторганизации Б. М. Никитин. Я Никитина не знал, но стал упираться, так как не хотел брать в лабораторию родственника партсекретаря. Однако Шабад настаивал, и пришлось уступить. Я на всю жизнь благодарен Никитину за его предложение. Ольга работает со мной уже 50 лет и стала самым верным и надежным из всех сотрудников. Она наладила связи с руководителем киноотдела Академии мед. наук С. Г. Коммом и начала заниматься микрокиносъемкой клеточных культур. Эта уникальная методика позволила наблюдать живьем движения клеток в культуре. Работа по этой методике продолжается у нас уже несколько десятилетий.

А через некоторое время к нам в лабораторию пришла ее дочь Тоня, которая уже защитила докторскую диссертацию и которую я люблю и ценю так же, как и ее маму. Муж Ольги был сыном Президента Академии наук А. П. Александрова, которого не смутило то, что родители его невестки были репрессированы. Когда произошла чернобыльская трагедия, на Александрова, который ведал атомными проектами, посыпались обвинения, и Ольга его бурно перед нами защищала.

Лидия Владимировна Домнина

Лида Домнина была дочкой дипломата, посла в Иране и в Египте. Это никак не сказывалось на ее работе и отношениях с другими сотрудниками лаборатории. Она всегда была и остается очень скромным и хорошим человеком. Лида быстро подружилась с Ольгой, и они дружат до сих пор. Лида и Оля — ядро нашей университетской группы.

Вадим Иванович Самойлов

Самойлов был преданным и деловым моим помощником, особенно в последние годы, когда я в основном работал дома. Он отличался невероятным чувством долга. Хотя мы жили не очень далеко друг от друга, ему надо было добираться на автобусе, который ходил нерегулярно. Тем не менее для него приехать ко мне по работе было вопросом принципа, независимо от погоды. «У меня есть зонтик», — говорил он обычно в ответ на предложение перенести встречу на другой день. Вадим был ученым секретарем Совета Института молекулярной биологии МГУ, и в понедельник он также обязательно ездил в университет. Когда умерла его жена, он каждую неделю ездил на кладбище в любую погоду, точно так же не считая возможным изменить это правило.

Вадим самоотверженно доставал любые материалы, нужные для нашей работы, и благодаря этому было опубликовано несколько наших совместных статей.

Он был очень интеллигентным человеком, много читал, многое помнил, знал множество анекдотов, и наши совместные ланчи всегда были интересными. После его смерти моя работа уже не идет по-прежнему. Его никто заменить не может.

Григорий Самуилович Фрид

Познакомились мы с Фридом у Агола, жена которого Светлана Толова работала с первой женой Фрида, Екатериной Михайловной. Фрид пригласил нас в свой Музыкальный молодежный клуб, организованный им в 1965 году при Доме композиторов. Мы стали регулярно ходить на эти вечера и ходим до сих пор. ЕС. вел заседания клуба очень живо и интересно. Об исполняемых произведениях и их авторах обязательно рассказывал он сам, а также музыканты. При этом вопросы в устной или письменной форме мог задать любой участник клуба, и это создавало необычайно демократическую атмосферу. После недавней смерти Фрида клуб получил его имя и продолжает активно работать, как и раньше, каждый четверг. Теперь работу клуба организует его вдова, Алла Митрофановна, вместе с учеником Фрида, А. К. Вустиным.

Фрида называли человеком эпохи Возрождения. Помимо созданных им музыкальных произведений (две монооперы, симфонические и камерные произведения, музыка к спектаклям, радиопостановкам, кинофильмам и др.), Фрид был прекрасным художником (его картины экспонировались на выставках), а также писателем (он написал четыре книги). Две картины и книги Фрида были нами получены в качестве подарков на наши дни рождения. Фрид много раз бывал у нас дома, он был очень интересным собеседником и исключительно приятным человеком, отличавшимся редким оптимизмом. Мы счастливы, что у нас есть запись тоста Гриши, посвященного 85-летию Лины.

Владимир Станиславович Турусов

Я был на Кубе два раза, и оба раза с моим коллегой по институту В. С. Турусовым. Володя был морфологом и экспертом по новообразованиям у лабораторных животных. По предложению Международного агентства по изучению рака в Лионе он написал и издал многотомное руководство по опухолям лабораторных животных. Это прекрасно изданное и, по-видимому, единственное в мире руководство является уникальным.

Во время командировок на Кубу мы знакомились с постановкой там здравоохранения, и в особенности онкологии. Власти этого единственного социалистического государства в западном полушарии надеялись сделать Кубу медицинским центром для всех латиноамериканских и африканских стран, и этому придавалось большое политическое значение. Щедрое субсидирование из СССР позволило построить в Гаване большой, хорошо оборудованный медицинский центр. Открытию этого центра была посвящена международная конференция, на открытие которой были приглашены и мы. Мы с Володей сделали там доклады, а по окончании конференции был организован большой прием для участников, на котором присутствовал сам Фидель Кастро. Каждый участник мог лично представиться Кастро и пожать ему руку. Я лично в эту большую очередь не пошел, а Володя отправился, ему было интересно. Некоторые особо активные участники вставали в очередь по два-три раза.

Другим ярким впечатлением от посещения Кубы были заполнявшие весь морской горизонт силуэты советских нефтегрузов, ожидавших разгрузки. СССР бесплатно снабжал Кубу нефтью.

После поездки на Кубу мы с Володей начали теснее общаться, и они с женой стали бывать у нас дома.

Георгий Яковлевич Свет-Молдавский

Этот рассказ касается моего приятеля Жоры Свет-Молдавского, которого я, будучи зам. директора Центра, пригласил заведовать лабораторией. Мы во время его работы в институте часто ссорились из-за оценки данных, полученных в его лаборатории, но продолжали дружить. Через некоторое время я с ужасом узнал, что у Жоры диагностирован неизлечимый лейкоз.

Приехавшие тогда к нам в институт американские гематологи, осмотрев Жору, подтвердили диагноз и предложили попытаться полечить его новым методом: пересадкой стволовых клеток стромы костного мозга, а затем пересадкой здоровых стволовых кроветворных клеток. Жора, которому нечего было терять, с энтузиазмом согласился. Проблема была в том, как получить разрешение на выезд в США для испытания нового метода. Свет-Молдав-ский обратился к министру здравоохранения Б. В. Петровскому и через некоторое время получил от него формальный ответ, что в России тоже разрабатываются новые методы лечения лейкозов. Все в институте очень сочувствовали Свет-Молдавскому, и наша сотрудница Оля Иванова рассказала обо всем своему тестю А. П. Александрову, который в то время был президентом Академии наук. Александров проявил полное сочувствие, но сказал, что ему нужны документы для обоснования поездки в Америку. Александров написал письмо министру Петровскому и получил такой же формальный ответ и предложение обратиться в дирекцию Центра, где наверняка есть все необходимые документы. В дирекции сказали, что у них документов нет. Мы с Олей стали думать, что делать дальше, и сообразили, что Свет-Молдавский наверняка оставляет у себя копии всех документов. Оля поехала к нему домой, и Жора выдал ей копии всех бумаг. А. П. Александров регулярно посещал Брежнева, который правил тогда страной, будучи больным человеком. Александров рассказал ему историю Свет-Молдавского, и Брежнев только спросил: «А человек он хороший?» Александров ответил: «Очень хороший». «Ну и пусть едет», — сказал Брежнев.

На следующее утро Жоре позвонили и спросили, почему он не приходит за паспортами, и через сутки все паспорта на имя Жоры, его жены Инны, его дочери Жени и его сотрудницы были выданы. Все они быстро уехали, и в результате Свет-Молдавский прожил в Америке более пяти лет.

В середине 80-х меня выпустили в командировку на месяц в Международное агентство по изучению рака в Лионе. Я провел этот месяц с пользой и удовольствием, общаясь со всеми сотрудниками агентства. Когда пришло время уезжать, председатель агентства, с которым мы очень дружили, стал выяснять, как я намерен ехать. Узнав, что я был в Париже только проездом, он организовал для меня суточную остановку в Париже в гостинице, где был договор о скидках для сотрудников агентства. Приехав в Париж, я встал пораньше и пошел гулять по городу. Прежде всего я пошел в Лувр и смотрел то, что наметил заранее. Разумеется, первым объектом была «Джоконда» Леонардо да Винчи. Картина висела в отдельной комнате. Я побыл там около пяти минут, но сильнейшего впечатления картина на меня не произвела, и я ушел в другие залы. Побродив по музею около двух часов, я собрался уже уходить, чтобы увидеть другие чудеса Парижа, но решил все-таки еще раз взглянуть на Джоконду — хотелось проверить свои впечатления. Когда я пришел, комната была уже заполнена народом, и мне пришлось ждать, чтобы пробиться к картине. В это время я неожиданно услышал русскую речь в толпе ожидавших и узнал голос Жоры Свет-Молдавского. Посомневавшись несколько секунд, я громким голосом спросил: «Жорка, это ты?» — и, спустя короткое время, мы уже обнимались с Жорой. Мы, конечно, забыли о Джоконде, выбрались из Лувра, и я узнал, что американские врачи перед тем, как делать пересадку костного мозга, отпустили его в Париж немного укрепить силы перед операцией. Когда я вернулся в Москву, то первыми словами, которые сказал Лине в аэропорту, были: «Все-таки Бог есть». Ведь я улетел в Лион, а Свет-Молдавский в Америку — и мы оба встретились в Париже, в Лувре! Разве это не чудо?..

Мой муж Юра Васильев

Элина ВАСИЛЬЕВА. Кандидат медицинских наук; более 40 лет проработала в Институте питания АМН, занималась вопросами физиологии и биохимии питания.

В 1944 году, когда я заканчивала школу, отличники получали так называемый Золотой аттестат. Это была обычная бумажка, но с золотой каемочкой. Эту бумажку в нашу школу долго не присылали, другую выдавать мне не хотели, и мне пришлось ждать чуть не месяц. Я хотела поступить в МГУ на физфак, но, когда я пришла туда с бумагами, мне сказали, что места отличников уже заполнены. Тогда я решила пойти в Энергетический институт, но встретила там своего школьного приятеля, который объяснил, что в Университете уровень подготовки несравненно выше. Я ужасно расстроилась, и тут моя школьная подруга, которая поступала в мединститут, стала бурно меня агитировать идти вместе с ней. Там мне надо было только пройти собеседование с ректором, что было несложно, и я была зачислена на первый курс в группу № 1, как потом выяснилось, блатную: там было много детей из врачебных семей (впрочем, я тоже). После 3-го курса группы делились пополам, и наша, сложившаяся к этому времени компания сумела отделить в группу № 2 тех, с кем мы хотели общаться меньше. В результате, мы жили дружно не только в институте, но и продолжали общаться потом.

В 1944 году еще шла война, поэтому в институт поступали в основном девочки и мужчины, которые побывали на фронте и были комиссованы после ранений. В нашей группе было два фронтовика и мой будущий муж — Юрочка Васильев, которого так называли из-за его малого возраста: ему было всего 15 лет. Этот возраст, однако, уже тогда не мешал ему учиться лучше всех, и после 2-го курса он стал Сталинским стипендиатом. Фронтовикам же было очень трудно, и мы старались им всячески помогать.

В институте нам посчастливилось слушать лекции блестящих ученых — как теоретиков, так и клиницистов. Занятия с нами проводили тоже великолепные преподаватели. Юра еще до поступления в институт твердо знал, что хочет быть биологом, и с первого курса ходил в биологический кружок, я же скорее склонялась к клинике. Но на последнем, 5-м курсе, во время обхода профессор Б. Б. Коган предложил мне прослушать сердце одного больного, после чего дал понять, что я неправильно слышу шумы сердца. Я очень расстроилась и решила, что хороший врач из меня не получится, а плохим я быть не хотела. Поэтому после окончания института я начала готовиться к экзаменам в аспирантуру в Институт питания. Только много позже, когда Лена начала работать в больнице и вначале тоже страдала оттого, что слышала неправильно, и лишь потом приобрела необходимый опыт и стала великолепным кардиологом, я поняла, что упустила свое счастье. Мама мечтала о том, что я стану врачом, особенно педиатром, и говорила, что никогда не сможет понять, как можно поменять больного на пробирку. Наверное, она была права, но впоследствии любое исследование, которым я занималась, становилось мне интересным, иначе я работать не могла, но понимаю, что клиницист, который любит людей, по-видимому, получает от работы больший кайф.

Аспирантура в Институте питания была для меня очень тяжелой. Моим руководителем была директор института, профессор Ольга Павловна Молчанова — ученица знаменитого физиолога Шатерникова. Я была полностью предоставлена самой себе, ни с кем не могла консультироваться, делала ошибки и часто работала до 12 часов ночи. Тем не менее к концу аспирантуры, 1 сентября 1952 года, моя диссертационная работа была закончена и напечатана. По существовавшим в Академии медицинских наук правилам аспирантов по окончании аспирантуры должны были трудоустраивать в одном из институтов, тем не менее из отдела кадров АМН мне сообщили, что у них никаких обязательств по отношению ко мне нет. Этого можно было ожидать, так как во все институты Академии поступил устный приказ об увольнении всех евреев. Я стала безработной, и в Институт питания смогла вернуться только в мае 1955 года.

