Лю Цысинь, Чэнь Цюфань, Ся Цзя, Тан Фэй, Чен Цзинбо, Хао Цзинфан, Ма Бойон

Составитель Кен Лю

Невидимые планеты. Новейшая китайская фантастика

Антология современной китайской фантастики

© М. Головкин, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Copyright © 2016 by Ken Liu

All rights reserved

“The Year of the Rat” by Chen Qiufan © 2013 by Chen Qiufan and Ken Liu

“The Fish of Lijiang” by Chen Qiufan © 2011 by Chen Qiufan and Ken Liu

“The Flower of Shazui” by Chen Qiufan © 2012 by Chen Qiufan and Ken Liu

“Tongtong’s Summer” by Xia Jia © 2014 by Xia Jia and Ken Liu

“Night Journey of the Dragon-Horse” by Xia Jia © 2015 by Xia Jia and Ken Liu

“The City of Silence” by Ma Boyong © 2011 by Ma Boyong and Ken Liu

“Invisible Planets” by Hao Jingfang © 2013 by Hao Jingfang and Ken Liu

“Folding Beijing” by Hao Jingfang © 2015 by Hao Jingfang and Ken Liu

“Call Girl” by Tang Fei © 2013 by Tang Fei and Ken Liu

“Grave of the Fireflies” by Cheng Jingbo © 2014 by Cheng Jingbo and Ken Liu

“Taking Care of God” by Liu Cixin © 2012 by Liu Cixin and Ken Liu

“The Worst of All Possible Universes and the Best of All Possible Earths: Three-Body and Chinese Science Fiction” by Liu Cixin © 2014 by Liu Cixin and Ken Liu

“The Torn Generation: Chinese Science Fiction in a Culture in Transition” by Chen Qiufan © 2014 by Chen Qiufan and Ken Liu

“What Makes Chinese Science Fiction Chinese?” by Xia Jia © 2014 by Xia Jia and Ken Liu

* * *

Посвящается ТК

Китай мечтает. Вступление

В этой антологии собраны китайские фантастические рассказы, которые я перевел за несколько лет. Некоторые из них получили награды в Соединенных Штатах, другие попали в различные антологии «Лучшее за год», третьи были тепло встречены критиками и читателями, а четвертые — просто мои любимые.

Китайская научная фантастика — «живая» и разнообразная, но ее мало переводят, и поэтому читателям, которые не владеют китайским, сложно ее оценить. Надеюсь, что данная антология позволит англоязычному читателю познакомиться с китайской фантастикой.

Выражение «Китай мечтает» — переделанная фраза председателя КНР Си Цзиньпина[1] «Китайская мечта», лозунга, посвященного развитию Китая. Научная фантастика — это литература о мечтах, которая всегда говорит что-то и о мечтателе, и о том, кто интерпретирует мечты, и об аудитории.

Когда речь заходит о китайской фантастике, англоязычные читатели спрашивают: «Чем китайская фантастика отличается от той, которая написана на английском?»

Обычно я разочаровываю их — говорю, что этот вопрос расплывчатый… и на него нельзя ответить в двух словах. Любая классификация культуры в целом — особенно такой быстро изменяющейся, как китайская, — включает в себя все сложности и противоречия данной культуры. Попытка дать четкий ответ приводит только к расплывчатым обобщениям, почти не имеющим ценности, или подтверждает существующие стереотипы и предубеждения.

Прежде всего, я не считаю, что «научная фантастика, написанная на английском», — это полезная категория для сравнения (произведения, написанные в Сингапуре, Великобритании и США, сильно отличаются друг от друга, и даже внутри этих географических границ литература делится и по другим признакам). Поэтому я даже не знаю, с чем нужно сравнивать «китайскую фантастику».

Более того, представьте, что вы попросили сотню американских авторов охарактеризовать «американскую фантастику», — вы получите сотню разных ответов. То же самое верно для китайских писателей, критиков и для китайской фантастики в целом.

Даже в ограниченной подборке, включенной в данную антологию, вы найдете «научно-фантастический реализм» Чэнь Цюфаня, «фантастику-кашу» Ся Цзя, неприкрытые, саркастичные метафоры Ма Бойона, сюрреалистичные образы и логику метафор Тан Фэй, концентрированный, богатый язык Чен Цзинбо, социологические фантазии Хао Цзинфан и масштабную, хардкорную фантастику Лю Цысиня. Это должно навести на мысли о том, какую большую нишу занимает китайская фантастика. Когда сталкиваешься с таким разнообразием, гораздо интереснее изучать авторов по отдельности и оценивать их работы сами по себе, отбросив в сторону все ожидания.

В общем, я вот что хочу сказать: если кто-то называет четкие характеристики «китайской фантастики», то он либо: а) непрофессионал, который не знает, о чем говорит; б) действительно что-то знает, но сознательно игнорирует сложность данной темы и выдает свою точку зрения за факт.

Поэтому я сразу заявляю о том, что не считаю себя экспертом по китайской фантастике. Я знаю достаточно, чтобы понять, что знаю очень мало. Моих знаний достаточно, чтобы понять: я должен больше, гораздо больше, изучать ее. И я знаю достаточно, чтобы понимать — простых ответов тут нет[2].

Китай переживает крупномасштабную социальную, культурную и технологическую трансформацию, в которой участвуют более миллиарда людей, относящихся к разным национальностям, классам и политическим течениям, и никто — даже те, кто находится в самом центре событий, — не может утверждать, что видит всю картину в целом. Если знания человека о Китае ограничены сообщениями западных СМИ или опытом туриста, или экспатрианта, то он «понимает Китай» не больше, чем человек, увидевший пушистое пятно через соломинку, знает, что такое леопард. Литература, опубликованная в Китае, отражает комплексные условия среды, в которой она создана.

В свете напряженных отношений Китая с Западом, западные читатели, столкнувшиеся с китайской фантастикой, естественно, смотрят на нее через призму надежд и фантазий Запада, связанных с китайской политикой. В таких условиях термин «подрывная деятельность» становится «костылем», помогающим интерпретировать тексты. Например, может возникнуть сильное искушение рассматривать «Молчаливый город» Ма Бойона как осуждение китайского аппарата цензуры, или считать «Год крысы» Чэнь Цюфаня только критикой китайской системы образования и рынка рабочей силы, и даже свести «Парад призраков» Ся Цзя к замаскированной метафоре, описывающей принудительное отчуждение собственности ради нужд страны.

Я призываю читателей не поддаваться этому искушению. Представлять, что китайских писателей волнуют те же политические проблемы, что и западных читателей, в лучшем случае высокомерно, а в худшем — опасно. Китайские писатели говорят о нашем мире, обо всем человечестве, а не только о Китае, и мне кажется, что гораздо полезнее рассматривать их работы именно с этой точки зрения.

Да, действительно, в Китае давно существует традиция выражать недовольство с помощью литературных метафор, однако критика существующего положения вещей — всего лишь одна из целей, которую преследуют авторы. Китайские писатели, как и все остальные, озабочены проблемами гуманизма, глобализации, технологического прогресса; их тревожит конфликт между традициями и современным стилем жизни; их беспокоят проблемы окружающей среды, истории, прав человека, свободы и справедливости; их волнуют семья и любовь, красота чувства, выраженного без слов, и восторг, связанный с открытиями; они размышляют о смысле жизни. Забывая обо всем этом и фокусируясь только на геополитике, мы оказываем их произведениям медвежью услугу.

Несмотря на разнообразие подходов, тем и стилей, авторы и произведения, собранные в этой антологии, являются лишь небольшим фрагментом современного ландшафта китайской фантастики. Хотя я пытался представить разные точки зрения, мне прекрасно известно, что моя выборка ограниченна. Большинство авторов, собранных здесь (за исключением Лю Цысиня), принадлежат к молодому поколению «восходящих звезд», а не к поколению уже известных фигур — таких, как Лю Цысинь, Хань Сун или Ван Цзинькан. Большинство из них учились в элитных университетах Китая и выбрали крайне уважаемые профессии. Более того, я сосредоточил свое внимание в основном на авторах и произведениях, которые стали обладателями каких-либо наград, чем на популярных работах, опубликованных в Сети, и выбирал те работы, которые будут более доступными в переводах, — работы, для понимания которых не требуются познания о китайской культуре и истории. Подобная пристрастность необходима, однако не является идеальным методом решения проблемы, и поэтому читатель должен с осторожностью делать выводы о том, насколько «представительными» являются данные произведения. Я искренне надеюсь на то, что каждое произведение из данного сборника, по крайней мере, позволит читателям лучше познакомиться с литературной традицией, отличающейся от той, к которой они привыкли.

Чтобы сделать коллекцию более законченной и дать более полный обзор китайской фантастики, я включил в сборник три эссе, написанных китайскими писателями и учеными. Эссе Лю Цысиня «Худшая из всех возможных вселенных и лучшая из всех возможных Земель» дает исторический обзор данного жанра в Китае и объясняет то, как Лю Цысиню удалось стать одним из самых известных китайских писателей-фантастов. «Расколотое поколение» Чэнь Цюфаня представляет точку зрения молодого поколения авторов, которые пытаются свыкнуться с бурной трансформацией общества, происходящей у них на глазах. Наконец, третье эссе «Что делает китайскую фантастику китайской?» написано Ся Цзя, которая защитила диссертацию, посвященную китайской научной фантастике. Оно — стартовая точка для тех, кто хочет проанализировать данный жанр с научной точки зрения.

* * *

Известный переводчик Уильям Уивер сравнил перевод с выступлением артиста на сцене. Мне нравится эта метафора. Занимаясь переводами, я участвую в культурном и лингвистическом перформансе, пытаясь воссоздать артефакт в новой среде. При этом я испытываю восхитительное ощущение и одновременно осознаю свою ничтожность.

Для меня огромная честь поработать с авторами, включенными в данную антологию. Во многих случаях то, что начиналось как профессиональное сотрудничество, превращалось в дружбу. Благодаря им я много узнал — и не только о переводах, но и о создании литературных произведений, и о жизни вне границ разных культур. Я благодарен этим авторам за то, что они доверили мне свои произведения.

Надеюсь, что результат вам понравится.

Кен Лю

Чэнь Цюфань

Писатель, сценарист и колумнист, подрабатывающий в отделе маркетинга компании «Байду», китайского интернет-гиганта. Чэнь Цюфань (он же Стэнли Чан) публиковал свои работы в таких изданиях, как Science Fiction World, Esquire, Chutzpah! и ZUI Found. Лю Цысинь, самый известный китайский писатель-фантаст, похвалил дебютный роман Чэня «Мусорный прибой», назвав его «лучшим НФ-произведением о ближайшем будущем». Чэнь получил большое число литературных наград, в том числе тайваньскую Dragon Fantasy Award, а также китайские награды «Иньхэ» («Галактика») и «Туманность» («Синъюнь»). Переводы его произведений на английский язык опубликованы в таких изданиях, как Clarkesworld, Lightspeed, Interzone и The Magazine of Fantasy & Science Fiction. В 2012 году его произведение «Лицзянские рыбы» получило награду Science Fiction and Fantasy Translation, а «Год крысы» Лэрд Баррон выбрал для антологии The Year’s Best Weird Fiction: Volume One.

Три произведения, которые вошли в данный сборник, — «Год Крысы», «Лицзянские рыбы» и «Цветок Шацзуй», демонстрируют уникальную эстетику Чэня, его стремление смешать глобальный посткиберпанк с традициями и историческим наследием Китая. Чэнь — циничный, исполненный надежды, игривый и нравоучительный — запечатлевает дух времени и культуру Китая, которая претерпевает период потрясений и трансформации. Чтобы узнать о том, как этот аспект китайской жизни отражен в фантастике, прочтите эссе Чэня «Расколотое поколение», которое приведено в конце данной книги.

Чэнь родился в г. Шаньтоу (провинция Гуандун) и закончил Пекинский университет, одно из элитных учебных заведений Китая. Чэнь говорит на диалекте Шаньтоу, а также на кантонском, китайском и английском. Он, литератор-виртуоз, написал несколько рассказов на классическом китайском — это приблизительно то же самое, как если бы современный англоязычный автор сочинил рассказ, используя язык Чосера. Чэнь также пишет на кантонском диалекте и на современном стандартном китайском. Лингвистические различия и языковое разнообразие, характерное для его родины, создают фон и служат мощным символом в его романе «Мусорный прибой[3]», который я перевожу на английский. Действие рассказа «Цветок Шацзуй» тоже происходит в мире «Мусорного прибоя».

Год Крысы

Снова темнеет. Мы уже два дня торчим в этой адской дыре, но не видели ни одной крысиной шерстинки.

Мои носки похожи на засаленные кухонные полотенца. Они так меня раздражают, что хочется кому-нибудь врезать. Живот сводит от голода, но я заставляю себя идти вперед. Мокрые листья, словно ладони, с силой бьют меня по лицу. Это больно.

Я хочу вынуть из рюкзака учебник биологии, вернуть его Стручку и сказать: «В этой дурацкой книге восемьсот семьдесят две страницы». Еще я хочу отдать Стручку его очки, хотя они не тяжелые, совсем не тяжелые.

Стручок погиб.

Инструктор по физподготовке сказал, что страховая компания заплатит его родителям. Сколько именно, он не сказал.

Родители Стручка наверняка будут рады получить то, что напомнит им о нем. Поэтому я достал из его кармана очки, а из его водонепроницаемого рюкзака — эту проклятую книгу. Может, благодаря этим вещам родители Стручка не забудут, что их сын — в отличие от всех нас — был хорошим учеником.

Настоящее имя Стручка — Мэн Сянь. Но мы звали его «Стручок», потому что, во-первых, он был маленьким и тощим, как гороховый стручок, и, во-вторых, он всегда шутил, что его предок — монах, экспериментировавший с горохом, Грегор «Мэн-Дэ-Эр» Мендель.

Говорят, произошло следующее: когда взвод шел по вершине заброшенной плотины, Стручок заметил, что на ее краю из трещины в бетоне пробилось редкое растение. Чтобы сорвать его, Стручок вышел из строя.

Может, его подвело плохое зрение, а может, тяжелая книга вывела его из равновесия. В любом случае все увидели, как Стручок — реально похожий на зеленый стручок — катится, подскакивая по изогнутому склону плотины. Он пролетел сотню метров, а то и больше, а затем резко остановился, напоровшись на торчавшую из воды ветку.

Инструктор поручил нам забрать тело и положить его в мешок для трупа. Он еще подвигал губами, а затем перестал — собирался что-то сказать, но сдержался. Если честно, то мне даже захотелось услышать от него эти слова, которые мы так часто слышали:

Вы, студенты, — идиоты. Даже выжить не можете.

Он прав.

Кто-то хлопает меня по плечу. Черная Пушка. Он, словно извиняясь, улыбается мне:

– Пора поесть.

Удивительно, как дружелюбно ко мне настроен Черная Пушка. Возможно, дело в том, что он шел рядом со Стручком, и теперь жалеет, что не успел его схватить.

Я сажусь рядом с костром, чтобы высушить носки. У риса отвратительный вкус, а пахнет он сырыми носками, которые поджариваются у огня.

Черт. Я в самом деле плачу.

* * *

Со Стручком я познакомился в конце прошлого года — в университете, на собрании, посвященном мобилизации. В аудитории повесили ярко-красное полотнище с лозунгом: «Любить страну и поддерживать армию — дело чести. Слава тем, кто защищает людей и убивает крыс». Руководители университета, один за другим, выходили на трибуну и произносили речи.

По воле случая наши со Стручком места оказались рядом. У меня, студента, изучавшего китайскую литературу, не было ничего общего с ним, аспирантом-биологом, если не считать того, что мы оба не нашли работу после получения диплома. Наши личные дела остались в университете, и нам самим пришлось задержаться там еще на год, а может, и дольше.

Лично я намеренно завалил экзамен по классическому китайскому, чтобы получить возможность остаться в университете. Я с отвращением думал о том, что мне придется искать работу, снимать квартиру, приходить на службу к девяти утра, мечтать о том, как в пять вечера я оттуда уйду, вникать в офисные интриги и так далее. В универе было гораздо приятнее: тут я мог бесплатно скачивать музыку и фильмы и наедаться до отвала в местной столовой всего за десять юаней. Каждый день я просыпался после полудня и шел играть в баскетбол. Кроме того, тут было полно красивых девушек — хотя, конечно, я мог только смотреть на них, но не трогать.

Если честно, то у меня даже не было выбора — все решала ситуация на рынке вакансий и отсутствие у меня ценных навыков, которые нужны работодателям. Но признаваться в этом родителям я не собирался.

У Стручка была другая проблема: из-за торговой войны с Западным альянсом ему не выдали визу, а на родине студент-биолог никаких перспектив не имел — особенно такой, который больше любит читать, чем куда-то пробиваться.

Мне совсем не хотелось вступать в Группу по борьбе с грызунами. Слушая выступления пропагандистов, я вполголоса пробурчал:

– Почему они не поручат это армии?

Стручок повернулся ко мне и начал меня поучать:

– Неужели ты не знаешь, что сейчас очень напряженная ситуация на границе? Задача армии — защищать страну от иностранных агрессоров, а не воевать с крысами.

Он псих, что ли? Какой нормальный человек так говорит? Я решил его немного потроллить.

– Ну, пусть отправят местных крестьян.

– Разве ты не знаешь, что наши запасы зерна на исходе? Крестьяне должны обеспечивать страну продовольствием, а не воевать с крысами.

– Так, может, применить крысиный яд? Это дешевый и быстрый способ.

– Но ведь нам противостоят не обычные крысы, а неокрысы. Обычные яды на них не действуют.

– Тогда сделайте генетическое оружие, которое истребит за несколько поколений всех крыс.

– Разве ты не знаешь, что генетическое оружие невероятно дорогое? Оно должно служить фактором сдерживания враждебных иностранных государств, а не уничтожать крыс.

Я вздохнул. Этот парень, словно телефонное голосовое меню, обладал ограниченным запасом фраз, которые он постоянно использовал. Троллить его было совсем не интересно.

– Значит, воевать с крысами должны выпускники университетов? — спросил я с улыбкой.

Стручок задохнулся и даже побагровел. Пару минут он не мог выдавить из себя ни слова, а затем снова начал сыпать банальными фразами — например, «судьба страны зависит от каждого гражданина». Но в конце концов он назвал и вескую причину: «Бойцы Группы по борьбе с грызунами получают питание и жилье, а после увольнения в запас им гарантированы рабочие места».

* * *

Наш взвод вернулся в город за припасами.

Чтобы бороться с дезертирством, командование распределяет студентов в отряды, которые действуют как можно дальше от их родных мест. Мы все говорим на разных диалектах, и поэтому каждый ломает мозг и язык, чтобы общаться с товарищами на стандартном современном китайском.

Я захожу на почту, чтобы отправить книгу и очки Стручка его родителям. Я пытаюсь написать им пару теплых слов, но ничего не могу придумать, так что в конце концов вывожу на листе бумаги лишь одну фразу: «Сочувствую вашей потере».

А вот открытка, которую я пишу Сяося, буквально до краев наполнена крошечными, плотно упакованными иероглифами. У Сяося такие длинные ноги. Это, наверное, уже двадцать третье письмо, которое я отправляю ей.

Я нахожу магазин, где можно зарядить телефон, и отправляю СМС родителям. Когда мы «в поле», там связи чаще всего нет.

Хозяин магазина с улыбкой берет у меня юань. Жители городка, скорее всего, никогда не видели такого количества выпускников одновременно (хотя прямо сейчас мы все измазаны грязью, и вид у нас не очень). Какие-то старики и старухи показывают нам большие пальцы, но, вероятно, думают только о деньгах, которые получит от нас городская экономика. Я вспоминаю Стручка, и мне хочется показать им «фак».

Договорившись о похоронах Стручка, инструктор по физподготовке ведет нас в дешевый ресторан.

– Мы выполнили норму всего на семьдесят шесть процентов, — говорит он.

Ему никто не отвечает: все стараются как можно быстрее умять свою порцию риса.

– Работайте лучше. Постараемся заслужить награду «Золотая кошка»!

Ему все равно никто не отвечает. Мы знаем, что за эту награду инструктор получит премию.

Стукнув кулаком по столу, инструктор по физподготовке встает.

– Так и будете всю жизнь бездельничать, лодыри?

Я хватаю свою миску с рисом, опасаясь, что сейчас он перевернет стол.

Но он этого не делает. Чуть погодя он снова садится на свое место.

– Может, наш детектор сломался? — шепчет кто-то.

Тут все начинают говорить одновременно. Большинство согласно с тем, что детектор, скорее всего, сломан. Кто-то пересказывает слух о том, что какой-то отряд настроил свой детектор на поиск редкоземельных металлов и газовых месторождений и ушел в горнодобывающий бизнес, одним ударом решив для себя проблему безработицы.

– Это бред, — говорит инструктор. — Детектор реагирует на метку, которая находится в крови крысы. Как он может найти газовое месторождение? — Чуть помолчав, он добавляет: — Пойдем вниз по течению. Там мы точно их найдем.

* * *

Как только я увидел инструктора по физподготовке, то сразу понял, что хочу ему врезать.

Когда в первый день сборов мы прибыли в лагерь, он походил взад-вперед перед строем, а затем мрачно спросил:

– Зачем вы здесь?

После паузы Стручок неуверенно поднял руку.

– Да?

– Чтобы защищать родину, — ответил Стручок.

Все рассмеялись. Только я знал, что он не шутит.

Выражение лица инструктора не изменилось.

– Думаешь, это смешно? За эту шутку я награждаю тебя десятью отжиманиями.

Мы засмеялись еще громче.

– Все остальные — сто отжиманий!

Охнув, мы приступили к выполнению задачи. Инструктор медленно расхаживал среди нас; если какой-то боец отжимался неправильно, инструктор исправлял его стойку с помощью дубинки.

– Вы здесь потому, что все вы — неудачники! Вы жили в новых общежитиях, построенных на средства налогоплательщиков, ели рис, который вырастили крестьяне, наслаждались всеми привилегиями, которые страна могла вам дать. Чтобы вы могли учиться, ваши родители потратили деньги, отложенные на похороны. Но вы даже не нашли работу, не смогли даже позаботиться о своем выживании. Вы годитесь только на то, чтобы ловить крыс! На самом деле вы даже хуже крыс. Их можно экспортировать, продать за иностранную валюту, а от вас какая польза? Поглядите в зеркало на свои уродливые морды! Какие навыки у вас есть? Давайте посчитаем: вы умеете кадрить девочек, играть на компьютере и списывать на контрольных. Отжимайтесь! Пока не закончите, еды не получите!

Я отжимался, стискивая зубы от напряжения, и думал: «Пусть кто-нибудь один взбунтуется, и тогда мы всей толпой его уроем».

Похоже, что остальные думали так же, поэтому ничего не произошло.

Во время обеда было слышно, как палочки стучат по мискам, — у нас дрожали руки. Один новобранец, такой загорелый, что его кожа казалась почти черной, не совладал с палочками и уронил на землю кусочек мяса.

– Подними его и съешь, — сказал инструктор.

Но новобранец оказался упрямым. Он уставился на инструктора, но не сдвинулся с места.

– Откуда, по-твоему, берется твоя еда?! — воскликнул инструктор. — Я тебе объясню: деньги для закупки продовольствия отрезали от бюджета министерства обороны. Каждое зернышко риса, каждый кусок мяса, который ты ешь, отняли у настоящего солдата, и он сейчас голодает.

– Ну и что? — буркнул новобранец.

Шарах! Инструктор перевернул стол. Нас залило супом, засыпало рисом и овощами.

– Значит, никто из вас есть не будет, — сказал инструктор и ушел.

С тех пор новобранца прозвали «Черная Пушка».

На следующий день к нам прислали «доброго полицейского» — главу районной администрации. Он начал с политинформации. Процитировав фрагмент из «Книги песен» (десятый век до нашей эры, «крыса, о крыса, не ешь мое пшено»), он вкратце описал тот вред, который крысы причинили человечеству за три тысячи лет. Затем он вспомнил о современных международных событиях в сфере политики и экономики, объяснил, какую опасность представляет нынешнее нашествие крыс, и заверил нас в том, что их необходимо полностью истребить. И наконец он сообщил, что народ возлагает на нас свои надежды: «Любить страну и поддерживать армию — дело чести. Слава тем, кто защищает людей и убивает крыс».

В тот день мы ели досыта. Намекнув на инцидент, который произошел днем ранее, глава администрации раскритиковал инструктора по физподготовке. Он сказал, что мы, выпускники, — лучшие из лучших, будущие лидеры страны, что наши инструкторы должны вести себя справедливо, вежливо и дружелюбно, и учить нас, а не просто запугивать с помощью насилия.

Закончив речь, чиновник выразил желание сфотографироваться с нами. Мы строевым шагом встали в шеренгу, а он натянул веревку, которой должны были касаться носки наших ботинок, — ему хотелось увидеть, как хорошо мы маршируем.

* * *

Мы идем туда, куда течет вода. Инструктор по физподготовке прав: мы видим крысиный помет и отпечатки лап.

Уже холодает. Нам повезло — мы работаем на юге, но я даже не могу представить себе, как это — жить в палатках на севере, где сейчас ниже нуля. Официальные новости, как всегда, полны оптимизма: отряды Группы по борьбе с грызунами в нескольких районах уже расформированы со всеми почестями, а их бойцы получили хорошую работу в госкомпаниях. Но в списке счастливчиков я не вижу ни одного знакомого имени. Остальные бойцы из моего взвода тоже никого не знают.

Инструктор поднимает правый кулак. Стоять. Затем он разводит пальцы в стороны. Мы рассыпаемся цепью и проводим разведку.

– Приготовиться к бою.

Внезапно меня поражает невероятная нелепость происходящего. Если подобная бойня, похожая на игру кошки с мышкой, — это бой, значит, человека, вроде меня, у которого нет никаких амбиций и который трусливее комнатной собачки, может назвать «героем».

Среди кустов мелькает серо-зеленая тень. Неокрысы генетически модифицированы так, чтобы ходить на задних лапах, поэтому они движутся медленнее, чем обычные. Мы шутим: хорошо, что их создатели не вдохновлялись мышонком Джерри из «Тома и Джерри».

Но эта неокрыса стоит на четырех лапах. Ее живот раздут, что еще больше затрудняет передвижение. Может, крыса бере… а, нет, я вижу болтающийся пенис.

«Бой» превращается в фарс: толпа людей со стальным оружием преследуют крысу со вспученным животом. В полной тишине мы медленно продвигаемся по полю. Внезапно крыса бросается вперед, скатывается по склону холма и исчезает из вида.

Хором выругавшись, мы бежим вслед за ней.

У подножия холма мы находим нору, а в ней тридцать, сорок крыс с раздутыми животами. Большинство из них — дохлые. Та, которая только запрыгнула туда, тяжело дышит.

– Чума? — спрашивает инструктор.

Мы молчим. Я думаю про Стручка. Он бы знал ответ.

Чи. Брюхо умирающей крысы пронзил наконечник копья. Ухмыляясь, Черная Пушка выдергивает копье, разрезая брюхо крысы, словно спелый арбуз.

Все ахают. В животе крысы-самца более десятка крысиных эмбрионов — розовых, скрюченных, словно коктейльные креветки. Кое-кто из наших начинает блевать. Черная Пушка, все еще ухмыляясь, снова замахивается копьем.

– Стой, — говорит инструктор.

Черная Пушка отходит назад, посмеиваясь и вращая в руках копье.

Создатели неокрыс нарочно ограничили их способность к размножению: на каждую самку приходится девять самцов. Это было сделано для того, чтобы ограничить их численность и тем самым поддерживать их рыночную стоимость на одном уровне.

Но, похоже, что эти меры перестают работать. Самцы, которых мы видим, умерли, потому что их брюшная полость не предназначена для вынашивания зародышей. Но как они вообще забеременели? Очевидно, их гены пытаются преодолеть искусственно созданные границы.

Я вспоминаю о том, что мне давным-давно рассказала Сяося.

* * *

Номер Ли Сяося я вбил в мобильник четыре года назад, но никогда ей не звонил. Каждый раз, когда я доставал телефон, мне не хватало храбрости нажать на кнопку вызова.

В тот день я собирал вещи, готовясь уехать в тренировочный лагерь, и внезапно услышал, что откуда-то издалека доносится голос Сяося. Сначала я решил, что у меня глюки, но потом понял, что случайно позвонил ей, сев на телефон. Я в панике схватил мобильник.

– Привет, — сказала она.

– Э-э…

– Говорят, ты едешь убивать крыс.

– Угу. Не смог найти работу…

– Может, я свожу тебя в ресторан? Жаль, что за четыре года учебы мы с тобой так и не узнали друг друга поближе. Будем считать, что это прощальный ужин.

По слухам, у общежития Сяося всегда ждали дорогие машины. По слухам, она меняла мужчин с той же легкостью, с какой другие девушки примеряют платья.

В тот вечер мы сидели друг напротив друга и ели жареный рис с говядиной. Глядя на ее лицо, на котором не было ни грамма косметики, я вдруг понял: она действительно умеет завладевать душой мужчины.

После ужина мы с ней бродили по университетскому городку, смотрели на здания, на пустые скамейки, на бродячих кошек. Внезапно я затосковал по универу: мне хотелось, чтобы мои воспоминания о нем были связаны с ней, но таких воспоминаний у меня не было.

– Мой папа разводил крыс, а ты идешь их убивать, — сказала она. — Будешь воевать с крысами в Год Крысы. Смешно.

– После учебы будешь помогать отцу? — спросил я.

От подобного предположения Сяося отмахнулась. Для нее выращивать крыс — то же самое, что работать на конвейере или шить рубашки на фабрике. Мы все еще не контролировали ключевые технологии, и эмбрионы по-прежнему приходилось импортировать. Крысы, выращенные нашими фермерами, подвергались тщательному отбору; тем, кто его проходил, имплантировали чипы, обеспечивающие запрограммированное поведение. Затем этих крыс отправляли за рубеж и продавали богачам как домашних животных.

Все, что наша страна, мировая фабрика, могла предложить, — это большое количество дешевой рабочей силы, задействованной на наименее технологичном этапе производства.

– Говорят, у сбежавших крыс модифицированы гены, — сказала Ли Сяося.

По ее словам, некоторые владельцы крысиных ферм покопались в геноме крыс — так же, как некоторые производители изучали программную начинку айфонов, чтобы создать их копии. Хозяева ферм хотели увеличить долю самок в популяции и уровень выживаемости молодняка. В противном случае рентабельность была слишком низкой.

– Говорят, что на этот раз крысы не сбежали, — продолжала Сяося. — Хозяева ферм сами выпустили их, чтобы надавить на правительство и получить больше субсидий.

Я не знал, что ответить. Я чувствовал себя таким невеждой.

– Но это лишь один из слухов, — сказала Сяося. — Другие утверждают, что массовый побег крыс организовали страны Западного альянса, чтобы получить более выгодную позицию на торговых переговорах. Узнать истину всегда так сложно.

Я посмотрел на красивую и умную молодую женщину, которая шла рядом со мной. Я ей неровня; она — птица более высокого полета.

– Пришли мне открытку, — сказала она.

Ее смех вывел меня из задумчивости.

– А?

– Тогда я буду знать, что у тебя все хорошо. И относись к крысам серьезно. Не стоит их недооценивать. Я видела, как они…

Она так и не договорила.

* * *

Время от времени я чувствую, что из темноты на меня смотрят блестящие глаза. Они круглые сутки наблюдают за нами, анализируют нас. Мне кажется, что я уже слегка спятил.

На берегу реки мы нашли восемнадцать гнезд — невысоких цилиндрических строений приблизительно двух метров в диаметре. Вокруг одного из них сидят студенты-физики и обсуждают механическую структуру гнезда, состоящего из переплетенных палочек. Сверху гнездо закрыто толстым слоем листьев, словно его создатели хотели воспользоваться их восковидной поверхностью, чтобы создать водонепроницаемый слой.

– Я видел похожие постройки в деревнях дикарей — в одной передаче на канале «Дискавери», — говорит один из физиков.

Мы все подозрительно смотрим на него.

– Бред какой-то, — отвечаю я.

Сев на корточки, я разглядываю цепочки крысиных следов, которые ведут от одного гнезда к другому и к реке. Смысл этой картины не ясен. У крыс есть сельское хозяйство? Им нужны поселения? Почему они их бросили?

– Перестань думать о них, как о людях, — говорит Черная Пушка, холодно усмехнувшись.

Он прав. Крысы — не люди, и даже не настоящие крысы, а тщательно сконструированный товар — более того, товар, который не прошел контроль качества.

Я замечаю в следах что-то странное. Большинство из них меньше обычного и ведут только прочь от гнезд. Но перед каждым гнездом есть более глубокие следы, расстояние между которыми больше обычного. Между этими следами тянется длинная линия. Большие следы ведут только к гнездам, но не от них.

– Это… — я говорю медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал… — Это — родильные залы.

– Господин! — К нам, ковыляя, подходит какой-то человек. — Вы должны это увидеть.

Он ведет нас к дереву. Под деревом стоит башня из камней, аккуратно сложенных друг на друга. Форма и цвет камней заставляют предположить, что у строителей было чувство меры и свои эстетические предпочтения. На дереве висят восемнадцать крыс-самцов; их разрезанные животы похожи на рюкзаки, у которых открыли молнию.

Вокруг дерева лежит ровный слой светлого песка. На нем бесчисленное множество крошечных следов; они окружают дерево, складываясь в расширяющуюся спираль. Я представляю себе процессию и мистические ритуалы. Должно быть, это было так же чудесно, как и церемония поднятия флага на площади Тяньаньмэнь в День образования КНР.

* * *

– Да ладно! На дворе же двадцать первый век! Люди высадились на Луне! Почему нас вооружили этим металлоломом? — завопил Стручок, вскакивая.

– Точно, — отозвался я. — Правительство постоянно говорит, что нужно модернизировать армию. Пусть нам выдадут какие-нибудь современные игрушки.

Другие бойцы, сидевшие вместе с нами в казарме, нас поддержали.

– СМИРР-НА!

Полная тишина.

– Современные игрушки? — спросил инструктор по физподготовке. — Таким, как вы? У вас, студентов, даже палочки для еды в руках не держатся. Если дать вам пушки, вы первым делом себе яйца отстрелите! Собирайтесь. Через пять минут уходим в марш-бросок на двадцать километров.

Каждому из нас выдали следующий комплект: короткое складное копье (наконечник можно было снять и превратить в кинжал), армейский нож с зазубренным лезвием, пояс для инструментов, компас, водостойкие спички, сухой паек и фляга. Инструктор не верил, что нам можно доверить что-то более сложное.

Словно доказывая его правоту, к концу марш-броска трое наших получили травмы. Один упал на нож и стал первым, уволенным из нашего взвода в запас. Не думаю, что он сделал это нарочно, — он был не настолько ловким.

Ближе к концу обучения я заметил тревогу в глазах бойцов. Стручок страдал от бессонницы; по ночам он крутился и ворочался, заставляя свою койку страшно скрипеть. К этому моменту я уже привык к жизни без телевизора, интернета и круглосуточных магазинов, но каждый раз, когда я думал о том, как проткну копьем из углеволокна теплое существо из плоти и крови, меня выворачивало наизнанку.

Конечно, были и исключения.

Проходя мимо тренировочного зала, мы видели, как потный Черная Пушка упражняется с копьем. Он сам, добровольно, устраивал себе дополнительные тренировки, а в свободное время постоянно точил свой нож. Один его знакомый сказал, что раньше Черная Пушка был тихим мальчиком — одним из тех, кого в школе обижают хулиганы. А теперь он, похоже, превратился в кровожадного мясника.

Шесть недель спустя мы впервые вступили в бой. Он продолжался шесть минут и четырнадцать секунд.

Инструктор по физподготовке приказал нам окружить небольшую рощу, а затем отдал приказ об атаке. Черная Пушка пошел первым. Мы со Стручком переглянулись, а затем, чуть помедлив, пошли вслед за ним. Когда мы с ним добрались до места действия, там уже была только лужа крови и куча переломанных костей. Мне сказали, что Черная Пушка в одиночку убил восемь крыс. Одну тушку он оставил себе.

После боя инструктор провел собрание, на котором похвалил Черную Пушку и покритиковал «отдельных лентяев».

Черная Пушка снял шкуру со своего трофея, но не обработал ее как следует. Она сгнила, начала вонять, и в ней завелись черви. В конце концов, сосед Черной Пушки дождался момента, когда его не было рядом, и сжег ее.

* * *

Боевой дух упал.

Неясно, что хуже — то, что крысы научились обходить искусственно созданные барьеры, препятствующие размножению, или то, что у них обнаружились признаки разумного поведения: постройки, иерархическое общество и даже религиозные ритуалы.

Моя паранойя усиливается. В лесах полно глаз, а из травы постоянно доносится чей-то шепот.

Сейчас ночь. Меня мучает бессонница, и я вылезаю из палатки.

В начале зимы звезды светят так ярко, что мне кажется, будто я вижу самые дальние уголки вселенной. Тишину пронзает стрекотание какого-то одинокого насекомого. Мое сердце сжимается от невыразимой тоски.

Ша! Я поворачиваюсь на звук. В пяти метрах от меня на задних лапах стоит крыса, словно еще один солдат, скучающий по дому.

Я тянусь за ножом, спрятанным в сапоге. Крыса тоже пригибается. Мы не сводим друг с друга глаз. Как только моя ладонь касается рукояти, крыса разворачивается и исчезает в лесу. Я выхватываю нож и бегу за ней.

Обычно я догоняю крысу за тридцать секунд, но сегодня ночью, похоже, вообще не могу даже сократить дистанцию между нами. Время от времени крыса оборачивается и смотрит, не отстал ли я. Это приводит меня в ярость.

Воздух наполнен сладким ароматом гниения. На небольшой поляне я останавливаюсь, чтобы отдышаться. У меня кружится голова. Деревья вокруг меня раскачиваются и изгибаются, странно поблескивая в свете звезд.

Из леса выходит Стручок. На нем очки, которые уже должны быть у его родителей, в нескольких тысячах километров отсюда. В его груди нет дыры, которую пробила ветка.

Я оборачиваюсь и вижу своих родителей. Папа в старом костюме, на маме простое платье. Они улыбаются. Они выглядят моложе, и волосы у них еще не седые.

По моим щекам текут слезы. Мне не нужна логика. Мне не нужен здравый смысл.

Инструктор по физподготовке нашел меня до того, как я умер от переохлаждения. Он сказал, что слез и соплей на моем лице было столько, что ими можно было наполнить флягу.

* * *

Стручок наконец-то сказал что-то осмысленное.

– Жизнь — такая…

Предложение он не закончил. Утомительная? Хорошая? Глупая? Можно вставить любое слово. Вот почему она осмысленная.

Теперь он говорил убедительно, по делу, оставляя простор для воображения. Честное слово, оказывается, занятия по литературной критике не прошли для меня впустую.

Моя жизнь была такой… невероятной. Полгода назад я и не предполагал, что буду мыться только раз в неделю, спать в грязи со вшами, драться с другими мужчинами моего возраста за пару печенек и дрожать от возбуждения при виде крови.

Люди гораздо легче приспосабливаются к условиям окружающей среды, чем нам кажется.

Где бы я был сейчас, если бы не вступил в Группу по борьбе с грызунами? Скорее всего, целый день сидел бы в интернете, а может, жил с родителями, и мы бы сводили друг друга с ума. А может, гулял бы по району с компанией из местных неудачников и громил бы все подряд.

Но сегодня, когда инструктор отдал мне приказ, я был на поле боя, я размахивал копьем, словно настоящий охотник, я гонялся за крысами всевозможных цветов. Отчаянно визжа, крысы неуклюже пытались сбежать, ковыляя на задних лапах, их заставили так ходить, чтобы они стали более симпатичными. По слухам, крыс, сертифицированных для экспорта, оперировали, чтобы они могли лучше вокализировать. Я представил себе, как крыса вопит по-английски: «Нет!» или «Не надо!» — а затем смотрит на то, как копье пронзает ее брюхо.

Постепенно наш взвод разработал неписаные правила. После боя каждый из нас отдавал хвосты убитых им крыс инструктору, чтобы можно было провести подсчет. От этих показателей теоретически зависело то, какую работу мы получим после увольнения в запас.

Начальство точно знало, как нас мотивировать; я чувствовал себя совсем как в университете, когда вывешивали результаты экзаменов.

Больше всего поощрений получал Черная Пушка. Число убитых им крыс, вероятно, уже превысило тысячу, и он сильно оторвался от всех остальных. Мой собственный результат был ниже среднего, едва соответствовал норме — совсем как в университете. Стручок оказался в самом низу — да и то потому, что время от времени я давал ему пару хвостов.

Инструктор отвел меня в сторону.

– Слушай, ты же друг Стручка. Разберись с ним.

Стручка я нашел за кучей листьев. Я сильно шумел, чтобы он успел убрать фотографии родителей и стереть с лица слезы и сопли.

– Тоскуешь по дому?

Он кивнул, отводя в сторону глаза с распухшими веками.

Я достал из внутреннего кармана фотографию.

– Я тоже думаю о доме.

Он надел очки и изучил снимок.

– Твои родители такие молодые.

– Снимок сделали много лет назад. — Я посмотрел на одежду родителей — она все еще выглядела новой. — Похоже, я не очень хороший сын. Столько лет заставлял их волноваться. И даже не сфотографировал их ни разу.

У меня защипало в носу.

– Ты про макак слышал? — спросил Стручок.

Уследить за ходом его мысли было невозможно. Его разум был похож на проволочную сетку, и идеи путешествовали по нему прыжками.

– Ученые обнаружили в их мозгах зеркальные нейроны, — продолжил Стручок. — Поэтому макаки, как люди, понимают мысли и чувства других обезьян. У них в голове есть зеркало, обеспечивающее эмпатию. Понимаешь?

Я ничего не понял.

– Эмпатия есть у тебя. Ты всегда умеешь выбрать подходящие слова и привести меня в нужное состояние. По-моему, у тебя избыток зеркальных нейронов.

– Ты меня обезьяной назвал, что ли? — спросил я и в шутку стукнул его.

Стручок не рассмеялся.

– Я хочу домой.

– Не тупи. Инструктор ни за что тебя не отпустит, а если сбежишь, то испортишь свое личное дело. Как ты после этого будешь искать работу?

– Я просто не могу этим заниматься, — медленно ответил Стручок, глядя мне в глаза. — По-моему, крысы ни в чем не виноваты. Они — такие же, как мы, они делают все, что могут. Но нам суждено гоняться за ними, а им — убегать. Если бы мы поменялись ролями, ничего бы не изменилось.

Я не знал, что ответить, и поэтому просто положил ему руку на плечо.

По дороге в лагерь я столкнулся с Черной Пушкой.

– Ты теперь психотерапевт у этого слюнтяя? — ухмыльнулся он.

Я показал ему «фак».

– Осторожно, а то пойдешь на дно вместе с ним! — крикнул он.

Я попытался задействовать свои зеркальные нейроны и разобраться в мыслях и чувствах Черной Пушки. Мне это не удалось.

* * *

Инструктор по физподготовке задумчиво смотрит на карту и на детектор.

По данным детектора, к границам нашего района движется большая стая крыс. Если мы будем идти с той же скоростью, что и раньше, то доберемся до них через двенадцать часов. Уничтожив всю группу, мы выполним норму, и тогда нас уволят в запас со всеми почестями. Мы получим работу и поедем домой на Новый год.

Но есть одна проблема: отрядам Группы по борьбе с грызунами запрещено пересекать границы районов. Это правило ввели для того, чтобы снизить уровень конкуренции между отрядами, — иначе бы они постоянно крали крыс друг у друга.

Инструктор поворачивается к Черной Пушке.

– Мы сможем дать бой так, чтобы операция не вышла за границы нашего района?

Черная Пушка кивает.

– Я это гарантирую. Если перейдем границу района, можете забрать все мои хвосты.

Мы смеемся.

– Ладно. Тогда готовьтесь. Выступаем в восемнадцать ноль-ноль.

В одном магазине я нахожу стационарный телефон. Сначала я звоню маме. Узнав о том, что я, возможно, скоро приеду домой, она так радуется, что ничего не может сказать. Я говорю еще несколько фраз и вешаю трубку — боюсь, что она заплачет. Затем, не успев остановить себя, я набираю еще один номер.

Номер Ли Сяося.

Она понятия не имеет, кто я. Не падая духом, я все ей объясняю, и она наконец вспоминает меня.

Она устроилась в китайский филиал иностранной компании. Работа с девяти до пяти, большая зарплата. В следующем году она, возможно, поедет за границу, чтобы пройти обучение за счет компании. Говорит Сяося как-то рассеянно.

– Ты мои открытки получила?

– Да, конечно… — Она ненадолго умолкает. — Ну, первые несколько штук. Потом я переехала.

– Скоро я уволюсь в запас.

– А! Отлично, отлично. Не пропадай.

Я не сдаюсь.

– Помнишь, когда мы расставались, ты сказала, чтобы я остерегался крыс? Ты говорила, что видела их. Что ты видела?

Наступает долгое и неловкое молчание. Я не дышу и, кажется, в любую секунду могу упасть в обморок.

– Не помню, — отвечает она. — Не важно.

Я жалею о том, что потратил деньги на этот звонок.

Я тупо смотрю на бегущую ленту новостей в нижней части телеэкрана, установленного в продуктовом магазине: «Регулирование численности грызунов проходит успешно… Западный альянс согласился провести новый раунд торговых переговоров, посвященный росту напряженности в отношениях с нашей страной… Число рабочих мест для выпускников увеличивается».

Хотя крысы и обошли ограничения, наложенные на их рождаемость, квоты нам не изменили. Это бред, но мне плевать. Похоже, что у нас будет работа и что объем экспорта снова вырастет. Видимо, то, чем мы занимаемся, не имеет никакого значения.

Похоже, что Сяося права, — до нас доходят только слухи и догадки. Кто знает, что именно происходит за закрытыми дверями?

Один фактор — любой — ничего не меняет. Все должно быть в контексте. В мире слишком много скрытых связей, слишком много замаскированных возможностей заработать, слишком много соперничающих фракций. Это самая сложная шахматная партия в мире, Великая игра.

Но я вижу только одно — свое разбитое сердце.

* * *

В последние пару дней Стручок стал слишком часто ходить в туалет.

Я незаметно проследил за ним и увидел, как он достает небольшую металлическую банку, в крышке которой просверлены отверстия. Он осторожно приоткрыл крышку, бросил внутрь пару печенек и что-то прошептал.

Я прыгнул вперед и протянул руку к банке.

– Он такой милый, — сказал Стручок. — Смотри, какие у него глазки.

Похоже, он пытался воздействовать на мои зеркальные нейроны.

– Это же запрещено!

– Он поживет у меня пару дней, а потом я его отпущу, — умолял Стручок.

Его глаза были такими яркими, совсем как у новорожденного крысенка.

Такой нервный и беспечный человек, как Стручок, не умел хранить тайны. И когда передо мной встали инструктор и Черная Пушка, я понял, что все раскрылось. Мне захотелось рассмеяться, а Стручок уже хохотал.

– Прекратить, — сказал инструктор. Мы встали по стойке «смирно». — Если дадите мне разумное объяснение, то и ваше наказание будет в разумных пределах.

Решив, что терять мне нечего, я на ходу придумал «объяснение». Черная Пушка пришел в такую ярость, что казалось, еще немного, и его нос навсегда искривится.

Потратив целый день, мы со Стручком выкопали на склоне холма яму метра два глубиной и выстелили ее куском брезента, намазанным жиром. Стручку мой план не понравился, но я сказал, что только так мы сможем избежать наказания.

– Он очень умный, — сказал Стручок. — Он может даже повторять мои жесты.

Стручок провел демонстрацию, и действительно крыса оказалась прирожденным имитатором. Я пытался научить ее кое-каким движениям, но она отказалась их выполнять.

– Супер, — ответил я. — У нее почти такое же айкью, как и у тебя.

– Я пытаюсь относиться к ней просто как к хорошо сконструированному товару, — сказал Стручок. — Как к комку модифицированной ДНК. Но на эмоциональном уровне я не могу это сделать.

Мы спрятались с подветренной стороны от ямы. Стручок держал в руках бечевку, которую он привязал к лапе крысенка, сидевшего в яме. Мне приходилось постоянно напоминать Стручку, чтобы он время от времени дергал за бечевку, заставляя крысу жалобно пищать. Его руки дрожали. Ему не нравилось это делать, но я его заставил. На карту было поставлено наше будущее.

Весь мой план строился на догадках. Кто знает, есть ли у этих искусственно созданных существ родственные узы? Есть ли у взрослых крыс инстинкты, связанные с выведением потомства? Как новый процесс размножения — когда одна самка спаривается с несколькими самцами, каждый из которых становится «беременным», — влияет на происходящее?

Появилась одна крыса — самец. Он понюхал воздух рядом с ямой, словно пытаясь идентифицировать запах, а затем упал в яму. Я слышал, как его когти скребут по брезенту. Я рассмеялся. Теперь у нас были две крысы в качестве приманки.

Взрослый самец пищал гораздо громче, чем малыш. Если у него действительно высокое айкью, то он предупредит об опасности своих товарищей.

Я ошибался. Появился второй самец. Он подошел к краю ямы, похоже, поговорил с сидевшими в ней крысами, затем сам упал туда.

Затем появился третий, четвертый, пятый… На семнадцатой крысе я забеспокоился, что яма недостаточно глубокая.

Я дал сигнал, и ловушку окружили люди с копьями.

Крысы строили пирамиду. Ее нижний уровень состоял из семи крыс, которые прислонились к стене ямы. На их плечах стояли пять крыс следующего уровня. Затем — три крысы. Еще две крысы тащили наверх крысенка.

– Стойте! — завопил Стручок.

Он осторожно потянул за бечевку и медленно отделил крысенка от взрослых крыс. Как только это произошло, взрослые крысы закричали — и в их голосах я услышал печаль. Пирамида развалилась; кровь брызнула, потекла по наконечникам копий.

Чтобы спасти ребенка, не связанного с ними узами родства, крысы были готовы пожертвовать собой. И мы воспользовались этим, чтобы их уничтожить.

Я содрогнулся.

Стручок подтянул к себе крысенка. Но когда малыш уже почти завершил свое кошмарное путешествие, его раздавил чей-то сапог.

Черная Пушка.

Стручок прыгнул на него, размахивая кулаками, и разбил ему губу.

Поначалу Черная Пушка оторопел, но затем он, смеясь, схватил тощего Стручка и поднял над головой. Затем он подошел к яме, наполненной кровью, и приготовился бросить в нее Стручка.

– Сопляк хочет составить компанию своим грязным друзьям.

– Отпусти его!

Внезапно появился инструктор и навел порядок.

За свой план я получил поощрение — впервые за время службы в Группе по борьбе с грызунами. По этому случаю инструктор произнес речь, в которой трижды упомянул «университетское образование», и ни разу — с сарказмом. Моя задумка поразила даже Черную Пушку. Когда мы остались наедине, он сказал, что все хвосты, взятые в этом бою, должны достаться мне. Я согласился, а затем отдал их Стручку.

Конечно, я понимал, что они никак не компенсируют ему потерю.

* * *

Поля, фермы, деревья, холмы, пруды, дороги… Мы проходим мимо, словно тени в ночи.

На привале Черная Пушка предлагает инструктору разделить взвод на две части. Он, Черная Пушка, выберет лучших бойцов, и они пойдут вперед, а остальные медленно двинутся следом. Он смотрит по сторонам и многозначительно добавляет:

– В противном случае мы, возможно, не выполним задание.

– Нет, — говорю я. — Инструктор и Черная Пушка смотрят на меня. — Армия сильна, если бойцы действуют сообща. Мы наступаем вместе, мы отступаем вместе. Среди нас нет лишних, среди нас нет тех, кто важнее остальных. — Я делаю паузу и смотрю прямо в глаза взбешенному Черной Пушке. — В противном случае мы ничем не будем отличаться от крыс.

– Хорошо, — отзывается инструктор и тушит окурок. — Значит, действуем сообща. Вперед.

Черная Пушка идет рядом со мной. Он понижает голос так, чтобы его слышал только я.

– Жаль, что ты не скатился по плотине вместе с тем сопляком.

Я холодею.

Прежде чем уйти, Черная Пушка ухмыляется мне. Эта мерзкая улыбочка мне знакома: он ухмылялся так, когда советовал мне держаться подальше от Стручка, когда он раздавил крысенка, когда поднял Стручка над головой, когда вспарывал животы крысам.

В тот день, когда погиб Стручок, Черная Пушка был рядом с ним. Говорят, что Стручок сошел, чтобы сорвать редкое растение. Но ведь без очков он практически ничего не видел.

Зря я поверил их лживым речам.

Я смотрю в спину Черной Пушки, и в памяти одно воспоминание всплывает за другим. Это самый тяжелый марш-бросок в моей жизни.

– Приготовиться к бою.

Слова инструктора выводят меня из задумчивости. Мы идем уже десять часов.

Единственный бой, который имеет значение, — это бой между Черной Пушкой и мной.

Снова заря. Поле боя — густой лес в долине. Склоны с обеих сторон крутые и голые. План инструктора прост: один отряд идет вперед и отрезает стае крыс путь отступления по долине. Другие отряды идут следом и убивают всех крыс, которых увидят. Игра окончена.

Я пробираюсь по лесу, чтобы присоединиться к отряду Черной Пушки. Плана у меня нет; я просто не хочу упускать его из виду. Лес густой, и видимость плохая. В воздухе висят какие-то голубые испарения. Черная Пушка идет быстро, задавая темп остальным. Мы, словно призраки, огибаем деревья, рассекаем туман.

Внезапно Черная Пушка останавливается. Мы смотрим туда, куда он показывает пальцем, и видим в нескольких метрах от нас крыс. Они расхаживают туда-сюда, но когда мы подходим поближе, крысы исчезают. Мы разворачиваемся и видим, что крысы по-прежнему всего в нескольких метрах.

Это повторяется еще несколько раз. Нам становится страшно.

Испарения сгущаются, приобретают странный запах. Пот стекает по моему лбу и обжигает глаза. Я крепко сжимаю копье, пытаясь не отстать от отряда, но мои ноги словно стали резиновыми. Паранойя вернулась. За мной наблюдают какие-то существа, прячущиеся в траве. Я слышу шепот.

Теперь я остался один. Вокруг меня лишь густой туман. Я поворачиваюсь кругом. Мне кажется, что повсюду меня подстерегают опасности. Я в отчаянии.

Внезапно раздается долгий, громкий вопль. Я бегу в том направлении, откуда он донесся, но ничего не вижу. Я чувствую, что позади меня бежит что-то большое. Еще один вопль. Затем я слышу скрежет металла, звук разрываемой на части плоти, тяжелое дыхание.

А затем — тишина, абсолютная тишина.

Эта тварь у меня за спиной. Я чувствую ее горячий взгляд.

Я разворачиваюсь, и тварь прыгает на меня из тумана. Неокрыса размером с человека набрасывается на меня. Мое копье прижимает ее окровавленные лапы к груди; мы вцепляемся друг в друга и падаем на землю. Ее острые зубы щелкают рядом с моим ухом; из пасти крысы воняет так, что я задыхаюсь. Я хочу оттолкнуть ее ногами, но она прижала меня к земле.

Я беспомощно наблюдаю за тем, как когти приближаются к моей груди. Я рычу от ярости, но мой рык больше похож на громкий отчаянный вопль.

Холодная лапа разрывает мою форму. Я чувствую, как она прижимается к моей груди. Вдруг меня обжигает боль: когти раздирают кожу и мышцы, миллиметр за миллиметром продвигаясь к сердцу.

Я смотрю на нее. Крыса смеется. Ее губы складываются в жестокую ухмылку, так хорошо мне знакомую.

Бах! Вздрогнув, крыса озадаченно поворачивает голову, пытаясь найти источник звука. Собрав остатки сил, я отталкиваю ее лапы, а затем бью ее по голове копьем.

С глухим стуком она падает на землю.

За ней я вижу более крупную и высокую крысу. Она идет ко мне. В лапах у нее пистолет.

Я закрываю глаза.

* * *

– Вечером сможете выпить, — сказал инструктор по физподготовке и указал на коробки с пивом, стоящие рядом с кострищем.

– А какой повод? — радостно спросил Стручок и вытащил из большой миски куриную ногу.

– Кажется, у кого-то сегодня день рождения.

Стручок на секунду замер, а затем снова впился зубами в куриную ногу. Мне показалось, что в свете костра я разглядел слезы в его глазах.

Инструктор, похоже, был в хорошем настроении.

– Слушай, Стручок, — сказал он, протягивая Стручку еще одно пиво, — ты же Стрелец, значит, должен метко стрелять. Но ни в одну крысу ты не попал. Почему? Ты из другого ствола стреляешь, что ли?

Мы смеялись так, что у нас животы заболели. Таким инструктора мы еще не видели.

Именинник съел праздничную лапшу и загадал желание.

– Что ты загадал? — спросил инструктор.

– Чтобы все мы побыстрее ушли в запас, вернулись домой, получили хорошую работу и смогли повидаться с родителями.

Все умолкли и подумали, что инструктор сейчас разозлится, но он со смехом захлопал в ладоши и сказал:

– Отлично. Значит, родители не зря потратили на тебя деньги.

Все заговорили одновременно. Один сказал, что хочет заработать кучу денег и купить большой дом, другой — что мечтает переспать с красивой девушкой с каждого континента. Третий заявил, что хочет стать президентом.

– Если ты будешь президентом, — ответил кто-то, — значит, мне придется стать главнокомандующим Млечного Пути.

Я заметил, что инструктор сидит с каким-то странным выражением лица.

– А вы что загадали?

Инструктор пошевелил палкой в костре.

– Я родом из бедной деревни. Все, кто родился там, тупые, и, в отличие от вас, учатся плохо. В юности я решил, что не хочу работать в поле или идти на заработки в город. Мне казалось, что все это бессмысленно. А потом кто-то сказал: «Иди в армию. Будешь защищать страну, а если хорошо себя покажешь, то вернешься домой героем и прославишь предков». Я всегда любил фильмы о войне и решил, что носить форму — это круто. Поэтому я пошел служить… Бедные парни вроде меня умели только одно — упорно работать. Я каждый день тренировался больше всех. Брался за любую работу, даже саму грязную. Если возникало опасное задание, я вызывался добровольцем. Ради чего? Я просто хотел получить возможность совершить подвиг на поле боя. Это был мой единственный шанс чего-то добиться в жизни, понимаете? Если бы я стал героем, то моя смерть не была бы напрасной.

Инструктор вздохнул и продолжил шевелить палкой в костре. Молчание затянулось.

Затем он поднял на нас взгляд и ухмыльнулся.

– Что затихли? Зря я испортил вам настроение. — Он отбросил палку. — Чтобы вас повеселить, я спою вам песню. Она старая. Когда я впервые ее услышал, вы еще не родились.

Слуха у него не было, но зато пел с душой. В его глазах стояли слезы.

– «… У меня осталась лишь моя раковина. Помнишь старые добрые времена, когда мы радовались свободе и не боялись бурь? Всю жизнь мы верили, что изменим будущее, но кому это удалось?..»

Пока он пел, дрожащие тени от костра делали его похожим на героя, на великана. Когда он умолк, мы громко зааплодировали.

– Я тебе вот что скажу, — Стручок наклонился ко мне и глотнул из бутылки. — Жизнь… так похожа на сон.

* * *

Меня разбудил громкий шум двигателя.

Я открываю глаза и вижу инструктора по физподготовке. Его губы шевелятся, но я не слышу ни слова.

Я пытаюсь встать, но острая боль в груди заставляет меня лечь обратно. Над головой — сводчатый металлический потолок. Затем весь мир начинает вибрировать и дрожать, и ощущение тяжести прижимает меня к полу. Я на борту вертолета.

– Не двигайся, — кричит инструктор, наклонившись к моему уху. — Мы везем тебя в больницу.

В памяти всплывают обрывочные картины боя. Затем я вспоминаю то, что увидел, прежде чем потерять сознание.

– Та пушка… Это были вы?

– Транквилизатор.

Я начинаю что-то понимать.

– А что с Черной Пушкой?

Инструктор отвечает далеко не сразу.

– У него тяжелая черепно-мозговая травма. Скорее всего, он до конца своих дней останется овощем.

Я вспоминаю ту ночь, когда я не мог заснуть. Вспоминаю Стручка, своих родителей и…

– Что вы видели? — с тревогой спрашиваю я. — Что вы видели на поле боя?

– Не знаю, — отвечает он и смотрит мне в глаза. — Тебе, скорее всего, этого тоже лучше не знать.

Я обдумываю его слова. Если крысы научились с помощью химических веществ изменять наши ощущения, создавать иллюзии, которые заставляют нас убивать друг друга, значит, война еще долго не закончится. Я вспоминаю вопли и звук копий, вонзающихся в тело.

– Смотри! — инструктор приподнимает меня, чтобы я мог выглянуть в иллюминатор.

Крысы, миллионы крыс. Они идут по полям, лесам, холмам и деревням. Да, идут на двух ногах, выпрямившись, словно самая большая в мире группа туристов на экскурсии. Ручейки из крыс сливаются в реки, затем в огромные потоки, в моря. Шкурки разных цветов складываются в огромные рисунки. Я вижу, что у них есть чувство прекрасного.

Океан крыс колышется над высохшей, увядшей зимней землей, над одинаковыми, скучными постройками людей, словно поток новой жизненной силы, который медленно течет по вселенной.

– Мы проиграли, — говорю я.

– Нет, мы победили, — отвечает инструктор. — Скоро увидишь.

Мы приземляемся на территории военного госпиталя. Меня, героя, встречают с букетами цветов, усаживают в кресло-каталку. Симпатичная медсестра везет меня в здание. Мне быстро оказывают помощь, а затем меня моют. Поток воды, стекающий с моего тела, долго не становится чистым. Затем мне приносят еду. Я ем так быстро, что меня начинает тошнить. Медсестра сочувственно похлопывает меня по плечу.

По телевизору в столовой показывают: «Чтобы устранить противоречия в сфере торговли, наша страна заключила предварительное соглашение с Западным альянсом. Стороны согласились, что оно выгодно для всех…»

Затем начинается репортаж о массовой миграции крыс, которую я видел с вертолета.

– Тринадцать месяцев наш народ вел героическую борьбу с грызунами, и теперь угроза наконец ликвидирована!

Камера перемещается к океану. Огромный разноцветный ковер медленно заходит в море, распадается на миллионы частиц, растворяется в воде.

Картинка увеличивается. Неокрысы похожи на солдат, которыми овладело боевое безумие. Они яростно нападают на все, что находится рядом. Больше нет ни воюющих сторон, ни организации, ни каких-либо намеков на стратегию и тактику. Каждая неокрыса сражается сама за себя, разрывает на части тела сородичей, кусает, отгрызает головы другим крысам. Такое чувство, словно невидимая рука щелкнула генетическим переключателем, и вместо уверенного движения к цивилизации крысы вернулись к самым примитивным инстинктам. Они бьются друг с другом, и ковер из них, содрогаясь, превращается в кровавую реку, которая течет в море.

– Видишь? Я же говорил, — замечает инструктор.

Но к этой победе мы никакого отношения не имеем. Все было запланировано с самого начала. Тот, кто организовал бегство неокрыс, также встроил в них программу, которая позволит избавиться от них, когда они выполнят свою задачу.

Ли Сяося была права. Стручок был прав. Инструктор тоже был прав. Все мы словно крысы, мы — просто пешки, камни, ничего не стоящие фишки, участвующие в Великой игре. Мы видим лишь несколько соседних клеток на доске и можем двигаться лишь в соответствии с правилами игры. Пушка с восьмой вертикали на пятую. Конь со второй вертикали на третью. Никто не знает, в чем смысл этих ходов, никто не знает, когда великая рука снимет нас с доски, одного за другим.

Но когда партия заканчивается, все жертвы — как среди нас, так и среди неокрыс — становятся оправданными. Я снова вспоминаю Черную Пушку в лесу и вздрагиваю.

– Никому не рассказывай о том, что видел, — говорит инструктор.

Я знаю — он имеет в виду религию крыс, ухмылку Черной Пушки, смерть Стручка. Все это не является частью официальной истории. Все это мы должны забыть.

– Когда крысы пройдут мимо города? — спрашиваю я у медсестры.

– Где-то через полчаса. Их можно будет увидеть из парка рядом с госпиталем.

Я прошу ее отвезти меня туда. Хочу попрощаться с моим врагом, который никогда не существовал.

Лицзянские рыбы

Передо мной два кулака. От их тыльных сторон отражается яркий солнечный свет.

– Левый или правый?

Мой палец — маленький, детский — неуверенно указывает на левый кулак. Кулак разжимается. Пусто.

Кулаки исчезают и появляются снова.

– Еще один шанс. Левый или правый?

Я показываю на тот, что справа.

– Точно? Может, передумаешь?

Мой палец застывает в воздухе, движется влево, затем вправо, словно плывущая в воде рыба.

– Окончательный ответ? Три… два… один…

Мой палец останавливается на левом кулаке.

Кулак переворачивается, разжимается. На ярко освещенной ладони ничего нет.

* * *

Сон?

Я открываю глаза. Яркий белый солнечный свет режет глаза. Даже не знаю, сколько я уже проспал на этом дворике, построенном в стиле наси[4].

Мне давно уже не было так хорошо. Какое же тут офигительно синее небо. Я потягиваюсь, пока кости не начинают трещать.

За десять лет тут изменилось все, кроме неба.

Лицзян[5], я вернулся. На этот раз — больным.

* * *

Двадцать четыре часа назад у меня было множество личностей: офисный трутень со строгим распорядком дня, владелец серого «Форда», будущий хозяин заплесневелой квартиры, спрятанной в одной из складок города, погрязший в долгах паразит и т. д.

А теперь я просто пациент, нуждающийся в реабилитации.

Во всем виноват проклятый обязательный медосмотр. На его последней странице — слова «ПНФР II (Психогенное нервное функциональное расстройство II)». Если перевести их на язык нормальных людей, то это значит, что у меня проблемы с головой и что я должен уйти в отпуск на две недели и подлечиться.

Покраснев от стыда, я спросил у босса, нельзя ли сделать для меня исключение. Я чувствовал, как взгляды всех, кто был в офисе, вонзаются в мою шею. Злорадство. Мои сослуживцы в восторге оттого, что любимчик босса в конце концов оказался обычным человеком — слабым на голову, сломавшимся от стресса.

Я содрогнулся. Вот они, офисные интриги.

– Думаешь, мне это нужно? — медленно, размеренно заговорил босс. — Я же должен оплатить тебе отпуск! В других компаниях люди не могут пройти реабилитацию, даже если она им нужна. Но по новым законам о труде мы обязаны это сделать. Ведь мы — настоящая глобальная корпорация, мы должны подавать пример… В общем, если тебе станет хуже, твоя болезнь превратится в нейросифилис, и тогда мы все заразимся. Так что лучше уйти сейчас, верно?

Опозоренный, я покинул кабинет босса и собрал свое добро со стола. Взгляды коллег я игнорировал. Смотрите, смотрите, нейросифилитики. Через две недели я вернусь, тогда и увидим, кто в конце года станет помощником менеджера.

В самолете я слушал храп сидевших рядом пассажиров, но сам заснуть не мог. Я уже больше месяца страдал от бессонницы. Если честно, то я много от чего страдал — от расстройства желудка, забывчивости, головной боли, усталости, депрессии, потери либидо… Возможно, мне в самом деле пора отдохнуть.

Я полистал рекламную брошюру. Фотографии достопримечательностей Лицзяна были такие красивые, что почти казались фейковыми.

Десять лет назад у меня ничего не было, и ничего меня не беспокоило. Десять лет назад Лицзян считался раем для тех, кто мечтал убраться подальше от цивилизации. (Или, проще говоря, именно в Лицзян приезжали юноши и девушки, считавшие себя «художниками», чтобы спать друг с другом.) Десять лет назад все свое добро я носил с собой (тогда у меня еще были кое-какие мышцы). Положив в карман карту, я бродил по Старому городу с утра до полуночи, заговаривал с каждой одинокой женщиной, а снотворным мне служили песни и алкоголь.

Теперь я вернулся. У меня есть машина, дом и вообще все, что должно быть у мужчины, в том числе проблемы с эрекцией и бессонница. Если счастье и время были бы осями координат, тогда, боюсь, кривая моей жизни уже преодолела бы максимум и неумолимо двигалась бы в направлении дна.

Я замер, я ни о чем не думаю. Солнечный свет падает с высоких стен на двор, в котором пахнет китайским красным деревом. Не знаю, сколько я тут уже сижу. Персонал реабилитационного центра отобрал у меня часы, мобильник и все остальные гаджеты, которые могут показывать время.

В Старом городе нет ни компьютеров, ни телевизоров, но некоторые жители сдают в аренду пространство на лбу и на груди. В их кожу встроены крошечные экраны, на которых двадцать четыре часа в сутки крутится реклама. Как я уже сказал, раньше Лицзян был совсем другим.

Странным образом, в лучах солнца мое желание как можно быстрее выздороветь слабеет, словно запах красного дерева.

В животе у меня бурчит. Нужно выйти и что-нибудь съесть. Кажется, что у меня остался только один инструмент для определения времени — мой желудок. А, еще мочевой пузырь и меняющиеся огни в небе.

На вымощенной плиткой улице людей почти нет — эта часть города отведена под выздоравливающих пациентов. А вот бродячих собак тут полно — толстых, тощих, всяких.

Во время полета кто-то из соседей рассказал шутку. Людей, совершивших тяжкие экономические преступления, могут приговорить не только к смертной казни или пожизненному заключению, но и к третьему виду наказания: отправить на эксперименты по переносу сознания в собак. Обычно такие эксперименты заканчиваются неудачно, поэтому добровольно в них никто участвовать не хочет. Но жизнь в Лицзяне такая приятная — даже у собак, что многие с радостью пользуются этой возможностью.

Я смотрю на то, как местные собаки пресмыкаются перед красивыми девушками и боятся городских инспекторов, и мне кажется, что это не шутка, а чистая правда.

Съев миску курицы в соевом соусе, я нахожу кафе и сажусь за столик с чашкой черного кофе. Я листаю книги, которые всегда собирался прочесть (и которые никогда не дочитаю), и думаю о «смысле жизни».

То есть вот так ты выздоравливаешь? Без физической терапии, лекарств, диеты, йоги, регуляции инь-ян и всех остальных методов профессионального ухода? Именно это означает лозунг, который висит в центре реабилитации: «Здоровый разум, счастливое тело»?

Если честно, то сейчас у меня хороший аппетит и крепкий сон, я расслаблен и чувствую себя даже лучше, чем десять лет назад.

А мой нос, который был забит уже несколько недель, теперь чувствует аромат саше, разложенных в кафе. Стоп. Саше?

Я поднимаю голову. Напротив меня сидит девушка в темно-зеленом платье. В руках у нее бокал с благоухающим напитком. Она радостно мне улыбается. Это похоже на сцену из какого-то французского фильма, а может, на сон — либо приятный, либо кошмарный.

* * *

– Значит, вы маркетолог?

Мы с женщиной идем по мощеной мостовой, залитой золотыми лучами заходящего солнца. Из баров доносятся восхитительные запахи.

– Ага. Можно также сказать, что я занимаюсь продажами. А вы? Работаете в офисе? На госслужбе? В полиции? Вы — учительница? — Вдруг я решаю немного ей польстить. — Может, вы актриса?

– Ха! Не угадали. — Кажется, моя шутка ей понравилась. — Я медсестра, работаю в отделении интенсивной терапии. Удивлены?

– Значит, даже медсестры болеют и нуждаются в реабилитации.

После ужина мы идем в бар. Женщина разочарована тем, как ухудшилось обслуживание в Лицзяне.

– Куда делись интересные люди, которые здесь работали?

У одного из официантов мы узнаем, что теперь это заведение принадлежит компании «Лицзян индастриз» (код ценной бумаги № 203845), которую финансируют несколько крупных конгломератов. Местные владельцы заведения, которых знала эта женщина, продали его, потому что расходы на содержание сильно выросли, и у них не хватило денег на новую лицензию. Все так подорожало! Однако курс акций «Лицзян индастриз» постоянно растет.

Ночью Старый город наполнен духом потребления, но мы не можем найти ни одного места, куда бы нам хотелось пойти. Женщине совсем не нравится музыка наси в исполнении оркестра роботов:

– Такие звуки издает осел, которому отрезали яйца.

Ну а я отказываюсь смотреть на народный танец, который пляшут у костра:

– Это похоже на шашлык из человечины.

В конце концов мы ложимся на обочине и смотрим на рыб, которые плавают в канале.

В каналах Лицзяна живут стайки красных рыб. На заре, в потемках или в полночь можно увидеть, как они висят в толще воды и смотрят в одну и ту же сторону, словно солдаты на параде. Но, приглядевшись, вы замечаете, что на самом деле рыбы прилагают огромные усилия, чтобы оставаться на месте в потоке воды. Время от времени одна-две рыбы устают, и течение выносит их из общего строя, но вскоре они, размахивая хвостами, возвращаются на свои места.

В последний раз я видел этих рыб десять лет назад. Они, по крайней мере, не изменились.

– Плаваешь, плаваешь, плаваешь. А потом — глядь, и жизнь прошла, — повторяю я слова, которые сказал десять лет назад.

– Совсем как мы, — отвечает она.

– Это и есть тайный смысл жизни, — говорю я. — Мы, по крайней мере, сами выбираем, как нам жить.

Мои слова звучат так претенциозно, что меня от них тошнит.

– Но реальность такова, что я не выбрала вас, а вы не выбрали меня.

Мое сердце на миг замирает. Я смотрю на нее. Я совсем не думал о том, чтобы пригласить ее к себе в отель, ведь по-моему, либидо еще ко мне не вернулось. Все это — просто недоразумение.

Она смеется.

– Это цитата из песни. Неужели вы ее не слышали? Ну ладно, я уже устала. Может, встретимся завтра? С вами интересно общаться.

– Но как я вас найду?..

Внезапно я понимаю, что у меня нет мобильника.

– Я живу здесь. — Женщина протягивает мне визитную карточку гостиницы. — Если вам лениво туда идти, просто найдите собаку.

– Собаку?

– Вы что, не знаете? Сгодится любая дворняга. Пишете на листке бумаги время и место, где хотите встретиться, засовываете листок под ошейник. Затем проводите по ошейнику карточкой отеля.

– Вы шутите?

– Вам реально стоит почитать путеводитель по Лицзяну.

* * *

Не знаю, сколько я спал.

Мне кажется, что сейчас вечер второго дня, но положение солнца говорит, что еще утро, но не ясно — утро ли третьего дня сейчас, или четвертого, или утро, наступающее после сна, который длится всю жизнь.

Возможно, это и есть эффект полной реабилитации: ты начинаешь видеть во сне не только финансовые отчеты и жирное лицо босса.

Я ищу собаку, но у местных собак острое чутье: они чуют, что я неудачник, и убегают. Мне пришлось купить пакет с сушеным мясом яка. Я нахожу пса — настоящего сукиного сына — и кормлю его до тех пор, пока он не наедается до отвала. После этого он наконец соглашается доставить мое сообщение.

На тот случай, если она уже забыла меня, я ставлю подпись: «Вчерашняя рыба».

Я брожу по улицам, наслаждаюсь солнцем и бездельем. Здесь ни у кого нет ощущения времени, поэтому она может прийти, когда ей вздумается.

Я вижу сидящего в углу старика с соколом. Сокол и человек полны энергии. Я подхожу к ним с фотоаппаратом.

– Не снимать! — вопит старик.

– Пять юаней! Один доллар! — кричит сокол на смеси английского и стандартного китайского с сычуаньским акцентом.

Твою мать! Это роботы. В городе не осталось ничего аутентичного. Я раздраженно отворачиваюсь.

– Хотите узнать, почему небо в Лицзяне такое голубое? Хотите услышать легенду о Снежной горе нефритового дракона? — Увидев, что я собираюсь уйти, старик меняет и свое торговое предложение, и даже свой акцент. Теперь он говорит, словно человек из центра Сучжоу. — Про Лицзян я знаю все. Всего один юань за каждую историю.

Почему бы и нет. Я просто хочу убить время. Можно и послушать его враки.

Я засовываю монету в клюв сокола. Щелк! В груди птицы открывается панель, и я вижу светящуюся розовую клавиатуру. «Чтобы узнать, почему небо в Лицзяне такое голубое, нажмите «один». Чтобы послушать легенду о Снежной горе нефритового дракона, нажмите «два»…»

Хватит. Я нажимаю «1».

«В наше время в Лицзяне используется управление конденсацией, а также стандартизация коэффициента рассеяния. Благодаря технологиям мы повысили долю солнечных дней до 95,42 %. Внося микроизменения в состав частиц, которые находятся в атмосфере, мы поддерживаем цвет неба в диапазоне от «Пантон-2975c» до «Пантон-3035c». Эта система создана…»

Проклятие. Мне грустно. Даже небо, такое же прекрасное, как и в день сотворения мира, — фальшивка.

– НЛО ищете? — спрашивает женщина.

Она подходит сзади и кладет руки мне на плечи.

– Есть ли тут что-нибудь настоящее? — бормочу я.

– Есть, конечно, — вы, я. Мы — настоящие.

– По-настоящему больные, — поправляю я ее.

* * *

– Расскажите о себе. Обожаю узнавать людей поближе.

Мы снова в баре. Через окно виден канал, а в нем — рыбы; они плывут, плывут, плывут, но остаются на месте.

– Давайте поиграем, — говорит она. — Будем по очереди угадывать факты друг о друге. Если догадка верна, другой человек пьет. А если угадывающий ошибся, пьет он сам.

– Отлично. Посмотрим, кто напьется первым.

– Чур я первая. Вы работаете в большой компании, да?

– Ха. Мой босс всегда говорит: «Мы — настоящий, международный, современный, большой… — я понижаю голос, — завод».

Женщина хихикает.

По-моему, про свою компанию я ей не рассказывал. Но я все равно выпиваю.

– Все ваши пациенты — важные персоны? — спрашиваю я.

Она выпивает.

– Вы занимаете важный пост в компании, — говорит она.

Я выпиваю.

– Спрошу что-нибудь поинтереснее, — говорю я. — Кто-то из ваших пациентов к вам приставал.

Она краснеет и пьет до дна.

– Вы, наверное, встречаетесь со многими женщинами, — говорит она.

Немного помедлив, я осушаю свою рюмку. «Встречался» — это то же, что и «встречаюсь», только в прошедшем времени», — говорю я себе.

– Вы не замужем, — говорю я.

Она улыбается, но молчит.

Пожав плечами, я выпиваю.

Только затем она берет свою рюмку и выпивает.

– Нечестно! Вы меня обманули! — восклицаю я.

Но на самом деле я доволен.

– Вы сами виноваты, что поторопились.

– Ладно, тогда я предположу, что у вас бессонница, панические атаки, аритмия, сбои в менструальном цикле…

Я знаю, что пил слишком быстро. Я знаю, что пожалею об этом, но не могу остановиться.

Женщина сердито смотрит на меня, затем выпивает.

– Ваших симптомов, какими бы они ни были, у меня нет, — добавляет она. — Моих симптомов, какими бы они ни были, нет у вас.

– Мы же оба здесь, верно?

Она качает головой.

– Вы считаете, что ничего не имеет смысла.

– Считал — до того, как я встретил вас, — говорю я, надеясь, что это прозвучит обольстительно.

Я просто потерял всякий стыд.

Она не обращает на меня внимания.

– Вы часто испытываете тревогу, ведь вам кажется, что секунды утекают, и это ощущение вы ненавидите. Каждый день мир меняется, и каждый день вы стареете. Но у вас еще столько планов. Вы хотите удержать песок в руках, но чем сильнее вы давите, тем быстрее он утекает сквозь пальцы, и в конце концов не остается ничего…

В любом другом случае ее слова были бы просто популярной психологией, псевдоинтеллектуальными изречениями, дешевой «духовностью». Но когда их произносит она, мне кажется, что все это — правда. Каждое слово вонзается мне в сердце, заставляет меня морщиться.

Я молча пью. Ее улыбка начинает размножаться: ее уже две, три, четыре… Я хочу задать ей вопрос, но язык уже меня не слушается.

Женщина выглядит смущенной.

– Вы перебрали, — шепчет она мне. — Я отведу вас домой.

Итак, я снова потерпел поражение.

* * *

Я долго не могу вспомнить, где я нахожусь.

Пока я думаю, солнце марширует мимо шести окон. Пока я смываю с себя запах алкоголя и рвоты, оно проходит мимо еще трех.

Похоже, что об этом пациенте Госпожа Медсестра не позаботилась. У меня раскалывается голова.

Я не хочу посылать за ней собаку — мысль о встрече с ней меня немного пугает. Может, она телепат? Взять телепата в отделение интенсивной терапии — это логично, да? Особенно если пациент уже не может говорить.

Самый сильный страх — то, что кто-то узнает про ваши страхи.

В комнату заходит шарпей и лает на меня. Я достаю из-под его ошейника записку.

Она хочет пойти со мной на концерт роботов, которые играют народную музыку наси. Эту музыку она называла «воплями осла, у которого отрезали яйца». Подпись: «Я не телепат».

Да пошла ты, буржуазная сука! Я пинаю шарпея. Он визжит от боли.

В конце концов любопытство берет верх над страхом. Я моюсь, одеваюсь, иду к концертному залу. Она в желтом. Я киваю ей.

Игнорируя мои попытки сохранять дистанцию, она подходит ко мне, берет меня за руку и заводит внутрь.

– Перестаньте притворяться, — шепчет она мне на ухо.

Я прилагаю все силы, чтобы скрыть от нее свое возбуждение.

Музыканты начинают играть. Звуки, которые они издают, действительно похожие на вопли осла, — настоящее оскорбление для настоящей музыки наси, которую я слышал десять лет назад.

Роботы раскачиваются взад-вперед, делают вид, что играют на инструментах, и из динамиков, встроенных в кресла, течет музыка. Роботов, очевидно, сделали в Китае: они неуклюжие, двигаются нелепо, у них ограниченный набор жестов, а мимики нет вообще. Похоже, что только создатели робота «Сюань Кэ»[6] проявили внимание к деталям. Он даже ведет себя так, будто музыка полностью поглотила его. Время от времени он сильно раскачивается, и я боюсь, что у него отвалится голова.

– Я думал, вам не нравится ржание ослов, — шепчу я ей.