В течение 12 лет в лаборатории пищеварения я проводила эксперименты на разных лабораторных животных, от собак до мышей. Я изучала состав желчи и образование желчных камней при разном питании, для чего приходилось делать достаточно ювелирные операции на желчных протоках крыс и мышей. Моему мужу казалось несправедливым то, что я работала на «чужого дядю», и он не раз предлагал мне перейти на работу в его лабораторию. К счастью, у меня хватило здравого смысла не поддаться на это предложение — я не смогла бы не защищать его сотрудников, если бы считала, что он неправ, и тогда мира в нашей семье не было бы никогда.

Из лаборатории я перешла в 1978 году в оргметодотдел, когда поняла, что из лаборатории хочет уходить сотрудник, который уже заслуживал место старшего научного сотрудника, а получить такую ставку, которую занимала я, было нереально. Об уходе я не жалела, так как этим отделом заведовала моя лучшая подруга, а я была дружна и с другими сотрудниками. Я проработала там до 1992 года и ушла из института, потому что должна была сопровождать Юру во время его ежегодных трехмесячных поездок в Америку на работу в Ратгерский университет.

В конечном счете, я проработала в Институте питания больше 40 лет. Через четыре месяца после поступления в аспирантуру мне предложили стать доверенным врачом института. Это была общественная работа: в мои обязанности входило оформление больничных листков и забота о здоровье сотрудников. Для этого надо было организовывать диспансерное обследование силами врачей разных специальностей: терапевта, гинеколога, офтальмолога и др., — и еще договариваться с туберкулезным диспансером для проведения флюорографии и маммографии на территории института, что было для сотрудников удобней. К этой своей общественной деятельности я относилась неформально, наверное, сказывались мамины гены, и очень скоро ко мне стали обращаться за помощью не только сотрудники института, но и их родственники. Я устраивала всех на консультации и госпитализацию в разные хорошие учреждения АМН. Значок «Отличник здравоохранения», который я получила, был мне безразличен, но мне, не скрою, было приятно, когда, узнав о моем уходе, очень многие сотрудники института расстраивались, а некоторые даже поплакали.

А теперь о замужестве. Наши отношения с Юрой начались, наверное, после третьего курса, когда мы стали вместе готовиться к экзаменам. Я считала, что он хорошо устроился: я читала учебник, а он только слушал или подремывал. При этом он всегда получал пятерки (я говорила, что ему ставили «пять», поскольку он был Сталинский стипендиат, но это было вовсе не так), я же, казалось, зная так же, получала «пять» или «четыре». Но постепенно, особенно во время экзаменов, наши отношения стали приобретать романтический характер. Летом я умудрялась на отдыхе заводить другие легкие романы. У Юры после окончания института тоже был роман, и вполне серьезный, но я эту девушку легко отшила, и в конце второго года аспирантуры мы решили пожениться. Работа у меня шла плохо, я боялась, что мой руководитель, директор института Ольга Павловна Молчанова, мои неудачи будет объяснять замужеством, поэтому решила переехать к Юре, не оформляя брак. В те времена гражданские браки не были приняты, и о том, что мы официально не зарегистрированы, не знал никто, кроме наших родителей. Меня мои родители просто поразили: никто из них не высказал ни слова сомнений по поводу моего решения. Свадьба праздновалась дома, были наши родители, некоторые из друзей и вся наша студенческая группа.

Неспокойной, как потом выяснилось, была только моя свекровь, Надежда Сергеевна. По-видимому, она меня считала не очень надежной. Жили мы на Большой Якиманке, а эта улица была «режимной», по ней проезжали правительственные кортежи, важные иностранные гости из аэропорта «Внуково» и т. д. В связи с этим в подворотне дома постоянно стоял так называемый «топтун». И через три недели после нашей свадьбы Надежда Сергеевна мне сказала, что в доме идут проверки документов, причем ночью, и у меня могут быть неприятности, поскольку я там не была прописана. Бывали ли такие проверки в этом доме, я не знаю, но поскольку я скрывала от Ольги Павловны свое нынешнее семейное положение, то испугалась, и на следующий день мы зарегистрировались.

Комичная история произошла через год, когда меня вызвали в военкомат для очередной перерегистрации. На вопрос о том, следует ли что-то изменить в моей анкете, я сказала, что я вышла замуж и сменила фамилию и адрес. Но следующий вопрос военкома о том, когда все это произошло, меня поставил в тупик. Я знала, что наша свадьба была 29 апреля, но следующее, несущественное посещение ЗАГСа в моей памяти не оставило ничего. Военком, наверное, в этот момент решал в голове вопрос о том, заслуживаю ли я звания младшего лейтенанта запаса, и мне пришлось ему объяснить, почему у меня даты свадьбы и регистрации не совпадают. После этого дома я посмотрела документ и теперь точно знаю, что мы официально женаты с 24 мая 1951 года.

Леночка родилась 24 апреля 1954 года в известном тогда роддоме им. Грауэрмана, на Арбате. Этому предшествовали большие волнения. Для защиты диссертации в Академии надо было записаться заранее в очередь, и ждать защиты приходилось от шести до девяти месяцев. Мне объяснили, что сократить очередь можно, вручив коробку хороших шоколадных конфет некоей Анциферовой — секретарю, которая принимала диссертационные работы. Я, естественно, пришла к ней с коробкой, но скоро стало ясно, что взятка не имела последствий, поскольку без коробки приходили единицы. О. П. была председателем Ученого совета, на котором я должна была защищать диссертацию, она знала о моей беременности, но считала неудобным делать отступления от правил для своих аспирантов. День защиты диссертации был определен: 22 апреля. К моему ужасу, эта дата точно совпадала с указанным врачами днем родов. В результате, во время защиты я не столько волновалась о защите, сколько о том, чтобы роды не застали меня на трибуне. О. П. тоже очень волновалась, в какой-то момент ей показалось, что я побледнела, и она решила, что роды начались. К счастью, защита прошла хорошо: у меня был костюм, который скрадывал размер живота, поэтому мои оппоненты меня не щадили, засыпая вопросами. После защиты все поехали к нам домой праздновать, а О. П. от пережитого волнения стало плохо, и она поехать с нами не смогла. У меня до сих пор хранится дома чуть побитая хрустальная ваза для цветов, а у Лены — мишка без одного уха, который был тогда подарен из расчета на ребенка, который должен был появиться на свет. Я думаю, то обстоятельство, что Леночка, находясь в утробе, вместе со мной все время занималась наукой и подготовкой к докладу, не могло не сказаться потом на ее стремлении заниматься наукой, но главное, в чем проявился ее ум, — это то, как она точно рассчитала, что надо родиться на два дня позже намеченного срока.

Леночкин жизненный путь был предопределен: она с готовностью принимала то, что в нее вкладывали: с пяти до семи лет она занималась по 30 часов в неделю в прогулочной английской группе, и в семь лет одинаково хорошо говорила и читала по-русски и по-английски. После этого она в течение трех лет знакомилась с живописью и училась рисовать в кружке Музея изобразительных искусств им. Пушкина. К сожалению, в английской школе им. Грибоедова, куда она была принята, не одобрили канадское произношение ее учительницы и потребовали, чтобы все прошлое было забыто (к счастью, кое-что осталось). После 6-го класса английской школы ее перебросили в 8-й класс математической школы. Она благополучно стерпела и этот эксперимент и, окончив школу, поступила в медицинский институт. Сейчас Лена — профессор кафедры кардиологии мединститута, руководитель лаборатории атеротромбоза, главный кардиолог Москвы и главный врач Больницы им. Давыдовского. Ее муж Саша Шпектор — известный кардиолог, членкор Академии наук, заведует кафедрой кардиологии мединститута. Ее старшая дочь Надя — руководитель Института гештальт-терапии и руководитель Психологического центра, а младшая, Анюта, окончила мехмат МГУ, затем — с отличием магистратуру в Оксфордском университете и сейчас заканчивает аспирантуру в том же университете по специальности «нейрофизиология».

Надин старший сын Даня после математической школы № 2 окончил совместный бакалавриат ВШЭ и РЭШ, а затем двухгодичную магистратуру Сколтеха и теперь работает в аналитической группе Сбербанка, а также преподает машинное обучение в ВШЭ. А Надин пятилетний сын Лёва еще ничего не окончил и ходит в детский сад.

Наша младшая дочка, Галочка, по характеру оказалось другой: ей не терпелось начать жить самостоятельно, поэтому она выскочила наружу на месяц раньше положенного срока — 19 февраля 1962 года. После вполне удачных экспериментов с Леной, мы решили отдать Галю сразу во 2-й класс английской школы. Но этот наш эксперимент был сильно подпорчен ее старшей сестрой. Галочка рано научилась читать и решать арифметические задачи, поэтому мы считали, что в 1-м классе ей будет скучно и она будет плохо работать. Для поступления в английскую школу было необходимо пройти собеседование и продемонстрировать умение читать. Галя читала бегло, но оказалось, что накануне собеседования старшая сестра спросила, умеет ли она читать по слогам. Та не умела, так как сразу стала читать слова целиком, и Лена стала ее учить. Результат был очень грустный: Галю в школу не приняли — она еле-еле читала по слогам… Никакие наши объяснения и просьбы проверить ее чтение еще раз не помогали: учительница объявила, что школа должна выбирать между ней и девочкой. Галочка все-таки пошла учиться во 2-й класс, но в простую, не английскую школу. Впрочем, мы для нее нашли замечательную учительницу английского языка, и через три года Галя спокойно поступила в 5-й класс другой английской школы. Через несколько лет мы сделали попытку уговорить ее перейти в математическую школу, но она от этого категорически отказалась и окончила все же английскую. Наверное, она поступила правильно, впоследствии хорошее знание английского ей очень пригодилось. После школы Галя закончила мединститут и стала работать офтальмологом. К этому времени она уже вышла замуж и родила дочку. В 1992 году она поехала в гости к друзьям, в Бостон. Подруга предложила ей пройти собеседование в Гарвардском университете, в одной из лабораторий, где требовался грамотный лаборант. Галя всегда была чрезвычайно застенчивой, поэтому я не представляю, как она на это решилась, думаю, из-за Андрюши, ее мужа. (Андрюша защитил диссертацию и получил предложение стать руководителем лаборатории функциональной диагностики в Институте хирургии им. Вишневского. Но ему, думаю, справедливо не нравились порядки в советских медицинских учреждениях, априорно нравились американские, и он хотел уехать в Америку.) Галя не занималась английским после школы, но то, что она учила, было всегда надежно, она спокойно прошла интервью, и ей сразу предложили приступить к работе. Андрюше пришлось в Америке очень трудно (так как приехал, не зная английского), но он преодолел все и стал анестезиологом высокой квалификации, а Галя — старшим научным сотрудником, молекулярным биологом в биотехнологической компании. Их дочка Маша окончила Бостонский университет и работала менеджером в фирме, разрабатывающей программы для определения доз лекарств, используемых при лечении онкологических заболеваний. Она вышла замуж, ее муж Майк — инженер-менеджер компании, конструирующей роботов, у них растут двое очень способных мальчиков.

В заключение я хочу сказать, что нам с мужем в жизни исключительно повезло: мы прожили вместе интересную, насыщенную разными событиями жизнь. У нас две замечательные дочки, которые ежедневно звонят по телефону (Галочка — из Бостона, Леночка — из Москвы). Маша звонит из Бостона, а Анюта из Оксфорда. Все члены нашей семьи, находящиеся в Москве, как правило, по пятницам встречались за столом у Лены. Галя и Андрюша навещали нас дважды в году, а мы ездили на месяц к ним в гости в Бостон. Теперь мы все, независимо от места жизни, общаемся в пятницу или в субботу по зуму.

Все три внучки и четыре правнука только радуют меня. Мне немного мешает жить лишь один из моих недостатков, который труден всем моим взрослым детям, — это постоянное за них беспокойство. Но это оттого, что я их всех очень люблю.

Фотовкладка

1. Ася Ананьевна Перемыслова и Наум Савельевич Беркман, родители Элины Наумовны Васильевой. Киев, 1925 г.

2. Лина Беркман. Будаевка, Украина, 1927 г.

3. Лина с мамой. 1930 г.

4. Лина с отцом. 1933 г.

5. Лина в Сочи. 1947 г.

6. Лина с мамой. 1941 г.

7. А. А. Перемыслова в своем кабинете. Москва, 1969 г.

8. Ф. И. Зборовская, А. М. Шверник, Г. И. Сперанский, А. А. Перемыслова (слева направо). Награждение в Кремле, 1967 г.

9. Лина и Юра вскоре после свадьбы. 1951 г.

10. Э. Н., Ю. М. и Лена. 1955 г.

11. Лена с отцом и дедушкой Н. С. Беркманом. 1961 г.

12. Э. Н. с Леной и Галей на прогулке. 1965 г.

13. Лена с мамой. 1961 г.

14. Ю. М. с дочерьми Леной и Галей. 1963 г.

15. Э. Н. около МГУ. 1961 г.

16. Ю. М. с Галей и любимыми бубликами в зоопарке. 1966 г.

17. С Галей в Кремле. 1963 г.

18. Дома с Галей. 1974 г.

19. Э. Н., Ю. М. и Галя у стенгазеты, выпущенной в честь 50-летия Васильева. 1978 г.

20. Ю. М. в лодочном походе по реке Урал. 1960-е гг.

21. Отдых в Пярну. Ю. М., Э. Н., И. М. Гельфанд и Г. Г. Гельштейн с сыновьями. 1966 г.

22. На озере Верято в Псковской области. 1989 г.

23. Ю. М. и Э. Н. в Литве. 1975 г.

24. Э. Н. с внучкой Надей на Сямозере в Карелии. 1984 г.

Часть III

A Pavlov of cell biology

Guenter ALBRECHT-BUEHLER. Ph.D. Robert Laughlin Rea Professor Emeritus, Feinberg School of Medicine Northwestern University.