Меня окружает ее аромат.

– Это часть нашей реабилитации.

– Ага, точно.

Я пытаюсь ее поцеловать, но она отстраняется, и мои губы натыкаются на ее пальцы.

– У вас в офисе на столе стоит крошечный серый будильник в виде гриба. Он часто спешит.

Она говорит спокойно, а я словно громом поражен. Этот будильник мне подарила компания, когда меня признали лучшим работником месяца. Откуда она об этом знает?

Да, в той игре с выпивкой я проиграл — но, возможно, по случайному стечению обстоятельств. Но это…

Я продолжаю смотреть на ее профиль. Музыка, похожая на ржание осла, накатывает на меня морской волной. Кажется, я тоже стал роботом-музыкантом. Я изо всех сил пытаюсь играть свою дурацкую песню обольщения, но она читает меня, как открытую книгу. В моей груди нет ничего, кроме механического железного сердца.

* * *

В конце концов мы оказываемся в одной постели.

Она ведет себя так, словно в этом нет ничего особенного. Но для меня это совсем не так. Мужчина — странное животное: за страх и желание у него отвечает один и тот же орган. В первом случае мужчина теряет контроль над органом, и тот извергает из себя мочу; во втором он теряет контроль над органом, и тот наполняется кровью.

Это тоже часть реабилитации? Я мог бы сказать ей это, подшутить над ней, но я молчу, потому что боюсь услышать ответ.

– Кто вы на самом деле? — спрашиваю я, не в силах больше сдерживаться.

Ее голос звучит приглушенно, неразборчиво.

– Я медсестра. Мой пациент — время.

В конце концов она рассказывает мне все.

Она работает в некоем «Отделении по управлению временем». Туда попадают только самые важные персоны делового мира.

Старики похожи на мумии, их тела утыканы трубками и проводами. Они нуждаются в круглосуточном наблюдении и уходе. Каждый день их навещают самые разные люди: надев стерильные биокостюмы, посетители стоят рядом с кроватями, общаются со стариками, приносят отчеты и получают инструкции.

Старики никогда не двигаются. Каждый их вдох длится несколько часов. Время от времени один из них стонет, словно младенец, и кто-то этот стон записывает. Если посмотреть на их биологические параметры, можно прийти к выводу, что все они уже умерли, ведь числа на аппаратах не меняются. Но старики остаются в этом заведении в течение многих лет, десятилетий.

Женщина говорит, что у них особая терапия — «растяжение чувства времени». Стариков она называет «живыми мертвецами».

Эта терапия началась двадцать с лишним лет назад. В то время ученые открыли, что, управляя биологическими часами организма, можно снизить производство свободных радикалов и тем самым замедлить старение. Но разрушение и смерть мозга невозможно ни обратить вспять, ни остановить.

Затем кто-то совершил еще одно открытие: оказалось, что старение мозга тесно связано с ощущением времени. Манипулируя с определенными рецепторами шишковидного тела, ученые смогли изменить ощущение времени, сделать так, чтобы человеку казалось, будто ход времени замедлился. Тело человека, который подвергается этой терапии, остается в обычном потоке времени, но в его сознании оно замедляется в сто, в тысячу раз.

– Но какое отношение это имеет к вам? — спрашиваю я.

– Вы знаете, что у женщин, которые живут вместе, синхронизируются биологические ритмы — например, менструальный цикл?

Я киваю.

– С нами, медсестрами, которые ухаживают за живыми мертвецами, каждый день происходит то же самое. Поэтому раз в год я приезжаю в Лицзян на реабилитацию, чтобы устранить эффекты, которые растяжение ощущения времени оказывает на мой организм.

У меня кружится голова. Этим старикам замедляют время, чтобы поддержать курс акций или отложить борьбу за власть среди преемников. Но как подобное растяжение воздействует на обычного человека?

Я пытаюсь представить себе, что за секунду проживаю сто лет, но мое воображение на это не способно. Чтобы время практически превратилось в бесконечность, его нужно замедлить почти до нуля. Но разве тогда мозг не станет бессмертным? И зачем тогда ему тело из плоти и крови?

– Помните, что я вам сказала? Я не выбрала вас, а вы не выбрали меня, — говорит женщина и улыбается, словно извиняясь.

Во мне снова вспыхивает тревога. Мне кажется, словно я пытаюсь удержать песок, утекающий между пальцами.

– Вы — моя вторая половина. Нас расколола надвое молния Зевса.

Ее слова звучат как проклятие.

* * *

Она уезжает.

Она говорит, что ее период реабилитации закончился.

Мы сидим в темноте. Перед нами — огромная Заснеженная гора нефритового дракона. Серебристый лунный свет отражается от ее покрытых снегом вершин.

Мы молчим.

В моей голове играет музыка, похожая на вопли осла.

– Помните тот будильник на вашем столе? — спрашивает она.

Расширение времени стоит очень дорого, а вот обратная процедура — сжатие времени — совсем дешево, так дешево, что ее выводят на массовый рынок. Несколько крупных конгломератов вложили средства в развитие этой технологии. Более того, воспользовавшись определенными лазейками в китайских законах о труде (и негласной помощью со стороны правительства), они начали втайне проводить испытания над китайцами, которые работают в международных компаниях.

Тот будильник — экспериментальный образец компрессора времени.

– Значит, все мы — подопытные крысы.

Я вспоминаю, как шутил над собой, услышав ее откровения. Даже мой босс — крыса; у него на столе тоже стоит такой будильник.

– Знаете ли вы правду или нет, не важно, — говорит она. — Теоретической базы для сжатия времени не существует.

– Не существует?

– Теоретическая физика утверждает, что это невозможно, поэтому им пришлось взять за основу философию Анри Бергсона. Все связано с интуицией.

– Вы о чем?

– Не знаю. — Женщина смеется. — Возможно, все это чушь.

– Вы хотите сказать, что мое заболевание, это ПНФР II, или как там оно называется, вызвано сжатием ощущения времени?

Она не отвечает.

Но это логично. В моем сознании время идет быстрее, чем в реальном мире, и поэтому я каждый день чувствую себя измотанным. Я всегда работаю сверхурочно и за сутки делаю гораздо больше, чем остальные. Неудивительно, что компания считает меня примерным работником.

Облака наплывают, закрывают собой луну, и все вокруг темнеет, словно в театре перед началом спектакля.

Ярко-красный луч лазера опускается на заснеженные скалы — они, находящиеся на высоте в 5600 метров над уровнем моря, теперь становятся огромным экраном. Лазер создает двигающиеся узоры, рисует анимированную картину создания мира. Миф, выхолощенный на потеху массам. Я не в том настроении, чтобы наслаждаться им. Танцующие огни просто заставляют мое сердце биться с перебоями.

Сжатие времени — восхитительное средство, если нужно повысить производительность и ВВП, но у него много побочных эффектов: несовпадение между субъективным и физическим временем создает проблемы с обменом веществ, которые накапливаются, вызывая тяжелые симптомы.

Конгломераты, которые вложили средства в развитие данной технологии, создали в Китае центры лечения работников, а парламент под их давлением закрепил в законодательстве идею «реабилитации» — и тем самым скрыл истину.

Ученые обнаружили удивительный феномен: те, кто страдает от эффектов сжатия и растяжения времени, могут стать друг для друга лекарством.

– Значит, я — ян, а вы — инь?

То есть я интересен ей лишь до тех пор, пока она нуждается во мне, как в медицинском устройстве. Мое эго мужчины среднего возраста задето.

– Если хотите мыслить в таких категориях, то да, — отвечает она.

По крайней мере, в ее голосе слышится сострадание.

– А как же ослиная музыка?

– Она гармонизирует наши биоритмы.

Я хочу, чтобы она похвалила меня, сказала, что я более симпатичный и интересный, чем ее другие партнеры по реабилитации, что я особенный и так далее. Но ничего подобного она не говорит.

– А собаки? — спрашиваю я, чувствуя, что темы для разговора уже заканчиваются.

– Изначально они были обычными, с такими пациентами, как мы, строение их мозга изменилось.

– У меня осталось только одно, последнее желание. — Я смотрю в ее яркие глаза; во тьме они похожи на светлячков. — Пойдемте, понаблюдаем за рыбами в канале. Быть может, они — единственные существа в мире, кто живет по-настоящему.

Светлячки вспыхивают. Она нежно касается моего лица.

– На самом деле…

Я прикладываю пальцы к ее губам, качая головой. Это успех. Ей не нужно ничего говорить: я и так понимаю, что она хочет сказать три самых тяжелых слова в мире.

Но она осторожно отводит мою руку в сторону и произносит три слова, три других слова.

– Не валяйте дурака.

* * *

Я в одиночестве сижу у канала и смотрю на рыб.

Она уехала, не оставив контактов. Песчинки колют мою ладонь. Как бы сильно я их ни стискивал, они утекают прочь.

Рыбы, о рыбы, только вы готовы составить мне компанию.

Внезапно я ощущаю мощный прилив зависти к рыбам. Их жизнь такая простая, такая чистая, в ней есть только одно направление — против течения. Им не нужно задумываться, не нужно разбираться с бесконечным множеством возможных решений. Но если бы я жил так, как они, то, вероятно, все равно бы жаловался. Человек никогда не доволен тем, что у него есть.

Внезапно у меня появляется желание плюнуть в себя — за любовь к себе, жалость к себе, увлечение собой, за я-мне-мое. Но в итоге я ничего не делаю.

Я смотрю на одну рыбу: поток выталкивает ее из стайки — один раз, второй, третий. Она отстает, но затем, бешено размахивая хвостом, возвращается на свое место.

Твою мать. Жизнь — тяжелая штука.

Но погодите.

Почему это всегда одна и та же рыба? Почему ее траектория и движения всегда те же самые?

Я жду, не мигая.

Две минуты спустя та же самая рыбка снова отплывает прочь от стайки, снова яростно бьет хвостом, снова возвращается на свое место.

Я беру камень.

Он пролетает сквозь голографическую рыбу и падает на дно канала.

В моей руке не осталось ничего, даже песчинки.

* * *

Моя реабилитация завершена. Я лечу обратно — с не таким уж здоровым разумом и не таким уж счастливым телом. Самолет еще не взлетел, но часть пассажиров уже храпит.

По крайней мере, хоть кто-то полностью восстановился.

Я думаю о том, как вернусь в бетонные джунгли и продолжу борьбу с конкурентами, также сжимающими время, и внезапно эта мысль вызывает у меня отвращение.

Самолет взлетает. Все: города, дороги, горы, реки — превращается в маленькую шахматную доску с частично окрашенными клетками. В каждой клетке время течет быстрее или медленнее. Люди внизу сбиваются в толпу, словно муравьи в муравейнике, которым управляет невидимая рука; они делятся на несколько групп, втискиваются в несколько клеток; время пролетает мимо рабочего, бедняка, жителя «третьего мира»; время ползет для богачей, для бездельников, для «развитых стран»; время замирает для руководителей, идолов, богов…

Вдруг передо мной появляются две пухлые детские руки. В сжатых кулачках — весь мир.

– Левый или правый?

Я смотрю на левый кулак, затем на правый. Я напуган. У меня нет ориентиров, которые позволят сделать выбор.

Я слышу издевательский смех.

Резко наклонившись вперед, я хватаю оба кулака и с усилием разжимаю их. Оба пусты, оба — ложь.

– Господин, господин!

Меня разбудила симпатичная стюардесса. Я наконец вспоминаю, откуда у меня этот сон. В детстве надо мной издевался двоюродный брат — отнимал у меня конфету, а затем заставлял угадывать, в какой она руке. Он обожал эту игру, потому что я всегда медлил, мне всегда было сложно сделать выбор.

– Господин, вы хотите газировку, кофе, чай, или что-то еще?

– Вас.

Она краснеет.

Я улыбаюсь ей.

– Просто кофе, черный.

Это — единственный выбор, который у меня остался.

Цветок Шацзуй

Лето в Шэнчженьском заливе длится десять месяцев. Мангровые болота окружают залив, словно свернувшаяся кровь. Год за годом они усыхают и гниют, словно ночь цвета ржавчины, скрывающая множество преступлений.

К востоку от мангровых зарослей и к северу от порта Хуанган, между Шэньчжэнем и Гонконгом находится деревня Шацзуй, в которой я остановился.

Я прячусь здесь уже полгода. Субтропическое солнце жарит сурово, но за последнее время я стал даже бледнее, чем раньше. Пять деревень — Шацзуй, Шатоу, Шавэй, Шанша и Сяша — или, буквально, «Песчаный рот», «Песчаная голова», «Песчаный хвост», «Верхний песок» и «Нижний песок» — образуют большие и плотные бетонные джунгли в самом сердце района Футянь. Названия деревень создают ощущение того, что ты находишься в пасти огромного мифического монстра по имени «Песок», который все еще жив, несмотря на то что ему отрубили голову.

Старшая сестра Шень говорит, что раньше здесь была сонная рыбацкая деревушка. Но когда правительство решило провести экономические реформы, когда Китай открыли для западных инвестиций, началась урбанизация, и повсюду появились стройплощадки. Чтобы увеличить размер компенсации за национализированную землю, жители деревни бросились строить на своих участках высокие башни, тем самым максимально увеличивая площадь жилых помещений. Но получить прибыль они не успели: цены на недвижимость взлетели так высоко, что в бюджете правительства уже не хватало средств для выплаты компенсаций. Наспех возведенные здания стоят здесь по сей день, словно древние руины, свидетели истории.

– Каждые три дня жители деревни строили новый этаж, — говорит сестра Шень. — Вот это называется «скорость особой экономической зоны».

Я представляю себе, как эти здания растут — быстро, словно раковые клетки, — и обретают окончательную форму. В них всегда темно: расстояние между зданиями такое маленькое, что их жители могли бы пожать друг другу руки через окно. Между домами в полном беспорядке протянулись узкие переулки, похожие на капилляры. Все пропитано запахами гнили и разложения. Так как арендная плата низкая, здесь можно встретить всевозможных мигрантов, рвущихся к своей мечте — жизни с высокой зарплатой, с высоким разрешением, к жизни в стиле «хай-тек», в стиле «хай-Шэньчжэнь».

Но я предпочитаю более низкий уровень. На нем я чувствую себя в безопасности.

Старшая сестра Шень — хороший человек. Она родом с северо-востока. Много лет назад она купила это у семьи местных, которые собирались за рубеж, и теперь она живет счастливой жизнью домовладелицы. Квартирная плата растет ежедневно, и состояние Старшей сестры Шень, должно быть, уже составляет десятки миллионов, но она по-прежнему живет здесь. Она разрешила мне поселиться у нее, несмотря на то что у меня не было удостоверения личности. Она выделила мне киоск, чтобы я мог заниматься своим ремеслом, и даже подготовила для меня поддельный файл — на тот случай, если сюда нагрянет полиция. Она никогда не спрашивает меня о прошлом. Я благодарен Старшей сестре Шень за это и, когда могу, оказываю ей услуги.

В своем киоске, расположенном у входа в магазин традиционных китайских лекарств, я торгую пленками для тела и взломанными программами дополненной реальности. Пленки прикрепляют к коже, и на ней, в ответ на поступающие от тела электрические сигналы, появляются слова или изображения. В Америке эту технологию используют для диагностики и мониторинга физиологических параметров пациента. Но здесь она стала частью уличной культуры, символом статуса. Рабочие, гангстеры и проститутки любят клеить такую пленку на видном месте — или, наоборот, на скрытой части тела, чтобы после сокращения мышц или изменения температуры тела на пленке появлялись картинки, свидетельствующие о личных качествах владельца, его смелости и сексуальной привлекательности.

* * *

Я все еще помню тот день, когда впервые заговорил со Снежным Лотосом.

Снежный Лотос родом из влажных субтропиков Хунаня, но решила назвать себя в честь горного цветка. Даже ночью ее бледная кожа сияет, словно фарфор. Она — «домашний феникс», проститутка, работающая у себя на дому, и многие считают ее самым знаменитым «домашним фениксом» деревни Шацзуй. Я часто вижу, как гуляет под руку с очередным клиентом; она всегда невозмутима и не дает ни малейшего повода заподозрить, что она участвует в чем-то мерзком. Напротив, она излучает такое очарование, что от нее невозможно отвести взгляд.

В деревне Шацзуй живут тысячи проституток, работающих по самым разным расценкам. Они обеспечивают мужчин Шэньчжэня и Гонконга дешевыми сексуальными услугами. Их тела — словно рай, где усталые, грязные, хрупкие мужские души могут найти временное пристанище. А может, они — таблетка-плацебо, благодаря которой мужчины получают миг радости и восстанавливают душевное равновесие, чтобы вернуться на поле боя — в реальную жизнь.

Снежный Лотос не похожа на остальных. Она дружит со Старшей сестрой Шень и часто заглядывает в магазин, торгующий традиционными китайскими лекарствами. Каждый раз, когда она проходит мимо моей будки, до меня долетает аромат ее духов, от которого замирает сердце. Я стараюсь не следить за ней взглядом, но у меня никогда это не получается.

В тот день Снежный Лотос подошла ко мне сзади и легко похлопала по плечу.

– Поможешь мне починить пленку? Она не загорается, — сказала Снежный Лотос.

– Могу глянуть, — ответил я, с трудом пытаясь сдержать нарастающую панику.

– Следуй за мной, — шепнула она.

Темная лестница была узкая, словно кишка. Ее квартира оказалась совсем не такой, какой я ее представлял. Она была светло-желтой, ее украшало множество вещиц, создававших ощущение тепла и уюта. В ней даже был балкон, с которого можно увидеть небо. В Шацзуй это — настоящая роскошь.

Снежный Лотос привела меня в спальню и, повернувшись ко мне спиной, спустила джинсы до колен. Я увидел ослепительно-белые бедра и черные кружевные трусики.

Я с трудом сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло.

Изящный палец Снежного Лотоса указал на ее трусики. Я все еще не был готов. Мои руки и ноги похолодели от страха.

– Не зажигается, — сказала она.

Трусики она не сняла, а просто показала на восьмиугольный кусок пленки с изображением восьми триграмм, прилепленный прямо над ее копчиком.

Я скрыл разочарование и с помощью инструментов провел диагностику пленки, делая все, чтобы не обращать внимания на гладкую, шелковистую кожу Снежного Лотоса. Затем я изменил кривую ответа на изменение температуры на датчике конденсатора.

– Теперь должно работать. Попробуй, — сказал я и наконец-то выдохнул.

– И как я это попробую? — насмешливо спросила она и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Ни один мужчина-натурал не устоял бы перед этим взглядом, но в тот момент я чувствовал себя оскорбленным. Она обращалась со мной как просто с еще одним клиентом — с человеком, который дал ей денег за право пользоваться ее телом. Или, может, она думала таким способом оплатить мои услуги? Я злился, словно ребенок, но не знал, откуда во мне эта злость. Не говоря ни слова, я достал нагревающую панель и поднес к талии Снежного Лотоса. Через полминуты в символе инь-ян, расположенном среди триграмм, вспыхнул голубой символ «восток».

– Восток? — недоуменно спросил я.

– Так зовут моего мужика.

Снежный Лотос снова выглядела спокойной и собранной. Она подтянула джинсы, повернулась и увидела мое лицо.

– Думаешь, у проститутки не должно быть мужчины, которого она может назвать своим?.. Я приклеила туда пленку, потому что мой мужик любит трахать меня сзади. Пусть все клиенты знают, что не все можно купить за деньги. — Она закурила. — А, да… Сколько я тебе должна?

Внезапно я почему-то почувствовал облегчение.

* * *

Человек по имени Восток — муж Снежного Лотоса, а также ее сутенер. У него свой бизнес: он ездит между Шэньчжэнем и Гонконгом, возит контрабандные цифровые устройства. По слухам, он — игроман, и проигрывает за карточным столом бо́льшую часть заработков Снежного Лотоса. Иногда он даже заставляет ее обслуживать пожилых клиентов из Гонконга, у которых… особые желания. Но она все равно носит его имя на своей пояснице в знак того, что принадлежит ему.

Это — такое клише, что у меня в памяти сразу всплывает целая куча старых гонконгских фильмов про гангстеров. Однако это не кино, а просто повседневная жизнь в Шацзуй.

Снежный Лотос несчастна. Вот почему она часто приходит к Старшей сестре Шень за помощью.

Старшая сестра Шень, как и многие жители Шацзуй, работает на нескольких работах. Она в том числе шаманка.

Старшая сестра Шень утверждает, что она — маньчжурка, и ее предки были шаманами, и от них она унаследовала волшебные силы, а также способность разговаривать с духами и предсказывать будущее.

Однажды она немного выпила, и ей захотелось поболтать. Тогда она рассказала мне про огромные пустыни на далеком Севере, где дыхание человека превращается в лед. Там ее предки когда-то проводили магические ритуалы: надевали жуткие маски, плясали посреди метели, били в барабаны, пели и молились о том, чтобы духи завладели их телами. Хотя у нас был жаркий день, и температура держалась на уровне сорока градусов по Цельсию, все, кто слышал эту историю, дрожали от холода.

Но Старшая сестра Шень никогда не впускает меня в комнату, где она занимается магией. Она говорит, что мне ничего не нужно, и поэтому мое сердце не является чистым. По ее словам, я нарушу атмосферу, которая нужна духам.

К ней течет бесконечный поток клиентов. Все они говорят, что она действительно обладает силой — один взгляд, и она уже все про тебя знает. Я видел людей, которые выходили из ее комнаты после сеансов магии: у них мечтательный, удовлетворенный взгляд.

Этот взгляд я видел много раз — у молодых женщин с сумочками «Луи Витон Спиди», у богатых горожан, которые ищут прекрасных женщин в баре «V», у политиков, которые каждый день в шесть тридцать появляются в программе новостей на местном телеканале. У всех них одно и то же выражение лица, очень шэньчжэньское.

Они очень похожи на лохов, которые каждый день приезжают в Шацзуй. Они приходят в магазин китайских лекарств за супермощными афродизиаками и выходят оттуда, уверенно улыбаясь. Но я знаю, что афродизиак не содержит в себе ничего, кроме клетчатки, и не вызывает никаких эффектов — только нормализует стул.

В этом городе всем нужно плацебо.

* * *

Снежный Лотос снова и снова навещает Старшую сестру Шень. Каждый раз она уходит, словно достигнув просветления, но вскоре опять возвращается, и лицо ее печально. Я могу представить себе, какая тяжелая у нее жизнь, но мне хочется узнать о ней больше. У меня есть много технических способов удовлетворить свое любопытство, но для того, чтобы применить их, мне нужно проникнуть в комнату Старшей сестры Шень. А для этого я должен стать ее учеником.

– Мне нужна помощь духов, — искренне говорю я Старшей сестре Шень.

– Заходи.

Старшая сестра Шень видела бесчисленное множество мужчин, и лжеца она распознает за милю.

Ее комната небольшая и тусклая. На стене висят картины, изображающие духов; они написаны хаотичными мазками — вероятно, под влиянием наркотиков. Старшая сестра Шень сидит перед квадратным алтарем, накрытым красной фланелью. На алтаре лежит маска, барабан, на который натянута коровья кожа, колотушка, бронзовое зеркало, бронзовый колокол и другие инструменты для проведения ритуала. Электронная молитвенная машина начинает читать сутры. Старшая сестра Шень надевает маску, и через жуткие глазницы я вижу в ее глазах древний, чужой свет.

– Великий дух слушает, — говорит она.

У нее низкий, хриплый голос, наполненный неоспоримым чувством собственного достоинства.

Я не могу сопротивляться ее силе. В самом темном уголке моей памяти хранится одна история. Она лежит под замком, но никогда не переставала меня мучить. Грех похож на вино: чем дольше он лежит вдали от солнечного света, тем больше он бродит, тем сильнее становится.

Внезапно я прихожу в себя. Подсознание сыграло со мной злую шутку. Не интерес к Снежному Лотосу заставил меня зайти в эту комнату, а скрытое желание освободиться от давления, сбросить с себя бремя.

– Я был по ту сторону Забора. Я инженер, — говорю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

* * *

Я был по ту сторону Забора. Я инженер.

В 1983 году, еще до того, как я родился, Шэньчжэнь разделила стена из колючей проволоки длиной 84,6 километра и высотой 2,8 метра. Внутри Забора находится 327,5 квадратных километра Особой экономической зоны; снаружи — пустоши площадью 1600 квадратных километров. Говорят, что стену построили, чтобы облегчить работу пропускного пункта на границе между Гонконгом и Шэньчжэнем. До 1997 года Гонконгом управляла Великобритания, и в то время много людей незаконно пересекали границу.

На самом деле Берлинская стена так и не рухнула.

Забор и его девять контрольно-пропускных пунктов разделили не только людей и транспорт, но также разные системы законов, соцобеспечения, налоговых льгот, инфраструктуру и национальную принадлежность. Зона с внешней стороны Забора стала «любовницей» Шэньчжэня. Благодаря своей близости к Особой экономической зоне и наличию огромных участков незастроенной земли, она привлекала к себе много предприятий с большой трудоемкостью, но низкой добавочной стоимостью производства. Но жителям Шэньчжэня территории «за Забором» всегда казались пустыней из голливудских вестернов — бедным, отсталым краем, где постоянно идет дорожный ремонт, где все едут на красный, где свирепствует преступность и где полиция бессильна.

Но история постоянно удивляет нас повторяемостью событий. У Шэньчжэня тоже была своя версия «покорения Запада».

В 2014 году правительство наконец решило снести Забор, но эти планы столкнулись с беспрецедентным сопротивлением. Шэньчжэньцы, жившие внутри зоны, отгороженной Забором, считали, что к ним хлынет поток мигрантов, которые увеличат уровень преступности. Но те, кто жил снаружи, тоже возражали против сноса Забора, и даже сильнее. Они были убеждены, что шэньчжэньцы бросили их на произвол судьбы, пока Особая экономическая зона росла, а сейчас, когда развитие уткнулось в стену из-за нехватки пространства, у них отнимут единственный ресурс — землю. Если шэньчжэньцев не остановить, повышение цен на продукты и жилье заставит малоимущих покинуть свои дома. Юноши из числа местных жителей даже одевались в костюмы индейцев и привязывали себя к Забору, чтобы помешать его сносу.

Я работал на заводе, который производил электронику, и его тоже коснулись перемены. Каждый год мы поставляли в Европу, Америку и Японию компоненты для оборудования, создающего виртуальную реальность. Именно они обеспечивали нас твердой валютой. В то же время наша маржа постоянно уменьшалась из-за падения курса доллара к юаню. Если стоимость аренды и заработная плата вырастут, от прибыли ничего не останется. На общем собрании владелец предприятия объявил, что все мы должны быть готовы к сокращениям.

Я был инженером и занимался литейными формами. Мне захотелось сделать что-нибудь, заработать как можно больше денег, прежде чем меня уволят. Об этом думали и все остальные.

Клиенты снабжали нас экспериментальными образцами еще не выпущенных товаров, чтобы мы могли создать формы до начала промышленного производства. В соответствии со строгими соглашениями о неразглашении информации и нормами безопасности, в образцы были встроены чипы, которые отправляли сигналы на частоте 433 мегагерц и благодаря запатентованному протоколу передачи данных общались с приемниками. Если в любой момент времени образец покидал выделенную для него зону, срабатывала сигнализация. После этого образец нужно было вернуть на место в течение трехсот секунд, иначе машина активировала механизм самоуничтожения. Конечно, если бы это произошло, завод лишился бы репутации на международном рынке; клиенты внесли бы его в «черный список» и перестали бы с ним работать.

В дельте Жемчужной реки хватало опытных и хитроумных покупателей, которые предлагали огромные деньги за эти экспериментальные образцы, — ведь тот, кому удавалось бы разобрать и скопировать подобный образец, мог рассчитывать на десятки миллионов чистой прибыли. В те времена жуликам разбогатеть было гораздо проще, чем честным производителям.

У меня было все — покупатель, цена, способ доставить товар и маршрут отхода. Но мне еще требовался помощник — тот, кто отвлечет внимание толпы и направит охрану по ложному следу. Я решил, что для этого лучше всего подойдет мой земляк Чень Гань.

Чень Ганя я понимал. Чень Гань был застенчивым молодым человеком. Его жена только что родила ему вторую дочку, и он беспокоился, хватит ли ему денег, чтобы оплатить обучение первой дочери в начальной школе. Он, мигрант, не мог зарегистрировать свою семью в Шэньчжэне, и ему приходилось платить за обучение дочери больше, чем местным. Если он останется без денег, ему придется отправить дочь в плохую школу для детей мигрантов. Он часто доставал фотографию своей дочки и говорил, что не хочет, чтобы она повторила его судьбу. Я прекрасно его понимал.

Я положил деньги ему на счет — не слишком много, ровно столько, чтобы он мог заплатить за школу.

Какой довод покажется китайцу более убедительным, чем «ради моего ребенка»?

В назначенное время рядом со зданием, в котором я работал, включились громкоговорители. Я понял, что Чень Гань уже начал играть свою роль. Встав посреди двора, он облил себя бензином, и заявил, что подожжет себя, если владелец завода не выдаст ему большое выходное пособие. Встревоженные охранники бросились на двор с огнетушителями в руках, и никто не обратил внимания на то, как я поднялся на крышу по пожарной лестнице, прижимая к груди экспериментальный образец.

Я был одним из пяти работников предприятия, которые имели право прикасаться к образцу. Воспользовавшись служебным положением, я несколько раз изучил механизм срабатывания сигнализации. Журналы, похоже, фиксировали только широту и долготу точки, в которой находится устройство, но не ее высоту. Эта «дыра» позволила мне создать эффективный метод доставки товара покупателю.

На крыше дул холодный, сильный ветер, словно перед дождем. Почти все работники завода собрались во дворе, чтобы посмотреть, чем закончится драма с самосожжением. Если владелец уступит требованиям Чень Ганя, завтра его будут ждать сотни людей, облитые бензином.

Но владельца я знал уже три года. Он был из тех, кто посоветует Чень Ганю щелкнуть зажигалкой, а затем прикурит от дымящейся кучки пепла.

Жужжа, откуда-то издалека прилетел похожий на стрекозу вертолет-беспилотник и опустился на крышу. Следуя инструкции, я привязал образец к его брюху, и вертолет начал неуверенно взлетать. Я с тревогой наблюдал за хрупкой машиной, от которой зависела жизнь двух людей — а, может, и не только их.

Максимальная дистанция связи между чипом и приемником составляла около шестидесяти футов. Подняв образец на крышу, я уже почти превысил этот лимит.

Вертолет завис в воздухе, словно ожидая новых распоряжений. Я не знал, как покупатели собираются разбираться с механизмом самоуничтожения; не знал я и то, будут ли они взламывать протокол связи и отправлять ложный сигнал, чтобы обмануть устройство. Повлиять на происходящее я уже не мог.

Мне вдруг показалось, что вертолет никогда не улетит, но в конце концов он оторвался от крыши и исчез в сером небе.

Я спокойно спустился на лифте, протиснулся через толпу зевак и убедился в том, что Чень Гань меня увидел. Он едва заметно кивнул, застенчиво улыбнулся и выбросил зажигалку.

Охранники тут же накинулись на него и повалили на землю.

Я решил, что мне пора уходить.

Я сел на междугородний автобус, который ехал в Дунгуань. Но не успел водитель запустить двигатель, как мой мобильник настойчиво завибрировал. Я знал, что у меня мало времени, но не ожидал, что меня так быстро раскроют.

Возможно, я попал в поле зрения камер, а может, меня выдал Чень Гань. Меня это уже не волновало. Я просто хотел, чтобы у него все было хорошо, чтобы он дожил до того дня, когда его дочь пойдет в школу.

Выбросив телефон, я вышел из автобуса и сел на другой, который ехал в противоположном направлении — в глубь зоны за Забором, в Шэньчжэнь. Инстинктивно я понял, что это направление менее опасно.

Вот так я оказался в деревне Шацзуй.

Полгода я всеми способами пытался разузнать о судьбе Чень Ганя, но так ничего и не выяснил. Мне казалось, что я достаточно безразличен — безразличен настолько, что могу даже отбросить свою бесполезную совесть. Но я часто просыпался посреди ночи от удушья. В моих снах Чень Гань, застенчиво улыбаясь, сгорал, превращался в пепел. Иногда я даже видел во сне его дочерей — они, плача, сгорали вместе с ним.

Я знал, что больше не могу прятаться от самого себя.

* * *

– Пожалуйста, скажи, что у него все хорошо.

Мое лицо залито слезами, но я не помню, чтобы я плакал.

Деревянная маска шамана сурово смотрит на меня; от ее поверхности отражается оранжевый свет. Через отверстия я вижу странный блеск в глазах Старшей сестры Шень: синий свет, вспыхивающий с высокой частотой.

Внезапно до меня доходит. Черт побери, эта маска — всего лишь искусно сделанная маскировка для очков дополненной реальности.

Все это время я думал, что Старшая сестра Шень — просто мошенница, которая притворяется медиумом и тянет деньги из клиентов, рассказывая им то, что они хотят услышать. Но она действительно обладает силой. У нее наверняка уровень привилегий IIA или даже выше, и поэтому она может получить доступ к частному досье человека, которого идентифицирует по чертам лица.

Но даже если это правда, то как она за такое короткое время вылавливает из потока полезную информацию без помощи профессиональных аналитических программ? Это все равно что искать иголку в море. Думаю, тут все дело в ее шаманских генах. Возможно, она похожа на Дастина Хоффмана в «Человеке дождя», который мог с одного взгляда сказать, сколько спичек в коробке.

Огни в глазницах начинают мигать быстрее. У меня учащается пульс.

– У него все хорошо.

В моем сердце снова вспыхивает надежда.

– Там, по крайней мере, он не беспокоится насчет денег. — Старшая сестра Шень указывает на небо и добавляет: — Мои соболезнования.

Я делаю глубокий вдох. Да, я ожидал этого, но теперь, когда мой страх стал реальностью, я все равно чувствую абсолютную беспомощность. Весь мир стал нечетким, и ни на что уже нельзя положиться.

Искупить свою вину я могу только одним способом — даже если он и не утешит мою совесть.

– Я хочу узнать номер банковского счета семьи Чень Ганя.

Когда-то моим плацебо были деньги. Теперь они мне уже не нужны.

* * *

Когда я выхожу из комнаты Старшей сестры Чень, на улице уже стемнело. Я смотрю на Шацзуй; повсюду светятся окна. Люди снуют повсюду, создавая атмосферу надежды. Но мое сердце — словно стоячий пруд с мертвой водой. Я разжимаю кулак. Пустота.

Подсознание снова меня обмануло. Я действительно установил «жучок» под алтарем. Мне казалось, что я пришел туда ради Чень Ганя, но в конце концов я не смог забыть про Снежный Лотос.

Я улыбаюсь. Это улыбка в стиле Шэньчжэня.

* * *

Снежный Лотос скверно выглядит.

Она бледна. На ней огромные темные очки, закрывающие глаза и пол-лица. Ни с кем не заговаривая, она идет прямо в комнату Старшей сестры Шень.

Я надеваю гарнитуру и включаю приемник. Сначала слышны только помехи, но потом до меня доносится звук электронной молитвенной машины.

– Он снова меня ударил. — В голосе Снежного Лотоса слышны слезы. — Он сказал, что я принимаю мало клиентов. Ему нужно больше денег.

– Это — твой выбор, — спокойно отвечает Старшая сестра Шень, словно слышит эти слова не в первый раз.

– Нужно было уехать с тем бизнесменом из Гонконга.

– Но уйти от него ты не хочешь.

– Я с ним уже десять лет! Десять лет! Раньше я была просто глупой девочкой, а теперь… Теперь я просто дешевая шлюха!

– Ты хочешь прожить так еще десять лет?

– Старшая сестра… Я беременна.

Старшая сестра Шень ненадолго умолкает.

– Это его ребенок?

– Да.

– Тогда скажи ему. Ты беременна от него. Ты больше не можешь быть шлюхой.

– Он потребует, чтобы я сделала аборт. Это уже не первый раз. Старшая сестра, я старею. Я хочу оставить ребенка.

– Тогда оставь.

– Он меня убьет. Он точно меня убьет.

– Не убьет, — говорю я.

Слышать свой голос, который одновременно и летит по воздуху, и доносится из гарнитуры — странное ощущение. Я стою у двери комнаты. Удивленная Снежный Лотос поворачивается ко мне. Ее лицо гладкое, словно фарфоровое — если не считать распухшего, подбитого правого глаза. Я так крепко сжал кулаки, что ногти прокалывают кожу.

* * *

Вот мой план. Хотя он и идет вразрез с моей изначальной целью, я должен признать, что именно у него больше всего шансов на успех.

Ее муж пристрастился к азартным играм, и кроме того, он, как и любой другой игрок, суеверен. Нужно, чтобы в его сознании возникла связь между ребенком и удачей. Ради моего ребенка. Я ощущаю болезненный укол зависти.

Каждое утро Снежный Лотос должна бормотать бессмысленную последовательность чисел, словно она разговаривает во сне.

Ее одержимый муж постоянно ищет знак свыше — будь то цвет «телепузиков», или номер телефона на рекламной брошюре, — который поможет ему сделать выигрышную ставку. Затем он узнает, что Снежный Лотос называет числа лотерейного билета, который выиграл днем раньше.

Снежный Лотос скажет, что ей приснился странный сон: прекрасное облако, окрашенное во все цвета радуги, приплыло с востока и погрузилось в ее живот.

Так пройдет семь дней, а затем мы приступим к лучшей части представления.

Наконец-то я применю свои профессиональные навыки и вооружу Снежный Лотос беспроводными наушниками и контактными линзами, связанными с дополненной реальностью. Но ключевую роль сыграет черный комбинезон. На первый взгляд он похож на обычное длинное нижнее белье, но в нем находятся особые волокна, которые деформируются и затвердевают под действием электрического тока, создавая зоны с большим внутренним напряжением — настолько прочные, что остановят даже пулю.

Добавив несколько электродов и чип с передатчиком, я превращу комбинезон в дистанционно управляемый костюм марионетки. С его помощью я смогу поставить человека в любую позу.

– Почему ты мне помогаешь? — спрашивает Снежный Лотос.

Она по-прежнему думает, что мужчин интересует только ее тело.

– Хочу улучшить карму, — со смехом отвечаю я.

Старшая сестра Шень часто отвечает так своим клиентам. С помощью пульта управления я ставлю Снежный Лотос в различные соблазнительные позы.

– Без одежды я позирую еще лучше.

Наклонив голову, я делаю вид, что ничего не слышал, и продолжаю играть с управлением. Внезапно меня обнимают бледные мягкие руки; они словно теплое облако, спустившееся с неба. Спиной я слышу ее голос — он наполняет мою грудь, сердце, легкие, течет вверх по хребту в барабанные перепонки. Мне кажется, что этот голос доносится из глубины моего сердца и откуда-то издалека одновременно.

– Спасибо, — говорит Снежный Лотос.

Я хочу что-нибудь ответить, но не могу выдавить из себя ни одного слова.

* * *

Старшая сестра Шень и я видим то же, что и Снежный Лотос.

Поднявшись по темной лестнице, мы оказываемся в уже знакомой светло-желтой квартире. Человек по имени Восток сидит перед телевизором и, то и дело матерясь, смотрит трансляцию скачек из Гонконга. Снежный Лотос идет на кухню, чтобы приготовить ужин.

Внезапно картинка застывает. Затем мужские руки обнимают Снежный Лотос за грудь — так же, как она обнимала меня.

– Не надо, — говорит она.

Мужчина не отвечает. Вдруг картинка начинает дрожать, теперь лицо Снежного Лотоса находится рядом с краном, ее голову опустили в раковину. Из крана течет вода; ее уровень повышается, она накрывает овощи и фрукты, прежде чем вылиться в сливное отверстие. Теперь картинка ритмично подрагивает. Мы слышим тяжелое дыхание, вздохи и стоны.

Я мог бы отключить видео и звук, но вместо этого мрачно наблюдаю за происходящим. В моей душе смесь гнева, ревности и отвращения; они медленно перемешиваются в моем желудке, постепенно превращаясь в одно-единственное чувство. Я с трудом пытаюсь представить себе, каково сейчас Снежному Лотосу. За ней наблюдают чужие люди, но она не издает ни звука.

В конце концов она облегченно вздыхает и закрывает глаза.

В полутьме размытые пятна света проникают сквозь ее веки и слегка подрагивают. На мое плечо ложится чья-то рука. Старшая сестра Шень. Она все видит и все знает.

* * *

Мы ждем до полуночи. Рядом со Снежным Лотосом раздается ровный, ритмичный храп. Я поднимаю ее левую руку, показывая, что я готов. В ответ она откашливается.

Мы начинаем «сеанс».

Я поднимаю вверх ее ноги. Затем я делаю ее торс твердым и опускаю ноги, используя их в качестве рычага, чтобы оторвать ее верхнюю часть тела от кровати. Я позволяю ее телу упасть и задираю ее ноги еще выше. Я превращаю потенциальную энергию в кинетическую и обратно, и вскоре несгибаемое тело Снежного Лотоса начинает вести себя, словно монета, упавшая на твердую землю. Она быстро отскакивает от постели, создавая жуткий шум.

– Твою мать! Ты чего? Сейчас же ночь!

Разбуженный человек по имени Восток нащупывает выключатель и зажигает стоящую на тумбочке лампу. Затем он со страшным шумом падает с постели на пол.

– Бл… дь! Бл… дь!

В его голосе слышен страх и шок.

Снежный Лотос продолжает прыгать по кровати. Ее тело, видимо, уже не подчиняется законам гравитации. Она — марионетка, которой управляют невидимые нити. Вверх, вниз, снова вверх. Она спрыгивает с матраса и на миг застывает в воздухе. Желтый потолок приближается, затем снова отдаляется, словно дышащая мембрана. Когда мембрана расслабляется, на границе картинки возникают бочкообразные искажения.

– Хватит.

Старшая сестра Шень прекращает устроенное мной безумие. Мы же не хотим, чтобы мужчина испугался и сбежал.

Должен признать, что управление телом Снежного Лотоса — крайне увлекательное занятие, которое как будто компенсирует мои неосознанные желания.

Амплитуда прыжков уменьшается. Снежный Лотос снова тихо лежит на кровати. Я расслабляю волокна в костюме марионетки. Теперь она развалилась на постели, словно труп.

Как мы и планировали, Снежный Лотос начинает плакать. Невнятно что-то бормоча, она пересказывает свой сон.

– Оно… оно говорит, что вознаградит нас, если мы позаботимся о нем. Оно может назвать нам номера лотереи…

– О ком «о нем»?

– О твоем ребенке.

Мужчина поднимается с пола. Его лицо похоже на деревянную маску. Он словно не может переварить избыточное количество информации. В руке у него откуда-то появляется нож для фруктов. Восток подходит к Снежному Лотосу, гладит ее живот и смотрит ей в глаза. В мягком свете лампы эта картина похожа на романтическую сцену из мыльной оперы. Сейчас он поклянется, что будет любить ребенка, а затем поцелует ее.

Внезапно его блестящие красивые глаза становятся холодными и темными, словно водоемы с черной водой.

– Врач говорит, что у меня плохая сперма. — Восток медленно проводит плоской стороной лезвия по ее животу. — Признайся, от кого этот ублюдок, и избавься от него.

– Он твой.

Снежный Лотос дышит очень быстро и, кажется, сейчас заплачет.

– Думаешь, ты Дева Мария?! Ты же просто долбаная шлюха!

Он с размаху дает ей пощечину. Картинка наклоняется. В зеркале гардероба видны два силуэта — идеальная композиция в тусклом свете.

– Он твой, — негромко повторяет Снежный Лотос.

Нож уже перед ее лицом; тонкое острое лезвие холодно поблескивает. Я уже не могу просто наблюдать. Подняв руки Снежного Лотоса, я хватаю запястье мужчины и разворачиваю нож в противоположную сторону. Ее скорость и сила стали для Востока сюрпризом, и он не знает, как реагировать.

Снежный Лотос всем телом наклоняется вперед, приближая острие ножа к груди мужа.

– Прекрати! — кричит Старшая сестра Шень.

Но это делаю не я, а Снежный Лотос. У меня даже нет возможности удержать ее.

Снежный Лотос вкладывает вес своего тела в удар. Нож протыкает кожу мужчины, пробивает мышцы, проходит между ребер и вонзается в сердце. Алая жидкость течет из раны, растекается, словно распускающийся дикий цветок. Мужчина поднимает взгляд и мрачно смотрит куда-то мимо Снежного Лотоса, словно увидел вдали еще более жуткий мир. В конце концов его глаза тускнеют.

Картинка ненадолго замирает. Мы, потрясенные этим развитием событий, не знаем, что делать. Внезапно Снежный Лотос бросается бежать. Картинка трясется. Снежный Лотос бежит к балкону, к тому кусочку ночного неба.

На этот раз я не промахиваюсь — сдерживаю ее, не давая ей прыгнуть в пустоту. Снежный Лотос падает, разъяренно вопит и сопротивляется. В конце концов, поняв, что ее усилия ни к чему не приводят, она начинает отчаянно выть.

Смерть — лучшее плацебо.

По крайней мере, в данном случае.

* * *

Зарю в деревне Шацзуй пронзают сирены. В сопровождении полиции Старшая сестра Шень и я проходим сквозь толпу и ныряем в полицейскую машину. Снежный Лотос в наручниках сидит на заднем сиденье другой машины. Ее белые щеки попеременно освещаются то красными, то синими лучами. Она сидит, опустив голову.

Ревет автомобильный двигатель. Ее силуэт вздрагивает, превращается в размытое пятно, а затем исчезает вдали.

Я вспоминаю, как впервые заговорил со Снежным Лотосом. Мне еще о многом предстоит пожалеть.

Ся Цзя

Ся Цзя училась в Пекинском университете на факультете наук об атмосфере. Затем она поступила в программу киноведения Китайского университета коммуникаций, где защитила диплом по теме «Изучение персонажей-женщин в научно-фантастических фильмах». Позднее Ся Цзя получила докторскую степень по сравнительному литературоведению и мировой литературе в Пекинском университете, защитив диссертацию по теме «Страх и надежда в эпоху глобализации: современная китайская научная фантастика и ее культурная политика (1991–2012)». В настоящее время она преподает в университете «Сиань Цяотун».

Публиковаться она начала, еще когда была студенткой: ее произведения выходили в самых разных журналах, в том числе в «Мире научной фантастики» и «Цзючжоу фэнтези». Несколько ее рассказов получили самые престижные китайские награды в области научной фантастики — премии «Иньхэ» («Галактика») и «Синъюнь» («Туманность»). Переводы некоторых из ее произведений на английский язык опубликованы в журналах Clarkesworld и Upgraded; оба редактировал Нил Кларк. Рассказ «Парад призраков»[7] (A Hundred Ghosts Parade Tonight) был особо упомянут в ходе вручения наград Science Fiction and Fantasy Translation Awards 2013 года; редактор Рич Хортон выбрал его для антологии «Лучшие произведения года».

Ся Цзя называет свой стиль «фантастика-каша» — в противоположность вечным (и, по-моему, бессмысленным) спорам о том, чем «твердая НФ» отличается от «мягкой». (Смысл этих терминов слегка отличается в представлении китайского сообщества любителей фантастики и для англоязычных читателей. В общем, «твердая НФ» для китайцев — та, в которой больше технических материалов.) Ее произведения, выбранные для данной антологии — «Парад призраков», «Лето Тунтун» и «Ночное путешествие дракона-лошади», демонстрируют весь диапазон ее стиля. Рецензент Луис Тилтон описывал «Парад призраков» как «литературную научную фантастику… в которой проза исключительного качества смешивается с мотивами научной фантастики и фэнтези, давая нам понять, что подобные различия не имеют особого значения»[8]. «Ночное путешествие дракона-лошади» — совершенно новое произведение, никогда не выходившее на английском языке.

Ся Цзя — не только писатель, но и блестящий переводчик с английского на китайский. Ее переводы, как и ее собственные сочинения, — яркие, элегантные и отточенные. Перевод моей повести «Человек, положивший конец истории», сделанный Ся Цзя, во многом лучше оригинала.

В 2014 году Ся Цзя стала первым китайцем обладателем докторской степени, который специализируется на научной фантастике. Ее научные работы, посвященные китайской фантастике, называют революционными, и результаты своих исследований она представила как в Китае, так и за рубежом. В своем критическом эссе, которое приведено в конце данной книги, Ся Цзя пытается ответить на вопрос о том, что именно делает китайскую фантастику китайской. (Научные работы она обычно публикует под именем Ван Яо, поскольку Ся Цзя — псевдоним, которым она подписывает свои художественные произведения).

Ся Цзя также кинорежиссер, актриса, художница и певица.

Лето Тунтун

Мама сказала Тунтун:

– Через пару дней к нам приедет дедушка.

После смерти бабушки дедушка жил один. Мама рассказывала Тунтун, что дедушка всю жизнь служил делу революции и поэтому просто не мог сидеть сложа руки. Хотя ему уже было за восемьдесят, он все равно каждый день ходил в клинику и принимал пациентов. Но несколько дней назад, когда прошел дождь, дедушка поскользнулся по дороге домой и повредил ногу.

К счастью, его быстро доставили в больницу и наложили на ногу гипс. Он отдохнет еще немного, и тогда его выпишут.

Медленно и четко выговаривая каждое слово, мама сказала:

– Тунтун, твой дедушка старый, и у него не всегда хорошее настроение. Ты уже достаточно взрослая, и можешь быть чуткой. Дедушке сейчас несладко, так что постарайся не делать его жизнь еще более тяжелой.

«Когда это я не была чуткой?» — подумала Тунтун, кивнув.

* * *

Кресло дедушки напоминало миниатюрный электромобиль. Рядом с подлокотником находился крохотный джойстик; дедушка слегка надавливал на него, и кресло плавно скользило в выбранном направлении. Тунтун казалось, что это великолепно.

С тех пор как она себя помнила, Тунтун всегда немного побаивалась дедушку. У него было квадратное лицо с длинными и кустистыми белыми бровями, которые торчали во все стороны, словно сосновые иголки. Среди тех, кого она знала, больше ни у кого не было таких бровей.

Кроме того, на стандартном китайском дедушка говорил с сильным акцентом, и поэтому Тунтун с трудом его понимала. За ужином мама объяснила дедушке, что им придется нанять для него сиделку. Дедушка качал головой и повторял: «Не беспокойся, а?!» Вот это Тунтун поняла.

Когда болела бабушка, они тоже наняли сиделку, женщину из деревни — невысокую и худую, но очень сильную. Хотя бабушка и набрала вес, сиделка в одиночку поднимала ее с постели, сажала на унитаз, мыла и переодевала ее. Позднее, когда бабушка умерла, сиделка перестала к ним приходить.

После ужина Тунтун включила видеостену, чтобы поиграть. «Игровой мир совсем не такой, как наш», — подумала она. В игре человек не болел, не сидел в кресле-каталке, а просто умирал. У нее за спиной мама и дедушка продолжали спорить о сиделке.

– Тунтун, выключи это, пожалуйста, — сказал папа. — Нельзя столько играть. Ты себе глаза испортишь.

Подражая дедушке, Тунтун покачала головой и ответила:

– Не беспокойся, а?!

Мама и папа расхохотались, а вот дедушка сидел с каменным лицом и даже не улыбнулся.

Через несколько дней папа принес домой какого-то дурацкого робота. У робота была круглая голова, длинные руки и две белых кисти, а вместо ног — два колеса, чтобы он мог ездить взад-вперед и разворачиваться.

Папа нажал что-то на затылке робота. Чистая, гладкая, похожая на яйцо сфера трижды мигнула голубоватым светом, и на ее поверхности появилось лицо молодого мужчины. Разрешение было таким высоким, что лицо ничем не отличалось от настоящего.

– Ух ты! — воскликнула Тунтун. — Ты — робот?

Лицо улыбнулось.

– Привет! Меня зовут А Фу.

– Можно тебя потрогать?

– Конечно!

Тунтун прижала ладонь к гладкому лицу робота, а затем прикоснулась к его предплечьям и ладоням. Тело А Фу было покрыто слоем мягкого силикона — такого же теплого, как и настоящая кожа.

Папа сказал, что А Фу — экспериментальный образец, созданный компанией «Гуокр текнолоджиз, инк.». Его главное преимущество в том, что он столь же умен, как и человек: он умеет чистить яблоки, наливать в чашку чай, готовить, мыть посуду, вышивать, писать, играть на фортепиано… В общем, теперь, когда у них есть А Фу, дедушка будет окружен заботой.

Дедушка все так же сидел с каменным лицом и ничего не говорил.

* * *

После обеда дедушка сел на балконе, чтобы почитать газету, и вскоре задремал. А Фу подошел к дедушке, взял его своими сильными руками и отнес в спальню. Там он осторожно положил дедушку на постель и накрыл одеялом, после чего задернул занавески и абсолютно бесшумно вышел, закрыв за собой дверь.

Тунтун следовала за А Фу по пятам и за всем наблюдала.

А Фу погладил Тунтун по голове.

– Может, тоже поспишь?

Тунтун наклонила голову набок и спросила:

– Ты действительно робот?

А Фу улыбнулся.

– Ты так не считаешь?

Тунтун внимательно посмотрела на А Фу.

– Я уверена, что ты — не робот, — серьезно ответила она.

– Почему?

– Роботы так не улыбаются.

– Ты никогда не видела улыбающегося робота?

– Когда робот улыбается, он выглядит жутко, а ты — нет. Значит, ты точно не робот.

А Фу рассмеялся.

– Хочешь увидеть, как я выгляжу на самом деле?

Тунтун кивнула, но ее сердце бешено колотилось.

Из головы А Фу вылетел луч света и нарисовал картину на стене. На картине Тунтун увидела мужчину, который сидит в комнате, заваленной разным хламом.

Человек на картинке помахал Тунтун, и одновременно так же помахал А Фу. Тунтун внимательно посмотрела на человека. На нем был тонкий серый комбинезон с длинными рукавами и серые перчатки, покрытые крошечными лампочками. Кроме того, на его носу сидели огромные очки. Его бледное и узкое лицо выглядело точно так же, как лицо А Фу.

– О! Значит, вы — настоящий А Фу? — потрясенно спросила Тунтун.

Человек на картинке почесал в затылке и смущенно ответил:

– А Фу — просто имя, которое мы дали роботу. На самом деле, меня зовут Ван. Я немного старше тебя, поэтому называй меня «дядя Ван».

Дядя Ван рассказал Тунтун, что он — студент, что он учится на четвертом курсе университета, а сейчас проходит стажировку в исследовательском отделе «Гуокр текнолоджиз». Его группа занималась разработкой А Фу.

Он объяснил, что стареющее население создает серьезные проблемы для общества: многие старики не могут жить самостоятельно, а у их детей нет времени, чтобы о них заботиться. Но в домах престарелых пожилые люди чувствуют себя одинокими, отрезанными от общества, поэтому возник большой спрос на обученных профессиональных сиделок.

Но в доме, где есть А Фу, дела идут значительно лучше. Если его помощь не требуется, А Фу просто сидит где-нибудь в углу и никому не мешает. А если возникает потребность в его услугах, можно подать запрос, и тогда оператор подключается к роботу, чтобы помочь пожилому человеку. Это экономит время и средства, которые сиделки тратят на поездки к клиентам; в результате повышается эффективность оказания услуг и их качество.

Дядя Ван сказал, что А Фу — это экспериментальная модель первого поколения. В стране было три тысячи таких роботов, и их испытывали три тысячи семей.

Дядя Ван объяснил Тунтун, что его бабушка тоже болела и долго лежала в больнице, и поэтому у него опыт ухода за пожилыми людьми. Вот почему он вызвался ухаживать за дедушкой Тунтун. К счастью, он родом из того же региона, что и дедушка, и поэтому понимает его диалект. Обычному роботу, скорее всего, это бы не удалось.

Рассказывая, дядя Ван использовал много технических терминов, и Тунтун точно не знала, все ли она поняла. Но в целом идея с А Фу показалась ей восхитительной; Тунтун почти почувствовала себя героиней научно-фантастического рассказа.

– То есть дедушка не знает, кто вы на самом деле?

– Твои мама и папа знают, а дедушка пока нет. Давай подождем пару дней, чтобы он привык к А Фу, а потом расскажем.

Тунтун приняла серьезный вид и сказала:

– Не беспокойся, а?!

Они с дядей Ваном рассмеялись.

* * *

Дедушка не мог сидеть дома без дела и поэтому настоял на том, чтобы А Фу вывез его погулять. Но после всего одной прогулки он стал жаловаться, что на улице слишком жарко, и отказывался выходить из дома.

– Твой дедушка стеснялся, что кто-то везет его на кресле-каталке, — по секрету сообщил А Фу Тунтун. — Он думал, что все на него смотрят.

«Возможно, все глазели не на него, а на А Фу», — подумала Тунтун.

Поскольку дедушка теперь постоянно сидел дома, его настроение ухудшилось. Вид у него был более подавленный, и время от времени он впадал в ярость и орал на маму с папой. Обычно родители Тунтун просто молча его слушали, но однажды Тунтун зашла на кухню и увидела, что мама прячется за дверью и плачет.

Дедушка стал совсем не таким, каким Тунтун его помнила. Как было бы лучше, если бы он не сломал себе ногу! Из-за царившего в доме напряжения Тунтун казалось, что она задыхается, поэтому каждое утро она выбегала на улицу и пряталась до тех пор, пока не подходило время ужина.

В конце концов папа придумал, как решить проблему. Он принес еще один гаджет, созданный «Гуокр текнолоджиз», — очки. Он попросил Тунтун надеть их и погулять по дому. Все, что она видела и слышала, очки пересылали на видеостену.

– Тунтун, хочешь стать глазами дедушки?

Тунтун согласилась. Ее привлекало все новое.

* * *

Тунтун обожала лето. Летом она могла носить юбки, есть арбузы и фруктовый лед, купаться, искать в траве цикад, шлепать по лужам в сандалиях, бегать за радугами после дождя, обливаться холодной водой после целого дня, проведенного на жаре, пить холодный сливовый суп, ловить головастиков в пруду, собирать виноград и финики, сидеть на заднем дворе вечерами и глазеть на звезды, охотиться на сверчков с фонариком в темноте… В общем, летом все было чудесно.

Надев новые очки, Тунтун пошла играть на улицу. Тяжелые очки постоянно сползали с носа, и она боялась, что они упадут.

После начала летних каникул она каждый день играла с друзьями. В их возрасте количество игр было бесконечным, а когда старые игры надоедали, дети придумывали новые. Если они уставали или если было слишком жарко, они шли на реку и плюхались в воду, словно пельмени в котел. Прохладная вода всегда освежала. Это был настоящий рай!

Кто-то предложил полазить по деревьям. У берега реки росла высокая сефора, похожая на дракона, который взмывает в синее небо.

Но внезапно Тунтун услышала встревоженный голос дедушки: «Не лезь! Это слишком опасно!»

Хм. Значит, очки работают и как телефон.

– Дедушка, не волнуйся, а?! — весело крикнула она в ответ.

Тунтун великолепно лазила по деревьям. Даже ее папа говорил, что в прошлой жизни она, наверное, была обезьяной.

Но дедушка не унимался. Он постоянно что-то бубнил ей в ухо, но она не понимала ни слова. Ей это надоело, поэтому она бросила очки в траву у дерева. Затем она сняла сандалии и полезла по стволу, поднимаясь в небо, словно облако.

Лезть по дереву было легко. Ветви, словно руки, тянули ее вверх. Она уже почти добралась до верхушки. Здесь свистел ветерок, солнечные лучи проникали сквозь листву.

В мире было так тихо.

Тунтун остановилась, чтобы передохнуть, но вдруг услышала доносящийся откуда-то издали голос отца. «Тунтун… слезай… оттуда».

Она высунула голову из листвы. Далеко вдали показалась фигурка размером с муравья. Это действительно был ее отец.

По дороге домой папа высказал ей все, что он о ней думает.

– Как ты могла вести себя так глупо? Забралась на такую высоту совсем одна! Неужели ты не понимаешь, как это опасно?

Она знала: это дедушка на нее наябедничал. Кто, кроме него, знал, чем она занимается?

Тунтун была в ярости. Сам он по деревьям больше лазить не может, так теперь и другим запрещает? Это так тупо! Кроме того, ей было стыдно за то, что папа увел ее и так на нее наорал.

На следующее утро она снова ушла из дома пораньше. Но на этот раз очки она не надела.

* * *

– Дедушка просто беспокоится за тебя, — сказал А Фу. — Если бы ты упала и сломала ногу, тебе тоже бы пришлось сидеть в кресле-каталке!

Тунтун надулась и промолчала.

По словам А Фу, благодаря очкам, которые лежали у дерева, дедушка видел, что Тунтун залезла очень высоко. От волнения он кричал так, что сорвал голос и едва не вывалился из кресла.

Но Тунтун все еще злилась на дедушку. О чем он волновался? Она залезала и на более высокие деревья и ни разу не упала.

Поскольку очки больше никто не носил, папа отправил их обратно в «Гуокр». Дедушка снова остался без дела, но потом нашел где-то старый комплект китайских шахмат и потребовал, чтобы А Фу с ним играл.

Тунтун играть не умела, но подтащила к столу табурет и села, чтобы посмотреть на игру. Ей нравилось, как А Фу берет старые, выцветшие деревянные фигуры изящными бледными пальцами; ей нравилось, как он негромко постукивает пальцами по столу, обдумывая свой ход. Рука робота была такой красивой, словно ее вырезали из слоновой кости.

Но после нескольких партий даже Тунтун поняла, что А Фу дедушке не соперник. Они сделали еще пару ходов, и дедушка, громко стукнув по доске, «съел» одну из фигур А Фу.

– Ни хрена ты не умеешь играть, — буркнул дедушка.

– Кретин! — воскликнула Тунтун, стремясь во всем его поддерживать.

– Настоящий робот играл бы лучше, — добавил дедушка.

Он уже узнал всю правду насчет А Фу и его оператора.

Дедушка выиграл еще несколько партий, и его настроение улучшилось. Он сиял; он качал головой и вполголоса напевал народные песни. Тунтун тоже почувствовала себя счастливой, а ее злость на дедушку испарилась.

Только А Фу не радовался.

– Мне кажется, что вам нужен более достойный соперник, — сказал он.

* * *

Когда Тунтун вернулась домой, она чуть не подпрыгнула до потолка. Дедушка превратился в чудовище!

На нем был тонкий серый комбинезон с длинными рукавами и серые перчатки, на которых сияли крошечные огоньки. Его лицо закрывали огромные очки. Дедушка размахивал руками, энергично жестикулируя.

На видеостене перед ним появился другой человек — такой же старый, как и дедушка, но с пышной седой шевелюрой. Очков на нем не было. Перед стариком стояла доска для игры в китайские шахматы.

– Тунтун, подойди и поздоровайся с дедушкой Чжао, — сказал дедушка.

Дедушка Чжао подружился с дедушкой, когда они вместе служили в армии. Ему недавно вставили стент в сердце. Он, как и дедушка, скучал, и его семья тоже заказала для него А Фу. Кроме того, он обожал китайские шахматы и постоянно жаловался на то, что А Фу плохо играет.

Дяде Вану пришла в голову мысль: научить дедушку пользоваться оборудованием для телеприсутствия. Задумка удалась, и через несколько дней дедушка уже мог управлять А Фу дедушки Чжао.

Теперь они могли не только играть в шахматы, но и болтать на родном диалекте. Дедушка радовался, как ребенок.

– Смотри, — сказал дедушка.

Он осторожно помахал руками, и на видеостене А Фу дедушки Чжао крепко-крепко сжал шахматную доску, ловко провел ею по воздуху, а затем поставил обратно, не сдвинув с места ни одной фигуры.

Тунтун во все глаза следила за руками дедушки. Неужели это те же самые руки, которые дрожат так, что дедушка почти ничего не может ими делать? Это было даже интереснее, чем магия.

– А можно мне попробовать? — спросила она.

Дедушка помог Тунтун натянуть перчатки.

Перчатки были эластичные и оказались не слишком велики Тунтун. Она пошевелила пальцами, и А Фу на стене тоже это сделал. Перчатки обладали внутренним сопротивлением, благодаря которому движения Тунтун — и, следовательно, А Фу — становились более плавными.

– Попробуй пожать руку дедушке Чжао.

Улыбающийся дедушка Чжао на видеостене протянул Тунтун свою руку. Тунтун осторожно пожала ее и чувствовала, что уровень давления в перчатке мгновенно изменился. Она даже ощутила тепло! Это было потрясающе!

Используя перчатки, она приказала А Фу коснуться шахматной доски, фигур и стоящей рядом с ними чашки с горячим чаем. Внезапно кончики ее пальцев ощутили исходящий от чашки жар. Удивленная, она разжала пальцы; чашка упала на пол и разбилась. Шахматная доска перевернулась, и фигуры полетели во все стороны.

– Ай! Осторожно, Тунтун!

– Нестрашно, нестрашно! — воскликнул дедушка Чжао.

Он попытался встать и достать щетку и совок, но дедушка ему это запретил.

– Я сам все сделаю.

Дедушка надел перчатки и приказал А Фу собрать шахматные фигуры, а затем подмести пол.

Дедушка не разозлился на Тунтун и не пригрозил, что пожалуется на нее папе.

– Она просто ребенок, ей не хватает терпения, — сказал он дедушке Чжао, и они оба рассмеялись.

Тунтун облегченно вздохнула, но ей показалось, что ее неправильно поняли.

* * *

Мама и папа спорили с дедушкой — не так, как раньше, а по-другому. Дедушка снова и снова повторял: «Не волнуйся, а?!» Но мамин голос становился все более суровым.

Чем дольше Тунтун слушала их, тем меньше понимала, о чем они говорят. Она лишь уловила, что речь идет о стенте в сердце дедушки Чжао.

В конце концов мама сказала:

– Что значит «не волнуйся»? А если произойдет новый несчастный случай? Пожалуйста, перестань создавать проблемы!

Дедушка так разозлился, что заперся у себя в комнате и не вышел даже к ужину.

Мама с папой позвонили по видеофону дяде Вану. Постепенно Тунтун разобралась в том, что произошло.

Оказывается, дедушка Чжао играл в шахматы с дедушкой и так разволновался, что у него отказало сердце, — очевидно, стент был вставлен неидеально. В тот момент никого дома не было. Дедушка взял под контроль А Фу, чтобы сделать дедушке Чжао искусственное дыхание, а также вызвать «Скорую».

«Скорая» прибыла вовремя и спасла дедушку Чжао.

Дальше произошло то, чего никто не ожидал: дедушка сказал, что пойдет в больницу и будет ухаживать за дедушкой Чжао — нет, не лично, а из дома, с помощью А Фу.

Но дедушке самому требовалась сиделка. Кто будет присматривать за ним?

Кроме того, дедушка сказал, что научит дедушку Чжао пользоваться оборудованием для телеприсутствия. Тогда они смогут ухаживать друг за другом, и помощь сиделок им уже не потребуется.

Дедушке Чжао этот план очень понравился, но родственники в один голос заявили, что это просто бред. Даже дядя Ван надолго умолк, а потом сказал:

– Э-э… Я должен поставить в известность свое начальство.

Тунтун долго думала об этом. Играть в шахматы с помощью А Фу — это просто, но заботиться друг о друге? Чем больше она размышляла, тем более сложной казалась ей проблема. Тунтун сочувствовала дяде Вану: он оказался в непростом положении.

Ох. Дедушка — как малый ребенок. Совсем не слушается маму и папу.

* * *

Дедушка перестал выходить из своей комнаты. Поначалу Тунтун решила, что он все еще сердится на ее родителей. Но затем она узнала, что ситуация полностью изменилась.

Теперь дедушка был очень занят. Он снова начал принимать пациентов. Нет, в клинику он не ходил, а работал дистанционно: используя А Фу в качестве посредника, он посещал дома других стариков, выслушивал их жалобы, щупал пульс, проводил осмотр и выписывал рецепты. А еще ему захотелось заняться акупунктурой, и чтобы отработать навык, он с помощью робота втыкал иглы в самого себя!

Дядя Ван сказал Тунтун, что инновационные идеи дедушки могут изменить всю систему здравоохранения. В будущем пациентам, возможно, не придется идти в больницу и по многу часов ждать в приемном покое — врачи «придут» к ним на дом с помощью роботов, размещенных в каждом квартале.

Еще дядя Ван сказал, что научно-исследовательский отдел «Гуокр» сформировал особую группу, которая занялась разработкой специализированной, улучшенной модели А Фу для использования в медицине. Эта группа пригласила дедушку в качестве консультанта. Так что дел у него прибавилось.

Поскольку ноги дедушки еще не полностью восстановились, дядя Ван по-прежнему ухаживал за ним. Но компания «Гуокр» уже работала над онлайн-системой, которая позволит набирать добровольцев среди тех, у кого есть свободное время и желание помогать другим. Эти добровольцы смогут подключаться к разным роботам, чтобы заботиться о стариках, детях, пациентах и домашних животных.

Если этот план сработает, человечество еще на шаг приблизится к золотому веку, о котором много тысяч лет назад говорил Конфуций: «И тогда люди будут заботиться о стариках, как о собственных родителях, и любить всех детей, как своих. Пожилые будут стареть и умирать в уютных домах; молодежь — вносить свой вклад в общее дело и процветать. Дети будут расти в безопасности, и каждый взрослый будет их наставлять. Вдовы, сироты, калеки, больные — обо всех будут заботиться, всех будут любить».

Конечно, подобный план был довольно рискованным: роботы могли попасть в руки преступников, оборудование могло сломаться — и это лишь верхушка айсберга. Но поскольку технология уже появилась, наилучший вариант — применить ее для достижения желаемых целей и смириться с последствиями.

Произошли и другие события, которых никто не ожидал.

Дядя Ван показал Тунтун кучу выложенных в Сеть видеороликов: в них А Фу готовили пищу, заботились о детях, чинили водопровод и электропроводку, работали в саду, управляли автомобилями, играли в теннис и учили детей искусству игры в го и каллиграфии, показывали им, как вырезать печати и играть на скрипке-эрху…

Всеми этими роботами управляли пожилые люди, которые сами нуждались в уходе. Некоторые из них уже с трудом передвигались, но у них сохранилось зрение и ясность рассудка; у других уже возникли проблемы с памятью, но эти люди все еще могли применять те навыки, которые довели до совершенства в юности. На самом деле большинство этих людей не имели особых проблем со здоровьем, но страдали от депрессии и одиночества. А теперь благодаря А Фу каждый из них мог заняться любимым делом.

Никто не мог себе представить, что А Фу могут выполнять столько разных задач. Никто не думал, что мужчины и женщины семидесяти-восьмидесяти лет по-прежнему могут быть столь креативными.

На Тунтун огромное впечатление произвел оркестр из пары десятков А Фу, исполнявший народную музыку. Он собирался у пруда в парке и играл громко, с энтузиазмом. Дядя Ван сказал, что оркестр стал очень популярен в Сети. Роботами-музыкантами управляли мужчины и женщины, потерявшие зрение, поэтому они дали оркестру название «Старые слепцы».

– Тунтун, — сказал дядя Ван, — твой дедушка совершил революцию.

Тунтун вспомнила, что мама часто называла дедушку «старым революционером». «Он всю жизнь служил революции; он заслужил право на отдых». Но разве дедушка — не врач? Когда он участвовал в «революции»? Кем нужно работать, чтобы «служить революции»? И почему ему пришлось заниматься этим всю свою жизнь?

Тунтун этого не понимала, но ей казалось, что «революция» — это нечто прекрасное. Теперь дедушка снова стал таким, каким она его знала.

Каждый день дедушка был полон энергии и находился в прекрасном расположении духа, а когда у него выпадала свободная минутка, он напевал песни из народных опер:

За пределами лагеря трижды громыхнули пушки,

И из дома Тяньбо выходит женщина, которая защитит свою родину.

На ее голове, покрытой серебристыми волосами, прочно сидит позолоченный шлем.

На ее плечах — железный доспех.

Посмотри на боевое знамя, на нем гордо выведено ее имя:

Му Гуйин, в пятьдесят три года ты снова идешь на войну!

– Но дедушка, тебе восемьдесят три! — рассмеялась Тунтун.

Дедушка усмехнулся и сделал вид, словно он — легендарный полководец, который сидит на лошади с мечом в руке. Он сиял от радости.

Через несколько дней дедушке исполнится восемьдесят четыре.

* * *

Тунтун играла дома одна.

Холодильник был набит уже приготовленной едой. Вечером Тунтун достала ее, разогрела и съела в одиночестве. Вечерний воздух был тяжелым и влажным, и цикады стрекотали без умолку.

Прогноз погоды обещал грозу.

В углу комнаты три раза вспыхнул голубой свет. Из угла бесшумно выдвинулась фигура: А Фу.

– Мама и папа повезли дедушку в больницу и еще не вернулись.

А Фу кивнул.

– Твоя мама попросила напомнить, чтобы ты не забыла закрыть окна перед дождем.

Робот и девочка вместе закрыли все окна в доме. Началась гроза, и капли дождя забарабанили по стеклам. Бело-лиловая молния порвала на куски темные облака, а затем над головой прокатился гром, отдаваясь даже в костях. У Тунтун зазвенело в ушах.

– Ты не боишься грома? — спросил А Фу.

– Нет, а ты?

– В детстве боялся, а сейчас — нет.

В голову Тунтун пришел важный вопрос.

– А Фу, как ты думаешь, все ли должны взрослеть?

– Думаю, да.

– А что потом?

– Потом ты стареешь.

– А потом?

А Фу не ответил.

Они включили видеостену и стали смотреть любимый мультсериал Тунтун — «Деревня радужных медведей». Каким бы сильным ни был ливень, маленькие медведи всегда жили счастливо. Возможно, только мир маленьких медведей существует на самом деле, а все остальное — это выдумка.

Звук дождя гипнотизировал Тунтун. Ее веки отяжелели, и она прислонилась к А Фу. Робот взял ее на руки, отнес в спальню, осторожно положил на кровать и накрыл одеялом, а затем задернул занавески. Его руки были мягкие и теплые — совсем как настоящие.

– Почему дедушка еще не вернулся? — пробормотала Тунтун.

– Спи. Когда проснешься, дедушка уже будет дома.

* * *

Дедушка не вернулся.

Мама и папа приехали домой уставшие и печальные.

Теперь у них появилось еще больше дел, и каждый день они куда-то ездили. Тунтун оставалась дома одна. Иногда она играла, иногда смотрела мультфильмы. Время от времени приходил А Фу, чтобы приготовить для нее еду.

Через несколько дней мама позвала Тунтун к себе.

– Я должна с тобой поговорить.

У дедушки обнаружили опухоль в голове; в прошлый раз он упал потому, что она надавила на нерв. Врач посоветовал немедленно сделать операцию.

Для человека в возрасте дедушки хирургическая операция представляла большую опасность, но не оперировать было еще опаснее. Мама, папа и дедушка съездили в несколько больниц, узнали мнения разных специалистов, и, потратив несколько ночей на разговоры, пришли к выводу, что операция необходима.

Опухоль была размером с яйцо. Операция заняла целый день, и после нее дедушка впал в кому.

Мама обняла Тунтун и зарыдала. Ее тело дрожало, словно у рыбы.

Тунтун крепко стиснула маму в объятиях и заметила в ее черной шевелюре седые волоски. Все происходящее казалось Тунтун таким нереальным.

* * *

Тунтун отправилась в больницу вместе с мамой.

День был жаркий, ярко светило солнце. В одной руке мама держала зонтик, под которым они шли вместе с Тунтун, а в другой — термос с холодным красным фруктовым соком.

Пешеходов на улице было мало. Цикады тянули свою бесконечную песню. Лето заканчивалось.

В больнице было прохладно: кондиционеры работали на полную мощь. Тунтун с мамой немного подождали в холле, а затем пришла медсестра и сказала, что дедушка пришел в себя. Мама отправила Тунтун вперед.

Тунтун дедушку не узнала: ему побрили голову, а его лицо распухло. На одном его глазу была марлевая повязка, а второй был закрыт. Тунтун взяла дедушку за руку. Ей было страшно, она вспомнила больницу, в которой лежала бабушка; как и там, повсюду стояли аппараты, к которым тянулись трубки.

Медсестра окликнула дедушку по имени.

– К вам внучка пришла.

Дедушка открыл глаз и посмотрел на Тунтун. Она сделала пару шагов, и глаз задвигался, чтобы следить за ней. Но дедушка не мог ни говорить, ни двигаться.

– Можешь поговорить с дедушкой, — шепнула медсестра Тунтун. — Он тебя слышит.

Тунтун не знала, что сказать. Она стиснула руку дедушки и почувствовала, что он тоже сжал ее ладонь.

«Дедушка! — мысленно обратилась она к нему. — Ты меня узнаешь?»

Его глаза следили за Тунтун.

Наконец она вновь обрела дар речи.

– Дедушка!

Слезы закапали на белые простыни. Медсестра попыталась ее успокоить.

– Не плачь! Это расстроит дедушку.

Тунтун вывели из палаты, и она заплакала. Слезы текли по ее лицу; она рыдала, словно маленькая, не думая о том, видит ли ее кто-нибудь или нет.

* * *

А Фу уезжал. Папа упаковал его в коробку, чтобы отправить обратно в «Гуокр текнолоджиз».

Дядя Ван объяснил, что ему хотелось лично попрощаться с Тунтун и ее семьей, но город, в котором он жил, был слишком далеко. В будущем они легко смогут поговорить по видео или по телефону.

Тунтун сидела в своей комнате и рисовала. К ней бесшумно подошел А Фу. Тунтун изобразила множество маленьких медведей и раскрасила их мелками в разные цвета. А Фу посмотрел на картинки. Один из самых крупных медведей был окрашен в цвета радуги; один его глаз был закрыт черной повязкой.

– Кто это? — спросил А Фу.

Тунтун не ответила. Она продолжила раскрашивать медведя, словно твердо решила подарить ему все цвета мира.

А Фу обнял Тунтун за плечи и задрожал. Тунтун поняла, что А Фу плачет.

* * *

Дядя Ван прислал Тунтун видеосообщение.

Тунтун, ты получила посылку, которую я тебе отправил?

В посылке лежал пушистый игрушечный медведь, такой же, какого нарисовала Тунтун, — окрашенный в цвета радуги, с черной повязкой на глазу.

Медведь оснащен оборудованием для телеприсутствия и подключен к приборам, которые измеряют пульс твоего дедушки, температуру и частоту дыхания. Если глаз медведя закрыт, значит, твой дедушка спит. Если дедушка проснулся, медведь откроет глаз.

Все, что видит и слышит медведь, передается на экран, расположенный на потолке больничной палаты. Ты можешь говорить с ним, рассказывать ему истории, петь, и твой дедушка увидит и услышит все это.

Да, он не в силах пошевелиться, но он в сознании, он, несомненно, может видеть и слышать. Поэтому ты должна разговаривать с медведем, играть с ним, смеяться. Тогда твой дедушка не будет один.

Тунтун прижала ухо к груди медведя: тук-тук. Сердце билось медленно, еле слышно. Теплая грудь медведя поднималась и опускалась; медведь крепко спал.

Тунтун тоже хотела спать. Она положила медведя в кровать рядом с собой и накрыла его одеялом. «Когда завтра дедушка проснется, — подумала она, — я вынесу медведя наружу, чтобы он погрелся на солнце. Я буду лазить по деревьям, пойду в парк, где бабушки и дедушки поют народную оперу. Лето еще не закончилось. Осталось еще столько интересных дел».

– Дедушка, не волнуйся, а?! — прошептала она. — Когда ты проснешься, все будет в порядке.

Примечание автора

Я хотела бы посвятить этот рассказ своему дедушке. Я написала эту историю в августе, когда была годовщина его смерти. Я никогда не забуду то время, которое провела с ним.

Этот рассказ также я посвящаю всем бабушкам и дедушкам, которые занимаются тайцзицюань, машут мечами, поют песни из опер, танцуют, показывают своих певчих птиц, рисуют, занимаются каллиграфией, играют на аккордеоне. Вы помогли мне понять одну вещь: осознание того, что смерть совсем рядом, — не то, чего нужно бояться. С ним можно жить.

Ночное путешествие дракона-лошади

1

Дракон-лошадь просыпается в лунном свете.

Холодные капли росы падают на его лоб и бегут по дуге его стального носа.

Шлеп.

Он с трудом открывает глаза; ржавые веки и ресницы хрустят. В огромных темно-красных зрачках отражается пара серебристых точек. Поначалу ему кажется, что это луна, но при более тщательном изучении становится ясно, что это — белые цветы. Кустик, на котором они распустились, пророс сквозь трещину в бетоне; источником воды для него служат капли, стекающие с носа дракона-лошади.

Дракон-лошадь невольно делает глубокий вдох, словно пытаясь почувствовать аромат цветов, но ничего не происходит — ведь он в конце концов сделан не из плоти и крови, и никогда не чувствовал запахов. Воздух врывается в его ноздри, громко свистит в узких зазорах между деталями. Дракон-лошадь ощущает легкое жужжание во всем теле, словно каждая из сотен его чешуек вибрирует с особой частотой. Поэтому он чихает, и из его ноздрей вырываются два столба белого тумана. Белые цветы дрожат в тумане, с полупрозрачных лепестков падают капли росы.

Дракон-лошадь медленно открывает глаза полностью и поднимает голову, чтобы осмотреть мир.

Мир — опустошенный, безлюдный — раньше был совсем другим. Дракон-лошадь помнит, что когда-то стоял посреди ярко освещенного зала, качал головой и размахивал хвостом, приветствуя китайцев и иностранных гостей. Люди вопили от восхищения и удивленно ахали. Он помнит, что по вечерам, когда огни в музее уже гасли, в его сны вторгался шепот иностранцев, оставшихся в зале после закрытия.

Теперь зал разрушен; стены покосились, в трещинах и швах выросли ползучие растения, листья которых шелестят на ветру. Увитые плющом деревья пробили дыры в стеклянной крыше. Капли росы, омытые лунным светом, капают — шлеп-шлеп — словно жемчужины на нефритовое блюдо.

Дракон-лошадь окидывает взором большой зал музея, который теперь стал двориком. Он видит, что остальные обитатели зала исчезли, и что он много веков проспал среди развалин. Он вглядывается в ночное небо через дыры в стеклянной крыше: оно темно-синее, и звезды в нем мигают, словно серебристо-белые цветы. Их он уже очень, очень давно не видел.