For me as a freshly baked PhD physicist, who was increasingly fascinated by biophysics, the biology of animal cells seemed particularly attractive. For more than half a century, biology had been dominated by genetics and biochemistry. As a result, the leading biologists of the time focused on molecules, bacteria, and flies, convinced that the answers gleaned from these research targets would uncover all fundamental secrets of life. I was told that Francois Jacob (1920–2013) had famously formulated this belief with the words: «What is true for E. coli, is true for the elephant.»

Being especially fascinated by the strange movements of human and animal cells, I had my doubts. Obviously, the cells in the human body moved in the most complex ways and for the most mysterious reasons. However, they neither used flagella like E. coli, nor did they have little muscles to flex like Drosophila flies. I had learned this from the pioneering work of Michael Abercrombie (1912–1979). He had found that animal cells, while migrating on a flat glass surface, extended and retracted three universal surface extensions.

One class of cellular surface extensions were the so-called «blebs». They were hemispherical «bubbles» that the cells blew up and deflated again. A second kind of extensions, the so-called «filopodia» were long, thin needles that the cells waved around, reminiscent of probing tentacles. Finally, and perhaps most bewilderingly, the cells pushed thin sheets of cytoplasm, called «lamel-lipodia», predominantly in the direction of migration and parallel to the plane substratum on which they migrated. Periodically, however, they folded the lamellipodia back onto their main body, where they fused with it. That was called «ruffling», and it was particularly intriguing, because a cells lamellipodia never fused with the body of another cell that it happened to touch. It was as if the cells had a sense of «self».

Whatever the role of these cytoplasmic projections in the mechanism of locomotion of non-muscle cells, it was clear, that one would not understand them better by studying muscle cells and the molecular interactions between the muscle proteins actin and myosin of the Drosophila fly. After all, when migrating, the non-muscle cells extended their cytoplasm. In contrast, the muscle cells could only contract their bodies. They could not expand them…

This was one of those moments in science, when the method of stretching the established common theories cannot fit the novel data. A breakthrough was needed, which required ignoring the accepted wisdom and starting afresh.

Yuri Vasiliev and his friend and famous mathematician Israel Gelfand did just that. They ignored the widely researched question: «How does the molecular motor of muscle cells deliver the energy required for locomotion?» Instead, they asked the profound and entirely novel question: «What determines inside the amorphous body of a migrating non-muscle cell, where its next front is?» Thus, they replaced the familiar question about the energy spent on locomotion with the novel question about the spatial information guiding it.

It was not an academic question. Yuri Vasiliev answered it in very practical terms. The beautiful flower of Col-chicum autumnale had protected itself for millions of years from grazing animals by spiking its leaves and fruits with a poisonous alkaloid, called colchicine. Since the drug inhibits cell division, it had become an important component of cancer chemotherapy. Yuri Vasiliev, since 1963 a Professor of Biology at the Cancer Institute at the State University of Moscow, had seen its use in medicine many times. However, he wanted to understand its function better. In 1970 he found that animal cells exposed to colchicine not only stopped dividing, they also stopped directed locomotion, even though all parts of their bodies continued to move quite well in the presence of the drug.

Until that point, nobody had proposed a link between cell division and locomotion. To solve the riddle, scientific minds were needed, who ignored the conventional wisdom, which tried to explain animal cell movement with muscle proteins, and cell division with chromosome behavior. Together with Israel Gelfand, Yuri Vasiliev found the common denominator. Colchicine disassembled the microtubules, one of the three major components of the «cytoskeleton».

The discovery explained the inhibition of cell division, because the mitotic spindle consisted predominantly of microtubules. What was entirely new was the finding that microtubules also played a central role during the long time in a cells life between one division and the next. During this so-called «interphase» microtubules were indispensible for designating a part of a non-muscle cells body as its front. More generally speaking, the «polarity» of non-muscle cells depended on their intact microtubules. Correspondingly, the disassembly of their microtubules prevented fibroblast from expressing directed locomotion, and epithelial cells from differentiating between their apical and basal faces.

In 1970, Yuri Vasiliev and Israel Gelfand published their finding that microtubules linked the deployment of biochemical energy by animal cells to their ability to handle spatial information. It was one of those rare discoveries that points future research into entirely novel directions. At the same time it needed not fear that the more sophisticated concepts and advanced experimental methods of that very future would ever overturn it. Arguably, Yuri Vasiliev s finding shares this exceptional quality with Ivan Pavlovs (1849–1936) discovery of classical conditioning.

What may be equally impressive as the discovery itself, may be the atrocious conditions under which Yuri Vasiliev and his students had to work. I saw them first hand in October 1986, when Israel Gelfand invited me to speak at a Workshop organized by the Academy of Science, USSR. At that time I also gave a lecture to the joint group of Yuri Vasiliev and Israel Gelfand at Moscow State University. They showed me their totally antiquated labs. They showed me the single ancient microscope that all of them had to share, and the small film camera that they used for their timelapse observations of cell movements.

On the other hand, only once in my life did I have the privilege of lecturing to a group of such power and life of intellect. That, too, reminded me of Pavlov. All the equipment he had available to make one of the most momentous discoveries of neurobiology were a few dogs, a few feeding bowls, and a handheld bell.

Come to think of it, Galileos telescope had pathetic lenses. Mendel had only a small flower bed of pea plants. Henrietta Leavitt showed the way to measure the true size of the universe with a magnifying glass and a stack of old photographs of the sky. Barbara McClintock had an old microscope, a knife, and a small plot of land for her maize plants to prove the genomes life and creativity. Rosalind Franklin had only a self-build X-ray tube with no radiation protection. Watson and Crick had no equipment at all. I wonder whether it is always like that.

Meeting Jury Vasiliev, Moscow, June 1984

Benny GEIGER. Professor, Department of Immunology Weizmann Institute of Science, Rehovot, Israel.

About 17 years ago, towards a celebration of Jury Vasiliev s 75th birthday, I have sent a personal letter to Jury Vasiliev, describing my reflections on our meeting in Moscow, about 20 years earlier, during and a bit after the 16th FEBS Congress. This was one, out of many scientific meetings that I attended throughout my academic career, but it is, for sure, the one which is the most memorable and dear to my heart: Meeting Jury Vasiliev.

November 16, 2003

Dear Jury,

Our personal acquaintance dates back to nearly 20 years ago. We met on the occasion of the 16th Congress of the Federation of the European Biochemical Societies, taking place in Moscow, to which I was invited. I still wonder how many and what kind of strings you had to pull in the not-so-friendly Soviet Academy in order to bring me, a young boy from a problematic country, to Moscow. We shared a scientific session (see below), had similar scientific passions, but beyond all these, this was the start of a very special friendship.

I am not sure I have ever told you — but this visit was truly one of the strongest, most moving and memorable events of my life. Moscow, for me, was a remote and mysterious place, unacces-sible, hidden behind an iron curtain, almost unreal. At the same time, the place and the culture were something very close, almost familiar, via my strong exposure to classical and recent Russian literature and history and strong awareness of the civil rights struggle, which I followed very closely.

And then came our first meeting, with many discussions about cell adhesion a

nd motility, cell polarization and the nature of human life, and how one tries to do research despite all odds, and how sophisticated simple experiments may actually be, and how one can use good spirits and humor in order to survive and succeed in an impossible reality (a quality that is a great asset anywhere). You further demonstrated the great value of good humor, having a relevant good story for almost every situation. You taught me that jokes can be categorized (among others) according to the location where you can tell them without taking major risk. There are jokes you can tell at home, others are suitable for the bus, while with other jokes you have to wait till you are alone in the street, and the best ones are those that you can never tell without risk.

And the humor that somewhat softens the hardships of life in the Soviet system like a story about a guy who gets stuck in the airport for hours, since his flight is delayed due to a large number of high-ranking Party officials going abroad on important missions. So after sitting at the gate for many long hours he turns to his wife saying: Now, after all these guys left the country, we have no particular reason to leave any more, and then he leaves Sheremetyevo and goes back home.

And the dinner we had at the Georgian Aragvi restaurant (in Gorky St., if I am not wrong), when I served as your «Deputy Tamada», eating and drinking and getting embarrassingly emotional. So many memories.

And your life-long activity with seminal contributions to science in general and to the biology of cells in particular. Your observations of spreading or moving cells revealed very basic features of cell behavior, and became true «textbook material». The understanding of the structure, functions and dynamics of the cytoskeleton is based, in a major way, on your insights and experimental approach, and so is our understanding of cell polarization. In a way the current trend to look at complex system as integrated networks, where cross-talk between specific systems (microfilaments and microtubules, for example) is as important as the intrinsic activity of the individual systems, was pioneered by you, when the common trend was still highly reductionist. You also deserve special credit and admiration for raising and educating incredible students who carry on your tradition. Many of your «scientific children» are now leaders in so many fields of modern cell biology.

I wish you many more active, exciting and inspiring years with good health and satisfaction. Enjoy your family, your science and your many friends all over the world, and continue to enrich the lives of all those who surround you and work with you.

Memories of Juri Vasiliev

Ken JACOBSON. Kenan Distinguished Professor Emeritus, Department of Cell Biology and Physiology University of North Carolina at Chapel Hill.

My relationship with Juri began in the early 90s when on a visit to Chapel Hill, he suggested that we cooperate on a Fogarty International Research Collaboration grant (FIRCA). We were successful in getting the grant for three years and renewing it for an additional three years.

Our collaborative work was focused on the role of microtubules in cell spreading and we published our first joint paper on this topic in 1998 in Cell Adhesion and Communication describing the maturation of focal adhesions following the depolymerization of microtubules. While doing research in Moscow, Juri and Olga Pletjushki-na discovered that when microtubules were depolymerized before spreading, the cells began to oscillate morphologically with a period of about 60s. Together, we further explored this finding and showed that the oscillations were dependent on Rho and Rho kinase and, apparently, on calcium. This work was published in Cytoskeleton and Cell Motility in 2001. After FIRCA grant came to an end, my lab continued on this work, motivated, in part, by my thought that the oscillatory behavior was ripe for theoretical and computational studies. We subsequently published papers in

the Biophysical Journal, Cytoskeleton and Cell Motility, the Journal of Cell Biology and PLOS Computational Biology exploring various aspects of the phenomenon that Juri and Olga had discovered, including important role of morphological oscillations in amoeboid migration. And, although I have retired, this investigation continues today in the capable hands of Maryna Kapustina.

During the Fogarty grants, Juri and Olga visited our lab several times for experiments and discussions with our laboratory members. Juris breadth and depth in contemporary cell biology always provided important insights. He was an entertaining and gifted story teller and humorist. Once when I was late coming to the lab, Juri commented that «the boss is never late, he is delayed.»

As part of the FIRCA, my wife Judy and I visited Moscow in 1995. Along with scientific seminars and discussions, we were treated royally with dinners, numerous vodka toasts, sightseeing tours and ballets. I marveled at, despite the obvious lack of resources compared to the West, how much could be accomplished by ingenuity and persistence.

Juri was a superb scientist, a marvelous raconteur and a good friend and colleague. I treasured our time together and Juri will always be missed.

Yuri Vasiliev memorial lecture

Graham DUNN. Professor, King’s College London, Randall Division of Cell and Molecular Biophysics.

Этот текст является конспектом лекции, посвященной памяти Ю. М. Васильева, которую Грэхем Данн, ученик и сотрудник Майкла Аберкромби, прочел на Аберкромбиевской конференции, состоявшейся в 2017 г. (год смерти Ю. М. Васильева).

Не always used to joke with me that he wasn’t photogenic.

The joke was that although he was a leading scientist at All-Union Cancer Research Centre of the USSR in Moscow, possibly THE leading scientist, with a lab of about 40 people, he almost never appeared in the Centre’s official group photographs.

The reason I guess was that all intellectual Jews in Soviet Russia were treated as potential dissidents. This made life very difficult and collaboration with West almost impossible but, as we shall see, Yuri was very adept at skirting round these problems.

His chief weapon was humour which is why he loved telling jokes. And one reason why we all loved him. But quite remarkably, Yuri did very good science by any international standards.

The paper was significant for drawing attention to the role of microtubules in cell polarity and the direction of cell locomotion — a theme he spent much of the rest of his life working on. It had over 170 citations by 1988 — very good for the time.

Also in Yuri’s group was his good friend Israel Gelfand (Volodya’s father) who was professor of mathematical biology at Moscow State University.

Things in Moscow then were never quite what they seemed and although Gelfand was considered to be among the top half dozen best mathematicians in the world, he never applied mathematics to biology. Biology was separate for him and was something of a political escape route.

Yuri wrote in his comments to «Cytation Classics» paper: «At the time of this research our group worked in almost complete isolation. We first met Michael Abercrombie (from Cambridge) and other leading specialists on cell behaviour during the Moscow Embryology Conference held in August 1969. It was a great moral support for us when Michael approved our results and recommended their prompt publication».

This meeting was how the lifelong collaboration all began — the Moscow Embryology Conference in 1969 — where Yuri met Michael and also Michaels good friend John Trinkaus (Trink) who was professor of embryology at Yale.

Michael said that the «interests and experience of this group are the closest of any in the world to those of my own».

But it all nearly went badly wrong at the first meeting. As usual, at these official soviet meetings there was a lot of vodka and toasts at the conference dinner all were expected to propose a toast. Trinkaus, always the gentleman, thought to flatter his hosts by proposing a toast to the glorious Soviet Union and long may it prosper. But, of course, a lot of Russians weren’t at all keen on it prospering and Gelfand leant towards Yuri and whispered «I cant drink this toast». Yuri said, «You must, they’re our guests, the rules of hospitality are more important».

And so, Yuri’s tact and diplomacy, equal to Michael’s, saved the day.

Michael and Yuri met again in Moscow in 1973 and somehow Michael persuaded the Soviet authorities to let Yuri attend Michael’s meeting on the locomotion of tissue cells in London — that’s when I first met Yuri.

More amazingly, they subsequently managed to get a project on cell behaviour included in this cooperation which eventually started in the same year as Michael’s death.

Yuri insisted that I take over as UK coordinator of the project and this official photo was taken at the signing in 1980.

One of the first results was that Yuri came for 1st Abercrombie conference in 1982 at UCL organised by Ruth Bellairs and Adam Curtis and me. Adam Curtis also sadly died last month (written in 2017).

Surprisingly they were allowed to come without a minder as they were expected to mind each other. But we took Yuri away to visit Cambridge after the meeting — shock — we thought he had defected — but he turned up 4 hours later with a big grin on his face.

During the program Yuri was able to come to the first three Abercrombie meetings.

We had to arrange 10 man-weeks per year of reciprocal visits. So many memories come flooding back of my many trips to Soviet Moscow, that I don’t know where to begin.

There was the time when we were all invited to a formal dinner party by Terry Garret, the Scientific Attache to the British Embassy, and I think Vasiliev asked this pompous bore called Brigadier Bitties what he did. «Military Intelligence» he replied curtly, whereupon Peter Hollenbeck (who was Dennis Brays postdoc at the time) said «My old grandpappy always said that military intelligence is a contradiction in terms». While Bitties grew puce-colored, the whole room fell into a deathly silence until Garret, being a true British diplomat, started to complain about the price of meat in Moscow. In the taxi afterwards Zaitsev, our official minder, thought it was the best party hed ever been to and Yuri said that he had thought rumours of British spies were propaganda until he met Bitties (who spoke Russian like a native).

There was one of the latest visits ‘92 when Gorbachev was in power and glasnost had started — «openness». We had been speaking with our tea lady at the cancer hotel in broken Russian for 10 days, when one morning she suddenly spoke perfect English to us.

She was of course a KGB agent posted to watch over us.

Yuri liked to arrange exciting trips for us when we visited Moscow.

The authorities had no idea that they were not always serious scientific expeditions.

Bershadsky took us to Leningrad 89.

To give you an idea of what cell biology involved in those days in Russia, Pinaev even made his own liquid nitrogen in 2 self made plants to freeze cells — but the authorities regularly stole it to rescue buildings from subsidence when the ice melted in spring.

And Yuri arranged the ultimate scientific meeting for us in 1992.

Rovensky took us to Tbilisi to meet a group of archeologists. I asked Yuri, «How can we discuss microtubules with archeologists?» He said, «Relax, Graham, its a holiday». He said, «Whatever you do, don’t say you like anything in Georgia — by their rule of hospitality they’re obliged to give it to you». I came back from Tbilisi clutching six bottles of their local firewater called Chercha having forgotten Vasiliev’s advice never to say that you like something of theirs to a Georgian.

Finally, this is Perhaps Yuri’s greatest achievement, as a teacher — especially of PhD students.

I sometimes think that these three friends, Vasiliev, Abercombie and Trinkaus were between them responsible for most of the world’s next generation of cell behaviourists.

Some of my fondest memories — Yuri Vasiliev

Peter HOLLENBECK. Professor of Biological Sciences Purdue University.

Some of my fondest memories of my life in science come from the month that I spent in Yuris lab way back in 1987. I was a postdoctoral fellow then with Dennis Bray in London and went to Moscow on a UK-USSR scientific exchange. I will always remember the kindness and understanding that Yuri and his group showed me, and the enormous intellectual and scientific stimulation of that time spent in his lab. In the subsequent years, it has been one of the great pleasures of my scientific and personal life to see so many of the once-young people who trained with Yuri spread across the world and succeed grandly in their own research programs.

I must tell just one personal Vasiliev story, one that I have told and re-told in the decades since then. One day he took me out of the lab to visit an institute for scientific cinematography in Moscow. It was in a very green, tree-lined neighborhood that we reached by Metro. As we walked up the street I commented to Yuri on how beautiful the trees were. He told me that when he was a young man, doing his «volunteer» work on weekends, the authorities wasted his brains and technical expertise by having him work on a crew planting trees along the streets of Moscow. In THIS part of Moscow, he said. Probably on THIS very street, he said. And back in that time he had grumbled about every minute that he had had to spend digging in the dirt and about every sapling that he had had to plant. But now, he said, he had to look around at these streets, lined with tall, beautiful trees — and admit that perhaps this was the most useful work of his career! A handsome and humorous admission by a great scientist.

I shall always remember Yuris many remarkable qualities as a scientist and human being. But most of all I will remember his warmth and kindness toward a visitor from the West in 1987.

Фотовкладка

1. В лаборатории. 1980-е гг.

2. Ю. М. на конференции, посвященной 100-летию Л. А. Зильбера. 1994 г.

3. На Втором съезде Биохимического общества. Москва, 1997 г.

4. Ю. М. на приеме Фонда Сороса в ЦДЛ. 1998 г.

5. Соросовская конференция. Вологда, 1997 г.

6. В. Гельфанд, Ю. М. и Лена в Перхушково. 1995 г.

7. Ю. М. с коллегами в Сан-Диего, 1995 г.

8. На юбилее Г. А. Абелева. 2003 г.

10. После доклада Ю. М. на Российском национальном конгрессе кардиологов. 2007 г.

11. Ю. М., И. Тинт и Э. Н. Мини-семинар у Т. Омельченко. Нью-Джерси, 2004 г.

12. Г. А. Белицкий с юбиляром. 85-летие Ю. М. 2013 г.

Часть IV

Он очеловечивал происходящее в клетке

Нам дана короткая жизнь, но память об отданной за благое дело жизни вечна.

Цицерон

Татьяна ОМЕЛЬЧЕНКО. Обучалась в аспирантуре Ратгерского университета под руководством Ю. М. Васильева и И. М. Гельфанда. Phd в области биологии. Старший научный сотрудник Мемориального онкологического центра Слоуна Кеттеринга, Нью-Йорк (США).

Мое знакомство с Юрием Марковичем произошло в 1999 году благодаря Израилю Моисеевичу Гельфанду, который на тот момент работал в Ратгерском университете, штат Нью-Джерси, США. Мы с мужем каждую неделю ездили в Ратгерс на семинары, которые устраивал Израиль Моисеевич.

Я активно искала, куда пойти в аспирантуру, и Израиль Моисеевич предложил мне пообщаться с Юрием Марковичем и его аспиранткой Мирой Крендель в Ратгерском университете, куда Юрий Маркович регулярно приезжал для совместной работы.

Первая встреча была захватывающе интересной. Юрий Маркович показал мне фильмы, в которых клетки двигались, образовывая роскошные ламеллоподии. Он рассказывал, что они делают и зачем, как будто это были люди, которых он хорошо знал. Когда я заглянула в конфокальный микроскоп и увидела, как выглядит актиновый цитоскелет, я не

смогла отвести глаз от восхищения. Так Юрий Маркович познакомил меня, микробиолога-биохимика по образованию, с клеточной биологией, открыв окно в жизнь клетки.

В 2000–2004 гг. Юрий Маркович приезжал каждый год на несколько месяцев в Ратгерский университет. В совместной работе мы, в сумме, провели около года. Я готовила кофе, мы садились за стол, и день начинался. Просмотр моих материалов (видео и фото) на компьютере, их анализ и дискуссия. Потом Юрий Маркович доставал большую толстую папку с матерчатыми завязками, открывал ее — и фотографии, пленки, записи, которые были сделаны в Москве, получали свободу, распространяясь по всему столу. Мы собирали панели картинок, вырезая их и складывая на столе. Юрий Маркович всегда радовался, когда я приносила результаты новых экспериментов. Я была счастлива, что можно так активно и свободно обсуждать все, что приходит в голову, да еще на своем родном языке! Когда я делала эксперименты, Юрий Маркович всегда был занят делом: читал статьи, писал.

Юрий Маркович подробно рассказывал о том, что было сделано и кем. Так заочно я познакомилась со многими его учениками и коллегами. С каждым человеком была связана своя история. Помню, он восхищенно рассказывал, как Оля Плетюшкина продемонстрировала, что клетки пульсируют и сокращаются, как маленькие сердечки, если разобрать микротрубочки. Или как Ира Каверина показала, что микротрубочки растут в направлении фокальных адгезий неслучайно. Как Юра Ровенский заставлял клетки «распластываться и ползать по проволоке». Юрий Маркович был всегда в курсе всех научных событий как у его учеников, так и у коллег в других странах.

В обеденный перерыв мы шли кушать пиццу. И опять Юрий Маркович был полон сил и рассказывал, какие прекрасные черепахи живут у Альберта Харриса и как Альберт Харрис изучает движение клеток на мягких пленках. Вспоминая это сейчас, я начинаю понимать, почему я завела черепаху для своих детей.

Так, незаметно для себя, я погружалась в мир микротрубочек и актин-миозиновой сократимости, в мир формы и движений клеток. Когда возникали трудности, Юрий Маркович всегда рассказывал смешные и поучительные истории. Удивительно, как эти истории всплывают в памяти, когда наступает трудный момент. Хочу напомнить, что в Америке ты предоставлен сам себе. Благодаря Юрию Марковичу, я до сих пор работаю с интересом и не могу остановиться.

Юрий Маркович имел обыкновение оставлять удивительно ясные, выразительные названия наблюдаемым феноменам в клеточной подвижности: клетки «обнимаются», «толкаются ногами под столом», становятся «лидерами» и «выпускают языки». Этими сравнениями он очеловечивал происходящее в клетке и делал сложное ясным и понятным.

Вот так, в течение нескольких месяцев, мы работали над очередной статьей. Даже после того, когда текст был отправлен в печать, работа не прекращалась ни на минуту. Я готовила слайды для того, чтобы Юрий Маркович смог поделиться результатами сразу же по возвращении в Москву. Он лишь повторял: «Вот я уеду, тогда отдохнете».

Неутомимость Юрия Марковича в написании статей, их популяризации и продолжении последующей работы невольно поражала, как и стойкость его характера. Твердый в своих решениях и в то же время приветливый, с добрым, мягким сердцем, чрезвычайно отзывчивый и расположенный к дружбе… Он с радостью делал маленькие подарки моим дочкам, приглашал нас, кто работал с ним в Ратгерсе, к себе домой. Это было необычайно приятно.

Однажды известный английский ученый, клеточный биолог Алан Холл рассказал мне о «Russian cytoskeleton mafia» («русская цитоске-летная мафия»). Как оказалось, это была сеть бывших учеников Юрия Марковича, распространившаяся по всему миру! Когда мы встречаемся на конференциях, я замечаю в учениках Ю. М. главную его черту — умение видеть значительное.

Глазами провинциала

Геннадий БЕЛИЦКИЙ. Доктор медицинских наук; профессор, главный консультант НИИ канцерогенеза НМИЦ онкологии им. Н. И. Блохина.

Как известно, чем ночь темней, тем ярче звезды. По этой причине — немного о том фоне, на котором высветилась для меня личность Юрия Марковича.

Смоленский мединститут, где я получал свое образование в 50-е годы прошлого столетия, доброкачественно ковал лечебные кадры. Большинство клинических кафедр занимали профессора с дореволюционным стажем. Учитель моего отца по кафедре госпитальной хирургии строжайший Алексей Алексеевич Оглоблин, помимо духовной семинарии, окончил в 1911 году еще и медицинский факультет Дерптского университета, а потом стажировался у одного из лучших учеников основоположника абдоминальной хирургии Теодора Бильрота.

Зато полный мрак был в биологии, физиологии и общей патологии. Биология тогда, как и везде, была лысенковской, о существовании классической генетики мы знали только то, что она служанка империализма, а после трехбуквенного ругательства «ген» и триединого «Вейсман-Морган-Мендель» положено было отплевываться через левое плечо. Из цитологии достаточно было знать, что клетка состоит из оболочки, ядра и

вакуолей, а Вирхов скорее всего был троцкист. Физиология и патология были как бы павловскими, хотя Иван Петрович, наверное, и в страшном сне не видел то, что из его трудов сделали Быков, Курцин и прочие новаторы. Вкратце дело сводилось к тому, что всем организмом и каждой клеткой в отдельности руководит центральная нервная система наподобие того, как Центральный комитет КПСС руководит каждым рабочим и колхозником. Такой вот был, как сейчас говорят, бэкграунд моего образования.

Со 2-го курса я начал работать в студенческом кружке на кафедре гистологии. Там занимались, конечно же, морфологией нервной системы, и нас весьма неплохо научили окрашивать нервную ткань серебрением. И вот, когда мы начали проходить на 3-м курсе патологию, у меня возникла идея продемонстрировать миру роль нервной системы в возникновении опухолей. Не знаю, почему именно опухолей, но это была идея фикс. Где-то чего-то я начитался и поставил эксперимент века: у крыс перерезал нервные стволы, идущие к левому ряду молочных желез, а потом имплантировал им под кожу пилюли с эстрогеном, который вызывает в этих железах опухоли. Через несколько месяцев появились опухолевые узелки, но разница между денервированным левым рядом и сохранным правым была совсем не такая, как предполагала теория. Эксперимент века рушился на глазах. Нужен был совет профессионала, но в нашем институте таковых не было. Я стал рассылать письма с фотографиями препаратов всем онкологам, о которых знал или слышал. Ответил только Лев Манусович Шабад, пребывавший тогда после разгрома его московской лаборатории в научной ссылке в Ленинградском институте онкологии. Его ответ пришел неожиданно быстро: «Картинки Ваши не очень вразумительны, но приезжайте, привозите стекла, посмотрим».