Он вспоминает свою родину — маленький город под названием Нант на берегах тихой Луары, где блестящие булавочные головки звезд, отражавшиеся в воде, казались нарисованными на холсте. Но здесь, в этом мегаполисе в нескольких тысячах миль от Нанта небо висело над головой, словно толстая, восковидная серая мембрана, и ночью разноцветные неоновые огни делали его еще более мутным.

Сегодня ясная луна и сверкающие звезды пробуждают в драконе-лошади мощное чувство ностальгии — по родному городу, по мастерской на острове посреди реки, где он родился. Именно там мастера рисовали его чертежи ручками, перья которых были шириной с волос, отливали его детали, а затем полировали, красили и собирали их, пока он не обрел свой окончательный облик. Его огромное тело весило сорок семь тонн и состояло из десятков тысяч частей.

Сначала он просто стоял, наводя ужас на всех. Затем шестерни, оси, двигатели и кабели внутри его прочного стального корпуса слаженно заработали, создавая механическую симфонию, которая позволяла ему ожить; его четыре ноги с копытами сгибались и разгибались, словно живые, шея гнулась и выпрямлялась, как у испуганного дикого гуся, позвоночник вращался, словно игривый дракон, голова поднималась и опускалась, словно ленивый тигр, его шаги были легки, словно у бессмертного, который, танцуя, идет по воде.

Его тело, похожее на лошадиный круп, заканчивалось шеей и головой дракона с длинной бородой, оленьими рогами и темно-красными стеклянными глазами. Тело дракона покрывали золотистые чешуйки, и на каждой был выведен иероглиф: «дракон», «лошадь», «стихотворение», «мечта». В этих символах создатели дракона воплотили свои романтические фантазии о чужой древней цивилизации.

Он прибыл сюда давным-давно, в Год Лошади. «Мощный, словно дракон и лошадь» — оптимистичная фраза, которую жители этой страны обожали повторять; именно эта фраза вдохновила его создателей и подарила ему облик мифического животного.

Он помнит, как, высоко подняв голову и вытягивая ноги, шел по набитой народом площади. Дети с любопытством разглядывали его и радостно визжали, когда их окутывал пар, вырвавшийся из его ноздрей. Он шагал медленно и грациозно, в такт чудесной музыке, которая витала в воздухе, — комбинации из западных симфоний и китайских народных песен. Он помнит пасмурное серое небо, помнит улицы и здания, разворачивавшиеся перед ним, словно бесконечная шахматная доска. Он вспоминает, как его партнер по представлению — механический паук, который был размером почти с дракона, — угрожающе рассекал воздух своими восемью ногами. Три дня и три ночи они выступали вместе, разыгрывая абсолютно сказочную историю.

Богиня Нюйва, создательница вселенной, отправила дракона-лошадь изучать мир смертных. Там он встретил паука, который сбежал со двора небожителей и теперь сеял повсюду хаос и разрушения. Они вступили в битву, но ни один не смог одержать верх, и тогда они заключили мир и подружились. А затем четыре моря обрели гармонию и спокойствие, и даже погода стала мягкой и приятной.

После представления паук вернулся к себе на родину, оставив дракона-лошадь охранять этот странный край в одиночку.

Но разве этот край не стал для него новой родиной? Его создали в честь вечной дружбы между двумя народами, так что он изначально был смешанных кровей. Семенем, из которого он вырос, были мечты и мифы этой страны. В течение многих лет один рассказчик передавал их другому, и так их перевели на чужие языки и доставили по океану в новые земли, где их, словно ловких роботов и космические корабли, подкрепила магия стали и электричества.

И наконец дракон-лошадь преодолел тысячи миль и прибыл сюда, чтобы стать новой легендой, которую будут передавать из поколения в поколение. Традиции и современность, миф и технология, Восток и Запад; что из этого его старая родина, а что — новая?

Дракон-лошадь опускает тяжелую голову, не в силах ответить на этот вопрос. Он слишком долго спал, и теперь весь мир превратился в разрушенный сад. Осталось ли в этом саду место, где могут жить люди? Освещенный холодным лунным светом дракон-лошадь, осторожно ступая, начинает исследовать окрестности.

Все суставы в его ржавом теле визжат. В стеклянной стене, наполненной паутиной трещин, он видит свое отражение. Его тело тоже разрушалось. Время течет, как река, и никого не ждет. Его чешуйчатая броня теперь покрыта проплешинами, в ней много отверстий, неполная, словно у старого ветерана, побывавшего на многих войнах. Только стеклянные глаза дракона-лошади по-прежнему тускло светятся.

На широком проспекте, по которому когда-то текла стальная река автомобилей, теперь выросли деревья. Как только шепот листьев смолкает, тишину заполняют треск насекомых и песни птиц, усиливающие чувство опустошения.

Дракон-лошадь оглядывается, не зная, куда ему идти. Поскольку никакой разницы нет, он выбирает направление наугад и отправляется в путь.

Эхо от стука копыт по мостовой летит вдаль. По земле тянется одинокая тень дракона.

2

Дракон-лошадь точно не знает, как долго он шел. Звезды беззвучно вращаются над его головой, и над землей бредет луна, но часов рядом нет, и ощутить ход времени невозможно.

Проспект, на котором он находится, когда-то был самой знаменитой улицей города. А теперь он превратился в глубокое ущелье, отвесные стены которого образованы из смеси кирпичей, стали, бетона и деревьев — из сплава неорганики с органикой, разложения с жизнью, мегаполиса из стали и стекла с древними мифами.

Он помнит, что когда-то рядом была площадь, всю ночь залитая светом, словно тысячелетняя мечта. Но в конце концов огни погасли, и мечте настал конец. В этом мире все подвластно влиянию времени.

Прибыв в долину, которая когда-то была той площадью, дракон видит фантастическую картину: во все стороны протянулись бесконечные горы, сложенные из стальных обломков. Когда-то эти обломки были автомобилями различных моделей и размеров, и большинство из них настолько проржавели, что от них остались только остовы. Изогнутые ветки тянутся из темных пустых окон и пронзают небо, словно пытаются схватить ускользающую жертву.

Дракон-лошадь испытывает невыразимые печаль и ужас. Он опускает взгляд, чтобы посмотреть на свои ржавые передние конечности. Чем он отличается от мертвых автомашин? Почему он не должен упасть рядом с ними и уснуть вечным сном?

Никто не может ответить на эти вопросы.

С его груди с глухим стуком падает чешуйка; она катится среди стальных обломков и исчезает в водянистом лунном свете. Насекомые — и рядом, и вдали — на секунду умолкают, а затем вновь затягивают свою радостную песню, словно упавший объект — просто мелкий, не имеющий значения камешек.

Он пугается еще больше и прибавляет шагу. Ночное путешествие продолжается.

* * *

Писк доносится из определенной точки среди развалин. Звук тонкий и жуткий, он отличается от трескотни насекомых и птиц. Дракон-лошадь идет на звук, ищет его источник, раздвигая носом густую траву. Внезапно он замечает, что из неглубокой пещеры на него смотрят крошечные темные глаза.

– Кто ты? — спрашивает дракон-лошадь.

Он уже так давно не слышал собственный голос, что этот гулкий тембр кажется ему странным.

– Ты меня не узнаешь? — говорит тонкий голос.

– Не уверен, что я видел тебя раньше.

– Я — летучая мышь.

– Летучая мышь?

– Полузверь-полуптица. Днем я сплю, а ночью выхожу, чтобы летать между зарей и сном.

Дракон-лошадь внимательно рассматривает своего собеседника: острая морда, большие уши, свернувшееся в комок мягкое тело, покрытое тонким серым мехом. Два тонких перепончатых крыла поблескивают в лунном свете.

– А ты кто? — пищит летучая мышь.

– Кто я? — повторяет вопрос дракон-лошадь.

– Ты даже не знаешь, кто ты?

– Может, знаю, а, может, и нет. Меня зовут дракон-лошадь, а это значит, что я — дракон и лошадь одновременно. Вначале я был мифом в Китае, но родился во Франции. Не знаю, машина ли я, или зверь, жив я или мертв — возможно, во мне никогда не было оживляющей искры. Кроме того, я не знаю, гуляю ли я наяву или во сне.

– Как и все поэты, которые превращают сны в своих лошадей[9], — вздыхает летучая мышь.

– Что?

– О, ты напомнил мне одно старое стихотворение.

– Стихотворение?

Слово кажется дракону-лошади знакомым, но он не уверен, точно ли понимает его смысл.

– Да, мне нравятся стихи, — кивает летучая мышь. — Когда поэтов больше нет, стихи становятся еще ценнее.

– Поэтов больше нет? — осторожно спрашивает дракон-лошадь. — Ты хочешь сказать, что больше никто не пишет стихотворений?

– А разве это неясно? В этом мире уже не осталось людей.

Дракон-лошадь даже не оглядывается. Он знает, что она права.

– Что же нам тогда делать? — спрашивает дракон, немного помолчав.

– Мы можем делать все, что захотим, — отвечает летучая мышь. — Людей больше нет, но мир все еще существует. Смотри, какая красивая сегодня луна. Если хочешь петь — пой. Не хочешь петь — просто лежи. Если запоешь, мир тебя услышит; если будешь лежать тихо, то услышишь песню творения.

– Но я не слышу ее, — признается дракон-лошадь. — Я слышу только стрекотание насекомых среди развалин. Они меня пугают.

– Бедный малыш, твой слух не такой острый, как у меня, — сочувственно говорит летучая мышь. — Но меня ты услышал. Это странно.

– Неужели?

– Обычно летучих мышей слышат только их сородичи. Но мир огромен, в нем возможно все. — Летучая мышь пожимает плечами. — Куда ты идешь?

– Я не знаю, куда я направляюсь, — отвечает дракон-лошадь.

Это правда.

– У тебя даже нет цели?

– Я просто брожу. Кроме того, ходить — это все, что я умею.

– У меня цель есть, но я задержалась в пути. — В голосе летучей мыши звучит печаль. — Я летела три дня и три ночи, но потом за мной погналась сова и едва не оторвала мне крылья.

– Ты ранена? — заботливо спрашивает дракон-лошадь.

– Я сказала «едва». Неужели я похожа на легкую добычу?

Ее возмущенные слова прерывает приступ кашля.

– Тебе нехорошо?

– Меня мучает жажда. В полете у меня пересохло в горле, и я хочу пить. Но у местной воды вкус ржавчины, я ее ненавижу.

– У меня есть вода, — говорит дракон-лошадь. — Она нужна мне для представления.

– Ты дашь мне попить? Хотя бы глоток.

Дракон-лошадь наклоняет голову, и из его ноздрей вылетает белый туман, окутывающий крошечное тело летучей мыши. Она удовлетворенно расправляет крылья и аккуратно слизывает капли с меха.

– Ты добрый, — пищит летучая мышь. — Теперь мне гораздо лучше.

– Значит, ты продолжишь свой путь?

– Да. Сегодня у меня важное задание. А ты?

– Не знаю. Пожалуй, просто пойду вперед.

– Можешь немного понести меня? Я устала, и мне нужен отдых, но я не хочу опаздывать.

– Но я иду очень медленно, — пристыженно отвечает дракон-лошадь. — Мое тело создано так, чтобы я ходил с остановками.

– Мне все равно.

Взмахнув легкими крыльями, летучая мышь приземляется рядом с правым ухом дракона-лошади и повисает вниз головой, сжав веточку его длинного рога.

– Вот видишь, теперь мы сможем говорить на ходу. Что может быть лучше ночной прогулки, которая сопровождается беседой?

Дракон-лошадь вздыхает и осторожно двигает конечностями. Летучая мышь очень легкая, почти невесомая. Ее тонкий, хрипловатый голос шепчет стихи ему на ухо:

– «Я стою перед великой рекой, и меня охватывает стыд. Я устал, но чего я добился?..»

3

Они проходят мимо кладбища автомобилей. Дорога стала более ухабистой, а луна спряталась за дымчатыми облаками, так что освещает лишь отдельные участки пути.

Дракон-лошадь осторожно продвигается вперед; он боится упасть и сломать ногу. С каждым шагом все его тело скрипит и стонет, шестерни и винты отваливаются от него — клац-клац — и исчезают среди обломков и сорной травы.

– Тебе больно? — с любопытством спрашивает летучая мышь.

– Я не знаю, что такое боль, — признается дракон-лошадь.

– Вот это да! Я на твоем месте давно бы умерла от боли.

– Что такое смерть, я тоже не знаю.

Дракон-лошадь умолкает. Печаль и ужас вернулись. Если его можно считать живым, то рассеяна ли жизненная сущность по десяткам тысяч деталей, из которых состоит его тело, или же она сконцентрирована в каком-то особом месте? Если эти детали рассыплются по пути, будет ли он еще жив и сможет ли ощущать все, что происходит вокруг?

Время течет, словно река, и никого не ждет. В этом мире все подвластно влиянию времени.

– Так идти скучно, — говорит летучая мышь. — Расскажи что-нибудь. Ты родился очень давно и наверняка знаешь кучу историй, которых я не слышала.

– Историю? Я не знаю, что такое история, и уж точно не могу тебе ее рассказать.

– Это легко. Повторяй за мной: «Давным-давно…»

– «Давным-давно»…

– Что приходит тебе на ум прямо сейчас? Видишь ли ты то, что не существует?

Дракон-лошадь это видит. Ему кажется, что прямо у него на глазах колесо времени начинает вращаться в обратную сторону. Деревья исчезают, уходя в землю, из земли стремительно вырастают огромные здания, расходятся в стороны, словно море, оставляя в центре прямой, широкий проспект.

– Давным-давно существовал один оживленный мегаполис.

– Люди в нем есть? — спрашивает летучая мышь.

– Много, много людей.

– Ты их четко видишь?

Изображение перед глазами дракона-лошади проясняется, словно картина, нарисованная на длинном свитке. Дракон-лошадь видит людские радости и печали, их встречи и расставания, словно наблюдая за фазами луны.

– Давным-давно существовал один оживленный мегаполис. В нем жила молодая женщина…

Он начинает рассказывать истории этих людей.

Молодая женщина, не знавшая, что такое любовь, влюбилась в незнакомца, с которым познакомилась в чате в своем телефоне. Потом она узнала, что ее собеседник — всего лишь идеальная разговорная программа, но цифровой юноша тоже полюбил ее, и они счастливо прожили вместе всю жизнь. Когда женщина умерла, люди загрузили в «облако» запись ее жизни — ее хмурое лицо, ее смех, ее действия и реакции, и она стала богиней и для людей, и для искусственных интеллектов.

Один набожный монах пришел на завод, чтобы помолиться за роботов, которые страдали от эпидемии поломок и коротких замыканий. Но его преследовали призраки мертвых роботов. Когда расследование этих странных случаев подошло к концу, монаха нашли мертвым в крошечном гостиничном номере; его обнаженное тело было измазано кровью женщины. Вскрытие показало, что он тоже был роботом.

Одна знаменитая актриса славилась тем, что может играть самые разные роли. Она играла настолько мастерски, что папарацци подозревали, будто она — просто компьютерная симуляция. Но когда им все-таки удалось обмануть многочисленную охрану и проникнуть в ее особняк, они увидели только холодный труп на роскошной кровати. Самым ужасным было то, что все, кто смотрел на нее — невооруженным глазом или в объектив, — видели разных женщин. И даже много лет спустя эта актриса продолжала появляться на киноэкранах.

Слепой ребенок-вундеркинд начал играть в го против компьютера, когда ему исполнилось пять лет. Шло время, его навыки игры улучшались, и компьютер, игравший против ребенка, тоже становился умнее, поскольку учился у него. Много лет спустя, когда слепой игрок в го уже умирал, он сыграл еще одну партию против своего старого противника. Но он не знал, что во время игры другие люди вскрыли его череп и просканировали мозг, слой за слоем, загрузили оцифрованные результаты в компьютерные модули, у которых мог учиться компьютер. Эта последняя партия в го стала такой сложной, и никто уже не понимал, что в ней происходит.

Летучая мышь в восторге от историй; она танцует вниз головой. Затем она тоже начинает рассказывать.

Колокол, который звонил только раз в сто лет, забыли в темном подвале музея, расположенного в центре города. Но благодаря чудесному феномену резонанса, эхо его звона разносилось далеко; весь город усиливал его, и казалось, что колокол звучит, словно органный ансамбль. Услышав этот колокол, все благоговейно замирали.

Один беспилотник по утрам поднимался в небо и кружил над городом по часовой стрелке. На каждом круге его солнечные батареи подзаряжались. Когда весна сменялась летом, за ним, словно огромное облако, следовала стая молодых птиц, которые учились летать.

Горы книг, которые никто не читал, поместили в древнюю библиотеку, в которой всегда поддерживалась одна и та же температура — шестнадцать градусов Цельсия. Главный компьютер библиотеки мог прочитать наизусть каждое стихотворение на любом языке. Если вам каким-то чудом удавалось попасть туда, там вас ждал невероятно теплый прием.

Один музыкальный фонтан сочинял новую музыку, как только вы опускали в него монеты. По вечерам дикие кошки и собаки бросали в фонтан мелочь, найденную среди развалин, и тогда птицы и звери по очереди купались в фонтане, наслаждаясь чудесной музыкой, которая никогда не повторялась.

– Это правда? — снова и снова спрашивают друг у друга дракон-лошадь и летучая мышь. — А что потом? Что было дальше?

Тени танцуют в лунном свете. Чем дольше идет дракон-лошадь, тем длиннее кажется путь.

* * *

В конце концов до них доносится журчание воды, словно где-то по глубокому ущелью течет ручей. До того как построили мегаполис, здесь было множество ручьев и речек, но год за годом, по мере того, как людей становилось больше, они постепенно приручали речки, превращая их в озера, канавы и промозглые тоннели канализации. Но теперь все эти ручьи и реки снова вышли на свободу и бесцельно бродили по холмистой местности, подпитывая всех, кто здесь жил.

Дракон-лошадь останавливается. Дорога, по которой он шел, исчезает среди пруда, который раскинулся от горизонта до горизонта. Его поверхность покрыта слоями листьев лотоса; пролетает ветерок, и листья шуршат, создают круги на темно-зеленой и серо-белой поверхности воды. Из-за листьев выглядывают красно-белые цветы, похожие на кристаллы замерзшего лунного света; в их красоте нет ничего земного.

– Чудесно. — Летучая мышь негромко вздыхает. — От такого великолепия щемит сердце.

Дракон-лошадь удивлен; он чувствует то же самое, но не уверен, что у него вообще есть сердце.

– Идем дальше? — спрашивает он.

– Мне нужно перелететь через это озеро, — отвечает летучая мышь. — Но ты здесь не пройдешь. Ты сделан из металла; от воды у тебя, наверно, будет короткое замыкание.

– Возможно.

Дракон-лошадь медлит. Он никогда еще не заходил в воду.

– Тогда давай попрощаемся. — Крылья летучей мыши щекочут ухо дракона-лошади.

– Ты уходишь?

– Да. Не хочу опаздывать.

– Бон вояж!

– И тебе того же! Береги себя, и спасибо за истории.

– И тебе спасибо.

Стоя на берегу, дракон-лошадь смотрит, как тень летучей мыши уменьшается, а затем исчезает в ночи.

Он снова один. Бледная луна нежно подсвечивает все живое.

4

Он смотрит на свое отражение в воде. Ему кажется, что в начале путешествия его тело было меньше похоже на скелет. Чешуя почти вся отвалилась, и даже один рог куда-то делся. Через дыры в коже видны перепутанные связки проводов и кабелей, обмотанные вокруг его ржавого стального скелета.

Куда мне идти? Может, вернуться туда, откуда я стартовал? Или двигаться в противоположном направлении? Земля круглая; куда бы я ни отправился, я доберусь до цели — нужно просто идти.

Хотя дракон-лошадь еще думает о том, чтобы повернуть обратно, он сам того не осознавая, уже сделал шаг вперед.

Его передние копыта исчезают под ледяными волнами.

Листья лотоса нежно шуршат, прикасаясь к его животу. По их поверхности катится бесчисленное множество сверкающих капель: одни из них, немного поблуждав, возвращаются в исходную точку старта, другие сливаются, словно шарики ртути, а затем скатываются с края листа в воду.

Мир так прекрасен. Я не хочу умирать.

Эта мысль пугает его. Почему я думаю о смерти? Я сейчас умру?

Но бесконечный пруд с лотосами продолжает его искушать. Он движется вперед — один шаг, еще один. Он хочет добраться до другого берега, где еще никогда не был.

Вода поднимается, покрывает его ноги, живот, грудь, хребет, его шею.

Ноги дракона погружаются в илистое дно пруда, и он не может их вытащить. Его тело раскачивается, и он едва не падает.

Последняя золотистая чешуйка с плеском падает в воду, словно плавучий фонарь в форме листа лотоса. Волны медленно уносят ее прочь.

Силы дракона-лошади на исходе, но при этом он чувствует себя так, словно он сбросил с себя тяжелое бремя. Он закрывает глаза.

Он слышит звук текущей воды, словно он вернулся на родину. Перед его глазами возникают давно забытые картины. Кажется, сейчас он посреди океана, на огромном корабле, который идет в Китай. Возможно, все, что он видел и слышал за эти годы, всего лишь сон, который приснился ему во время этого долгого путешествия.

Легкий ветерок, похожий на еле слышный вздох, гладит его бороду.

Дракон-лошадь открывает глаза. К его носу прижалась крошечная летучая мышь.

– Ты вернулась! — Его переполняет радость. — Ты успела?

– Я заблудилась. — Летучая мышь вздыхает. — Пруд слишком велик. Я не могу найти противоположный берег.

– Как жаль, что я застрял в иле и не могу нести тебя дальше.

– Жаль, что у нас нет огня.

– Огня?

– Где огонь, там и свет. Я хочу осветить всем путь!

– Кому?

– Богам во тьме, одиноким призракам и заблудшим душам, всем, кто не знает, куда идти… Я всем укажу путь.

– Тебе нужен огонь?

– Да, но где его найти? Тут же одна вода!

– Огонь у меня есть, — отвечает дракон-лошадь. — Немного, но я надеюсь, что его хватит.

– Где он?

– Отойди в сторону.

Летучая мышь садится на лист лотоса чуть поодаль. Дракон-лошадь открывает пасть и высовывает черный язык, и из шва под ним вытекает чистый керосин. Синяя электрическая искра, вспыхнувшая на кончике языка, поджигает струю керосина, и в небо вылетает золотисто-алый столб огня.

– Я понятия не имела, что у тебя столько скрытых талантов! — восхищенно кричит летучая мышь. — Еще, еще!

Дракон-лошадь открывает пасть, и из нее снова вылетает огонь. Керосин легко загорается, даже после стольких лет хранения. Дракон-лошадь даже не помнит, когда в последний раз показывал этот фокус, — возможно, что он не делал этого после той битвы с пауком. Огонь такой теплый и красивый; он словно бог, который постоянно меняет свой облик.

– Миллионы хотят погасить огонь, и только я подниму его высоко над головой! — Голос летучей мыши звенит в ушах дракона-лошади, отдается в каждой его детали.

Этот фантастический огонь — буря из цветов, которая накроет святую родину.

Как и все поэты, которые превращают сны в своих лошадей,

У этого огня я переживу долгую, темную ночь.

Он ощущает себя горящей спичкой, но боли не чувствует.

Вдали появляются тусклые огни и собираются вместе, словно светлячки.

О, какая компания духов и демонов! Они всевозможных форм, сделаны из самых разных материалов и окрашены в самые странные цвета: нарисованные на дверях боги и будды; абстрактные граффити на заводских стенах; крошечные роботы, сделанные из компьютерных деталей; механический Гуань Юй, созданный из деталей грузовика; ветхие, древние каменные львы-стражи; плюшевые медведи-сказочники размером с дом; простые, неуклюжие собаки-роботы; коляски, которые могут петь колыбельные…

В них, как и в нем, сочетаются традиции и современность, мифы и технологии, сны и реальность. Они созданы благодаря Искусству, однако являются частью Природы.

– Время пришло! — радостно поет летучая мышь. — Пойдем с нами!

– Куда мы идем? — спрашивает дракон-лошадь.

– Куда угодно. Сегодня ночью ты обретешь вечную жизнь и свободу в поэзии и мечтах.

Она протягивает к нему крошечную лапку и поднимает его в воздух, где он превращается в бабочку с темно-красными глазами и золотистыми крыльями, которые покрыты иероглифами. Он смотрит вниз и видит огромное тело дракона-лошади; оно все еще горит в бесконечном пруду с лотосами, словно восхитительный факел.

Вместе со своими спутниками он взлетает в небо, и земля, покрытая развалинами, исчезает вдали. Летучая мышь продолжает шептать ему на ухо:

Через тысячу лет, если я снова появлюсь на свет на берегу родной реки,

Через тысячу лет я снова буду владеть рисовыми полями Китая и заснеженными горами царя Чжоу, где живут небесные лошади.

Прощай. Он вздыхает.

Пламя исчезает вдали.

Они долго летят, пока не добираются до края света.

Куда ни посмотри, повсюду мрак. Между небом и землей лежит только огромная сверкающая река.

Синяя вода блестит, словно огонь, словно ртуть, словно звезды, словно алмазы, — поблескивает, сверкает, сливается с темной ночью. Никто не знает, где ее пределы.

Призраки размахивают крыльями, направляясь к противоположному берегу. Они, словно туман, словно облако, словно радуга, словно мост, соединяют два мира.

– Торопись, — говорит летучая мышь.

– А ты?

– У меня еще остались дела. Когда взойдет солнце, я должна вернуться в гнездо, чтобы спать и ждать следующей ночи.

– Значит, мы снова прощаемся?

– Да. Но мир такой огромный, наверняка мы встретимся снова.

Они обнимаются, обворачивая друг друга своими крошечными крыльями. Дракон-лошадь поворачивается, чтобы уйти, и летучая мышь читает на прощание еще несколько строк:

Я еду на фениксе, которому пять тысяч лет, и на драконе, чье имя Лошадь, и мне суждено потерпеть поражение.

Но сама Поэзия, вооруженная солнцем, неизбежно победит.

Дракон-лошадь направляется к противоположному берегу, сколько он уже пролетел, он не знает. Под ним течет звездная река.

Рядом с берегом его родина — крошечный, тихий остров Нант. Здесь уже много лет спят механические животные: карусельная лошадь; слон весом пятьдесят тонн; огромная жуткая рептилия; цапля с размахом крыльев в восемь метров, способная нести человека; странные механические муравьи, цикады и хищные растения…

Дракон-лошадь видит своего старого напарника, паука — тот умиротворенно лежит в нежном лунном свете, подогнув под себя все восемь ног. Сложив крылья, дух дракона-лошади, словно капля росы, падающая с небес, осторожно приземляется на его голове.

Если запоешь, мир тебя услышит; если лежишь тихо, то услышишь песню творения.

Ночной ветерок приносит звуки ударов, треска и скрежета металла. Дракон-лошадь вдыхает ароматы машинного масла, ржавчины и электрических искр. Его друзья уже пробудились и наверняка устроят великий пир в честь его возвращения.

Но сначала он как следует выспится.

Примечание автора

Чтобы узнать больше о драконе-лошади, посмотрите следующие ролики:

https://www.youtube.com/watch?v=QQxkVKBp6HY

https://www.youtube.com/watch?v=0nj0d_ZJQQw

Ма Бойон

Ма Бойон — плодовитый и популярный писатель, автор эссе, лектор, комментатор в интернете и блогер. В его произведениях смешиваются элементы альтернативной истории, исторических романов, уся (фэнтези о боевых искусствах), мифов, научной фантастики и фэнтези.

Ма — прекрасно образованный, язвительный и смешной, и его работы наполнены аллюзиями и отсылками к культуре и традициям Китая. Легкость, с которой Ма распоряжается своими энциклопедическими знаниями о китайской истории, создает трудность при переводе его наиболее интересных работ. Например, он написал историю о кофе в Китае, в которую перенес многовековые китайские традиции, связанные с чаем; с другой стороны, у него есть повесть о Жанне д’Арк в стиле уся. Эти истории крайне интересны для читателя, который в курсе соответствующего культурного контекста; они проливают свет на жанры и источники, с которыми играет Ма, но они практически непроницаемы для тех, кто решил ознакомиться с переводом, ведь ему бы потребовались многочисленные сноски и примечания.

Произведение «Молчаливый город», выбранное для данной антологии, отличается от большинства работ Ма. В 2005 году эта антиутопия о запредельно суровой цензуре получила китайскую премию «Иньхэ» («Галактика»). В первом опубликованном варианте ее действие происходило в Нью-Йорке; в нее были внесены и другие изменения, чтобы она могла пройти цензуру. В ходе работы над переводом мы с Ма вернули произведению исходный вид, но также внесли изменения, чтобы сделать его более доступным для англоязычных читателей.

Учитывая современный политический фон, практически невозможно не принять данную историю за чистую сатиру, высмеивающую правительство Китая. По-моему, следует побороть в себе подобное искушение.

Молчаливый город

На календаре 2046 год, место действия — Столица Государства.

Названия Государству не требовалось, потому что других государств, кроме него, не существовало. Именно это подчеркивало Министерство пропаганды: других государств, кроме Государства, нет, Оно такое, какое есть, и таким Оно всегда было, и таким Оно будет всегда.

Когда зазвонил телефон, Арвардан спал, уткнувшись лицом в компьютерный стол. Звонок был настойчивым, резким. Арвардан потер сухие глаза и нехотя поднялся. Мысли в его голове двигались медленно, неповоротливо.

Он сидел в тесной, душной комнате. Единственное окно было плотно закрыто, но даже если бы кто-то его открыл, это бы не помогло — воздух снаружи был еще более тяжелым. Площадь комнаты была всего тридцать квадратных метров. В углу стояла старая зеленая армейская койка с инвентаризационным номером, выведенным белой краской на одной из ножек. Рядом с койкой располагался сколоченный из тонких досок стол, а на нем стоял белый компьютер.

Телефон не умолкал, и на седьмом звонке Арвардан понял, что у него нет выбора: он должен взять трубку.

– Пожалуйста, назовите свой номер доступа к Сети.

Голос в трубке никуда не спешил. Более того, он вообще не содержал никаких эмоций, потому что был создан компьютером.

– ARVARDAN19842015BNKF, — автоматически ответил Арвардан.

Одновременно он почувствовал, что его грудь сдавило еще сильнее. Ему не нравились эти пустые электронные голоса. Иногда он думал: «Вот было бы здорово, если голос в телефонной трубке, мягкий и теплый, принадлежал настоящей, живой женщине!» Арвардан понимал, что это совершенно нереалистичная фантазия, но она помогала ему на несколько секунд расслабиться.

– Ваша заявка от четвертого октября на создание учетной записи на форумах обработана. Соответствующие органы власти удостоверились в том, что предоставленная вами информация соответствует действительности. Пожалуйста, в течение трех дней зайдите в центр обработки данных. Возьмите с собой ваше удостоверение личности, разрешение на доступ в Сеть, карту с номером доступа к Сети, а также другие документы, имеющие отношение к делу. Там вы получите имя пользователя и пароль.

– Ясно. Спасибо, — ответил Арвардан, тщательно выбирая слова и делая между ними паузы.

Настало время заняться делами. Он сел за компьютер и сдвинул с места мышь. С еле слышным щелчком экран ожил: «Пожалуйста, введите свой номер доступа к Сети и имя». Арвардан вбил в окошки необходимую информацию, и тут же замигал светодиодный индикатор на передней панели компьютера. Негромко загудели вращающиеся вентиляторы.

У каждого пользователя был номер доступа, дававший право пользоваться Сетью. Только этот номер представлял пользователя в Сети; его нельзя было изменить или удалить. Номер доступа соответствовал имени на удостоверении личности, которое каждый носил с собой. Таким образом, ARVARDAN19842015BNKF был Арварданом, а Арвардан был ARVARDAN19842015BNKF. Арвардан знал людей со слабой памятью, которые печатали свои номера доступа к Сети на футболках.

Представители соответствующих органов власти объяснили, что система доступа к Сети «Настоящее удостоверение» создана для того, чтобы сделать управление Сетью более удобным и рациональным, а также чтобы ликвидировать серьезные проблемы, вызванные анонимностью в Сети. Арвардан не знал, что это за «серьезные проблемы». Лично он никогда не пользовался Сетью анонимно, и не знал никого, кто бы так делал, — более того, технически человек в Сети никак не мог скрыться за маской. Соответствующие власти об этом позаботились.

«Соответствующие власти» — семантически расплывчатая фраза, которая, тем не менее, была наполнена силой и наводила страх на людей. Она заключала в себе целый диапазон отсылок: иногда она относилась к Государственному комитету управления Сетью, который выдал Арвардану номер доступа к Сети. В другом случае она относилась к серверу, который отправлял Арвардану по электронной почте объявления и правила, связанные с работой Сети. «Соответствующими властями» также называли Государственное агентство новостей. «Соответствующие власти» были повсюду и отвечали за все. Они постоянно наблюдали за тобой и всегда появлялись в нужное время, чтобы направить и предупредить.

Теперь, когда Сеть практически стала эквивалентом повседневной жизни, необходимо постоянно быть начеку и не допустить, чтобы Сеть стала инструментом заговорщиков, которые стремятся дестабилизировать Государство, — так утверждали соответствующие власти.

Компьютер продолжал гудеть. Его Арвардану выдали соответствующие власти, но о его технических характеристиках они ничего не сообщили. Арвардан даже не мог заглянуть внутрь машины, поскольку ее корпус был запаян.

Ожидая, пока компьютер разогреется, Арвардан вытащил из горы мусора пластиковый стаканчик, наполнил его водой из крана и запил болеутоляющее. Дистиллированная вода протекла по горлу и легла в желудке. От ее пустого вкуса Арвардана затошнило.

Внезапно подключенные к компьютеру динамики заиграли национальный гимн: это означало, что он подключился к Сети. Арвардан поставил стаканчик на стол и перевел взгляд на компьютерный экран.

Сначала на экране появилось сообщение от соответствующих властей: простой белый фон, черный шрифт четырнадцатого кегля. В тексте давалось определение того, что такое «использование Сети», а также перечислялись новые правила, регулирующие подобное использование.

Сообщение быстро исчезло. Появился фон рабочего стола, украшенный лозунгом «Создадим здоровую и стабильную Сеть!». По экрану медленно поплыло вверх еще одно окно с несколькими ссылками: работа, развлечения, электронная почта и форумы. Ссылка на форумы была серой: это указывало на то, что она все еще недоступна.

Оперативная система отличалась простотой и четкостью. В браузере не было ни одного места для ввода URL — только меню закладок, которое нельзя редактировать; с адресами нескольких сайтов. Причина такого дизайна была проста: все эти сайты являлись здоровыми и позитивными. Если другие сайты содержат те же материалы, что и первые, значит, доступа только к этим первым сайтам уже достаточно. Если же на других сайтах размещены какие-то иные материалы, то, логично, эти сайты являются нездоровыми и пошлыми, и доступ к ним нужно закрыть.

Поговаривали, что за границами Государства есть и другие сайты, но это были просто городские легенды.

Сначала Арвардан выбрал пункт «Работа». На экране появилось меню: сайты и программы, связанные с его работой.

Арвардан был программистом, и его повседневная работа — скучная, но гарантировавшая стабильный доход — заключалась в написании программ в соответствии с инструкциями руководства. Где будет использован написанный им код, Арвардан не знал. Начальство никогда ему об этом не сообщало.

Он попытался заняться делами, оставшимися со вчерашнего дня, но вскоре почувствовал, что не может сосредоточиться. Он решил было развлечься, но по ссылке «Развлечения» находились только пасьянс и «Минер». По мнению соответствующих властей, только эти две игры были здоровыми: в них отсутствовали насилие и секс, и они не наводили игроков на преступные мысли.

На экране появилось окошечко с текстом: «У вас есть новые сообщения». Наконец-то у Арвардана появился повод сделать перерыв в работе. Он быстро навел указатель на ссылку и нажал кнопку мыши; вскоре на экране всплыло новое окно.

Кому: ARVARDAN19842015BNKF

От: WANGHENG10045687XHDI

Тема: Модуль/Уже/Готов, Начать/Текущий/Проект?

WANGHENG10045687XHDI — идентификационный номер его коллеги. Текст был написан в виде последовательности из отдельных слов и определенных устойчивых выражений, отделенных друг от друга косыми чертами. Такой формат советовали использовать соответствующие власти. Хотя современные серверы уже могли с легкостью обрабатывать обычные цифровые тексты, подобный стиль писем был жестом доброй воли со стороны гражданина, доказательством того, что тот обладает нужным мировоззрением.

Арвардан вздохнул. Каждый раз, когда ему приходило письмо, он надеялся, что оно станет каким-то сигналом, новым стимулом для его нервной системы, которая с каждым днем все больше теряла чувствительность. Отчасти он понимал, что его ждет разочарование, но ему казалось, что надежда по крайней мере дарит ему несколько волнующих секунд. Арвардану казалось, что если он не будет цепляться за эти обломки слабой, безнадежной надежды, то рано или поздно сойдет с ума.

Арвардан нажал кнопку «Ответить», а затем открыл в еще одном окне текстовый файл под названием «Список здоровых слов». Этот файл содержал в себе слова и выражения, одобренные соответствующими властями для переписки в Сети: более того, соответствующие власти требовали, чтобы люди писали электронные письма или сообщения на форумах, используя только слова из этого списка. Если программа-фильтр обнаруживала, что пользователь выбрал слово, которого в списке нет, она автоматически делала это слово скрытым и заменяла его фразой: «Пожалуйста, используйте здоровый язык».

Технический термин «скрытый» обозначал слово, которое запрещено использовать в письменной и устной речи. По иронии судьбы само слово «скрытый» было скрытым словом. Список таких слов постоянно обновлялся и после каждого обновления увеличивался. Это заставляло Арвардана напрягать мозг, подбирая слова, которыми можно заменить скрытые. Например, слово «движение» раньше было разрешено, но потом соответствующие власти решили его засекретить, и поэтому Арвардану пришлось написать «изменение позиции».

Заглядывая в список, он быстро составил ответ, по стилю похожий на полученное письмо. «Список» заставлял людей втискивать как можно больше информации в минимальное число слов и отказываться от цветистых выражений и фигур речи. В результате получался пресный текст, похожий на стакан дистиллированной воды: безвкусный. Иногда Арвардану казалось, что однажды он сам станет таким же выцветшим, как его письма, и пресным, как вода, которую он пил каждый день.

Арвардан отправил письмо, но сохранить копию для себя не мог: у его компьютера не было жесткого диска, дисководов, привода для компакт-дисков и даже порта USB. Технология широкополосной передачи данных развилась до такой степени, что люди могли без каких-либо задержек пользоваться программами, хранившимися на удаленных серверах. Благодаря этому устройства для локального хранения данных стали ненужными. Каждый документ или программа, написанные пользователем, каждое движение мышью или нажатие клавиши автоматически передавалось на сервер соответствующих властей. Это облегчало процесс управления Сетью.

Дописав письмо, Арвардан снова впал в тревожное, беспокойное состояние, но никак не мог это выразить, ведь «усталый», «раздраженный» и другие негативные термины считались опасными словами. Если кто-то жаловался на подобные эмоции, получатель письма видел в тексте кучу фраз: «Пожалуйста, используйте здоровый язык».

Так жил Арвардан. Сегодня было чуть хуже, чем вчера, но, наверное, чуть лучше, чем завтра. Но даже такое описание не вполне соответствовало действительности, ведь сам Арвардан точно не знал, что значит «чуть лучше», а что — «чуть хуже». «Лучше» и «хуже» были переменными, а его жизнь — постоянной величиной со значением «репрессия».

Арвардан отставил в сторону мышь, запрокинул голову и вздохнул. (Слово «вздох», по крайней мере, еще не стало скрытым.) Ему захотелось что-нибудь спеть, но он не смог вспомнить ни одной песни. Тогда Арвардан несколько раз свистнул, однако получившиеся звуки были больше похожи на лай собаки, которая болеет туберкулезом, так что от этой затеи ему пришлось отказаться. Соответствующие власти, словно призраки, наполнили всю комнату, не оставляя ему пространства. Арвардан словно тонул в трясине: как только он открывал рот, в него лилась грязь, и поэтому он не мог даже позвать на помощь.

Он несколько раз беспокойно встряхнул головой, и его взгляд упал на телефон. Внезапно он вспомнил, что ему еще нужно зайти к представителям соответствующих властей, чтобы завершить процесс регистрации на интернет-форумах. Он был рад возможности временно освободиться от Сети, где он превращался в сумму сухих чисел и «здоровых слов».

Арвардан надел пальто и закрыл рот маской-фильтром. Немного помедлив, он закрыл уши «слушателем» и вышел.

Пешеходов на улицах Столицы было мало. Теперь, когда Сеть появилась везде, большинство повседневных дел можно было выполнить там. Соответствующие власти не рекомендовали часто выходить из дома, поскольку на улице люди вступали в физический контакт друг с другом, а контролировать подобные контакты было сложно.

«Слушателя», переносную машину для фильтрования речи, создали специально для предотвращения подобных ситуаций. Когда его владелец произносил или слышал запрещенное слово, «слушатель» автоматически его предупреждал. Прежде чем выйти из дома, гражданин был обязан надеть на себя это устройство, чтобы анализировать и критиковать свои собственные реплики в разговорах. Если люди понимали, что рядом находится «слушатель», то часто предпочитали молчать. Соответствующие власти пытались постепенно объединить жизнь в Сети и жизнь в физическом мире так, чтобы они стали в равной степени здоровыми.