Надо ли говорить, что я тут же оставил лекции на попечение друзей, а практические занятия на отработки и помчался в северную столицу. Человек, в кабинет которого я был допущен, видимо, долго сидел за микроскопом. Когда я вошел, он встал и с удовольствием потянулся, да так, что разлетевшиеся в стороны полы халата открыли его весьма плотную фигуру. После детального расспроса об эксперименте он стал смотреть препараты и выражение профессорского лица не оставляло сомнений в том, что следует готовиться к вылету. Однако ничего подобного не произошло, хотя качество препаратов и мои диагнозы получили зубодробительную оценку без всяких скидок на молодо-зелено и провинциальность. Это было великолепно!

Дальше на пути в аспирантуру было много всякого, в том числе два года в Вяземской горбольнице на должности прозектора и судмедэксперта, собственный виварий в морге, эксперименты по канцерогенезу в печени мышей на тему, полученную от Льва Манусовича, и игольное ушко, через которое шел путь в Институт экспериментальной и клинической онкологии АМН СССР. Невероятным стечением обстоятельств я был зачислен в 1961 году аспирантом в Отдел химического канцерогенеза.

Первое, что я увидел в вестибюле корпуса на 3-й Мещанской, был человек с блестящей от пота лысиной, который, пятясь назад по ступенькам, разворачивал красную с зелеными краями ковровую дорожку. Это, как я узнал после, комендант Бабенко готовился к визиту иностранной делегации.

В кабинете Льва Манусовича кроме него был молодой худощавый человек с профилем Шарля де Голля и быстрым, как мне показалось, насмешливым взглядом. Это был зав. лабораторией механизмов химического канцерогенеза доктор наук Юрий Маркович Васильев, к которому меня определили, поскольку Шабад в это время как заместитель директора института был загружен сверх головы. Оба были заняты подготовкой к приходу иностранцев и быстро отправили меня в лабораторный отсек. Там многоопытная Лидия Ольшевская просветила меня по всем внутренним вопросам. От нее я узнал, что Васильев знает все о клетке и что про его окраску соединительной ткани по Ван Гизону Шабад сказал, что это подлинный Ван Дейк, что он не боится никого и когда в 1952 году на Ученом совете Института морфологии громили лабораторию Шабада, аспирант Васильев один из немногих выступил в защиту своего учителя. А было это накануне апробации его кандидатской диссертации… На столе Ольшевской я увидал рукописный текст, который она перестукивала на машинке. Почерк был ровный, четкий, буквы преимущественно вертикальные и слегка угловатые. Графологический анализ, которым я увлекался, общаясь по работе с судебными экспертами, рисует в таких случаях характер настойчивого человека с хорошим балансом эмоций и рациональности, умеющего, несмотря на колебания, принимать непростые решения, а угловатые крупные буквы выдавали экспансивность и склонность к хорошей драке. У меня это сразу связалось с победительным профилем французского лидера… Так оно впоследствии и оказалось. Стоило только послушать, как Васильев схлестывался на Ученом совете со Свет-Молдавским, таким же острым и находчивым полемистом. Это было достойным эхом сражений двух Львов — Льва Шабада и легендарного Льва Зильбера. Первый отстаивал роль химических канцерогенов в происхождении опухолей, а второй, учитель Свет-Молдавского, был автором вирусной теории происхождения опухолей. Мы, болельщики Шабада, бегали слушать эти дискуссии всюду, где они происходили. Но чтобы понять и оценить убедительность тех залпов, которыми обменивались стороны, надо было иметь эрудицию, которой у меня, провинциального патолога, просто не могло быть.

Ситуация напоминала то, что я уже однажды пережил, когда после третьего класса начальной школы в саратовском селе, где мы были в эвакуации, пришел в четвертый класс вяземской семилетки — полный мрак по всем предметам. Если химию канцерогенов я более-менее представлял и даже помогал синтезировать ортоаминоазотолуол для индукции опухолей у моих мышей в вяземском морге, то вся молекулярная организация клетки и эта самая таинственная ДНК казались непроходимым лесом. Кроме того, немецкий язык, который я усердно изучал, оказался ненужным, т. к. вся новейшая наука того времени излагалась в англоязычных журналах. Объять необъятное было невозможно, особенно если учесть, что для кандидатских экзаменов на все про все отводился только первый год аспирантуры.

Юрий Маркович, который в лаборатории обозначался как Шеф или ЮМ, свободно владел английским и незадолго до этого перевел на русский язык большую часть капитального труда Каудри «Раковые клетки», по которой я латал дыры в своем образовании. Надо ли говорить, какими глазами я смотрел на него… Тогда шестидесятники были не только в искусстве, но и в науке. Сброшенное ярмо лысенковщины позволило подняться целой плеяде талантливых ученых, и Шеф был в ее первых рядах. Он был представителем неведомого мне молекулярного направления, которому необходимо было хоть как-то соответствовать. Уроки его касались не только нового в науке, но и ее этики, которая подавалась ненавязчиво и, как в библейские времена, притчами. Одна из них, наиболее запавшая в мое сознание, была рассказана в форме анекдота на английском, который Шеф считал абсолютно необходимым для нашего образования. По этой причине всем аспирантам было даже предписано общаться только на этом языке. Притча, привезенная Юрием Марковичем из командировки в Англию, сейчас уже обросла бородой, но тогда была внове.

В вольном переводе она звучит так. Лет через 30 после окончания консерватории встретились два уже потрепанных жизнью певца.

— Что поделываешь? — спрашивает первый.

— Да так, — отвечает второй, — хорошего мало, пою в мыльных операх.

— Стараешься?

— А чего там стараться? Ведь как только начинается реклама, все выключают телевизор. А ты как?

— Да тоже пою в мыльных операх.

— Ну и как?

— Стараюсь…

— С чего бы это?

— Да, понимаешь, я представляю, что где-то на Дальнем Западе перед телевизором сидит старая толстая леди, и она такая толстая и такая старая, что не может встать и выключить телевизор. Вот для нее я и стараюсь.

Семя было брошено и проросло в глубокое убеждение, что в любых обстоятельствах и при любой мере способностей надо стараться делать все по доступному тебе максимуму. К тому же не всегда известно, как и куда может повернуться твое исследование, и, возможно, самый незначительный результат может оказаться кончиком большого клубка, той самой нитью Ариадны.

Мало-помалу я начал врастать в московскую науку. Лаборатория стала родным домом, где мы были все время, кроме короткого сна, в развеселом общежитии на Соколе.

Это была замечательная жизнь в те далекие времена, когда все были живы, а некоторые даже еще не успели родиться. Сил по молодости хватало на все, в том числе и на крепкий прикол, которым раньше называли хорошую шутку. Слегка подшучивали даже и над Львом Манусовичем. Руководить наукой в институте было более чем хлопотно, и времени у него хронически не хватало, а тут еще все подряд со своими проблемами царапаются в дверь или входят без спроса. Вот он и стал вешать на свой кабинет картонку: «Занят, прошу не входить». Эту картонку Васильев аккуратненько снял с гвоздика и гордо сфотографировался с ней на груди вместе с посмеивающимися сотрудниками лаборатории.

Но и до него дошла очередь в ноябре 1968-го, когда на лабораторию надвинулся 40-й год рождения Шефа, и грех было этим не воспользоваться. Носатых туканов, повторявших его профиль, дарили в прошлый раз, а что преподнести в этот юбилейный день, когда будет пройдено ровно полпути до 80-летия, пока не приходило в голову никому. Делать надо было тонко, так как мгновенная сообразительность Шефа и его острый язык были хорошо известны далеко за пределами лаборатории. Вот и сидели, наморщив лбы, пятеро молодых сотрудников и трое аспирантов.

Для полноты картины пара слов о каждом. Юра Ровенский, романтик-сердцеед, всегда находился в приподнятом настроении и был готов на любую авантюру. Его уравновешивали основательная Инна Славная и веселая Тамара Ягорская вместе с заводной лаборанткой Раей Солиной. Склонный к проектам космического масштаба Андрей Маленков и я, скромный патолог из Вязьмы в звании м.н.с., дополняли компанию. С отличными ребятами, аспирантами из Казахстана, Мейрамом Тургуновым (Мишей Большим), Мадыниетом Сарсембаевым (Мишей Маленьким) и Ревой Адильгиреевой мы сразу нашли общий язык. Миша Большой был почти двухметрового роста и выдающейся костлявости, в отличие от небольшого и округлого Миши Маленького. Молодым лаборанткам мы всерьез объясняли, что когда Миша Большой в очередной раз просиживает брюки, то из каждой штанины Мише Маленькому шьют обновку. Изящная Рева с маленьким ярким ротиком была яростной спорщицей и говорила так быстро, что не вдруг удавалось уловить, а что, собственно, она хочет сказать. Ввиду иностранного подданства аспирантки из Китая Пан Чжилин и Оу Баосян, равно как и вьетнамский стажер Льен Фам, в заговор не вовлекались. Льен по возрасту годился нам почти в отцы. Выходец из состоятельной семьи, он получил часть медицинского образования во Франции, а остальное — в ее тюрьмах и партизанских отрядах Вьетнама. Воевал под Дьенбьенфу комиссаром противотанкового батальона. Когда мы спрашивали, какие у них были пушки, он только смеялся. Потом выяснилось, что ходили они с минами, привязанными к бамбуковым шестам, которые надо было сунуть под танк. Короче, батальон смертников.

Чжилин, как и предписывалось китайским товарищам, была образцом преданности партии и на застольный вопрос: «А какое блюдо ты любишь больше всего?» — отвечала деревянным голосом: «Я люблю Мао Цзэдун!» Помнится, приехала к нам делегация из Югославии. Югославских коммунистов тогда обзывали ревизионистами, и китайцы их на дух не переносили. Чжилин исчезла, как только гости приблизились к нашей лаборатории, и появилась только после их ухода. Мы этого просто не заметили, а Льен, когда она вернулась, хитренько прищурился и пропел медовым голосом: «Чжилин, Чжилин, к тебе Тито приход и ль!» Надо было видеть реакцию бедной Чжилинки…

А с Оу Баосян тоже бы история, правда, уже позднее. Защитила она диссертацию. Естественно, все поздравляли, а руководитель, то есть Юрий Маркович, даже поцеловал в щечку. Бедолага от такой интимности упала в обморок.

В «заговор» входила и Вита Ильинична Гельштейн, наш старший научный сотрудник, всей душой преданная науке и лично Юрию Марковичу. В те времена она была молодой, экспансивной, плотно сбитой, со слегка пробивающимися усиками и вечной папиросой «Беломор». В годы мракобесия она была столь же верным соратником Шабада, как и Юрий Маркович. Смелости ей было не занимать. В свои 20 лет, когда началась война, она вместе с подругой Полей Гельман пошла в военкомат с заявлением в летную школу. Вита медкомиссию не прошла, а Полина всю войну на деревянном биплане У-2, который немцы называли «рус-фанер», без парашюта, но с 300 килограммами бомб утюжила по ночам немецкий передний край. Это был женский полк ночных бомбардировщиков, в котором воевали, бомбили и горели 18–20-летние девочки. Говорят, что немцы называли их «ночными ведьмами». В конце войны гвардии старший лейтенант Полина Гельман за 860 ночных вылетов получила звание Героя Советского Союза. Зная характер и темперамент Виты Ильиничны, я не сомневаюсь, что и она была бы не хуже.

Видимо, Шеф что-то предчувствовал, потому что за три дня до юбилея ходил по комнатам и строго-настрого предупреждал: не сметь никаких подарков!

В положенный день 26 ноября все спозаранку были на работе и сидели смирненько, как мыши. Шеф пришел в свой кабинет ровно к девяти и, открывши дверь, остановился в ярости. На столе лежал объемистый пакет, перевязанный желтой ленточкой с кокетливым бантиком, а на упаковке было крупно выведено: «ПОДАРОК». Уж не знаю, что чувствовал он, разрывая обертку, и сколько меда пролилось на его душу, когда он увидел, что там не носатые туканы и не сервиз «Мадонна» из ГДР, а книги, которые его любимые сотруднички «зачитали» в разное время.

Вторым блюдом юбилея был музей — музей профессора Васильева.

Ровненькой стопочкой высотой в полметра лежали аккуратно обернутые толстые общие тетради с надписью на корешках: «Лекции по анатомии №№». К сведению не знающих, скажу, что в мединституте лекции по анатомии никто не записывает, разве что только самые отчаянные зубрилы. Рядом лежал обломок булыжника с надписью: «Этот гранит науки изгрызен аспирантом Васильевым». Следующим экспонатом была галоша примерно 45-го размера с пояснением, что в галошу Васильев никогда не садился. Был еще и «любимый микропрепарат» аспиранта Васильева, т. к. известно было, что Шеф в аспирантуре много занимался соединительной тканью и изрядно поднаторел во многих методах ее окраски. По этому поводу Вика Ямскова изобразила тоненьким перышком женский пляжик. Миниатюра на стеклышке была положена под микроскоп, из которого вывернули объектив. Окуляр позволял лицезреть подробности на все вкусы. Первым к «любимому препарату» подошел наш всеобщий учитель — великолепный Лев Манусович. Через секунду стол, в который он уперся своим немалым животом, заходил от смеха… Лежала там еще в бархатном футляре присланная то ли Нейфахом-старшим, то ли кем-то еще из приятелей юбиляра косточка моржа, гарантирующая мужское достоинство. ЮМ среагировал молниеносно — сказал, что не может отнимать последнюю надежду у дарителя, и велел возвратить подарок за ненадобностью.