На календаре был ноябрь, и ледяной ветер гнал облака по свинцовому, тяжелому небу. По обеим сторонам улицы протянулись ряды электрических столбов, похожих на мертвые деревья. Пешеходы кутались в черные и серые пальто, и горбились так, что напоминали стремительно движущиеся темные точки. Над Столицей висела легкая дымка. Дышать этим воздухом без маски-фильтра было сложно.

«Неужели в последний раз я выходил из комнаты два месяца назад?» — подумал Арвардан, подходя к автобусной остановке.

Стоявший чуть в стороне высокий человек в синей форме, с подозрением смотрел на Арвардана, но затем все-таки подошел поближе и с деланой беззаботностью спросил:

– Сигареты. Не. Найдется?

Человек произносил все очень четко, делая паузы между словами. «Слушатели» еще не умели приспосабливаться к уникальным ритмам и интонации отдельных людей, и поэтому соответствующие власти требовали, чтобы все говорили именно так. Это облегчало работу тем, кто следил за правильным употреблением слов.

Арвардан бросил на него взгляд, облизнул пересохшие губы и ответил:

– Нет.

Человек был разочарован, но отказался признать поражение.

– Может. Выпивка. Есть?

– Нет.

У Арвардана уже давно не было сигарет и алкоголя — возможно, из-за перебоев в снабжении, которые случались довольно часто. Но ситуация показалась Арвардану странной: его «слушатель» ни о чем его не предупредил, а ведь по опыту Арвардан знал: если возникала нехватка сигарет, спиртного или других товаров, соответствующие слова становились скрытыми до тех пор, пока не удавалось ликвидировать дефицит.

Волосы на голове мужчины торчали в разные стороны, а подбородок и щеки были покрыты густой щетиной. От его рубашки исходил какой-то затхлый запах. Человек выглядел утомленным; веки его распухли, а глаза покраснели — как у всех, кто слишком много времени проводил в Сети. Судя по всему, он уже несколько дней не выходил на улицу.

Только теперь Арвардан сообразил, что у человека голые уши. Пространство, где должен был находиться серебристо-серый «слушатель», было пустым. Потрясенный, Арвардан не мог понять, как ему себя вести — то ли напомнить человеку об отсутствии устройства, то ли сделать вид, что он ничего не заметил. «Возможно, стоит сообщить соответствующим властям», — подумал он.

Человек подошел еще ближе; в его глазах горел огонь желания и тоски. У Арвардана защемило сердце, и он невольно сделал шаг назад. Неужели его сейчас ограбят? А вдруг этот человек — сексуальный маньяк, который слишком долго подавлял свои инстинкты? Внезапно человек схватил его за рукав. Арвардан неуклюже попытался вырваться, но не смог.

Громко вскрикнув, человек заговорил так быстро, что Арвардан едва его понимал.

– Я просто хочу побеседовать с вами, сказать всего несколько фраз. Я уже так давно ничего не говорил. Меня зовут Хироши Ватанабэ[10]. Мне тридцать два года. Запомните: тридцать два. Я всегда мечтал о том, что у меня будет дом на берегу озера, лодка и удочка. Я ненавижу Сеть. Долой регуляторов Сети! Сайты отравили разум моей жены, и теперь она называет меня только по номеру доступа. Весь город — сумасшедший дом; более сильные больные управляют слабыми и превращают разумных людей в психов. В жопу запрещенные слова. Как же меня все это задолбало…

Слова текли из человека, словно газировка из бутылки, которую потрясли, прежде чем снять крышку. «Слушатель» Арвардана пищал без умолку. Сам Арвардан удивленно смотрел на человека, но понятия не имел, что ему ответить. И, что пугало его еще больше, он понял, что сочувствует незнакомцу — так же, как люди сочувствуют тем, кто переболел той же болезнью, что и они. Теперь человек уже не жаловался, а просто ругался — произносил самые грубые и недвусмысленные ругательства, которые давным-давно стали скрытыми. Сам Арвардан не ругался лет пять-шесть, и уже года четыре не слышал подобных выражений от других.

Но этот человек нецензурно выражался в общественном месте, словно хотел единым духом выпалить все скрытые, запрещенные слова.

У Арвардана заболели барабанные перепонки от воплей и постоянного писка «слушателя».

В конце улицы появились две полицейские машины и, мигая сиренами, помчались к автобусной остановке.

Человек все еще ругался, когда пять-шесть полицейских в полном боевом облачении подбежали к нему, повалили на землю и принялись бить его дубинками. Человек лягался, и слова вылетали из него еще быстрее, а проклятия становились еще более непристойными. Один полицейский достал липкую ленту, с треском оторвал кусок и заклеил им рот человека, но тот успел крикнуть во все горло:

– Иди ты в жопу, сволочь!

Арвардан увидел, что человек уже не выглядел безумным. Он довольно улыбался, словно его наслаждение, вызванное руганью, опьянило его.

Полицейские затолкали человека в машину. Один из них подошел к Арвардану.

– Он. Ваш. Друг?

– Я. Не. Знаю. Его, — ответил Арвардан.

Полицейский посмотрел на Арвардана. Затем снял с него «слушатель», проверил записи и выяснил, что Арвардан не произнес ни одного запрещенного слова. Тогда он снова надел устройство на Арвардана и предупредил, что все слова арестованного были крайне реакционными, что он, Арвардан, должен немедленно их забыть. Затем полиция уехала.

Арвардан облегченно вздохнул. Именно в тот момент на пустой улице ему вдруг захотелось во все горло заорать: «Иди ты в жопу, сволочь!»

На улице снова воцарился покой. Через десять минут к остановке медленно подъехал автобус. Ржавые двери с лязгом распахнулись, и пустое пространство салона наполнил электронный женский голос: «Пассажиры, внимание. Пожалуйста, будьте вежливыми. В разговоре используйте только слова из «Списка здоровых слов».

Арвардан еще плотнее закутался в пальто.

Приблизительно через час автобус подъехал к его остановке. Через разбитые окна в салон залетал холодный ветер, превращая дыхание Арвардана в пар. Частицы угля и песчинки покалывали его лицо. Арвардан встал, стряхнул с себя пыль, словно мокрый пес — воду, и вышел из автобуса.

Арвардану нужно было зайти к соответствующим властям, в данном случае — в Департамент безопасности Сети, который занимался заявками на регистрацию на форумах. Он находился напротив автобусной остановки, в пятиэтажном кубическом здании из серого бетона. Если бы не редкие окна, то оно походило бы на бетонный блок, твердый и мертвый. Даже комары и летучие мыши старались держаться от него подальше.

Получить разрешение пользоваться форумами было очень сложно. Человеку, подавшему заявку, приходилось пройти почти двадцать процедур и выдержать долгий процесс расследования. Сначала соответствующие власти выдавали только разрешение читать форумы, и лишь через три месяца после этого пользователь мог на них писать. Создать свой собственный форум было невозможно.

Несмотря на эти препятствия, многие пользовались форумами, потому что только там можно было хоть как-то пообщаться. Арвардан решил подать заявку просто из упрямого чувства ностальгии. Он не знал, зачем создает себе столько проблем, — возможно, для того чтобы сделать свою жизнь интересной, или чтобы подчеркнуть связь между собой и своим прошлым.

Арвардан смутно помнил, что в его детстве Сеть была совсем другой, и с тех пор изменилась не технология, а культура. Он надеялся, что форумы помогут ему вспомнить что-то из той эпохи.

Он зашел в здание. Внутри стоял такой же холод, как и снаружи, и там было даже темнее, чем на улице, — в коридорах не горело ни одной лампочки. На стенах, покрашенных синевато-белой краской, висели лозунги и распечатанные правила, связанные с работой в Сети. Втянув в себя ледяной воздух, Арвардан поежился. Единственным источником света здесь служила узкая щель между приоткрытой дверью и дверной коробкой в конце коридора. На двери висела табличка: «Департамент безопасности Сети, отдел форумов».

Арвардан не стал долго думать о том, что по иронии судьбы человек, намеревавшийся воспользоваться одной из виртуальных функций Сети, должен был сам явиться сюда и подать заявку.

Зайдя в помещение, Арвардан немедленно ощутил мощный поток горячего воздуха: отопление в комнате работало на полную мощь, и Арвардану показалось, что в его потерявшие чувствительность от холода руки, ноги и лицо вонзились сотни крошечных иголок. Ему захотелось почесаться.

Внезапно из динамиков на потолке зазвучал электронный женский голос: «Гражданин, пожалуйста, стойте в очереди неподвижно».

Арвардан опустил руки, словно получил удар током, и стал уважительно ждать там. Он окинул взглядом помещение: это был длинный и узкий холл, разделенный пополам мраморной стойкой, которая возвышалась посередине, словно Великая Китайская стена. От пола до потолка тянулись серебристо-белые столбы ограждения.

– Пожалуйста, пройдите к окну номер восемь.

Стойка была такой высокой, что Арвардан не видел, что за ней. Но было слышно, что кто-то подошел к ней с другой стороны, а затем сел.

– Пожалуйста, положите документы в лоток.

Приказ прилетел из динамика, расположенного в верхней части стойки. Неожиданно Арвардан понял, что это другой голос, но при этом настоящий, голос живой женщины. Арвардан попытался задрать голову еще выше, но ничего не увидел: стойка была слишком высокой.

– Пожалуйста, положите документы в лоток.

Голос повторил приказ. В нем появились ноты нетерпения.

«Да, это голос настоящей женщины…» — подумал Арвардан. Электронный женский голос всегда был вежливым и лишенным эмоций. Арвардан положил удостоверение личности, разрешение на доступ в Сеть, карту с номером доступа к Сети, справку об использовании запрещенных слов и другие подобные документы в маленький металлический лоток, засунул его в прорезь, проделанную в боковой стене стойки, а затем закрыл прорезь створкой. Услышав шуршание, он предположил, что человек по другую сторону стойки (возможно, женщина) вытащила лоток.

– С какой целью вы подали заявку на использование форумов?

Женский голос, доносившийся из динамика, звучал по-деловому, профессионально.

– Чтобы, повысить, связанную, с, Сетью, эффективность, работы; чтобы, создать, здоровую, и, стабильную, среду, в, Сети; чтобы, приносить, больше, пользы, родине.

Арвардан делал паузу после каждого слова, хотя и понимал, что это всего лишь формальность. Ему нужно было просто дать стандартный ответ.

Другая сторона погрузилась в тишину. Минуты через две динамик снова ожил.

– Последняя процедура завершена. Теперь вам разрешено пользоваться форумами.

– Благодарю, вас.

Металлический лоток с грохотом вылетел обратно из прорези. К документам, предоставленным Арварданом, добавилось еще несколько листов бумаги.

– Соответствующие власти выдали вам имя пользователя и пароль, список доступных форумов, руководство пользователя, копию правил, а также последнюю версию «Списка здоровых слов». Пожалуйста, также загляните в свою папку «Входящие».

Арвардан шагнул вперед и забрал из лотка документы. Изучив их, он испытал разочарование — его имя пользователя на форумах совпадало с его номером доступа к Сети. Он вспомнил, что во времена его детства человек сам мог выбирать себе имя на форуме.

Однако воспоминания о детстве часто смешивались со сказками и фантазиями и, возможно, не соответствовали реальности. А сейчас реальность заключалась в том, что ты мог использовать только имя и пароль, полученные от соответствующих властей. Причина была проста: имена и пароли тоже могли содержать в себе запрещенные слова.

Он запихнул бумаги в карман пальто. На самом деле они ничего не значили — их электронные копии уже были отправлены ему на почту, но соответствующим властям казалось, что бумажные версии документов внушают пользователям страх и уважение.

Он надеялся, что динамик скажет еще что-нибудь, но с сожалением понял, что человек за стойкой встает и уходит. Прислушиваясь к звуку шагов, Арвардан еще больше убеждался в том, что за стойкой была женщина.

Из динамика в потолке снова донесся пустой, электронный женский голос:

– Вы завершили все необходимые процедуры. Пожалуйста, покиньте Департамент безопасности Сети и вернитесь к работе.

Арвардан с отвращением поморщился и вышел из теплого фойе в ледяной коридор.

На обратном пути Арвардан сжался в комок на сиденье автобуса и замер. Мысль о том, что ему разрешено пользоваться форумами, взволновала его. Он засунул правую руку в карман пальто и трогал документы, пытаясь вспомнить голос той таинственной женщины. Было бы приятно снова его услышать. Одновременно Арвардан гладил большим пальцем верхний лист бумаги в стопке и думал о том, что к этому же документу прикасались ее тонкие, изящные, белые пальцы. Он так возбудился, что ему захотелось заорать: «Иди ты в жопу, сволочь!» Голос того мужчины застрял в голове Арвардана, и ругательства снова и снова вертелись у него на языке.

Внезапно его палец нащупал на обороте одного из листов что-то странное. Осторожно посмотрев по сторонам, Арвардан убедился, что поблизости нет других пассажиров, достал документ и перевернул его, а затем поднес к окну и изучил на просвет.

В правом верхнем углу документа остался след от ногтя — такой маленький, что Арвардан никогда не заметил бы его, если бы не стал ощупывать лист. След был необычным — две дуги, складывающиеся во что-то похожее на окружность или букву «о».

Арвардан осмотрел другие бумаги и вскоре обнаружил, что на них тоже есть похожие следы-символы. Арвардан вспомнил, в каком порядке женщина называла документы, и выписал символы в том же порядке на запотевшем окне автобуса:

З-А-Г-О-Л-О-В-О-К

Заголовок?

Автобус остановился, в салон зашли пассажиры. Арвардан закрыл своим телом надпись на стекле, а затем, притворившись, что зевает, стер буквы рукавом.

Вернувшись в свою комнату, Арвардан снял пальто и маску, сбросил с себя «слушатель», упал на кровать и зарылся лицом в подушки. После каждого выхода из дома он чувствовал себя изможденным — отчасти потому, что его ослабленный организм уже отвык находиться на улице, и отчасти от стресса, который вызывал у него «слушатель».

Когда Арвардан проснулся, то первым делом проверил почту. В папке «Входящие» оказались два письма от коллег и несколько сообщений от Департамента безопасности Сети с электронными копиями документов.

Арвардан открыл список официально разрешенных форумов. Каждый форум был посвящен отдельной теме, но все беседы так или иначе сводились к тому, как наладить сотрудничество, как реагировать на распоряжения Государства и как построить здоровую Сеть. Например, на форуме, посвященном компьютерным технологиям, больше всего обсуждали то, как улучшить процесс блокировки запрещенных слов.

Удивительно, но один из форумов был связан с играми. Его главная тема была посвящена сетевой игре, которая помогает людям использовать здоровые слова. В ней пользователь управлял маленьким мальчиком, который патрулирует улицы и следит за тем, чтобы никто не произносил запрещенных слов и выражений. Если герой находил нарушителя, то мог подойти к нему и раскритиковать его или сообщить о нем в полицию. Чем больше таких преступников ловил мальчик, тем больше он набирал очков, и тем лучше становились награды, которые он получал.

Арвардан открыл несколько форумов наугад. На них все вели себя вежливо и говорили очень здоровые слова — совсем как люди на улице. Нет, тут было даже хуже, чем на улице, — там, по крайней мере, у людей была возможность использовать понятные только им жесты.

Но на форумах пользователи были лишены каких-либо прав на частную жизнь. Соответствующие власти могли изучить каждое движение мыши, каждое нажатие на клавишу, каждый фрагмент информации, который проходил через твой компьютер. Прятаться было негде.

Разочарование и чувство утраты ошеломили Арвардана. Он закрыл глаза и лег. Раньше он, наивный, думал, что форумы будут чуть более открытыми, но теперь ему стало ясно, что атмосфера там еще более душная, чем в жизни. Он застрял в электронном болоте, и ему было нечем дышать.

У него на языке снова закрутилась фраза: «Иди в жопу, сволочь!» Желание выкрикнуть эти слова было настолько сильным, что он с трудом сдержался.

Внезапно он вспомнил про таинственный «заголовок». Что это означает? Сообщения, полученные по электронной почте… Может, в них что-то спрятано? Может, они как-то связаны с «заголовком»?

Арвардан снова повернулся к экрану и тщательно изучил письма, которые пришли из Департамента безопасности Сети. Он открыл эти сообщения и увидел, что в верхней части каждого из них находился заголовок, написанный более крупным шрифтом.

«Откройте/Для/Себя/Мир/Форумов:/Ваше/Имя/Пользователя/И/Пароль»

«Форум:/Руководство/Для/Новых/Пользователей»

«Техподдержка:/Забота/И/Ответственность

Первые слова заголовков складывались в фразу «Откройте форум «Техподдержка».

Арвардан вспомнил, что действительно видел форум с таким названием. Он щелкнул по соответствующей ссылке, надеясь, что это не просто совпадение.

На форуме «Техподдержка» пользователи писали предложения и жаловались на администрацию. Модерировал его человек по имени MICHEAL19387465LLKQ. Сообщений здесь было мало. Арвардан открыл список всех сообщений, а затем прочел каждое. Сообщения были посвящены совершенно разным, не связанным друг с другом темам, и Арвардан не мог понять, что их объединяет.

Арвардан был разочарован; он, казалось, снова оказался в тупике. Но происходящее увлекло его, и он даже не мог вспомнить, когда в последний раз был так возбужден. Он упрямо пялился в экран, пытаясь сохранить в себе ощущение новизны и радости, хотя бы иллюзорное.

Внезапно его взгляд упал на имя администратора. «Макйл» — это «Майкл», но с ошибкой.

Арвардан снова пощелкал по другим сообщениям на форуме и заметил, что некоторые из них также написаны пользователями, у которых какие-то странные имена.

Используя тот же метод, что и раньше, Арвардан собрал сообщения, написанные пользователями с необычными именами, взял первые слова из заголовков и расположил их в порядке, в котором шли числовые части имен. В результате получилось новое предложение:

«Каждое воскресенье в башне «Симпсон», пятый этаж, номер «Б».

В этом должен быть какой-то смысл. Документы, письма, а теперь еще и сообщения на форуме: три раза он собирал подсказки, которые позволяли найти новые подсказки. Кто спрятал эти сообщения в официальных документах соответствующих властей? Что происходит каждое воскресенье в номере «Б» на пятом этаже башни «Симпсон»?

Впервые за долгое время жизнь Арвардана стала увлекательной. Новизна неведомого стимулировала давно потерявшие чувствительность нервы. И, что более важно, благодаря этим играм со словами, размещенными прямо в официальных документах, он почувствовал, что дышит свободно, словно кто-то пробил несколько отверстий в его железной маске.

Построим здоровую и стабильную Сеть!

Иди ты в жопу, сволочь!

Арвардан посмотрел на фон рабочего стола, беззвучно проговорил проклятие и показал экрану «фак».

В течение нескольких дней Арвардан пребывал в состоянии еле сдерживаемого возбуждения. Он был словно ребенок, который, втихомолку набив рот конфетами, невинно улыбается родителям, наслаждаясь своей тайной.

Дни шли чередой; «Список здоровых слов» продолжал уменьшаться, а воздух за окном стал еще более мутным. Арвардан начал использовать «Список здоровых слов» в качестве календаря. Если из него удаляли три слова, значит, прошло три дня. Когда из списка исчезло семь слов, Арвардан понял, что настало воскресенье.

Арвардан — в темно-зеленой армейской шинели, маске-фильтре и со «слушателем» на голове — прибыл в башню «Симпсон» в полдень. В подсказке время не упоминалось, и Арвардан решил, что будет логично прийти около полудня. Его сердце стучало с перебоями. Он представлял себе самые разные варианты развития событий и нервничал. «Что бы ни произошло, вряд ли моя жизнь станет сильно хуже», — подумал Арвардан.

В здании было безлюдно. В пустых коридорах звучало только эхо шагов Арвардана. Он зашел в кабину старого лифта и увидел рекламу «Построим прекрасный дом в Сети» и плакат. На плакате был изображен человек, от лица которого исходил свет истины и справедливости. Человек стоял на фоне Флага и указывал на зрителя пальцем. Над человеком был написан лозунг: «Гражданин, используй здоровый язык». Арвардан отвернулся, но на противоположной стене кабины висел такой же плакат. Прятаться было негде.

К счастью, в тот момент он уже приехал на пятый этаж. Напротив лифта оказалась дверь номера «Б» — зеленая, обшарпанная, с чернильными пятнами на косяке.

Арвардан сделал глубокий вдох и нажал кнопку звонка.

Ему показалось, что звуки шагов за дверью ему знакомы, словно он уже где-то их слышал. Дверь приоткрылась, и в дверном проеме показалась какая-то молодая женщина в зеленом свитере. Ее волосы были собраны в тугой пучок.

– Кого, вы, ищете? — спросила она, наклоняясь вперед и с подозрением вглядываясь в Арвардана.

Именно этот голос доносился из-за стойки в отделе форумов Департамента безопасности Сети. Арвардан подумал, что эта женщина — настоящая красавица, и вдруг понял, что не может отвести взгляда от ее белой кожи и алых губ.

Помедлив, Арвардан поднял правую руку:

– Заголовок.

Арвардан напряженно посмотрел на женщину. Если она сообщит о его странном поведении в полицию, его арестуют и станут выяснять, почему он зашел в чужой дом. По законам Государства «бродяжничество» было лишь чуть менее тяжелым преступлением, чем «использование запрещенных слов».

Женщина едва заметно кивнула, и жестом пригласила Арвардана зайти. Арвардан собирался что-то сказать, но женщина так сурово посмотрела на него, что он сглотнул комок и покорно последовал за ней в квартиру.

Как только они оказались внутри, женщина сразу же захлопнула дверь, а затем задвинула свинцово-серую занавеску. Нервно моргая, Арвардан осмотрелся. Квартира состояла из двух спален и гостиной. В гостиной стоял диван и кофейный столик, на котором лежали букеты красных и лиловых пластмассовых цветов.

Рядом с одной из стен стоял стол с компьютером. На стене висел обычный белый календарь, однако владелец обклеил его по краям розовой бумагой, чтобы он был посимпатичнее. Арвардан заметил в стойке для обуви рядом с дверью четыре пары ботинок разных размеров. Значит, сегодня он — не единственный гость.

Арвардан все чувствовал себя не в своей тарелке. Внезапно женщина легко шлепнула его по спине, призывая его идти дальше. Они прошли по гостиной, затем по короткому коридору и оказались перед еще одной свинцово-серой занавеской. Женщина отодвинула ее и распахнула дверь спальни.

Арвардан увидел комнату, украшенную настоящими, свежими цветами, а в ней — трех улыбающихся людей. Комната была наполнена старыми, давно исчезнувшими из повседневной жизни, вещами: Арвардан увидел картину, написанную каким-то импрессионистом, деревянную статуэтку из Уганды и серебряный канделябр. Ни одного компьютера в комнате не было.

Пока он медлил у входа, женщина зашла в комнату. Она тщательно задернула занавеску и закрыла дверь, а затем повернулась к нему.

– Добро пожаловать в «Клуб общения»!

«Клуб общения?» — подумал Арвардан, но по привычке ничего не сказал. Он не был уверен в том, что это здоровые слова, и поэтому задал свой вопрос только глазами.

– Можешь говорить свободно. Это проклятое устройство здесь не работает, — сказала женщина, указывая на его «слушатель».

И действительно, устройство не издало ни звука, хотя должно было отреагировать на два запрещенных слова — «свободно» и «проклятое».

Арвардан вспомнил человека, которого неделю назад видел на автобусной остановке. Повторит ли Арвардан его судьбу, если снимет с себя «слушателя»?

Женщина заметила, что он колеблется, и указала на занавеску.

– Не бойтесь, она блокирует сигнал «слушателя». Никто ничего не узнает.

Арвардан снял «слушателя».

– Кто, вы? Что, это, за, место? — спросил Арвардан, снимая «слушателя».

Он говорил тихо и все еще не мог отказаться от манеры речи, одобренной соответствующими властями.

– Это «Клуб общения». Здесь ты можешь говорить как угодно, — сказал какой-то мужчина, вставая.

Он был высокий и худой, а на его переносице сидели очки в очень толстой оправе.

Арвардан что-то пробормотал в ответ, но не мог заставить себя повысить голос. Взгляды четырех людей смущали его, и он покраснел.

Женщина, которая впустила его в квартиру, сочувственно на него посмотрела.

– Бедняжка. Не напрягайтесь так — поначалу все так себя чувствуют. Постепенно вы привыкнете. — Она положила Арвардану руку на плечо. — На самом деле мы уже знакомы. По крайней мере, я вас видела.

Она распустила волосы. Черные локоны упали ей на плечи, и в тот миг Арвардан подумал, что она — самая прекрасная женщина в мире.

Наконец ему удалось сказать целое предложение, хотя слова по-прежнему отказывались звучать гладко.

– Я… помню вас, помню ваш голос.

– Серьезно? — рассмеялась женщина.

Она посадила Арвардана на диван и протянула ему стакан воды — старомодный, с выгравированными на нем цветами. От воды исходил слабый аромат. Арвардан решился сделать глоток. Сладкий вкус стал настоящим сюрпризом для его рецепторов языка, привыкших к дистиллированной воде.

– Добыть ее было нелегко, даже сюда ее привозят не каждую неделю. — Женщина села рядом с ним и внимательно на него посмотрела. — Как вы про нас узнали?

Арвардан объяснил, как ему удалось обнаружить последовательность подсказок. Четверо его собеседников одобрительно закивали.

– Ты умный человек. Твой мозг не превратился в кашу, — громко сказал полноватый мужчина тридцати с чем-то лет.

Человек средних лет в очках стиснул руки в одобрительном жесте.

– Ты рожден для того, чтобы стать членом клуба.

– Ладно, — отозвался толстяк. — Давайте поприветствуем нашего нового собеседника.

Все четверо зааплодировали. Арвардан, смущенный, поднял вверх стакан, салютуя им.

Когда аплодисменты стихли, он робко заговорил.

– Можно мне задать вопрос? Что такое «Клуб общения»?

– «Клуб общения» — место, где мы говорим о том, что нам интересно, — ответила женщина, которая его привела. — Здесь нет ни запрещенных слов, ни здоровой Сети. Этот клуб — место, где можно освободить душу и расслабить тело.

– У нас только одна цель — пообщаться, — добавил человек средних лет и поправил очки.

– Но о чем я могу разговаривать?

– Обо всем. Можешь говорить обо всем, что у тебя на душе, — улыбнулся человек средних лет.

«Какие смелые люди! Они ведь, очевидно, нарушают закон», — подумал Арвардан, но понял, что ему тоже хочется стать таким преступником.

– Конечно, нужно кое-что прояснить, — сказала женщина. — Разговаривать опасно, ведь за разговоры членов клуба могут арестовать соответствующие власти. Полиция может в любой момент ворваться сюда и схватить нас по обвинению в незаконном собрании и в использовании запрещенных слов. У тебя есть право отказаться от вступления в наш клуб и немедленно покинуть нас.

Арвардан колебался. «Но ведь если я сейчас уйду, то так и буду всю жизнь задыхаться в болоте», — подумал он. Арвардан и не подозревал, что ему так сильно хочется поговорить.

– Я остаюсь. Я буду беседовать с вами.

– Отлично! — восхищенно воскликнула женщина. — Может, для начала познакомимся? Меня зовут Артемида. А мой номер доступа к Сети… К черту его. Какая разница? У меня есть имя.

Все, включая Арвардана, рассмеялись.

– «Артемида» — просто псевдоним, — продолжала женщина. — Так звали богиню из древнегреческих мифов.

– Псевдоним?

– Точно. На моем удостоверении личности стоит другое имя.

– Но почему?

– Разве вы не устали от имени, которое написано в вашем личном деле? Я хочу дать себе имя, которое мне нравится, даже если пользоваться им я буду только здесь. Псевдоним есть у каждого члена клуба.

Арвардан задумчиво кивнул. Он понимал, что чувствует Артемида. Он сам надеялся, что на форумах сможет выбрать для себя имя.

Артемида сообщила, что работает в отделе форумов Департамента безопасности Сети. Ей двадцать три года, она не замужем, и ненавидит тараканов и пауков. Ее хобби — шитье и цветоводство, а цветы, которыми украшена ее спальня, она тайком нарвала в окрестностях Столицы.

Рядом с ней сидел мужчина средних лет. Его звали Ланселот. Ему был сорок один год, и он работал инженером на электростанции Столицы. Себя он назвал именем верного рыцаря из легенд о короле Артуре. У Ланселота была жена и двое детей — девочка четырех лет и мальчик на год младше. Больше всего на свете они любили лимонные конфеты. Ланселот надеялся, что сможет привести их на следующее заседание клуба. Дети еще учились говорить, и он хотел, чтобы они слушали настоящую речь.

Полный человек тридцати с чем-то лет оказался администратором Сети. Его звали Вагнер. Это удивило Арвардана: у него создалось впечатление, что все администраторы — холодные, неэмоциональные люди, но вот сейчас перед Арварданом сидел энергичный, громогласный человек с лихо закрученными усами. Ценнее всего на свете для него были сигары и билеты в оперу, и чтобы добывать их, он пользовался всеми служебными привилегиями.

– Именно Вагнер добыл занавески, которые не дают «слушателям» принимать сигналы, — добавила Артемида.

Вагнер приподнял воображаемую шляпу и поклонился Артемиде.

Четвертым членом «Клуба общения» была женщина в черной форме. Ей недавно исполнилось тридцать, ее звали Дюрас, и она работала редактором в столичной газете «Дейли таймс». Она была даже еще более худой, чем Артемида, и ее высокие скулы резко контрастировали с запавшими глазами. Говорила она, почти не раскрывая рта. Она любила собак и кошек, хотя сейчас у нее их не было.

– Теперь ты, — сказала Артемида Арвардану.

Арвардан, запинаясь, представился, а затем попытался описать свои хобби и умолк: о них он никогда не думал.

Артемида успокаивающе положила руку ему на плечо.

– Тогда скажи, что тебе очень хотелось бы сделать.

– Я действительно могу говорить все что угодно?

– Все. Здесь нет никаких ограничений.

Арвардан решил, что у него наконец-то появилась подходящая возможность. Он откашлялся, а затем громко и четко крикнул: «Иди ты в жопу, сволочь!»

Все остальные были потрясены. Вагнер первым оправился от шока и энергично зааплодировал. Затем он вынул изо рта сигару и воскликнул:

– Потрясающе! Это должно стать официальной клятвой нашего клуба.

Артемида и Дюрас захихикали. Арвардан понял, что ему нравится не только говорить свободно, но выражать презрение к соответствующим властям с помощью ругательств.

– Какое имя ты выбираешь? — спросила Артемида, наклонив голову набок.

– М-м-м… Ван Эр, — ответил Арвардан.

Он решил назвать себя китайским именем: когда-то у него был друг-китаец, обожавший рассказывать истории, и в каждой из них главного героя звали Ван Эр[11].

Атмосфера в спальне разрядилась, стала дружеской. Все сели поудобнее и заговорили непринужденно. Время от времени Артемида подливала всем чай. Арвардан постепенно расслабился и ощутил небывалое спокойствие.

Артемида снова налила ему в стакан сладкой воды.

– В повседневной жизни мы не можем говорить свободно, и поэтому нам нужно это пространство. Но рекламировать наш клуб в открытую слишком рискованно. Поэтому Ланселот создал систему подсказок, а мы с Вагнером разместили их, пользуясь тем, что у нас есть доступ к Сети. Клуб найдут только те, кто обнаружит подсказки.

– Моя система нужна не только для безопасности, — сказал Ланселот, а затем снял очки и тщательно протер стекла. — Она — квалификационный экзамен для потенциальных членов клуба. Они должны обладать интеллектом и мечтать о свободе.

Вагнер взял сигару, стряхнул пепел в пепельницу и громко сказал:

– Большинство людей, которые подают заявки на пользование форумами, тоскуют по прошлому или мечтают о том, чтобы в их жизни появилось что-то новое. Они надеются найти на форумах то, чего нет в повседневной действительности. Разумеется, в реальности все обстоит иначе, ведь форумы Государство контролирует даже сильнее, чем электронную почту, но их желание указывает на то, что они хотят быть свободными. Вот почему мы прячем подсказки в документах, связанных с форумами. Только те, кто умен и наблюдателен, обнаружат их и придут сюда.

– Вы — второй человек, который нашел «Клуб общения». Первой была мисс Дюрас, — сказала Артемида Арвардану.

Арвардан восхищенно посмотрел на Дюрас.

– Это пустяки, — весело ответила Дюрас. — Моя работа заключается именно в том, чтобы играть со словами.

Арвардан рассказал про безумца, которого встретил на автобусной остановке неделю назад. Когда он закончил, Ланселот со вздохом покачал головой:

– Я видел, как что-то подобное произошло с моим коллегой. Вот почему нам нужно что-то вроде нашего клуба, чтобы выпускать пар. Запреты так давят на людей, что они сходят с ума, поскольку не могут ни думать, ни выражать свои мысли.

Вагнер наклонился сначала в одну сторону, потом в другую, потягиваясь.

– Именно это и нужно соответствующим властям, — сказал он. — Благодаря подобным запретам выживают только тупые. А общество, состоящее из одних дураков, — стабильное общество.

– Вы ведь тоже принадлежите к соответствующим властям, мистер Вагнер, — игриво сказала Артемида, наливая ему чай.

– Мисс Артемида, я обычный человек, как и все остальные, с той разницей, что мне разрешено использовать чуть больше запрещенных слов.

Все рассмеялись. Арвардан никогда не слышал, чтобы люди так много говорили. К своему удивлению, он быстро почувствовал себя в своей тарелке. Ощущение того, что перед ним — незнакомые люди, быстро улетучилось. Кроме того, исчезли давно ставшие привычными для него головокружение и тяжесть в груди.

Разговор быстро свернул от дел самого клуба на другие темы. Артемида спела песню; Ланселот рассказал пару анекдотов, а Дюрас поведала об обычаях южных провинций Государства. Вагнер даже спел арию из оперы. Арвардан не понял в ней ни слова, но, тем не менее, горячо ему аплодировал. В укромном уголке Столицы пять человек, не желающих тонуть в молчании, наслаждались роскошью — беседой.

– Ван Эр, вы про «1984» знаете? — спросила Артемида, садясь рядом с Арварданом.

Арвардан покачал головой.

– Я знаю только то, что 1984 — часть моего номера доступа к Сети.

– Это книга.

– Книга?

Это было старое слово. Компьютерные технологии развились настолько, что вся имеющаяся информация уже находилась в Сети, и любой мог получить цифровую версию опубликованного произведения в сетевой библиотеке. Бумажные книги постепенно исчезли, поскольку соответствующие власти считали, что они — напрасная трата ресурсов.

– Понятно, почему соответствующие власти предпочитают электронную литературу, — заметил Вагнер. — Если книги электронные, их легко обеззаразить — для этого нужно просто найти и заменить все нездоровые слова. А на редактирование бумажных книг ушла бы вечность.

– «1984» — великолепная книга. В ней один философ древности предсказал то, что произойдет в нашем современном мире, поведал о борьбе между тиранией и свободой за тело и душу, — с жаром сказала Артемида. — Эта книга — краеугольный камень «Клуба общения».

– Где ее можно прочитать? — спросил Арвардан, глядя в темные глаза Артемиды.

– Ее бумажный экземпляр мы не нашли, а в цифровой библиотеке ее, разумеется, нет. — Ланселот покачал головой, но затем улыбнулся и указал на Дюрас. — Наша мисс Дюрас может по праву гордиться своей памятью. Много лет назад ей посчастливилось прочесть этот роман, и она помнит его наизусть почти целиком.

– Чудесно! И затем она восстановила книгу по памяти?

– Нет, это было бы слишком опасно. Владеть бумажной книгой — серьезное преступление, и это поставило бы под удар наш клуб. Книги у нас нет, но на каждом заседании мы просим мисс Дюрас прочитать нам что-нибудь из нее.

Все затихли. Дюрас вышла на середину комнаты. Арвардан как бы невзначай обнял Артемиду за плечи, и она наклонилась к нему. Он ощутил ее аромат, и его сердце затрепетало.

Дюрас говорила негромко, но четко и с напором. Обладая удивительной памятью, она помнила не только сюжет, но и многие подробности, и даже цитировала целые куски дословно. Сейчас Дюрас дошла до того места, где Джулия, притворившись, что падает, незаметно передала Уинстону записку со словами «Я люблю вас». Дюрас рассказывала так живо, что ее рассказ увлек всех. На Артемиду эта история произвела особое впечатление, и она не заметила, что Арвардан не сводит с нее глаз.

Когда Дюрас остановилась, чтобы выпить воды, Вагнер решил высказать свое мнение:

– Автор «1984» предсказал наступление тоталитаризма, но не предвидел развитие технологий.

Арвардан снова поразился, каким острым умом обладает этот грузный технократ.

– В Океании люди по-прежнему могли тайно передавать друг другу записки и выражать свои мысли, — продолжил Вагнер. — Но сейчас все иначе. Соответствующие власти заставили всех нас жить в Сети; даже если бы мы хотели переписываться в ней, администраторы это несомненно заметили бы. Прятаться негде. А в реальной жизни мы вынуждены носить на себе «слушателей», — Вагнер стукнул сигарой по бедру. — Проще говоря, техника сама по себе нейтральна, но технический прогресс позволяет свободному миру стать еще более свободным, а тоталитарному обществу — еще больше повысить уровень репрессий.

– Вот слова настоящего философа, — сказала Артемида и подмигнула Арвардану.

Она достала из шкафа печенье и раздала его всем.

– Та же история с нулями и единицами, — заметил Арвардан. — Кто-то сделает из них полезную программу, а кто-то — вредоносный вирус.

Вагнер радостно щелкнул пальцами.

– Отлично, Ван Эр. Ты делаешь честь всем программистам.

Дюрас бросила взгляд на часы, висевшие на стене, и напомнила остальным, что время вышло. Заседания клуба не могли быть долгими: чем дольше «слушатели» оставались заблокированными, отрезанными от общей системы, тем выше опасность разоблачения.

– Ладно. Последние полчаса посвятим делам.

Артемида убрала со стола пустые чашки, Ланселот и Вагнер встали, чтобы размять затекшие мышцы. Только Дюрас сидела, не шевелясь.

– Дела? Какие дела? — спросил Арвардан.

Чем еще могут заниматься члены «Клуба общения»?

– А, точно. У нас есть и другие дела. — Артемида убрала локоны, закрывшие лицо, и обольстительно ему улыбнулась. — Нам еще нужно откровенно пообщаться.

– Откровенно пообщаться?

– Да. Попросту говоря — потрахаться.

Арвардан побледнел и часто задышал. Ему показалось, что в живот ему закачали воздух, охлажденный до минус тридцати. Он не верил своим ушам.

Соответствующие власти, разумеется, разрешали секс, но только между супругами. Существовал сложный набор алгоритмов, с помощью которых рассчитывались разрешенные по закону частота и продолжительность совокуплений в зависимости от возраста пары, здоровья супругов, уровня доходов, профессии, числа правонарушений, а также от состояния окружающей среды и климатических условий.

Не состоящим в браке людям — таким, как Арвардан, — строжайше запрещалось участвовать в каких-либо действиях сексуального характера (в том числе мастурбировать), а также читать или просматривать материалы, связанные с сексом; в любом случае такие непристойные слова, как «мастурбировать» и «секс», уже были удалены из «Списка здоровых слов».

– В «Клубе общения» свобода слова, а также свобода спать с кем угодно, — сказала Артемида, ничуть не смущаясь. — Мы разговариваем друг с другом, а затем выбираем того, с кем хотим заняться любовью, — так же, как выбираем слова, которые хотим произнести.

– Разумеется, мы никого не принуждаем, — мягко заметил Ланселот, заметив, что Арвардану не по себе. — Все построено на согласии взрослых людей. Мне сегодня нужно уйти пораньше и заехать за детьми, так что у вас как раз будет нужное число.

Арвардан побагровел. Он почувствовал, что раскаляется, словно его компьютер летом. Он не мог отвести взгляд от Артемиды. Он так долго мечтал о женском обществе и сейчас впервые был так близок к цели.

Ланселот попрощался со всеми. Артемида взяла Арвардана за руку и повела его в другую спальню — чистую и почти неукрашенную. В ней, очевидно, жила сама Артемида.

Артемида взяла инициативу на себя. Выполняя ее распоряжения, Арвардан постепенно расслабился и позволил скрытым в его сердце желаниям выйти наружу. Представляя себе мягкий, теплый голос настоящей женщины, он мечтал хоть как-нибудь изменить свою скучную, упорядоченную жизнь, и теперь его мечты наконец сбывались. Арвардан не знал, есть ли различие между его желанием овладеть Артемидой и желанием сказать: «Иди в жопу, сволочь!» — но ему показалось, что проанализировать это можно и в другое, более подходящее время.

Когда он очнулся, то увидел, что Артемида лежит рядом с ним; ему показалось, что ее обнаженное тело похоже на белую нефритовую статую. Даже во сне она была прекрасна. Он встал и зевнул. Артемида открыла глаза.

– Приятно, да? — спросила она.

– Да… — Арвардан не знал, что еще сказать. Помолчав, он неуверенно спросил: — Раньше… с Ланселотом и Вагнером ты тоже… м-м… Ну, то есть ты делала то же, что и сейчас?