В общем, Шеф был доволен. Уж кто-кто, а он умел ценить хорошую шутку.

Дневные чаепития

Ирина ТИНТ. Кандидат биологических наук; работала в Университете штата Иллинойс и нескольких университетах в г. Филадельфия (США).

Много лет назад в лаборатории Юрия Марковича Васильева образовалась небольшая группа сотрудников для совместных чаепитий во время обеденного перерыва. В то время никто не называл это ланчем. После переезда лаборатории Васильева в новое здание и образования Института канцерогенеза у нас появились просторные лабораторные комнаты. В комнате Саши Бершадского стоял большой стол, где могли разместиться многие. Нам было интересно общаться в неформальной обстановке, и число сотрудников там постепенно увеличивалось. В какой-то момент к нам присоединился и Юрий Маркович. И мгновенно превратился в абсолютного лидера этой группы. Тут было много причин: его интеллект, знания, память, актерские таланты и красноречие. Как-то мы задумались, кем бы мог стать Васильев, если бы не стал биологом. Единодушно решили, что он мог бы стать выдающимся адвокатом.

Я хочу предложить вам несколько фрагментов его рассказов, безусловно звучавших много увлекательнее, когда говорил он сам.

О спасении семьи

Бабушка Юрия Марковича происходила из известной купеческой фамилии Абрикосовых и вышла замуж за Васильева. (Мой комментарий: до революции девушки из состоятельных семей получали денежное приданое, впоследствии принадлежавшее мужу.) Дедушка Васильева, естественно, хранил деньги в банке. Сразу после революции его заставили отказаться от своей собственности в пользу большевистской власти. Этот поступок спас его семью от вполне вероятной гибели. Дедушка умер дома, в своей постели, в 30-х гг.

О религии

У Юрия Марковича был близкий родственник Сергей Сергеевич Васильев, физикохимик, при этом глубоко верующий человек. Однажды юный Васильев спросил его, существует ли Бог. Его ответ был лаконичным. Бог есть, если ты в него веришь. Или Бога нет, если ты в него не веришь.

В другой раз Васильев спросил его, как можно доверять (и исповедоваться) священнику, ведь добрая их половина является сотрудниками КГБ.

Ответ был необычным: священник — лишь промежуточное звено между верующим и Богом. Неважно, кто этот человек, он приведет верующего к Богу.

О вербовке

В начале 60-х годов Юрий Маркович был молодым и подающим большие надежды ученым и заместителем директора Института онкологии, возглавляемого академиком Блохиным. И вдруг ему представилась возможность поехать на четыре месяца в Соединенные Штаты с ознакомительной командировкой от Академии медицинских наук. Ситуация была уникальной и, добавлю от себя, не было человека, от нее бы отказавшегося. Командировка прошла очень хорошо, но в Москве, в Минздраве, Юрия Марковича попросили написать небольшой «отдельный» отчет — помимо многостраничного отчета о профессиональных аспектах поездки. Такого рода «отдельный» документ означал бы согласие на сотрудничество с «органами». Он отказался, и нет необходимости объяснять, почему в течение многих лет после этого, несмотря на многочисленные приглашения, в том числе, и в страны народной демократии, Васильев не получал разрешения на поездки за границу.

Более двадцати лет я работала в лаборатории Васильева и считаю это огромной удачей моей жизни. Мне кажется, что лучшей лаборатории в Москве не было.

Бесценный опыт

Мира КРЕНДЕЛЬ

Владимир СИРОТКИН

Руководят исследовательскими лабораториями в Департаменте клеточной биологии и биологии развития в Медицинском университете штата Нью-Йорк в Сиракузах (США).

Нам посчастливилось близко работать с Юрием Марковичем на протяжении нескольких лет, когда он приезжал заниматься исследовательской работой в Ратгерский университет в штате Нью-Джерси, в лабораторию Эда Бондера. До этого мы уже посещали знаменитый Васильевский семинар и работали в Онкоцентре, но опыт близкой совместной работы над экспериментами и статьями с Юрием Марковичем, который нам удалось получить за время учебы в аспирантуре в Ратгерсе, оказался совершенно бесценным.

Юрий Маркович имел совершенно уникальную способность подмечать особенности и закономерности в том, как ведут себя нормальные и опухолевые клетки. Помимо того, что мы очень многому научились у него в плане клеточной биологии рака и технических аспектов работы с клетками, основным результатом этой совместной работы было формирование наших представлений о том, как планировать эксперименты, писать научные статьи и работать со студентами. До сих пор, уже работая с аспирантами и студентами в наших лабораториях, мы ловим себя на том, что повторяем советы и афоризмы, вынесенные из общения с Юрием Марковичем.

Соросовский профессор

Лидия РЯБОВА. Доктор технических наук; зам. директора Фонда «Современное естествознание», научный сотрудник ИРЭ РАН, бывший директор Программы «Соросовские профессора» (1994–1998 гг.).

Писать о Юрии Марковиче и радостно, и сложно: как передать масштаб личности ученого, гуманиста, эрудита с уникальным чувством юмора, удивительно светлого человека…

Мы познакомились в 1994 году, когда объявили конкурс профессоров Международной Соросовской программы образования в области точных наук. Конкурс был сложнейшим: сотни заявок, цвет науки (академики А. С. Спирин, В. П. Скулачев, В. А. Ткачук, Л. А. Блюменфельд и др.)

Выбирать достойнейших из них было задачей нелегкой. Основными критериями отбора были индекс цитирования, отзывы студентов, педагогическая нагрузка. По всем этим критериям у Ю. М. были превосходные данные. В обязанности лауреата входили написание статей в Соросовский образовательный журнал (СОЖ) и выступление на учительских конференциях, проводимых по всей стране.

Статьи Ю. М. были отмечены учителями в числе лучших. Его доклады на конференциях всегда принимались учителями с восхищением и благодарностью. Ю. М. относился к выступлениям для учителей проникновенно и трепетно. Процитирую его отзыв о конференции в Магадане:

«Поражают интеллигентность и мужество учителей в самых далеких углах.

Приведу один пример.

На конференции в Магадане я познакомился с учительницей, которая много лет преподает биологию и химию в школе, расположенной в поселке при электростанции в 12 часах езды от Магадана автобусом по колымскому тракту. Она с жадностью расспрашивала меня о научных и литературных новостях (многие литературные новости она знала лучше меня). Она с гордостью говорила о своих лучших учениках. Поэтому очень искренне прозвучали ее слова о том, что известие о присуждении ей звания Соросовского Учителя, после того как ее имя назвали ученики, ставшие студентами, было одним из самых радостных событий в ее жизни. „Не только из-за денег, — сказала эта учительница, — а главным образом потому, что я почувствовала, что моя работа нужна“».

На конференции в Тамбове был замечательный эпизод. Лекторам показали недавно открытый музей образования, и там на стене висел написанный маслом портрет Павлика Морозова. Гидом была жена бывшего секретаря обкома. Дама внушительных размеров с «халой» на голове. Она вдохновенно рассказывала о достижениях образования в СССР. У входа был бюстик Сталина. Ю. М. спросил, почему он здесь. Она ответила, что Сталин много сделал для образования.

В конце экскурсии она спросила, есть ли вопросы и предложения. Ю. М. сказал, что у него есть предложение: заменить портрет пионера Павлика Морозова на портрет Джорджа Сороса, внесшего значительно больший вклад в российское образование.

Я побывала с Ю. М. на конференциях в Казани, Пскове, Тамбове. Поражала его эрудиция, знание архитектуры, искусства, литературы. Он был уникально интересным собеседником.

При всей своей занятости, Ю. М. посвящал много времени Соросовскому журналу (СОЖ) — написанию статей, рецензированию, отбору материалов в журнал, подготовке блестящих докладов для учителей. Не многие Соросовские профессора поступали так.

На общем собрании Соросовских профессоров Ю. М. предложил создать клуб Соросовских профессоров для обмена новейшей информацией о достижениях науки.

Идея оказалась исключительно плодотворной. Мы узнавали о новостях науки из первых рук — от выдающихся ученых А. Зализняка, В. Скулачева, А. Спирина, В. Ткачука, К. Анохина, С. Шноля и др. А кроме того, слушали выступления М. Чудаковой, Б. Любимова, В. Шендеровича, М. Мишина и др.

Я с благодарностью и теплотой вспоминаю Ю. М. — человека безграничного обаяния, высокого интеллекта. Истинного гуманиста.

Нам посчастливилось…

Ольга ФУКСОН. Основатель и директор образовательной программы «SchoolPlus» (США).

Александр КИСТЕР. Профессор-исследователь факультета математики Ратгерского университета (США).

Из трех категорий людей, которые всегда с любовью будут вспоминать Юрия Марковича — семья, друзья и коллеги по работе, — мы относимся сразу к двум категориям: и друзья, и коллеги. Коллеги, потому что одному из нас (А. К.) посчастливилось однажды работать вместе с Юрием Марковичем. Хотя мы из разных областей биологии, но, к счастью, нашлась тема, интересная для обоих, и мы вместе с Юрием Марковичем и И. М. Гельфандом опубликовали совместную статью. «Посчастливилось» — очень правильное слово, поскольку участвовать и наблюдать, как работали вместе Ю. М. и И. М., как они обсуждали, спорили, негодовали и, наконец, соглашались друг с другом и затем снова спорили, было незабываемо.

Мы были друзьями, потому что всегда радовались нашим встречам, очень нежно и любяще относились друг к другу и разговоры наши обо всем — о семье, работе, о том, что прочитали, что посмотрели, что видели, продолжались бесконечно. Дружба наша перешла к нам, так сказать, в наследство от Израиля Моисеевича Гельфанда. Мы все работали с И. М. каждый в своей области, и мы все были под обаянием его личности и осознавали масштаб этого

удивительного человека. Эта была инициирующая и объединяющая сила наших взаимоотношений.

Наше тесное дружеское общение началось, как ни странно, не в Москве, а когда мы оказались на разных континентах. Юрий Маркович продолжил свои многолетние научные контакты с И. М. Гельфандом и после его переезда в США, и мы все встретились в Ратгерском университете (Rutgers University). Юрий Маркович регулярно приезжал в США, и у него сформировалась группа сотрудников в университете. Так мы оказались рядом друг с другом, и встречи наши становились все чаще и чаще. Обычно в пятницу вечером мы с радостью ждали его в гости. О чем только мы не говорили — ио том, как меняется Америка даже на наших глазах, Ю. М. рассказывал о своем первом приезде в Америку в 60-х годах, как устроена наука в американских университетах. Вспоминается его рассказ о клубе любителей Марселя Пруста, который создали вышедшие на пенсию профессора из Кембриджского университета, и как он мечтательно говорил о своем желании когда-нибудь в будущем присоединиться к членам этого клуба. Всегда было интересно послушать, что он думает о происходящем в России и какие интересные концерты и выставки проходят сейчас в Москве, и послушать вместе привезенную нам в подарок пластинку молодого интересного барда Тимура Шаова. Наш сын тогда заканчивал университет и собирался поступать в медицинскую школу. Ю. М. горячо поддерживал его намерение и рассказывал многочисленные истории из медицинского фольклора, а также из воспоминаний своей мамы, врача. Вспоминается, например, рассказ, как доктор-венеролог сетует на свою профессию: «Идешь по улице, ты всех знаешь, тебя все знают, но никто не здоровается». Или другая история, которую Ю. М. рассказывал как произшедшую с ним самим: профессор на лекции рассказал сложный случай из практики и спросил студентов, как надо поступить. Студенты предлагали свои решения, но профессор отвергал их. Наконец он спросил отличника Васильева — тот ответил, но профессор отверг и его предложение. «Ну как же так? — с удивлением спросил Ю. М. — Ведь мы перебрали все возможные решения». «Нет, — ответил профессор, — вы не упомянули правильный ответ: в этом случае надо спросить мнение более опытного доктора». Эта история очень нравилась И. М. Гельфанду, и он часто упоминал ее в разговоре со своими учениками.

Вот такие были у нас вечера, когда, о чем бы он ни говорил, все было интересно, занимательно и умно, когда с неудовольствием смотришь на часы — уж слишком быстро они идут. И как не вспомнить замечательные качества Юрия Марковича: его доброжелательность и теплоту в общении с друзьями и коллегами (недаром у него было так много друзей), и, конечно, исключительную «общекультурную» эрудированность — в литературе, истории, музыке, — а о его глубоких познаниях в биологии известно всем, кто работал с ним или читал его статьи. Нам было очень радостно и легко общаться с Юрием Марковичем и Элиной Наумовной, наши взгляды на то, что происходило раньше и что происходит теперь вокруг нас, во многом совпадали.

Это были чудесные встречи, и нам очень их не хватает. Но мы благодарны судьбе за то, что они были, и за то, что у нас был такой необыкновенный друг.

Общее дело

Ольга ИВАНОВА. Кандидат биологических наук; ведущий научный сотрудник отдела математических методов в биологии Института физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского, МГУ им. М. Б. Ломоносова.

Я проработала под руководством Юрия Марковича более 50 лет.

Мы занимались изучением поведения нормальных и опухолевых клеток. Большую часть работы мы проводили на живых клетках, для чего использовали киносъемку клеточных культур. Юрий Маркович всегда проявлял большой интерес к этой работе, что для меня было необходимо — он давал возможность почувствовать значимость и интересность того, чем я занимаюсь.