– Да, — мягко ответила Артемида.

Она села, и ее волосы упали с плеч, закрыв грудь. Откровенность Артемиды сбила Арвардана с толку. В комнате повисло неловкое молчание.

– Помнишь историю, которую мы слушали? — наконец спросила Артемида. — Женщина протянула мужчине записку, в которой было написано: «Я люблю вас».

– Да, — ответил Арвардан.

– Слова «любить» нет в «Списке здоровых слов», который пропагандируют соответствующие власти.

В глазах Артемиды Арвардан увидел сожаление и боль утраты.

– Я люблю тебя, — сказал Арвардан, не думая.

Он знал, что здесь он может говорить все, что захочет.

– Спасибо, — вежливо улыбнулась Артемида.

Она оделась и приказала Арвардану последовать ее примеру. Арвардан был слегка разочарован тем, что она ответила не так пылко, как ему бы хотелось, — напротив, она вела себя так, словно его слова не имеют особого значения.

Дюрас и Вагнер уже ушли. Артемида проводила Арвардана до дверей.

– Никому не говори про «Клуб общения» или про кого-то из нас, — напомнила она, протягивая ему «слушателя». — За пределами клуба мы друг друга не знаем.

– Понимаю, — ответил Арвардан и повернулся, чтобы уйти.

– Ван Эр…

Арвардан обернулся. Прежде чем он успел что-то сообразить, она крепко его поцеловала. Затем он услышал ее шепот:

– Спасибо. Я тоже тебя люблю.

На глаза Арвардана навернулись слезы. Он надел «слушателя», открыл дверь и вышел в удушающий мир, но уже совсем в другом настроении.

После этой встречи душевное состояние психики Арвардана явно улучшилось: теперь он упивался мыслью о том, что состоит в тайном клубе. Раз в неделю-две члены клуба встречались, чтобы поговорить, спеть пару песен и послушать, как Дюрас пересказывает «1984». Арвардан еще несколько раз насладился откровенным общением с Артемидой и время от времени таким же образом пообщался с Дюрас. Теперь у него было две личности: Арвардан, который жил в реальном мире и в Сети, и — Ван Эр, член «Клуба общения».

На одном заседании клуба Арвардан спросил:

– Неужели, кроме нас, никто не встречается, чтобы поговорить наедине?

– По слухам, в Государстве есть места — вдали от Столицы, где-то в горах, где собираются настоящие радикалы. Там они не только общаются, но и готовят акты насилия. С криками они бросаются на государственных чиновников и даже проклинают солдат, которые их расстреливают, — ответил Вагнер.

– А мы можем к ним присоединиться? — спросил Арвардан.

– Только если ты готов отказаться от безопасной и все еще комфортной жизни. Радикалы живут в таких суровых краях, где нет ничего, кроме свободы слова. Там даже чистой воды не хватает, — холодно заметил Вагнер.

Арвардан вздрогнул и не стал развивать эту тему. Да, он, конечно, хотел говорить, но не настолько, чтобы бросить то немногое, что у него есть. Лучше пить дистиллированную воду, чем умирать от жажды, и «Клуб общения» достаточно подпитывал его иссохшую душу. В общем, Арвардан был готов довольствоваться малым.

На следующем заседании разговор пошел о запрещенных словах. Арвардан вспомнил, что давным-давно соответствующие власти вроде бы опубликовали «Список запрещенных слов» и приказали администраторам сайтов в Сети тайно сверяться с ним. На то заседание Вагнер принес бутылку вина и был в хорошем настроении. Он рассказал им про то, как эволюционировала система запретов: он, администратор, имел доступ к историческим документам, связанным с этим процессом.

Поначалу Государство скрывало только определенные запрещенные слова, но власти быстро поняли, что это фактически бесполезно: чтобы обойти систему проверки, пользователи просто вставляли в такие слова особые символы или цифры, или писали их с ошибками. В ответ власти попытались скрыть эти варианты написания, но все прекрасно знали, что число комбинаций символов, похожих на то или иное слово, было почти бесконечным. Если вы обладали воображением, то всегда могли придумать новую комбинацию и сообщить собеседнику свою мысль. Например, слово «политика» можно было написать, как «полит/ка», «?итика», «пол/итик$» и так далее.

Выяснив, в чем проблема, соответствующие власти сменили курс. Поскольку отфильтровать все комбинации букв, означающих то или иное слово, было невозможно, власти запретили использование всех слов, кроме тех, которые зафиксированы в словарях. Поначалу эта тактика была очень успешной, и благодаря ей число нарушителей значительно снизилось. Но очень скоро люди обнаружили, что можно обсуждать опасные идеи с помощью каламбуров, омонимов и рифмующегося сленга. Граждане с богатым воображением использовали метафоры, метонимию, аналогию, этимологию и другие приемы, чтобы заменить запрещенные слова разрешенными. Человеческий разум значительно превосходил компьютеры в креативности. Компьютер мог перекрыть один путь, но у человека оставалось великое множество других путей.

Казалось, что чаша весов в этой скрытой борьбе склонилась на сторону народа, но затем появился человек, мысливший нестандартно. Кто он, оставалось загадкой: одни говорили, что он — главный администратор соответствующих властей; другие утверждали, что он — опасный преступник, которого арестовали за многократное применение запрещенных слов. Именно он переломил ход войны между Государством и людьми.

Он объяснил властям, что правила должны не перечислять запрещенные слова, а рассказывать, что именно можно говорить, и как это можно говорить. Соответствующие власти немедленно воспользовались его советом и выпустили новые инструкции. «Список запрещенных слов» удалили, и его заменил «Список здоровых слов».

На этот раз люди начали проигрывать. В прошлом они радостно играли в кошки-мышки с властями в Сети и в повседневной жизни, но теперь Государство взяло людей за горло, поскольку вся структура и «кирпичи» языка оказались под его контролем.

Тем не менее люди не сдались. Они начали выбирать отдельные слова из «Списка» и использовать их в новых сочетаниях, чтобы придавать им преступные значения. Например, повторенное дважды слово «стабилизировать» означало «свергнуть», а «стабилизировать» и «благополучие» вместе означали «скрыть».

Соответствующим властям пришлось следить за новыми веяниями, удалять все больше слов из списка.

– Пока в мире есть даже два слова, или даже две буквы, люди все еще могут свободно обмениваться идеями. Вы азбуку Морзе знаете?

Вагнер сделал паузу, глотнул вина и с удовольствием рыгнул.

– Но за эту войну пришлось дорого заплатить: мы утратили язык. У нас все меньше возможностей выражать свои мысли, наша речь становится сухой и банальной. Все больше людей выбирают молчание. Но с точки зрения соответствующих властей это хорошо, — заметил Ланселот. Он, явно встревоженный, ритмично постукивал пальцами по столу. — Разве не стремление людей к свободе ставит язык на грань уничтожения? Какая ирония! Но смеяться последними будут соответствующие власти.

– Нет-нет. Они не поймут, какое чувство связано со смехом, — возразил Вагнер.

– Мне кажется, что соответствующие власти живут в постоянном страхе. Они боятся, что люди начнут использовать слишком много слов и выражать слишком много мыслей, и это позволит им выйти из-под контроля. — Лицо Артемиды стало холодным, жестким, словно она была на работе. — Построим здоровую и стабильную Сеть!

Дюрас, Ланселот и Вагнер расхохотались. Не смеялся только Арвардан, у него в голове застряли слова Ланселота: на войне между народом и соответствующими властями умирает язык. Значит, «Клуб общения» — просто шанс насладиться последней минутой тишины, когда задернули занавеску на окне в вагоне поезда, который мчится к обрыву.

На этой неделе у Дюрас были критические дни, и поэтому она ушла рано. Артемида вымыла чашки и улыбнулась мужчинам.

– Ну что, попробуем вчетвером?

Ланселот похлопал Арвардана по плечу.

– Мы пока посидим здесь. Я хочу кое-что обсудить с Ван Эром.

Артемида повела Вагнера во вторую спальню. Арвардан пришел в замешательство, не понимая, что нужно Ланселоту.

Ланселот снова сел на диван. Его лицо посерьезнело.

– Вагнер рассказывал тебе про радикальные организации? — спросил он.

Арвардан кивнул.

– Что ты о них думаешь? — спросил Ланселот.

– Я восхищаюсь этими людьми, но не уверен, что стоит заходить так далеко. Одними словами сыт не будешь.

Хотя Арвардан никогда не был в горах, он часто слышал, что люди там живут бедно.

Горько рассмеявшись, Ланселот глотнул кофе из чашки.

– Когда-то я был в одной из групп радикалов. Но теперь я дезертир.

Арвардан уставился на него.

– Поначалу у меня были идеалы, — продолжал Ланселот. — Я ушел в горы и присоединился к радикалам. Но когда восторг от обретенной свободы прошел, остались только лишения и боль. В конце концов я дрогнул и, бросив друзей, тайком пробрался в Столицу. Теперь я прячусь в спальне девушки, болтаю, трахаюсь, пью кофе и говорю, что доволен жизнью.

– Ты жалеешь о том, что ушел?

– То, о чем я жалею, — не главное. — Ланселот протянул Арвардану клочок бумаги с адресом. — Выучи адрес, а бумагу съешь, — сказал Ланселот. — Если вдруг твоя жизнь тебе надоест, сможешь в любое время уйти в горы и связаться с ними.

– Ты и другим дал этот адрес?

– Нет. Нам достаточно «Клуба общения», но ты — другой, ты очень похож на меня в молодости. Ты выглядишь тихим, но внутри тебя есть опасная искра. Я уже утратил амбиции и желание изменить мир, но не хочу, чтобы все остальные стали такими же, как я.

– Но я…

– Ничего мне не обещай. Это просто еще один вариант.

Вернувшись домой, Арвардан лег на кровать, положил руки за голову и погрузился в раздумья. Он был без ума от Артемиды и ничего не мог с этим поделать. Арвардан завидовал Уинстону из романа «1984»: у Уинстона и Джулии была своя комната — мир, который принадлежал только им двоим.

(Арвардан вспомнил и разговор с Ланселотом, но быстро выбросил его слова из головы — прячущиеся в горах радикалы привлекали его не так сильно, как тело Артемиды.)

Однажды во время «откровенного общения» с Артемидой Арвардан поведал ей о своих мыслях. Она не ответила ему напрямую, но заметила, что их отношения достигли своего предела, и уже не изменятся. Соответствующие власти не будут спать вечно.

– Мы можем выразить наши чувства только в клубе, но это уже огромная роскошь, — сказала она, нежно поглаживая его грудь. — В «Клубе общения» мы — Артемида и Ван Эр, но в остальное время ты ARVARDAN19842015BNKF, а я — ALICE19387465BJHD.

Арвардан мог лишь вздохнуть в ответ. На самом деле он и не должен был просить о большем.

Изменились не только его чувства, но и Сеть. С тех пор как Арвардан вступил в «Клуб общения», он постепенно начал замечать скрытые стороны Сети. Как и сказал Вагнер, война между людьми и соответствующими властями не закончилась. Речь и мысли продолжали проникать сквозь трещины в системе.

Арвардан заметил, что в шаблонных письмах и сообщениях на форумах скрыто много деталей, на которые стоит обращать внимание. Многие люди создавали свои шифры, и в каждом случае требовался отдельный способ расшифровки. Арвардан не знал, каким тайным смыслом обладают подобные сообщения, но был уверен в одном: «Клуб общения» — не единственная подпольная группа. Вагнер был прав: люди всегда пытались использовать «здоровые» слова для выражения «нездоровых» мыслей.

В прошлом Арвардан лишь подозревал, что его как-то ограничивают, но теперь четко видел пульсирующие артерии и вены системы, а также трюки, которыми пользуются соответствующие власти. Свобода, которой он наслаждался в «Клубе общения», заставила его острее чувствовать отсутствие свободы в обычной жизни.

«Иди ты в жопу, сволочь!»

На каждом заседании клуба трое мужчин выкрикивали эти слова. Они прекрасно понимали, что это ни на что не влияет, но им нравилось ощущение, которое создавала у них данная фраза.

Одна неделя выдалась для Арвардана особенно напряженной. Его коллегу по неизвестной причине устранили, весь проект лег на плечи Арвардана. В ходе проекта предстояло создать программу для соответствующих властей, которая позволяла бы управлять энергоснабжением нового, мощного и активного «слушателя». Обычно Арвардану о таких вещах не сообщали, но поскольку он лишился коллеги, начальство решило ввести его в курс дела. Программа была сложной, и ему пришлось работать на компьютере более двенадцати часов в день, делая перерывы только для того, чтобы поесть, выпить дистиллированной воды, или немного поспать, когда тело уже не выдерживало нагрузок. Комната Арвардана пропахла потными носками и рубашками.

По стечению обстоятельств, в его комнате вышло из строя отопление: серые радиаторы, в которых уже не циркулировала горячая вода, стали ледяными. Арвардан проверил их и понял, что проблема не в трубах. Поскольку подобное несчастье произошло и с его соседями, значит, сломалась вся система. Единственный плюс заключался в том, что теперь, когда его жилище превратилось в холодный погреб, в нем уже не так воняло. В комнате, в которой и так было неуютно, все поверхности покрылись слоем инея. Арвардан надел всю теплую одежду, залез в постель и направил на себя вентиляторы компьютера — единственного источника тепла.

Соответствующие власти временно запретили слова «тепло», «печь» и другие, похожие на них, и отправить жалобу в организации, занимающиеся отоплением, Арвардан не мог. Ему оставалось одно — тихо ждать. Чтобы терять меньше тепла, он старался двигаться как можно меньше; шевелились только его пальцы на клавиатуре.

На четвертый день после поломки отопления радиаторы наконец начали гудеть и лязгать: в них потекла горячая вода. Комната снова нагрелась, а временно запрещенные слова вернулись в «Список». Поэтому письма и сообщения на форумах пестрели такими фразами, как «Поздравляем соответствующие власти за то, что они стремительно восстановили подачу тепла и согрели нуждающихся людей!» и «Народное правительство заботится о народе!» и так далее.

Но для Арвардана это произошло слишком поздно: он простудился, жутко простудился. Его голова болела так, словно кто-то всадил в нее разрывную пулю. Он мог лишь лежать на кровати и ждать врача.

Врач пришел, поставил Арвардану капельницу, дал какие-то таблетки без названия и сказал, что ему нужно отдохнуть. Болезнь не прошла даже через несколько дней; Арвардан сильно ослаб и даже думал, что скоро умрет.

Лежа в постели, Арвардан с сожалением думал о том, что придется пропустить встречу клуба. «Клуб общения» был его единственной радостью в жизни, а теперь Арвардан ее лишился. Он накрыл голову одеялом и подумал: «Принесет ли Вагнер что-нибудь особенное? Приведет ли Ланселот своих детей? И Артемида…» Если там не будет Арвардана, с кем она будет «откровенно общаться» — с Вагнером или с Ланселотом?

Он подумал и о Дюрас. На последней встрече клуба она дошла до того места, где Уинстон сказал Джулии: «Мы мертвецы», и Джулия повторила: «Мы мертвецы». А затем третий голос сказал: «Вы мертвецы».

На этом Дюрас остановилась. Арвардану отчаянно хотелось узнать, что произошло дальше. Кому принадлежал третий голос? Партии? Уинстона и Джулию арестуют? Что с ними станет?

– Пусть история остановится на самом интересном месте, тогда следующая неделя для нас будет наполнена радостью ожидания, — сказала Артемида, и они вернулись к радости откровенного общения.

Арвардан болел десять дней, а когда выздоровел, то первым делом посмотрел на календарь, висевший на стене. Было воскресенье, день заседания клуба. Арвардан уже пропустил одну встречу и чувствовал себя, как человек, умирающий от жажды. Даже во сне он видел, как разговаривает в клубе.

Арвардан умылся, аккуратно сбрил густую щетину ржавой бритвой, почистил зубы и пригладил волосы с помощью горячей воды и полотенца. Поскольку он болел, соответствующие власти выдали ему дополнительный паек — два круассана, две банки газировки и упаковку сахарного песка. Он завернул все это в пластиковый пакет и положил сверток в карман пальто, чтобы поделиться с членами клуба.

Выйдя из автобуса, Арвардан нащупал сверток в кармане и направился к башне «Симпсон». На полпути он поднял голову, и ледяной кулак стиснул его сердце с такой силой, что Арвардану пришлось остановиться.

Что-то было не так.

Он посмотрел на пятый этаж. Окно в квартире Артемиды, выходившее на улицу, было занавешено розовыми занавесками-«щитами», но сейчас их кто-то отдернул. Артемида никогда бы не сделала так во время заседания клуба. Еще более странным было то, что кто-то открыл окно. Воздух в Столице был ужасно грязным, и никто бы не стал распахивать окна, чтобы проветрить комнату.

Сегодня заседания клуба не будет. Что-то произошло.

Арвардан посмотрел на окно, и его сердце бешено забилось. Внезапно он увидел то, что едва не заставило его потерять сознание.

В его голове осталась только одна мысль. «На этой неделе заседания клуба не будет. Заседаний больше никогда не будет», — пробормотал он. Его лицо посерело.

На его стороне улицы в укромном уголке стояло устройство, похожее на антенну радара, и Арвардан точно знал, что это. Он писал программу именно для него — для нового, мощного, активного «слушателя». Это устройство могло посылать электромагнитные волны, чтобы издали улавливать вибрации голосов в стенах и окнах, и искать в речи запрещенные слова.

Если такое устройство установили прямо рядом с домом Артемиды, значит, соответствующие власти знали все, что происходит в «Клубе общения». Волны нового «слушателя» могли легко пробить свинцовые занавески и передать слова членов клуба властям.

Появление этого устройства ознаменовало собой начало новой эры. Соответствующим властям уже не нужно было пассивно ждать; теперь они могли в любой момент изучить любую реплику каждого человека. Арвардан без труда представил себе, что произошло. Власти записали разговоры Артемиды с другими членами Клуба, а затем полиция ворвалась в квартиру и арестовала всех. После обыска в квартире уже ничего не осталось.

Арвардан почувствовал себя так, словно кто-то повернул нож в его сердце. Да, он избежал ареста, но совсем не считал, что ему повезло. У него скрутило живот, к горлу подступала тошнота. Он хотел блевать, но он не мог — и само слово «блевать» было запрещено. Его организм, только что переболевший, не выдержал еще одного потрясения. Арвардан затрясся, словно в лихорадке.

Он не мог идти дальше. Он повернул обратно, сел на другой автобус и еще крепче стиснул зубы. Вернувшись к своему дому, Арвардан увидел, что рядом с его зданием устанавливают активного «слушателя». Темная антенна протянулась к небу, и вместе с другими антеннами она сплетала огромную невидимую Сеть, которая накрыла собой всю Столицу.

Арвардан, опустив голову, он прошел мимо «слушателя», и вернулся домой. Оказавшись в своей комнате, он упал на кровать и зарылся лицом в подушку, не смея плакать. Он даже не мог сказать: «Иди в жопу, сволочь».

После этого жизнь Арвардана стала нормальной, такой же, как и раньше, — здоровой, стиснутой жесткими рамками, лишенной эмоций и вульгарных радостей. Ланселот сказал, что стремление людей к свободе ставит язык на грань уничтожения. Смерть «Клуба общения» и слов «клуб», «опера», «откровенный» и «общение» из «Списка здоровых слов».

Хотя пользоваться цифрами никто не запретил, число «1984» вывели из обращения. Однажды утром Арвардану без предупреждения выдали новый номер, уже не содержавший данной последовательности цифр. Кроме того, программистам приходилось постоянно следить за тем, чтобы в их программах не было запрещенных чисел. Это значительно увеличило нагрузку, и теперь Арвардан уставал еще больше.

Арвардан так и не узнал, что произошло дальше в романе «1984».

Дюрас, единственный человек, которая это знала, исчезла. Поэтому окончание истории про Уинстона и Джулию навсегда осталось для него тайной — так же, как и судьба Ланселота, Вагнера, Дюрас и Артемиды.

Больше всего он боялся за Артемиду. Каждый раз, когда он вспоминал это имя, Арвардан невольно впадал в депрессию. Что с ней? Ее ликвидировали? Если так, то единственный след, который останется после нее в мире, — это псевдоним в памяти одного программиста.

Через три недели после разгрома клуба все по-прежнему было спокойно. За Арварданом никто не пришел, и он решил, что, возможно, остальные отказались его выдать. Но, может, все дело в том, что власти ничего о нем не знали. Возможно, они выяснили, что он программист по имени Ван Эр, но в Столице жили тысячи программистов, и Ван Эр был просто псевдоним.

Жизнь шла как обычно. Нет, на самом деле одно отличие все-таки было: «Список здоровых слов» стал уменьшаться все быстрее и быстрее. Каждый час, каждую минуту из него исчезали слова. По мере того как ускорялся пересмотр «Списка», письма и сообщения на форумах становились все более пресными и банальными. Поскольку для выражения немыслимо большого диапазона мыслей приходилось использовать исключительно ограниченный набор слов, все больше людей выбирали молчание. Даже тайных шифров и спрятанных подсказок стало меньше.

Однажды Арвардан оторвал взгляд от компьютерного экрана и посмотрел на дымчато-серое небо за окном. У него сдавило грудь; он закашлялся от боли, выпил дистиллированной воды из одноразового пластикового стаканчика и выбросил его в мусорное ведро, тоже сделанное из пластмассы. Услышав глухой звук пластмассы, ударившейся о пластмассу, Арвардан подумал, что и его собственный мозг тоже набит мусором. Он постучал по голове костяшками пальцев — и действительно до него донесся тот же тусклый, пустой звук.

Он надел пальто и маску-фильтр и вышел за дверь. «Слушателя» он с собой не взял, потому что в нем больше не было необходимости: город наполнился активными «слушателями», внимательно следящими за тем, не произнес ли кто-то запрещенное слово. Теперь вся Столица стала такой же, как и Сеть — здоровой и стабильной.

У Арвардан был законный повод выйти на улицу — он решил сдать свое разрешение на пользование форумами, поскольку уже в нем не нуждался: электронная почта, форумы, сайты — все стало одинаковым.

Календарь сказал ему, что на дворе весна, но на улице по-прежнему было очень холодно. Высокие серые здания напоминали каменный лес при абсолютном нуле. Порывы ветра приносили желтый песок; ядовитые, удушливые выхлопные газы струились между домами, заполняя все доступное пространство, и скрыться от них было невозможно. Арвардан засунул руки в карманы, поднял воротник и пошел к зданию, в котором располагался Департамент безопасности Сети.

Внезапно он остановился; его ноги онемели, и он не мог сдвинуться с места. Он увидел Артемиду — она в черной форме стояла перед ним, рядом с фонарем. Но как она изменилась! Она постарела лет на десять, не меньше. Ее лицо покрылось морщинами, и в ней не осталось ничего от юношеской энергии.

Артемида услышала его шаги и повернулась к нему. Ее глаза показались ему особенно пустыми. Она уставилась куда-то вдаль, не видя Арвардана.

Арвардан никогда не думал, что встретит ее здесь. В его сердце, надолго уснувшем, вспыхнули искры, но его притупившаяся и усталая психика была уже неспособна испытать волнение.

Они долго смотрели друг на друга. В конце концов он подошел к ней и нерешительно задвигал губами, словно собираясь что-то сказать. Но когда он достал свежую, сегодняшнюю версию «Списка здоровых слов», то увидел, что список пуст, — соответствующие власти удалили даже последнее слово.

В его сознании вспыхнул адрес — к счастью, техника еще не научилась блокировать мысли. Возможно, пришло время отправиться в горы. Терять ему было нечего.

Кто-то должен это сделать.

Поэтому Арвардан ничего не сказал. Не останавливаясь, он прошел мимо Артемиды, и постепенно его силуэт растворился в толпе — такой же серой и тихой, как и он.

Город казался особенно молчаливым.

Хао Цзинфан

Хао Цзинфан — автор нескольких романов, сборника эссе о путешествиях и большого количества рассказов, которые опубликованы в самых разных изданиях — таких, как Science Fiction World, Mengya, New Science Fiction и ZUI Found. Ее произведения отмечены премиями «Иньхэ» («Галактика») и «Синъюнь» («Туманность»). Она изучала физику в университете Цинхуа, а затем училась в аспирантуре в Центре астрофизики того же университета. Недавно Хао получила в Цинхуа докторскую степень по специальности «экономика и управление» и в данный момент работает в аналитическом центре.

Хао не ограничивает себя каким-то одним жанром: ее последний роман, «Год рождения: 1984», например, можно отнести к «большой литературе». Ее истории, наполненные интересными образами и точными описаниями, обычно тщательно выстроены на нескольких уровнях.

Широкий диапазон интересов и литературных приемов Хао Цзинфан нашли свое отражение в этой антологии: «Невидимые планеты» — сказка в традиции Итало Кальвино, а «Складывающийся Пекин» — антиутопия «ближнего будущего», в которой акцент сделан на экономике. Оба произведения можно рассматривать с разных точек зрения. «Складывающийся Пекин» также вошел в две другие антологии — Best Science Fiction & Fantasy 2015 (редактор — Рич Нортон) и The Best Science Fiction of the Year (редактор — Нил Кларк).

Невидимые планеты

– Расскажи мне о потрясающих планетах, которые ты видел. Но в истории не должно быть жестокости и мерзости, — говоришь ты.

Отлично. Я с улыбкой киваю. Конечно. Не вопрос.

Чичи-Раха

Чичи-Раха — потрясающее место. Те, кто видел ее цветы и озера, никогда их не забудут. Там нет ни пяди голой земли; вся поверхность покрыта растительностью. Там растет трава «ануа» с тонкими, словно шелковые нити, листьями; там растут деревья «куцинь» — такие высокие, что задевают облака; там множество странных, безымянных кустарников и деревьев, плоды которых источают соблазнительные ароматы.

Чичирахцы никогда не беспокоились о том, как заработать на жизнь. У них высокая продолжительность жизни, медленный метаболизм, а естественных врагов у них нет. Они питаются фруктами, а живут в огромных полых стволах деревьев определенного вида. Средний диаметр этих «трубок» такой, что взрослый чичирахец может спокойно в них улечься. В хорошую погоду ветви этих деревьев висят, а во время дождя они поднимаются, образуя полог, похожий на зонтик.

Все, кто оказался на Чичи-Рахе впервые, не могут понять, как на подобной планете могла возникнуть цивилизация. С точки зрения гостей, на планете, где нет ни кризисов, ни конкуренции, жизнь может вполне существовать и без разума. Но цивилизация здесь есть — прекрасная, мощная, полная творческой энергии.

Многие туристы мечтают поселиться на Чичи-Рахе после выхода на пенсию. Большинство из них полагает, что самой главной проблемой станет питание, и поэтому они с тревогой пробуют все виды местных фруктов. Но те, кто уже побывал на нескольких пирах, обнаруживают, иногда к своему большому удивлению, что еда здесь отменная, но жизнь на этой планете, особенно для пожилых людей, просто невыносима.

Оказывается, что все чичирахцы с рождения учатся врать; более того, для них вранье является самым важным занятием. Всю свою жизнь они сочиняют истории о событиях как реальных, так и вымышленных. Они пишут и поют про них, рисуют картины, но никогда их не запоминают. Им совершенно все равно, есть ли какая-либо связь между словами и фактами; для них существует только один параметр — является ли история интересной. Если вы спросите их про историю Чичи-Рахи, они расскажут вам сотню разных версий. Ни одна из них не будет противоречить другим, поскольку на каждом шагу противоречит сама себе.

На этой планете все говорят: «Да, я это сделаю», но ничего не делают. Никто не относится к подобным обещаниям всерьез, хотя благодаря им жизнь действительно становится интереснее. Только в исключительных случаях местные жители держат слово — и о подобных случаях слагают легенды. Например, если двое чичирахцев назначают встречу и по счастливой случайности на нее приходят, то они, скорее всего, станут парой и будут жить вместе. Разумеется, подобные истории очень редки, и поэтому большинство чичирахцев всю жизнь проводят в одиночестве. Более того, когда им рассказывают о проблемах, связанных с перенаселением на других планетах, чичирахцам кажется, что только они владеют тайной счастливой жизни.

Поэтому на Чичи-Рахе появились восхитительная литература и искусство, а сама планета стала знаменитым центром цивилизации. Туристы приезжают туда в надежде услышать, как один из местных рассказывает историю своей семьи, сидя в густой траве под кроной одного из домов-деревьев.

В прошлом многие сомневались в том, что на подобной планете может возникнуть стабильное общество. Они представляли себе, что на Чичи-Рахе царит хаос, что там нет ни правительства, ни торговли. Но это не так: у местных жителей богатые политические традиции, и они уже в течение нескольких веков успешно экспортируют фрукты. Привычка лгать никак им не повредила, а может, даже и помогла. На Чичи-Рахе нет только одного — это науки. Здесь каждое разумное существо обладает фрагментарными знаниями о тайне вселенной, но никто и никогда не соберет эти фрагменты воедино.

Пимаче

Вот еще одна планета, в истории которой нельзя быть абсолютно уверенным. Когда ты бродишь по ее музеям, ресторанам и отелям, тебе расскажут столько версий ее прошлого, что ты окончательно запутаешься. Каждый из твоих собеседников будет говорить настолько искренне, что ты невольно ему поверишь, но примирить между собой все эти разные истории будет просто невозможно.

Эта планета славится легендарными пейзажами. Строго говоря, она даже не сферическая: Южное полушарие значительно ниже Северного, и по ее экватору идет почти отвесная скала, разделяющая планету на две совершенно разных половины. Над скалой: лед и снег; под скалой: бесконечный океан. На этой опоясывающей планету скале построен город Пимаче. От моря к небу тянутся дома, образуя идеально прямые проспекты, похожие на части огромной картины.

Никто не знает, как возник этот город, но те, кто живет в нем сейчас, расскажут вам кучу романтических, невероятно увлекательных историй. Среди них есть легенды о героях, есть горькие и трагические сюжеты, многие из них — это истории о любви. Общее настроение зависит от рассказчика, но ни одна из историй не может убедить всех. По мере того как они передаются из поколения в поколение, Пимаче становится все более таинственным и очаровательным.

Многие туристы проникаются прекрасными видами и историями настолько, что не хотят уезжать. Жители Пимаче открытые и доброжелательные, и поэтому каждого гостя здесь ждет теплый прием. Туристы — теперь уже поселенцы — радостно строят свои собственные дома на скале, начинают пересказывать услышанные ими истории новым гостям и постепенно превращаются в местных жителей.

Это состояние эйфории длится до тех пор, пока они не узнают один факт про себя. Внезапно они понимают, что бесчисленные подсказки раскрыли им истинную историю Пимаче: каждый обитатель этой планеты — гость. Местных жителей тут нет.

Да, когда-то у Пимаче была славная история, но от нее почему-то отказались. По какой-то причине аборигены покинули ее, оставив после себя только чудесный город-призрак, который до глубины души поразил межзвездных странников, которые обнаружили его позднее. После первых обитателей также остались фрагменты языка, который никто не может расшифровать; они — словно метафоры, которые заполнили пустоту между домами. Они укоренились в сознании тех, кто прибыл сюда позже, и расцвели, превратившись в самые красивые варианты воображаемого прошлого.

Никто не знает, кто обнаружил эту необитаемую планету. Историю тех, кто посетил ее, тоже стерли из памяти, сознательно или нет, пока ее передавали из поколения в поколение. Все, кто поселился здесь, хотят считать себя народом Пимаче. Они защищают эту планету и играют роль ее хозяев — до тех пор, пока не поверят в то, что это их родная земля.

Лишь горстка настоящих странников, побывавших во всех уголках вселенной, раскрыли тайну этой планеты. Они чувствуют, что местные жители слишком часто называют себя Народом Пимаче. На планетах, где аборигены сохранили власть, о таких вещах даже не думают.

Бинвоу

Если оставить Пимаче где-то в стороне, посреди моря звезд, то, чтобы увидеть такое же разнообразие видов, вам, скорее всего, придется лететь до самой Бинвоу. У каждого вида разумных существ там своя цивилизация и культура, и они сталкиваются друг с другом, высекая искры.

Бинвоу не слишком большая и не слишком маленькая. Времена года на ней не сильно отличаются друг от друга, и климат очень мягкий. Поверхность планеты в основном состоит из равнин и немногочисленных гор; и перепад высот здесь небольшой. Здесь есть все, что должно быть на среднестатистической планете, но не более: хорошая почва, неплохие залежи полезных ископаемых, разнообразная фауна и флора, и даже круговые поля, закрытые со всех сторон зарослями кустарника, — именно на таких полях любят петь и танцевать туристы. Но ничего примечательного на планете нет.

В обитателях Бинвоу тоже нет ничего из ряда вон выходящего: это млекопитающие среднего размера — хорошие, не капризные существа. Структура их общества не отличается особой четкостью, но все живут в гармонии друг с другом. Если у них и есть какая-то уникальная черта, так это их добрый нрав. Спорят они крайне редко и прекрасно умеют слушать; и взрослые, и дети, широко раскрыв глаза и часто кивая, внимают вашим речам; глядя на их лица, можно понять, что они опьянены вашей мудростью.

Узнав об этой особенности Бинвоу, все амбициозные искатели приключений поспешили ею воспользоваться. Кто же не хочет стать правителем такой планеты и такого народа? Ведь здесь огромное количество ресурсов и комфортная среда обитания; кроме того, планета находится на пересечении великого множества торговых путей.

Поэтому на планеты прибыли преподаватели, миссионеры, политики, революционеры и репортеры. Они описывали местным жителям свои варианты рая, рассказывали им о своих идеалах, а обитатели Бинвоу кивали, вздыхали, искренне восхищаясь ораторами, и принимали новые философские системы. Власти некоторых планет даже отправили на Бинвоу «инспекторов», чтобы те правили новообращенными. Местные жители и против этого не возражали.

Но после подобных триумфов инопланетные гости всегда испытывали разочарование. Более того, чем дольше они жили на Бинвоу, тем сильнее они разочаровывались.

Оказалось, что на самом деле местные жители совсем не верят пропаганде. Даже если они принимали новую религию, то все равно не делали то, чего от них требуют. Да, они с энтузиазмом слушали про новые системы законов, но с тем же энтузиазмом не соблюдали их.

Амбициозные колонизаторы, столкнувшиеся с подобной реакцией со стороны местных жителей, не могут ничего сделать, ведь аборигены поступают так не из злого умысла, а просто в силу привычки. Если спросить местных об этом напрямую, они будут очень удивлены. «Да, то, что ты говоришь, очень похоже на Истину, — ответят они. — Но в мире великое множество Истин. Возможно, ты знаешь одну из них. И что?»

Некоторые планеты попытались захватить Бинвоу силой, но из этого ничего не вышло, поскольку за них всегда вступались обитатели других планет. Баланс сил сейчас такой, что все конфликты улаживаются за пределами Бинвоу.

Именно поэтому Бинвоу — одна из немногих планет, на которых местная культура сохранилась в неприкосновенности.

* * *

Тебе нравятся эти истории?

– Да… и нет. Мне не нравится, что на каждой планете полно гостей с далеких звезд. Из-за этого планеты похожи на зоопарки.

Да, все верно. Мне это тоже не нравится. Из-за этого планеты постепенно лишаются уникальности, словно кто-то стирает с поверхности отпечаток пальца. Ладно, я расскажу тебе истории о настоящих аборигенах.

Амиячи и Айуову

Я расскажу тебе о двух планетах, которые все еще принадлежат их изначальным обитателям. На этих планетах живут два вида разумных существ, однако каждый из них считает себя единственным повелителем планеты.

Амиячи вращается вокруг двойной звезды: одна из них — яркий голубой гигант, другая — тусклый белый карлик. У них почти одинаковая масса, однако они сильно отличаются друг от друга по объему и типу излучения. Поэтому орбита Амиячи похожа на несимметричную тыкву. Она танцует вальс по гиперболическому параболоиду гравитационных полей двух звезд.

Когда Амиячи находится рядом с голубым гигантом, на ней начинается долгое лето, но когда она сближается с белым карликом, на планете начинается в равной степени долгая зима. Летом местная флора размножается, растет и, словно безумная, тянет во все стороны свои ползучие побеги. Зимой почти все живое спит, и только несколько холодостойких трав тихо цветут над пустой землей.

Когда сменяется время года, власть над планетой переходит от одного вида к другому: один танцует по зеленым летним лесам, другой шагает в одиночестве по голым зимним равнинам. Летние амиячийцы живут в домах, сплетенных из ползучих побегов, которые обрушиваются с наступлением заморозков. Зимние амиячийцы живут в пещерах, вырытых в высоких горах; когда становится жарко, входы в пещеры зарастают высокой травой и папоротниками так, что становятся совершенно невидимыми.

Когда летние амиячийцы собираются впасть в спячку, они выделяют из себя жидкость, которая покрывает их тело, образуя защитный слой. Затем они погружаются под землю. Жидкость стимулирует насекомых под названием «вусусу», и они приступают к размножению, тем самым оживляют невзрачный холодостойкий кустарник «алудон». Зацветая, он запускает долгий процесс пробуждения зимних амиячийцев.

Когда сезон жизни зимних амиячийцев подходит к концу, они производят на свет потомство. Новорожденные, каждого из которых защищает твердая мембрана, развиваются в почве. Выделяемые ими вещества меняют уровень pH почвы и заставляют семена растений прорастать. Так начинается лето и период правления летних амиячийцев.

Таким образом, два вида разумных амиячийцев по-прежнему ничего не знают друг о друге. Ни те ни другие не понимают, что их собственное существование зависит от другой цивилизации; они — две стороны одной монеты. В своих произведениях искусства представители обоих видов прославили мудрость богов, благодаря которым они могут возрождаться от сна. Но они так и не поняли, что они — и дети, призванные богами, и сами боги.

Ситуация на Айуову кардинальным образом отличается. На поверхности этой планеты два вида разумных существ прекрасно знают о существовании второго, но представители каждого из них считают, что только они обладают чувствами, логикой и моралью.

Причина проста: два вида живут в разных временных интервалах.

Айуову — планета со странной орбитой. Угол между ее осью вращения и плоскостью орбиты очень маленький, и сама ось вращения медленно редуцирует за прецессию. Поэтому поверхность планеты можно поделить на четыре региона: там есть узкая полоса рядом с экватором, где ночь и день сменяют друг друга в соответствии с вращением планеты, и полюса, где длительность дней и ночей зависит от того, как смещается ось вращения. Полярный день в сотни раз длиннее дня на экваторе, и поэтому для существ, рожденных в этих регионах, скорость времени отличается в сотни раз.

Айуованцам, которые живут рядом с экватором, кажется, что на таинственных полюсах очень длинные ночи и дни. Но для тех, кто живет на полюсе, на экваторе дни и ночи сменяют друг друга стремительно, словно вспышки. Экваториальные айуованцы — миниатюрные и проворные; в их небольших колониях обитают сотни тысяч жителей. Полярные айуованцы, напротив, обладают медленным метаболизмом и большими телами — и то и другое соответствует длинным дням и ночам, и их ощущению времени.

Время от времени экваториальные айуованцы приезжают на полюс в поисках приключений и исследований. Они всегда сбиваются с пути в огромных похожих на лабиринты лесах и принимают дома, на которые изредка натыкаются, за отвесные скалы. С другой стороны, полярные айуованцы, которые решили побродить в окрестностях экватора, часто не смотрят под ноги, и поэтому беспечно разрушают дома и топчут поля экваториальных айуованцев. Эти два вида живут на одной планете, но в совершенно разных мирах.

Иногда кто-нибудь из экваториальных айуованцев высказывает предположение о том, что огромные существа, живущие на полюсах, тоже разумны. Но в душе все верят, что такие медленные существа, которые за сотню лет могут не сдвинуться и на несколько футов, в лучшем случае обладают лишь зачатками разума.

Айуованцы, живущие на полюсе, с таким же сомнением относятся к гипотезе о разумности тех, кто живет на экваторе. Вздыхая, они качают головами: они понимают, что столь крошечные существа, которые рождаются и умирают в течение одного дня, не способны создать настоящую цивилизацию.

И так два вида разумных существ Айуовы занимаются одним и тем же — учатся, работают, занимаются любовью и воюют. Их исторические процессы идут в разных временных рамках, и один вторит другому. Но эти существа остаются загадкой друг для друга; они не знают, что если речь идет о времени, то каждый измеряет вселенную линейкой своего срока жизни.

* * *

– Минуточку, — говоришь ты. — Откуда ты знаешь про все эти цивилизации? Когда ты побывал на Амиячи? И в каком времени ты жил на Айуову?

Я знаю. Просто я знаю. И ты тоже знала бы, если бы побывала там. Именно в этом и заключается разница между гостями и местными жителями. В этом весь смысл путешествий.

– Вот как? И поэтому ты путешествуешь?

И да и нет. Если ты в самом деле хочешь узнать, почему я странствую, тогда я расскажу тебе о планете, жизнь на которой посвящена путешествиям.

Лунацзи

Обитатели Лунацзи производят лучшие автомобили, корабли, летательные аппараты и пассажирские катапульты во вселенной. Гости с других планет даже в самых безумных фантазиях не могут представить себе, какими сложными и качественными являются эти машины. По уровню развития технологий данная сфера значительно превосходит все остальные отрасли местной промышленности.