Мы вместе исследовали движение фибробластов и эпителиальных клеток в рану, монтировали фильмы о различных типах движений нормальных и опухолевых клеток. Эти фильмы мы с успехом демонстрировали на конференциях и предоставили профессору кафедры цитологии МГУ Юрию Ченцову для показа студентам во время его лекций. Также мы наблюдали за клетками нейробластомы мыши и впервые показали движение клеточного ядра по отросткам клеток. Эти данные помогли лучше понять процессы дифференцировки нервных клеток. В другой работе нам удалось наблюдать взаимодействие нормальных и опухолевых фибробластов, их различную адгезивность к субстрату.

Я всегда остаюсь благодарной Юрию Марковичу за счастливую профессиональную жизнь, полную научного интереса и возможности общения с ним.

Мне действительно крупно повезло

Лидия ДОМНИНА. Кандидат биологических наук; ведущий научный сотрудник отдела математических методов в биологии Института физико-химической биологии им А. Н. Белозерского, МГУ им. М. Б. Ломоносова.

Встреча с Юрием Марковичем в 1962 г. определила мою судьбу как цитолога-экспериментатора.

Познакомилась я с Ю. М. благодаря Владимиру Заславскому — мы вместе работали в Институте вирусных препаратов в лаборатории Семена Яковлевича Залкинда. Владимир узнал, что я хотела бы попасть на кафедру цитологии и гистологии МГХ и сказал, что мне крупно повезло. Там читает лекции по биологии нормальной и опухолевой клетки выдающийся ученый Юрий Маркович Васильев, и мне надо срочно с ним познакомиться и идти работать в его лабораторию. Я последовала этому совету и по сей день благодарна В. Заславскому.

После очень оживленной лекции я подошла к Юрию Марковичу и попросила его взять меня на курсовую. Он сказал, что «драмкружок, кружок по фото» ему не подходит (я уже делала курсовую на кафедре у Майи Ирмовны Лейкиной). Но я взмолилась и нахально сказала, что многое из того, что он рассказывал на лекции, я уже читала. Он попросил перечислить источники, что я и сделала, — Юрий Маркович не устоял и взял меня к себе в лабораторию механизмов канцерогенеза. А потом уже — ив МГХ в отдел математических методов в биологии Израиля Моисеевича Гельфанда, где я и продолжаю сейчас работать.

Вначале мы исследовали действие канцерогенных веществ на митотический цикл нормальных фибробластов. Далее уже совместно с Израилем Моисеевичем исследовали эффект контактного торможения клеток в культурах, действие агентов, разрушающих микротрубочки, на движение клеток, адгезивность поверхности различных клеток и т. д.

Кроме научной деятельности Юрий Маркович был хорошим лектором, он всегда рассказывал студентам о всех новейших исследованиях в области биологии клетки, охотно делился своими знаниями. В лаборатории часто проходили семинары, где все сотрудники и студенты докладывали свои результаты и обсуждали их с коллегами.

Юрий Маркович вырастил целую плеяду прекрасных ученых, которые сейчас работают и в Москве, и в других странах.

Отдельно я хочу сказать о семинаре по биологии Израиля Моисеевича Гельфанда, куда благодаря Юрию Марковичу я попала еще студенткой. Там делали доклады лучшие биологи Москвы, все доклады подвергались тщательному обсуждению. И я на всю жизнь запомнила, что самое важное (как говорил Гельфанд) — это правильно сформулировать задачу.

Вспоминаю, какая сердечная обстановка была в лаборатории — мы часто вместе встречали праздники, а на Новый год Юрий Маркович наряжался Дедом Морозом и дарил всем подарки. Часто мы бывали в гостях у Юрия Марковича, где нас очень тепло принимали его жена Элина Наумовна и дочери Лена и Галя.

Большое влияние на наше мировоззрение оказывали конференции и школы по цитологии и канцерогенезу, на которые Юрий Маркович брал нас с собой. Особенно запомнились осенние конференции в Петербурге в Институте цитологии, где мы могли познакомиться с работами коллег и обсудить собственные результаты исследований.

Жизнь была напряженной и интересной. Спасибо, Юрий Маркович!

Два штриха

Евгений ЮРЧЕНКО (1952–2021). Доцент кафедры математики Московского института открытого образования. Заслуженный учитель РФ, был Соросовским учителем по физике и математике.

Замечательный ученый, отзывчивый человек, остроумный собеседник — под этими и многими другими эпитетами, относящимися к Юрию Марковичу Васильеву, с удовольствием, уверен, подпишется любой человек, близко его знавший. Думаю, что многие подробно об этом напишут. Мне же хочется рассказать о двух эпизодах из общения с Юрием Марковичем — быть может, не очень ярких, но, на мой взгляд, подчеркивающих его, как говорят математики, нетривиальную индивидуальность.

Эпизод первый

Так, к сожалению, сложилось, что мое обучение в физико-математической школе № 2 практически полностью исключало изучение биологии. Не буду вдаваться в причины этого горестного факта. Но, учась уже на втором курсе мехмата МГУ и прочитав несколько статей по биологии и генетике в популярном журнале, я чрезвычайно заинтересовался прочитанным и решил самостоятельно «догнать уходящий поезд» — изучить эти науки. И тут мне чрезвычайно повезло. Я уже был знаком с отцом ученицы 2-й школы Лены Васильевой и знал, что он известный биолог, генетик. Я попросил тогда Юрия Марковича дать мне список литературы, которая бы позволила освоить азы этих наук. Он согласился, а я, будучи достаточно смелым, а скорее — беспардонным, взял с него слово, что он ответит на вопросы, которые возникнут в процессе изучения.

Через несколько месяцев я принес Юрию Марковичу список из 12 вопросов. Он внимательно прочел мои вопросы и вполне серьезно ответил так:

— Убедительный и доказательный ответ на любой из ваших вопросов грозит Нобелевской премией. А у меня к вам, Женя, предложение — по окончании мехмата идите ко мне в аспирантуру.

Я ответил вопросом:

— Неужели у вас мало своих аспирантов, биологов по образованию?

На что Юрий Маркович заметил:

— Я уверен, что вы достаточно быстро изучите теоретическую часть биологии и генетики, особенно с нашей помощью — моей и моих сотрудников. А вот аспирантам-биологам изучить математику, даже в малом объеме, — увы! — не дано. Как и четко сформулировать основные проблемы современной генетики, прочитав лишь одну-две книги по специальности, как это смогли вы. Это, полагаю, можно сделать, лишь обладая хорошо развитым логическим мышлением, что очень ценно.

Надо сказать, что довольно долго я думал над предложением Юрия Марковича и был склонен его принять. Но, к сожалению, жизнь сложилась так, что сделать этого не пришлось. Но это уже другая история.

Эпизод второй

Юрий Маркович вернулся из очередной командировки в США и рассказывал нам об этой стране, закрытой для нас тогда «железным занавесом». Мы с большим интересом его слушали. В конце рассказа я задал вопрос:

— Юрий Маркович, но все же — какие главные чувства вызывает Америка?

Юрий Маркович сразу ответил:

— Прежде всего чувство небывалой свободы. И, пожалуй, ощущение справедливости.

Напомню, что в Советском Союзе издавалась еженедельная газета «За рубежом», где публиковались статьи, либо выдержки из статей, печатавшихся в зарубежной прессе. Конечно же с нашими, то есть советскими, комментариями. У меня в портфеле лежал очередной номер этой газеты, где в рубрике «Их нравы» было опубликовано краткое описание судебного процесса, прошедшего в одном из западных штатов (сейчас уже не помню точно в каком). Суть дела: американский джентльмен ехал на автомобиле, чтобы забрать свою семью, отдыхавшую (или жившую) в горах. В автомобиле «загремел» задний мост. Джентльмен заехал в ближайший сервис, где ему якобы быстро починили машину, и он поехал дальше, но вскоре задний мост снова начал греметь. Тогда этот джентльмен развернул машину, вернулся на автосервис, достал автомат (в США разрешено хранение автоматического оружия как в доме, так и в автомобиле) и застрелил трех работников сервиса, после чего вызвал полицию и сдался властям. Его судили, и суд, как было написано в заметке, свелся лишь к рассмотрению технической экспертизы — действительно ли ремонт был произведен некачественно? Когда выяснилось, что да, некачественно, то присяжные единогласно оправдали этого джентльмена.

Я спросил Юрия Марковича:

— Насколько справедливо такое решение суда?

И получил ответ:

— Это, конечно, очень жестоко, но по американским стандартам вполне справедливо. Там халтурная работа приравнивается к величайшему преступлению. Присяжные, я думаю, рассуждали так: если бы этот человек доехал и забрал свою семью (жену и двоих детей) и начал спуск, и тут у него резко вышел из строя автомобиль, то он и вся его семья погибли бы, рухнув в пропасть, — то есть работники сервиса своей халтурой убили бы четверых. И, скорее всего, своим отношением к работе подвергли бы риску жизни еще многих людей, а может быть, и убили их. Поэтому джентльмен прав — он уничтожил убийц.

Тогда, скажу прямо, я абсолютно не понимал (вернее — не принимал) такой логики. Со временем я понял: в этом есть элемент некоторой высшей справедливости. За это понимание я глубоко благодарен Юрию Марковичу.

Детские вопросы

Татьяна ГЕЛЬФАНД. Директор и режиссер театра, «Red Productions Events», Нью-Йорк (США).

Я помню Юрия Марковича с самого детства.

Он часто приходил к нам домой, когда мы еще жили в Москве, работать с моим папой, Израилем Моисеевичем.

И Юрий Маркович всегда с удовольствием обсуждал со мной детские вопросы про клеточную биологию. Наверное, мне было лет семь, и я помню, что мой папа сказал: вот придет Юрий Маркович и тебе объяснит про раковые клетки.

И я помню, с какой добротой Юрий Маркович мне объяснял разницу между поведением нормальной и раковой клетки. Вот насколько он был увлечен своей работой, что даже ребенку рассказывал!

Несоветская манера во всем

Илья КОЛМАНОВСКИЙ. Кандидат биологических наук; научный обозреватель, теле- и радиоведущий, автор подкаста «Голый Землекоп» и постоянный лектор «Прямой речи».

Мне повезло — в жизни было всего несколько, но очень значимых разговоров с Юрием Марковичем Васильевым. Раннее воспоминание: лабораторные мыши дома у его внучки Нади; ей 10 лет, мне 6. Мы играем, и я впервые слышу от нее слово «биология»; этим же вечером вижу его самого и снова слышу это слово. В его выговоре, с неуверенным звуком «л», это слово было округлым, иноземным, и всегда несло обещание каких-то невероятных интеллектуальных радостей.

Мне 19, я сам уже почти биолог, и мы обсуждаем мой выбор кафедры. Полуулыбка на словах: «Я больше всего люблю смотреть, как ползают клетки». И совершенно несоветская манера во всем — это был первый международный ученый, которого я увидел в жизни. За четыре года до его смерти мы встретились в последний раз, и он рассказал мне, как так вышло.

Началось с того, что он удивительным образом защитил (в буквальном смысле) свою диссертацию от лысенковцев: они тогда были в большинстве и хотели зарубить его работу по раковым опухолям, — но уже будучи аспирантом, Юрий Маркович был непобедим в очной дискуссии. Пока стоял в очередях за продуктами по карточкам, выучил сам английский, и в 50-е годы как-то взял и сломал железный занавес — поехал в Англию и стал публиковаться в международных журналах. Отказался от сотрудничества с особистами, стал невыездным — но сохранил контакты, общение по переписке и авторитет среди крупнейших мировых ученых в своей области. Так он смог начать в СССР занятия современной биологией, посреди лысенковских руин — в тот момент, когда мир стремительно уходил по пути прогресса клеточной и молекулярной биологии, генетики.

Юрий Маркович всегда был окружен молодежью, вместе с математиком И. М. Гельфандом был одним из двигателей интеллектуальной жизни 2-й школы в 60-е гг. и легендарного биологического семинара в лабораторном корпусе биофака МГУ Так он наполнил современной биологией факультет и институт, создал международную школу выдающихся биологов, которые сегодня работают по всему миру, заведуют лабораториями.

И он был основателем чудесного клана; его дети, обширный круг его и их друзей — это та среда, в которой проросли бесчисленные идеи и достижения, в которой живет его дух и где мне всегда было и будет очень хорошо.

Научная истина и красота эксперимента

Андрей ЦАТУРЯН. Доктор физ. — мат. наук; биофизик, ведущий научный сотрудник НИИ механики, МГУ им. М. В. Ломоносова.

50 лет назад Юрий Маркович Васильев читал лекции по биологии во 2-й московской физико-математической школе, в которой я тогда учился. Биология меня в то время совсем не интересовала, и я его слушать не пошел, о чем до сих пор жалею. Вскоре я познакомился с Леной, дочерью Юрия Марковича, а потом и с ним самим, и довольно быстро понял, какую непростительную глупость совершил. Юрий Маркович ненавязчиво, но доходчиво объяснил мне, что биология — невероятно захватывающая наука. Впечатление от этих разговоров было настолько сильным, что всю последующую сознательную жизнь я, так или иначе, ею занимаюсь. Я даже однажды на семинаре Ю. М. Васильева делал доклад, который был им встречен вполне доброжелательно.

У Юрия Марковича осталось много учеников, которые, уверен, расскажут о том, что он сделал в науке и как он сумел собрать вокруг себя столько ярких молодых людей, которые сейчас составляют цвет мировой биологии. Я же хотел бы поделиться впечатлениями от встреч с Юрием Марковичем и рассказать о том, что меня больше всего в нем поразило. При всей его бесконечной

преданности науке и почти детском любопытстве ко всем новым результатам, которое не покидало его до самых последних дней, ареал его «обитания» и сфера его интересов были намного шире. Он был человеком культуры в самом широком смысле этого слова. Он очень любил и хорошо знал классическую музыку и даже слушал ее за работой. Она каким-то непостижимым для меня образом не отвлекала его, а наоборот, помогала сосредоточиться. Он хорошо разбирался в живописи, был большим знатоком литературы, особенно русской поэзии. Его литературный вкус был безупречным, очень личным и полностью лишенным банальности. Однажды он сказал при мне, что лучшим из живущих русских поэтов считает Маршака. К моему изумлению оказалось, что Самуил Яковлевич не только писал для детей и много переводил с английского, но и до самой смерти писал лирические стихи, незатейливые по форме и при этом совершенно пронзительные.

Но главным делом Юрия Марковича, в котором причудливо сплетались наука и искусство, была его работа. Каждый, кто слушал его доклады и лекции или читал его статьи, не мог не восхищаться изумительной красотой фотографий клеток и фильмов, показывающих, как они двигаются. Из микрофотографий, сделанных Юрием Марковичем и его учениками, можно создать экспозицию, которая, уверен, будет пользоваться большим успехом. Для него научная истина, безупречность методики, логическая стройность работы всегда были тесно связаны с красотой экспериментов.

В общении Юрий Маркович был довольно мягким человеком и казался этаким типичным интеллигентом. И при этом каждый раз, когда перед ним вставала нравственная дилемма, он не задумываясь выбирал путь сопротивления тому, что считал неправильным или аморальным, и при этом становился неожиданно твердым и храбрым.

Не могу не поклониться его семье, особенно Элине Наумовне, которая прожила с ним долгую жизнь, а в последние годы сделала все возможное и невозможное, чтобы он, потеряв зрение, мог продолжать работу, следить за новыми публикациями и оставаться в большой науке.

Фотовкладка

1. Ю. М. с Галей и внучкой Машей. Малаховка, 1985 г.

2. Ю. М. с Машей. 1-й класс. 1991 г.

3. Э. Н., Ю. М. с Галей и внучкой Машей. Бостон, 1993 г.

4–5. Маша, ученица 4-го класса, и ее школьное сочинение о дедушке. Бостон, 1995 г.

6. Ю. М. с внучками Надей и Аней в Алтыново. 1997 г.

7. Ю. М. с Машей. 1997 г.

8. Э. Н., Ю. М. и Лена с мужем Сашей Шпектором в Перхушково, на даче И. М. Гельфанда. 1995 г.

9. Э. Н. и Ю. М. с дочерьми. 1999 г.

10. Васильевы в Бостоне. 2001 г.

11. Даня с прадедом.

12. Ю. М. с внучкой Аней и правнуком Даней. 2000 г.

13. Ю. М. и Э. Н. на даче в Алтыново. 2006 г.

14–15. Ю. М. на даче в Алтыново. 2007 г.

16. Е. Ю. Васильева дома у И. М. Гельфанда. Нью-Брансвик, США, 2006 г.

17. Васильевы с А. Бершадским в Израиле. 2001 г.

18. И. Черткова, Г. и А. Фриды, Ю. М., Б. Дворкина, Э. Н., И. Чертков. 2008 г.

19. Ю. М. с семьей в Бостоне. 2010 г.

20. Поздравительное слово на свадьбе Маши и Майка. Бостон, 2010 г.

21. На 80-летии Ю. М. 2008 г.

22. Ю. М. и Г. Явлинский. 2011 г.

23. Г. Явлинский на юбилее Э. Н. 2011 г.

24. Галя с мужем Андреем Филипповым и Маша с мужем Майком и сыновьями Сэмом и Мэттом. Бостон, 2020 г.

25. Дома у Лены. 2015 г.

26. Васильевы на прогулке. 2015 г.

27. Саша Шпектор, Аня и Э. Н. Окончание магистратуры. Оксфорд, 2017 г.

29. Лена Васильева с дочкой Аней. Оксфорд, 2019 г.

30. Даня с мамой. Окончание школы. 2014 г.

31. Надя с сыновьями старшим Даней и младшим Лёвой. 2020 г.

Последние 40 дней отца

Елена ВАСИЛЬЕВА. Доктор медицинских наук; профессор. Руководитель лаборатории атеротромбоза МГМСУ и московской клинической больницы № 23.

Отец учил меня никогда не проигрывать. Лучше, конечно, решать мирно, но если уж ввязалась в драку — иди до конца. И он, действительно, на моей памяти не проиграл ни разу. Одним из самых запоминающихся случаев, как уже упоминалось выше, была борьба с Н. Н. Блохиным, могущественным директором Онкоцентра, где отец работал.

Н. Н. Блохин, с которым раньше у отца были в принципе хорошие отношения, решил назначить директором Института экспериментальной онкологии некомпетентного жулика, которого они хорошо знали. Силы были не равны, но отец считал, что это конец нормальной работы, и тогда он на несколько месяцев бросил занятия наукой и сосредоточился на борьбе. На работе и дома постоянно разрабатывались планы, привлекались журналисты и т. д. Они победили. Потом этот и другие эпизоды мне лично помогали не опускать руки много раз.

Вообще отец был задорным, остроумным, много всего любил, и не только науку. Он говорил, например, что хочется выучить японский, а вот нет сейчас времени, выйду на пенсию и буду учить. Когда смотришь сейчас на все фотографии до 2004 года, есть полное ощущение, что отец полон сил и все еще впереди.

Но вот 2004 год: отец все больше сосредотачивался на работе, тем более, что большинство любимых первых учеников разъехались и стали сами руководителями лабораторий — кто в Америке, кто в Израиле. Отец вновь оказался на «первой линии».

В этот день он спешил к начальству, потому что появилась возможность «выбить деньги» для новой видеокамеры к конфокальному микроскопу. Камеру он пробил, но воспользоваться ею не смог: выйдя от директора, он понял, что почти ничего не видит. Произошло кровоизлияние в глаз, и тут выяснилось, что другой глаз он потерял раньше, а мы и не заметили… Мало что могло быть для него хуже: он не мог уже видеть толком любимые клетки и не мог больше читать…

Конечно же мы все, особенно мама, делали все возможное и невозможное, чтобы сгладить эту потерю. Мама создала замечательные условия для его жизни, сама подучила английский, постоянно читала ему вслух, включая научные статьи. Сотрудники многое рассказывали, отец и сам пытался читать через сканеры, но получалось очень медленно: он мог увидеть одновременно на экране только несколько букв. Учил дома биологии школьников. Отец даже записал видеолекции на канале «Культура», уже будучи практически слепым. Он долго тренировался, как вслепую указкой попасть в нужное место на картинке. Очень уж ему хотелось быть «в строю». Но все эти усилия никак не могли обеспечить того интеллектуального напряжения, к которому он привык. Стали присоединяться и другие болезни. И отец стал меняться психологически. Он, который всегда побеждал, стал проигрывать самой жизни. Мое сердце разрывалось от этого, но никак не получалось сделать его прежним.

В последние годы у отца стала нарастать и сильная физическая слабость, он все хуже ходил, а потом появились и проблемы с дыханием, и 20 мая 2017-го его пришлось срочно госпитализировать. Мы, все родные, собрались вокруг него. Моя сестра Галя приехала из Америки, Анюта, младшая внучка, — из Англии, мы с мужем срочно вернулись из Италии. Мама не отходила от него, держа почти все время за руку. Отец уходил… В это время позвонили его сотрудники Тоня Александрова и Наташа Глушанкова и сказали, что хотят навестить отца завтра. Я говорю: завтра может быть поздно уже, приезжайте скорее, если хотите успеть при жизни.

Когда они приехали, отец уже не разговаривал, плохо дышал и был уже близок к коме. Не знаю, как я догадалась, но я попросила Тоню с Наташей начать ему громко рассказывать о своих научных успехах за последнее время. Они посмотрели на меня, как на ненормальную, но отказать не смогли. Примерно через десять минут их рассказа отец открыл глаза и сказал: «Опыт с кадхерином надо повторить». После этого ему стало лучше, и он прожил в больнице до 30 июня. Каждый раз, когда ему становилось похуже, надо было что-то новое рассказать про науку, причем халтура не проходила: истощившись, я по второму кругу стала рассказывать нашу работу про вирусы при инфаркте, но он это тут же остановил: «Мы же это обсуждали уже!»

Сила его интереса к жизни, и особенно к науке, преодолевала даже дыхание Чейн-Стокса! В больнице он вдруг стал прежним отцом: сильным и поддерживающим всех нас. Мы с ним всерьез поговорили о том, стоило ли мне, помимо больных и науки, заниматься еще административной работой: мне важно было очень, что он думает про это. Анюта обсуждала с дедушкой тему своей диссертации в Оксфорде по нейробиологии, и это, как он говорил, его очень поддерживало. Но и Анюта говорит, что ей было важно проговорить детали работы с дедушкой. (Отец, конечно, был очень рад, что Анюта продолжила занятия наукой именно в Англии, которую он так любил и ездил туда работать молодым.)

Приезжали его ученики Володя Гельфанд и Леня Марголис из Америки и говорили с ним про науку, с Григорием Явлинским отец обсуждал политику. После каждой такой встречи он говорил о том, как ему важно и интересно это было. И я своими глазами видела, как он оживал и как ему все любопытно. За неделю до смерти он сказал о том, что очень еще не хочется умирать, потому что еще любопытно на все посмотреть.

Максим Кантор за работой над портретом Юрия Марковича. 2013 г.

В то же время, он стал понимать, что умирает. Он отчетливо сказал о том, что не верит в Бога. У него достало внутренних сил не схватиться за эту приманку. При этом он все больше стал нам говорить о любви. Он поддержал каждого и каждому сказал, как его любит. Он поблагодарил маму за все, что она сделала, и поцеловал ей руки (вообще-то они по несколько раз в день целовались, но в этот раз все было серьезнее).

Ричард Докинз, которого отец читал уже со сканером, писал о радости сознания того, что «Вы приняли вызов своего существования, сознания того, что оно не вечно и потому тем более драгоценно». Отец это принял: в последний месяц он победил психологически и предыдущие годы болезни.

Отец уходил с ясным сознанием, как очень сильный человек. Его последними словами было: «Я люблю тебя». Он сказал это старшей внучке Наде, которая в это время была рядом, но также и всем нам.

Content

КЛЕТКА И ЖИЗНЬ
Составители Элина Васильева, Елена Васильева

Предисловие

Часть I

Письмо Юрию Марковичу Васильеву, которое он уже не прочтет

Моя жизнь с Ю.М

1. Для кого я пишу эти заметки?

2. Я — везунчик

3. Сотрудник Ю.М

4. Отчет о командировке

5. Мясо для КГБ

6. Мы не хуже их!

7. Юрочка-талант

8. Блеск

9. Наука

10. Память

Цитоскелет и душа клетки

Для истории: обстановка и атмосфера

Импринтинг

Как у Л. Н. Толстого

Разные способы заниматься наукой и морфологический глаз

По направлению к цитоскелету. Микротрубочки и Citation Classics

Еще о клетках и научном стиле Ю. М. Васильева: что ему было интересно

Цитоскелет и биомеханика клетки. По мотивам разговоров с ЮМ

Перехожу к спорту

Литературный процесс

Вовремя закончить

Воспоминания. Главы 1–2 (Ю. М. Васильев)

Мама и ее родные

Отец и его родные

Фотовкладка

Часть II

Воспоминания ученика

Юрий Маркович Васильев: пессимизм мысли и оптимизм воли

«Опыт должен получаться»

О большом ученом и моем друге

Ю. М. Васильев в Московском университете

Научные потомки Васильева

Юность в эпоху Васильева

Путевка в жизнь, или Путевка в клеточную биологию

Феномен Васильева

Ученый. Территория науки

Навигатор в социуме

Щедрость доступности

Учитель

Фотовкладка

Воспоминания. Главы 3–4 (Ю. М. Васильев)

«Мои университеты»

Моя наука

Мои друзья и сотрудники

Гдаль Григорьевич и Вита Ильинична Гелыптейны

Надежда Яковлевна Мандельштам

Владимир Яковлевич Александров

Александр Александрович Нейфах

Иосиф Львович Чертков

Миша Нахманович

Георгий Абрамович Дворкин

Вадим Израилевич Агол

Гарри Израилевич Абелев

Ольга Юрьевна Иванова

Лидия Владимировна Домнина

Вадим Иванович Самойлов

Григорий Самуилович Фрид

Владимир Станиславович Турусов

Георгий Яковлевич Свет-Молдавский

Мой муж Юра Васильев

Фотовкладка

Часть III

A Pavlov of cell biology

Meeting Jury Vasiliev, Moscow, June 1984

Memories of Juri Vasiliev

Yuri Vasiliev memorial lecture

Some of my fondest memories — Yuri Vasiliev

Фотовкладка

Часть IV

Он очеловечивал происходящее в клетке

Глазами провинциала

Дневные чаепития

О спасении семьи

О религии

О вербовке

Бесценный опыт

Соросовский профессор

Нам посчастливилось…

Общее дело

Мне действительно крупно повезло

Два штриха

Эпизод первый

Эпизод второй

Детские вопросы

Несоветская манера во всем

Научная истина и красота эксперимента

Фотовкладка

Последние 40 дней отца