Те, кто обладает интуицией, сразу же делают вывод о том, что путешествия играют особую роль в жизни лунацзийцев. Но есть и другое объяснение, до которого большинство не доходит. Туристы не могут понять, почему столько разумных существ посвящают свою жизнь путешествиям и подготовке к ним, вместо того чтобы достичь чего-то в другой более плодотворной работе. Только те, кто изучил жизненный цикл лунацзийцев, отчасти понимают, чем вызвано это беспокойство, которое может показаться иррациональным.

На Лунацзи есть большая котловина, где концентрация кислорода выше, чем где-либо еще. Почва там богатая и влажная, из чистого озера туда стекают маленькие водопады; среди зарослей плодовых деревьев круглый год цветут цветы и растут грибы всех цветов радуги. Все лунацзийцы проводят там свое детство, и никто не знает, как они появились на планете. Впервые открыв глаза, они видят только эту котловину.

Рано или поздно у юных лунацзийцев появляется мечта — раскрыть тайну своего происхождения или найти дом, где живут боги. Постепенно они растут и становятся настолько высокими, что уже могут перебраться через камни, которые преграждают путь к склонам котловины. Они заходят в густые, похожие на лабиринт, леса, лезут по склону — туда, где начинается большой мир. Они не могут сказать, сколько им лет, потому что каждый из них взрослеет по-своему.

Выбравшись из котловины, молодые лунацзийцы идут дальше — бродят, ищут… и ничего не находят. Они встречают других, которые покинули котловину раньше и кто все еще ищет, все еще странствует. Поэтому жизнь лунацзийца — это одна долгая миграция. Они переходят из одного места в другое, нигде не задерживаясь. Они строят корабли, автомобили, самолеты, чтобы ускорить скорость своего перемещения, чтобы побыстрее обойти каждый квадратный сантиметр планеты и добраться до границы неба.

Иногда — случайно — кто-то из них выбирает непроторенный путь и выходит на луг где-то в глуши. Там цветет прекрасный серебристый цветок, обладающий пьянящим ароматом. Этот аромат пьянит лунацзийцев и заставляет их испытывать невероятно нежные чувства друг к другу. Они обнимаются, они держатся за руки, они занимаются любовью. Затем они производят на свет потомство на берегу ручья, и он уносит малышей в котловину.

А родители? Они умирают и погружаются во влажную землю.

Таким образом, бесконечные странствия лунацзийцев — это часть довольно простого жизненного цикла.

Ян-Янни

Раз уж речь зашла о росте, я хочу рассказать несколько историй. Первая — о Ян-Янни.

Возраст яняннийца можно определить с одного взгляда. Они, словно деревья, никогда не перестают расти: взрослый в несколько раз выше ребенка, а молодой ян-янниец на несколько футов меньше пожилого. Самый старший из них всегда на несколько голов выше всех окружающих и возвышается, словно одинокая башня.

Поэтому в мире яняннийцев нет такого понятия, как дружба, которой все возрасты покорны. Яняннийцу сложно даже поговорить с соплеменником, который сильно отличается от него по возрасту, ведь если беседа затянется, у обоих будет болеть шея и плечи, поскольку молодой смотрит снизу вверх, а старший — сверху вниз. Более того, у них мало общих тем для разговора. Их дома разной вышины, и товары в магазине они берут с разных полок. Один из них доходит другому только до пояса, и ни один из них не видит выражения лица собеседника.

Однако янянниец не может расти бесконечно. Однажды, проснувшись поутру, он обнаруживает, что его рост не изменился, и тогда янянниец понимает, что скоро умрет. Но это знание не печалит его, ведь на самом деле рост — весьма утомительный процесс; многие его не выдерживают и просто ищут причину его прекратить. Яняннийцы умирают долго, но никто не знает — сколько. Продолжительность данного процесса никто не замерял, и чтобы не усложнять, возраст смерти они считают по тому дню, когда прекратился рост. Для них время — это мера изменений, и когда прекращается рост, время останавливается.

Самый высокий дом на Ян-Янни построили более ста лет назад. В то время жил один старик, который рос год за годом до тех пор, пока его голова не коснулась потолка самого высокого здания, существовавшего на тот момент. Тогда яняннийцы построили башню для него, срубив для этого целый парк. После смерти старика никто не смог побить его рекорд долголетия, и поэтому башню разделили на два этажа и превратили в музей.

По легенде, старик оставил у каждого окна по дневнику; в них он записывал события своей жизни в те годы, когда его рост соответствовал высоте того или иного окна. Позднее другие яняннийцы залезали по лестницам, чтобы почитать дневники, но постепенно они потерялись.

Теперь посетители просто проходят мимо окон и представляют себе, как обедал и чистил зубы человек, способный перешагнуть с одного берега реки на другой.

Тису-Ати и Лутикавулу

Планеты Тису-Ати и Лутикавулу — полная противоположность друг другу. Их разделяют сто тысяч световых лет, и они, словно два конца диполя, и отрицают, и характеризуют друг друга.

Тисуатийцы гораздо меньше обитателей большинства планет. Их кожа особенно мягкая, а их тела могут быстро менять форму. На этой ламаркистской планете развитие экспрессии генов достигло своего максимума и даже превзошло его. Вся эволюция была втиснута в короткую жизнь одного существа.

Тисуатийцы могут изменять свои тела в соответствии со своими предпочтениями. Те, кто занимается альпинизмом, удлиняют руки. Те, кто работает с техникой, отращивают пять-шесть рук, чтобы одновременно открывать или закрывать многочисленные вентили. Выйдя на улицу, вы не найдете там двух похожих тисуатийцев: у кого-то огромный рот на пол-лица, у другого талия тоньше макаронины, у третьего шарообразное тело, покрытое похожей на броню чешуей. Эти изменения уникальны для каждого тисуатийца, и по внешнему виду невозможно выяснить, кто от кого произошел. После определенного срока даже родители тисуатийца с трудом находят своего ребенка в толпе.

Но «в соответствии со своими предпочтениями» — не совсем точное определение. Не каждый тисуатиец может выбрать облик, о котором мечтает; в большинстве случаев они довольно смутно представляют себе, как хотят выглядеть. Только когда тисуатиец делает невероятно большой шаг или на что-то натыкается, он понимает, что его ноги удлинились еще на тридцать процентов, или что на спине у него вырос ряд крошечных шипов. Через несколько лет такой тисуатиец сможет преодолевать целый лестничный пролет одним прыжком, а острые и твердые шипы помогут ему одолеть врага на поле боя.

Многие тисуатийцы гораздо более осторожны, чем жители других планет. Они осторожно говорят, они осторожно работают. Жизнь тисуатийца наполнена страхом: он боится, что на секунду утратит бдительность, и глупая физиономия, которую он скорчил, прежде чем лечь спать, останется на его лице навсегда, превратится в опухоль, удалить которую невозможно.

На оживленных улицах Лутикавулу с одного взгляда можно понять, кем работает любой местный обитатель, и какая у него жизнь. И это, возможно, — единственное в чем сходятся тисуатийцы и лутикавулуанцы.

Лутикавулуанцы — бегуны, певцы, скульптуры, мыслители и т. д. — тоже сильно отличаются друг от друга. Различия между ними, как и у тисуатийцев, четко отражены в их чертах лица, мускулатуре, форме и размерах тела.

Но на Лутикавулу жизненный путь является полной противоположностью жизни на Тису-Ати. Лутикавулу — дарвинистская планета, и здесь каждый считает, что любые попытки направить эволюцию по определенному маршруту бессмысленны. У лутикавулуанцев стабильный геном, который медленно эволюционирует в соответствии с принципами случайных изменений и естественного отбора, но поскольку лутикавулуанцы размножаются бесполым путем, генетические изменения в их клетках накапливаются и передаются потомству.

В результате сын кузнеца рождается более сильным, чем другие дети, а дочь часовщика лучше видит, и у нее более ловкие пальцы. Подобные отличия, накопленные за несколько тысяч лет, постепенно повышают уровень специализации, и представители каждой профессии эволюционируют, превращаясь в отдельные виды. И хотя некоторые ремесла исчезли, связанные с ними физические особенности сохранились и продолжают изменяться.

Все эти разные виды объединяет общий язык и хромосомный набор; в остальном у них нет ничего общего. Ни один лутикавулуанец не завидует другому — так же, как обезьяна не завидует динозавру. Как гласит пословица, «у птиц есть небо, а у рыб — море». Лутикавулуанцы ходят по одним и тем же улицам, но не замечают друг друга.

Хотя тисуатийцы воспроизвели процесс эволюции сотни миллионов раз, настоящую эволюцию они отвергают. Как бы ни менялся их собственный облик, новорожденные тисуатийцы начинают с одной и той же исходной, примитивной формы. Лутикавулуанцы — их полная противоположность: ни один индивидуум не ощущает изменений в себе, но если посмотреть на него сквозь призму времени, станет ясно, что он — точка на одной из многочисленных расходящихся кривых.

* * *

– Ты врешь, — говоришь ты, надув губы. — Каким образом во вселенной может действовать два противоположных набора правил?

Почему бы и нет? Милая, ничего невозможного нет. Отдельное событие, возможно, и не имеет смысла само по себе, но если их много, то они становятся правилом, принципом. Возможно, сейчас ты рассмеешься, или нахмуришься, и будущее разделится на две ветки, и в каждой будет свой набор правил. Но как ты — ты, существующая в данный момент, — можешь это знать?

– Это правда? — спрашиваешь ты, наклонив голову, и ненадолго умолкаешь.

Я смотрю на тебя и смеюсь. Ты качаешься на качелях, и ветерок треплет твои локоны над ушами. Ответ на твой вопрос заключается в методе размножения, но отвечать так сухо и холодно я не хочу.

Знаешь что? Главное — не то, говорю ли я правду, а то, веришь ли ты мне. С самого начала и до самого конца сюжетом управляет не язык, а ухо.

Чинкато

На Чинкато язык и ухо играют самые важные роли. Для жителей этой планеты речь — не просто способ провести время, а занятие, необходимое для выживания.

На Чинкато нет ничего необычного, если не считать плотной атмосферы. Она настолько плотная, что свет не может сквозь нее проникнуть, и поэтому поверхность планеты укутана тьмой. Жизнь на Чинкато рождается в теплых глубоководных морских течениях, наполненных органическими веществами; их подогревает лава, бурлящая в самом сердце планеты. Для чинкатойцев кратер подводного вулкана — это их солнце, обитель богов, источник мудрости и силы. А за пределами кратера они могут найти сахара, которые являются их пищей, основой их жизни.

У чинкатойцев нет ни глаз, ни других органов, которые воспринимают свет. Друг друга они ищут по звуку. Уши нужны как для восприятия речи, так и для наблюдения. Хотя, если быть точным, ушей у них нет: они слушают всем телом. Верхняя часть их тела покрыта трапециевидными диафрагмами; каждая из них тысячами волосков разной длины, которые резонируют со звуком определенной частоты. Диафрагмы воспринимают звук по-разному, и благодаря этому мозг чинкатойца может определить место, где находится источник звука, расстояние до него, и даже точную форму этого источника.

Поэтому чинкатойцы целый день без передышки разговаривают и слушают. Они издают звуки, чтобы ощутить присутствие других, а также сообщить всем о своем существовании. Молчать они не могут: молчание опасно, в тишине они паникуют. Только постоянно разговаривая, они подтверждают свое собственное положение и убеждаются в том, что они еще живы. Они соревнуются друг с другом, стараются говорить громче остальных, ведь только так они могут сделать себя более яркими, более заметными.

Иногда у чинкатойцев рождаются дети с дефектами органов речи. Эти дети практически не способны выжить. Им постоянно грозит опасность: более крупные и быстрые сородичи могут их затоптать, и никто даже не узнает, что такой ребенок когда-то существовал.

* * *

– Это так печально. Твои истории становятся все короче и короче, но почему все они еще и такие грустные?

Что именно печально — история, которую я рассказываю, или то, что ты слышишь?

– Какая разница?

Разница огромная. Я был на планете, где местные жители издают десятки тысяч звуков разных частот, но слышат лишь малую часть диапазона. Чувствительность их ушей не идет ни в какое сравнение с возможностями их голосовых связок, и поэтому они слышат значительно меньше, чем говорят. Но самое интересное — то, что у каждого из них — свой диапазон, в котором он воспринимает звуки. Им кажется, что все они слышат одну и ту же песню, хотя на самом деле тысяча индивидуумов слышат тысячу разных песен, но никто из них об этом не знает.

– Опять ты выдумываешь. Такого не может быть. — Ты прикусываешь губу и широко раскрываешь глаза. — Я начинаю подозревать, что ты не был на всех этих планетах. Может, ты просто придумал их, чтобы меня позабавить?

Милая, каждый странствующий рыцарь, начиная с Одиссея, рассказывал романтические истории о далеких краях, чтобы покорить сердце дамы, в которую он влюблен. Отличишь ли ты правду от вымысла? Я путешествую с одной планеты, словно Марко Поло по городам Востока, словно Кубла-хан — по своим бесконечным владениям: все происходит в мгновение ока. Можно сказать, что я действительно там побывал, или что я никуда не уезжал. Планеты, о которых я говорю, разбросаны по всем уголкам вселенной, но иногда сближаются, словно они всегда были вместе.

Ты хихикаешь.

– Теперь поняла — они объединяются в твоих историях, и ты рассказываешь про них, чтобы они собрались и в моем сознании?

Я смотрю на твое счастливое лицо и вздыхаю — так тихо, что моя улыбка не кажется тебе странной. Как тебе объяснить, чтобы ты поняла? Истории не могут объединить то, чему не суждено быть вместе.

Да, — тихо отвечаю я. — Мы с тобой просидели здесь целый день, рассказывая истории, и вместе мы владеем целой вселенной. Но эти истории — не просто слова. Сегодня мы и слушатели, и рассказчики.

Цзинцзялин

Цзинцзялину посвящена последняя история, которую я расскажу сегодня. Она короткая. Скоро я закончу.

Обитатели Цзинцзялина ни на кого не похожи: они напоминают мягкие воздушные шары или, быть может, плывущих по воздуху медуз, прозрачных и гибких. Поверхность цзинцзялинца — мембрана, похожая на клеточную. Соприкоснувшись, две мембраны могут объединиться.

Во время контакта двух цзинцзялинцев их тела частично сливаются, обмениваясь содержимым. То есть эти существа не особенно заботятся о своих физических телах и сами не знают, какая часть их тела принадлежала встреченным ими чужакам. Они верят, что по-прежнему являются собой, и им совершенно не жалко поделиться частью своих материалов с другими.

Но цзинцзялинцы не понимают, что это ощущение «себя» — иллюзия. В тот миг, когда двое из них сливаются, исходные личности перестают существовать, превращаются в единое существо, а после его раздела появляются два новых индивидуума. Новые личности не знают всего, что произошло до их встречи, и каждый из них считает себя личностью, которая никогда не меняется.

* * *

Понимаешь? Когда я закончу рассказывать истории, когда ты закончишь их слушать, я уже не буду собой, и ты тоже изменишься. Сегодня мы ненадолго слились воедино, и даже если мы оба забудем наш разговор, с тобой навсегда останется частица меня, а у меня будет частица.

– Ты хочешь сказать, что Цзинцзялин — это наша планета?

Наша планета? Разве мы можем владеть какой-либо планетой? И есть ли планета, которой мы можем принадлежать?

Не спрашивай у меня про координаты этих планет; они — самые старые тайны вселенной. Они — воздух между пальцами. Ты тянешься, чтобы схватить их, но когда разжимаешь кулаки, в них ничего нет. Ты, я и они встретились лишь на миг, и нам суждено снова расстаться. Мы просто путники, поющие непонятные песни и бредущие по темному небу. Вот и все. Ты знаешь, что они поют, ловя ветер, прилетевший с далекой родины.

Складывающийся Пекин

1

Без десяти пять утра Лао Дао пересек оживленную пешеходную улицу и отправился искать Пэн Ли.

Отработав смену на мусороперерабатывающем заводе, Лао Дао сначала зашел домой, чтобы принять душ и переодеться. Сейчас на нем была белая рубашка и коричневые брюки — единственная приличная одежда в его гардеробе. Манжеты рубашки уже обтрепались, поэтому он закатал рукава до локтей. Лао Дао уже исполнилось сорок восемь, он не был женат, и те дни, когда он еще заботился о своей внешности, остались далеко в прошлом. Поскольку за старую одежду его никто не пилил, он носил ее уже много лет, тем более что случай надеть ее выпадал нечасто — разве что кто-то из друзей приглашал его на свадьбу или на праздник по случаю рождения ребенка.

Однако сегодня ему хотелось выглядеть хотя бы отчасти презентабельно, и, кроме того, он боялся, что после пяти часов, проведенных на заводе, от него будет плохо пахнуть.

Улицу наполнили люди, только что отработавшие смену. Они толпились у каждого уличного торговца, тщательно выбирали овощи и фрукты, и громко торговались. У киосков, где торговали едой, в воздухе витал запах горячего масла; у стоявших рядом с ними пластиковых столов не было ни одного свободного места. Наклонившись к мискам, люди с аппетитом поглощали рисовую лапшу в остром соусе, над которой поднимались облака белого пара. Чуть поодаль на лотках возвышались горы фиников и грецких орехов, а над ними висели куски вяленого мяса. Настал самый оживленный час дня.

Лао Дао медленно протискивался сквозь толпу. Заметив официанта с блюдами в руках, который громко кричал, прокладывая себе дорогу, Лао Дао пристроился вслед за ним.

Пэн Ли жил недалеко. Лао Дао поднялся по лестнице на его этаж, но Пэна дома не оказалось. Соседка сказала, что Пэн обычно возвращается незадолго до закрытия рынка, но когда именно он должен прийти, она не знала.

Лао Дао встревоженно посмотрел на часы: было уже почти пять утра.

Он спустился на первый этаж и встал у входа. Рядом с ним села группа голодных подростков и принялась жадно поглощать еду. Двоих Лао Дао узнал: пару раз встречал их в доме Пэна Ли. У каждого из них была порция лапши «чоу мейн» или «чао фунь», и они делились блюдами друг с другом, словно за семейным столом. Еда лежала на тарелках и уже совсем перемешалась, но чья-то пара палочек продолжала искать последние кусочки мяса, спрятавшиеся среди нарезанных перцев. Лао Дао снова понюхал руки и убедился, что от него уже не пахнет отходами. Знакомый повседневный шум действовал на него успокаивающе.

– Знаешь, сколько тут стоит дважды приготовленная свинина? — спросил у приятеля юноша по имени Ли.

– Твою мать! В лапше песок! — воскликнул коренастый подросток по имени Дин, закрывая рот рукой. Ногти у него были невероятно грязные. — Пошли к торговцу и потребуем деньги назад!

– Триста сорок юаней! — продолжал Ли, игнорируя его. — Слышишь? Триста сорок! За свинину? А за вареную говядину — четыреста двадцать!

– Почему все так дорого? — пробормотал Дин, прижимая ладонь к щеке. — Что они туда кладут?

Двух других подростков этот разговор не заинтересовал, и они продолжали сосредоточенно есть. Ли немного понаблюдал за ними, а затем мечтательно посмотрел куда-то вдаль.

У Лао Дао заурчало в животе. Он быстро отвел взгляд от подростков, но было уже поздно. Пустой живот был словно пропасть. Лао Дао задрожал; он уже целый месяц не завтракал. Раньше он тратил на завтрак около сотни, так что в месяц уходило три тысячи. Если он сможет целый год действовать по плану, то сэкономленных денег хватит на два месяца детского сада для Тантан.

Он посмотрел вдаль, откуда медленно ехали грузовики городской уборочной бригады, и начал собираться с духом: если Пэн Ли не вернется вовремя, Лао Дао придется отправиться в это путешествие, не посоветовавшись с ним. Тогда путь станет куда более сложным и опасным, но время было дорого, и Лао Дао не хотел его терять.

Его размышления прервала торговка, громко расхваливавшая свои финики. От ее воплей у него разболелась голова. Торговцы на противоположной стороне улицы начали упаковывать свои товары, и толпа рассеялась, словно рыба в пруду, куда опустили палку. Драться с уборщиками никто не хотел. Грузовики медленно продвигались вперед, терпеливо дожидаясь, когда торговцы уберутся с дороги. Движение транспорта по этой улице было запрещено, однако для уборочной бригады сделали исключение. Тех, кто тянул кота за хвост, упаковывали силой.

Наконец появился Пэн Ли — в расстегнутой рубашке, с зубочисткой во рту. Он шел вразвалочку, время от времени рыгая. Теперь, когда ему перевалило за шестьдесят, Пэн обленился и стал неряхой, а щеки у него обвисли, словно брыли у шарпея, из-за чего он вечно казался недовольным. Сейчас он выглядел неудачником, у которого в жизни всего одна цель — набить себе брюхо, однако в детстве Лао Дао не раз слышал от отца истории о том, какие подвиги Пэн Ли совершал в юности.

Лао Дао двинулся навстречу Пэн Ли и, не дав ему сказать ни слова, выпалил:

– Я должен добраться до Первого уровня. Объяснять некогда. Научишь, как это сделать?

Пэн Ли был потрясен: его уже лет десять никто не спрашивал о Первом уровне. Он покрутил в пальцах кусок зубочистки (она сломалась у него во рту, а он даже не заметил), а затем, увидев тревогу на лице Лао Дао, потащил его к дому.

– Пойдем ко мне, там поговорим. Все равно начинать придется оттуда.

Бригада уборщиков уже почти добралась до них; завидев ее, люди мчались во все стороны, словно листья на осеннем ветру.

– Расходитесь по домам, расходитесь по домам! Начинается Перемена! — крикнул кто-то, сидевший в кузове одного из грузовиков.

Пэн Ли повел Лао Дао наверх, в свою квартиру — стандартную, скудно обставленную «однушку», предоставленную государством: шесть квадратных метров, туалет, кухонный угол, стол, стул и кровать-«кокон», под которой располагались ящики для хранения одежды и других вещей. На голых стенах, покрытых пятнами воды и отпечатками, были хаотично приклеены крючки для курток, брюк и белья. Пэн снял с крючков всю одежду и полотенца, и запихнул их в один из ящиков. К началу Перемены все предметы следовало надежно закрепить или упаковать.

Когда-то Лао Дао жил в точно такой же однокомнатной квартире, и поэтому на него сразу же повеяло ностальгией.

Пэн Ли сурово посмотрел на Лао Дао.

– Я покажу путь, но только если скажешь, зачем тебе все это.

На часах уже была половина шестого. У Лао Дао оставалось всего полчаса.

Он вкратце изложил Пэн Ли свою историю: он нашел бутылку с запиской внутри; прятался в мусоропроводе, на Втором уровне ему предложили выполнить задание; он согласился и прибыл сюда за советом. Лао Дао подчеркнул, что у него мало времени и что он должен уйти прямо сейчас.

– Ты всю ночь провел в мусоропроводе, чтобы пролезть на Второй уровень? — Пэн Ли нахмурился. — Но это значит, что тебе пришлось ждать целые сутки!

– За двести тысяч юаней я хоть целую неделю буду прятаться, — ответил Лао Дао.

– Не знал, что ты так обеднел.

– Через год Тантан можно будет отдать в садик, — сказал Лао Дао, помолчав. — У меня нет времени.

Когда Лао Дао стал узнавать насчет детского сада, цены его потрясли. К неплохим садам родители стекались за пару дней до начала регистрации — со спальными мешками. Супружеские пары приходили вместе и сменяли друг друга: пока один стоял в очереди, второй мог сбегать в туалет и быстро перекусить. И даже если ты простоял часов сорок или больше, это еще не означало, что ты получишь место. Те, у кого денег хватало, уже купили места для своих отпрысков, а те, кто победнее, надеялись только на то, что одно из оставшихся мест достанется им. И это были всего лишь неплохие сады — про хорошие можно было сразу забыть: все места там скупали богачи.

У Лао Дао не было заоблачных ожиданий, но ведь Тантан обожала музыку. Каждый раз когда она слышала музыку на улице, на ее лице вспыхивала улыбка, и она изгибала свое крошечное тело и размахивала ручками, танцуя. В такие моменты она выглядела особенно милой. Это зрелище завораживало Лао Дао, и он поклялся, что любой ценой устроит Тантан в детский сад, где детей учат музыке и танцам.

Разговаривая с Лао Дао, Пэн Ли снял с себя рубашку и попытался умыться, однако воду уже перекрыли, и поэтому из крана потекла только тонкая струйка. Пэн Ли плеснул несколько капель воды на лицо, утерся грязным полотенцем, которое затем запихнул в ящик. Его влажные волосы маслянисто поблескивали.

– Зачем ты так горбатишься на работе? — спросил Пэн Ли. — Она же не твоя родная дочь.

– Некогда объяснять, — сказал Лао Дао. — Просто объясни мне, куда идти.

Пэн Ли вздохнул.

– Ты понимаешь, что если тебя сцапают, одним штрафом ты не отделаешься? Тебя на несколько месяцев упекут в камеру.

– Мне казалось, что ты много раз был на Первом уровне.

– Всего четыре. На пятый меня поймали.

– Этого более чем достаточно.

Чтобы выполнить поручение, Лао Дао должен был доставить письмо на Первый уровень: в случае успеха он получит сто тысяч юаней, а если принесет ответ — то двести тысяч. Да, это было незаконно, но никто при этом не пострадает, и если выбрать правильный маршрут и метод, то вероятность успеха была весьма велика. А деньги… деньги были очень даже реальные. Лао Дао не видел причин отказываться. Он знал, что когда Пэн Ли был моложе, он сколотил целое состояние, доставляя контрабанду на Первый уровень. Так что способ попасть туда существовал.

На часах уже было без четверти шесть. Лао Дао давно было пора уходить.

Пэн Ли снова вздохнул. Он видел, что разубеждать Лао Дао бессмысленно. Постарев, Пэн Ли обленился и устал от всего, но он понимал, что в юности поступил бы так же, как и Лао Дао. В то время тюрьмы он не боялся. А что в ней такого? Да, ты терял несколько месяцев жизни, и пару раз тебя избивали, но за деньги можно было и потерпеть. Если ты не выдавал, откуда у тебя деньги, как бы тебя ни мучили, ты мог выжить. Да, Бюро безопасности выписывало тебе штраф, но это было просто стандартное наказание.

Пэн Ли подвел Лао Дао к окну, выходившему во двор, и указал на узкую тропу.

– Для начала спустись по водосточной трубе из моей квартиры. Под войлоком спрятаны опоры, я установил их в свое время… Если прижмешься к стене, камеры тебя не заметят. Когда окажешься на земле, прячься в тенях и иди по тропе, пока не доберешься до края. Трещину ты не только увидишь, но и почувствуешь. Иди вдоль нее на север. Запомни: на север.

Затем Пэн Ли объяснил, как проникнуть на Первый уровень во время Перемены. Лао Дао нужно было дождаться момента, когда земля расколется и начнет подниматься. Затем он должен был прыгнуть с поднятого края, пролететь над трещиной на другую сторону, зацепиться там, а потом пойти на восток. Там он найдет куст, за который можно держаться, пока земля опускается и закрывается. Затем внутри этого же куста Лао Дао сможет спрятаться.

Пока Пэн объяснял, Лао Дао уже наполовину вылез из окна и приготовился спускаться.

Пэн Ли вцепился в Лао Дао и проследил за тем, чтобы тот надежно поставил ногу на первую опору.

– Возможно, мои слова тебе не понравятся, ну да ладно. Зря ты туда идешь. Там… не так уж здорово. Если ты попадешь туда, то в конце концов решишь, что твоя жизнь — дерьмо, что в ней нет смысла.

Лао Дао уже опустил другую ногу, нащупывая следующую ступеньку.

– Это не важно, — ответил он. — Я и так знаю, что моя жизнь — дерьмо.

– Береги себя, — сказал Пэн Ли.

Следуя инструкциям Пэн Ли, Лао Дао начал на ощупь спускаться по трубе — так быстро, как мог. Ступеньки казались очень надежными. Он посмотрел вверх и увидел Пэн Ли: тот стоял у окна и курил сигарету, сильно затягиваясь. Затем, потушив ее, он высунулся наружу и, казалось, хотел что-то сказать, но в конце концов тихо вернулся обратно и закрыл окно. Чуть позже оно тускло засветилось.

Лао Дао представил себе, как Пэн Ли забирается в свою постель-кокон — в самую последнюю минуту, прямо перед Переменой. Постель-кокон, как и миллионы других таких же постелей в городе, выпустит сильный усыпляющий газ. Он ничего не почувствует, пока мир будет переворачиваться; он, как и остальные пятьдесят миллионов людей, живущих на Третьем уровне, откроет глаза только вечером следующего дня, сорок часов спустя.

Лао Дао полез быстрее, едва касаясь ступенек. Когда до земли оставалось недалеко, он спрыгнул и приземлился на все четыре конечности: к счастью, квартира Пэн Ли была не слишком высоко, всего лишь на четвертом этаже. Лао Дао встал и побежал, прячась в тени дома, который стоял на берегу озера. Вдруг Лао Дао заметил в траве трещину — место, где земля раскроется.

Но прежде чем он добрался до нее, у него за спиной раздался приглушенный грохот, а затем — резкий лязг. Лао Дао обернулся и увидел, как дом Пэн Ли ломается пополам. Верхняя половина сложилась и двинулась в сторону Лао Дао — медленно, но неумолимо.

Потрясенный, Лао Дао не мог отвести взгляд от дома, но затем пришел в себя. Подбежав к трещине, он бросился на землю.

Началась Перемена — процесс, который повторялся каждые двадцать четыре часа. Мир начал поворачиваться, воздух наполнился грохотом, скрежетом и лязгом стали, сталкивающейся с бетоном. Подобный шум мог бы издавать останавливающийся конвейер. Высокие городские здания собирались вместе, складывались в твердые блоки: неоновые вывески, навесы над магазинами, балконы и все прочие выступавшие структуры уезжали внутрь зданий или расплющивались, превращаясь в тонкий, похожий на кожу, слой. Дома сжимались, чтобы занимать как можно меньше места.

Земля перед Лао Дао поднялась. Лао Дао подождал, пока трещина не расширится достаточно, а затем слез с облицованного мрамором края на земляную стену, хватаясь за куски металла, торчащие из земли. Он начал спускаться, нащупывая опору ногами, но вскоре целая секция земли повернулась, и Лао Дао подняло в воздух.

* * *

Лао Дао вспоминал прошлую ночь.

Он осторожно высунул голову из кучи мусора и прислушался — не раздастся ли какой-либо звук за воротами? От гниющего мусора исходил мощный запах — жирный, рыбный, даже сладковатый. Лао Дао подкрался к железным воротам. Мир за воротами просыпался.

Ворота начали подниматься; в щель под ними потек желтый свет уличных фонарей. Лао Дао присел на корточки и вылез наружу. На улице было пусто; из домов вылезали веранды, карнизы поворачивались и падали, вставая на свои места, лестницы вытягивались сегмент за сегментом, опускаясь на улицу. По обеим сторонам улицы разламывались и раскрывались черные кубы, внутри которых находились стеллажи и полки. На верхних частях кубов появлялись вывески; пластиковые навесы тянулись с двух сторон и встречались в центре улицы, формируя коридор из магазинов. Вокруг не было ни души, и Лао Дао даже показалось, что он спит.

Зажглись неоновые огни. Крошечные светодиодные лампочки над магазинами замигали, складываясь в иероглифы, рекламирующие финики из Синьцзяна, лапшу «лапи» из северо-восточного Китая, тесто с отрубями из Шанхая и вяленое мясо из Хунаня.

Весь день Лао Дао не мог забыть эту сцену. Он прожил в этом городе сорок восемь лет, но ничего подобного не видел. Его день всегда начинался с кокона и заканчивался коконом, а в промежутке между ними он либо работал, либо обходил уличных торговцев, с которыми громко торговались прохожие. Сейчас он впервые увидел город обнаженным.

* * *

Наблюдатель, находящийся вдали от города — например, водитель грузовика, стоящий на шоссе, которое вело в Пекин, каждое утро мог видеть, как складывается и разворачивается целый мегаполис.

Переночевав в неуютных кабинах, в шесть утра водители грузовиков обычно выбирались из своих машин и выходили на обочину. Зевая, они здоровались друг с другом и смотрели вдаль, на центр города. Разрыв шоссе находился сразу за Седьмой кольцевой дорогой, а вращение земли происходило внутри Шестой кольцевой. Это было идеальное место, чтобы посмотреть на весь город — словно на остров где-то посреди моря.

На заре город складывался и рушился. Небоскребы, словно покорные слуги, кланялись до земли; затем они снова ломались, снова складывались, выворачивали шеи и руки, после чего засовывали их в проемы. Компактные блоки, которые когда-то были небоскребами, двигались, собираясь в плотный огромный кубик Рубика, который погружался в глубокий сон.

Затем части земли, квадрат за квадратом, начали поворачиваться на 180 градусов вокруг вертикальной оси. Здания, которые совсем недавно прятались в глубине, разворачивались, вставали, просыпались, словно стадо под серо-голубым небом. Город, похожий на остров, нашел свое место в оранжевом солнечном свете, раскрылся и замер. Вокруг него закружили туманные серые облака.

Водители, усталые и голодные, восхищенно следили за бесконечным циклом городского обновления.

2

Складывающийся город делился на три уровня. Ближе к земле находился Первый уровень с пятью миллионами жителей. Ему выделялось время с шести утра до шести утра следующего дня. Затем он засыпал, и земля поворачивалась.

Другую сторону делили Второй и Третий уровни. На Втором уровне жили двадцать пять миллионов человек, и выделенное им время длилось с шести утра того второго дня до десяти вечера. На Третьем уровне жили пятьдесят миллионов человек, и они бодрствовали с десяти вечера до шести утра, после чего на поверхность возвращался Первый уровень. Время тщательно отмерили так, чтобы разделить эти группы людей: пять миллионов наслаждались одними сутками, и еще семьдесят пять — другими.

Структуры по обеим сторонам земли даже не были равны по весу. Чтобы это исправить, чтобы скомпенсировать нехватку людей и зданий, слой земли на Первом уровне сделали более толстым, и в него закопали дополнительный балласт. Обитатели Первого уровня считали дополнительный слой почвы природным символом их долгой истории и богатого наследия.

Лао Дао жил на Третьем уровне с самого рождения и прекрасно понимал, кто он, — даже без наставлений Пэн Ли. Он двадцать восемь лет обрабатывал мусор и продолжит заниматься этим в обозримом будущем. Лао Дао не познал смысл жизни и не нашел прибежища в цинизме; вместо этого старался сохранить свое скромное место в обществе.

Лао Дао родился в Пекине. Его отец рассказывал, что в то время он как раз устроился на работу — тоже мусорщиком — и по этому поводу семья праздновала целых три дня. Раньше его отец был строителем, одним из миллионов строителей, которые прибывали в Пекин изо всех уголков Китая в поисках работы. Его отец и другие, такие же как он, преобразовали старый город, район за районом. Они, словно термиты, набросившиеся на деревянный дом, сжевали обломки прошлого, перевернули землю и создали совершенно новый мир. Размахивая молотками и топорами, они окружали себя стенами, пока те полностью не закрыли от них небо. Облака пыли закрывали им обзор, и они не знали, какое великолепие они построили. Однако потом, когда достроенное здание встало перед ними, словно живой человек, бросились прочь в ужасе, словно породили чудовище.

Но успокоившись, рабочие поняли, какая это честь — получить право жить в таком будущем, поэтому они продолжали усердно и покорно трудиться, и искали любую возможность задержаться в Пекине. По слухам, когда складывающийся город был построен, более восьмидесяти миллионов строителей хотели в нем остаться, но в итоге лишь двадцати миллионам из них разрешили это сделать.

Получить работу на мусороперерабатывающем заводе было непросто. Хотя обязанности заключались только в сортировке мусора, на эту вакансию претендовало столько людей, что отбор проводили очень строго: кандидаты должны были быть сильными, умелыми, проницательными, организованными, аккуратными, прилежными, не бояться плохих запахов и тяжелых условий. Отец Лао Дао, обладавший сильной волей, уцепился за эту соломинку, пока вокруг него бурлило людское море, и в конце концов обнаружил, что выжил и выбрался на твердую землю.

Отец Лао Дао затем смирился со своей судьбой: он, построивший этот город, двадцать лет прожил в нем, занимаясь переработкой его едкого, гниющего, зловонного мусора.

Строительство складывающегося города завершилось за два года до рождения Лао Дао. Он никогда не бывал за его пределами и не хотел его покидать. Закончив среднюю школу, он трижды сдавал ежегодный вступительный экзамен в университет — и каждый раз его проваливал. В конце концов Лао Дао тоже стал мусорщиком. Его смена на мусороперерабатывающем заводе продолжалась пять часов — с одиннадцати вечера до четырех утра. Вместе с десятками тысяч сослуживцев он быстро, механически сортировал мусор, выбирал куски, которые можно переработать, и бросал их в печь. Каждый день он смотрел на конвейерную ленту, по которой, словно река, тек мусор. Он соскребал остатки пищи с пластмассовых мисок, брал разбитые стеклянные бутылки, срывал чистую подложку с залитых кровью санитарных салфеток и засовывал все это в бак для перерабатываемых материалов, на котором были выведены три зеленых полосы. Таков был удел мусорщиков: с максимальной скоростью выполнять монотонную работу и получать за это крошечную, словно крыло цикады, зарплату.

На Третьем уровне жили повелители ночи — двадцать миллионов человек, работавших на мусороперерабатывающих заводах. Остальные тридцать миллионов зарабатывали на жизнь, продавая одежду, еду, топливо или страховку, но почти все понимали, что благополучие Третьего уровня зависит именно от мусорщиков. Каждый раз, когда Лао Дао ходил по залитым неоновым светом ночным улицам, ему казалось, что над ним поднимаются радуги, созданные из объедков. С другими он говорить об этом не мог: молодое поколение относилось к мусорщикам свысока. Юноши и девушки выделывались в ночных клубах, надеясь стать диджеями или танцовщицами. Даже работа в магазине одежды казалась им более привлекательным вариантом: тогда их пальцы будут касаться тонкой ткани, а не искать пластмассу или металл в гниющих отбросах. Молодежь уже не беспокоилась о том, как бы выжить, и имидж волновал ее гораздо больше.

Лао Дао не презирал свою работу, но когда он отправился на Второй уровень, он испугался, что его будут презирать другие.

* * *

Утром предыдущего дня Лао Дао выскользнул из мусоропровода с запиской в руках и попытался найти ее автора, используя указанный на ней адрес.

Второй уровень находился недалеко от Третьего — на той же стороне земли, хотя и был отделен от него по времени. Во время Перемены здания одного уровня складывались и уходили в землю, и одновременно в воздух поднимались, сегмент за сегментом, постройки другого, используя крыши предыдущего уровня в качестве фундамента. Единственное отличие между уровнями заключалось в плотности застройки. Лао Дао пришлось ждать весь день и всю ночь в мусоропроводе, дожидаясь возможности выйти наружу. Хотя на Втором уровне он оказался впервые, беспокоило его только то, что от него может пахнуть гнильем.

К счастью, Цинь Тянь был великодушным человеком. Возможно, уже в тот момент, когда он положил записку в бутылку, он понимал, кто именно к нему придет.

Он с одного взгляда понял, зачем пришел Лао Дао. Он затащил Лао Дао к себе домой, предложил ему принять ванну и дал один из своих банных халатов.

– Я ведь должен на тебя рассчитывать, — сказал Цинь Тянь.

Цинь, аспирант, жил в квартире, которая принадлежала университету. В той же квартире жили трое его соседей, и в ней помимо четырех спален еще была кухня и две ванные комнаты. Лао Дао никогда еще не купался в такой большой ванне, и ему страшно захотелось полежать в воде и смыть с себя мерзкий запах. Но он боялся запачкать ванну и не смел слишком сильно тереть себя мочалкой. Струйки пузырьков, вылетающие из стен ванны, пугали его, а сохнуть в струях горячего воздуха ему было некомфортно.

Помывшись, Лао Дао, немного помедлив, надел халат Цинь Тяня, а затем он постирал свою собственную одежду и еще несколько рубашек, которые кто-то беззаботно бросил в раковину. Лао Дао пришел сюда по делу, и ему совсем не хотелось оставаться перед кем-то в долгу.

Цинь Тянь хотел отправить подарок молодой женщине, которая ему нравилась. С ней он познакомился на Первом уровне, когда проходил стажировку в департаменте экономики ООН. Цинь сказал Лао Дао, что женщина родилась на Первом уровне, и что у нее очень строгие родители. Отец не разрешил бы ей встречаться с мальчиком со Второго уровня, и поэтому использовать обычные каналы связи Цинь не мог. В будущее Цинь смотрел с оптимизмом: после окончания учебы он собирался подать заявку на участие в программе ООН «Новая молодежь», и если его туда примут, он сможет работать на Первом уровне. До получения диплома ему оставался еще год, но он уже был без ума от этой женщины. Прежде чем просить ее руки, Цинь Тянь решил подарить ей сделанный им медальон в виде розы, который светился в темноте.

– Понимаешь, я участвовал в симпозиуме — ну, в том, где обсуждали ситуацию с долгами ООН. Наверняка ты про него слышал… В общем, я увидел ее, и я такой… «ах!»… И сразу пошел, чтобы с ней поговорить. Она провожала важных персон к их местам, а я не знал, что сказать, поэтому просто ходил за ней следом. В конце концов я притворился, что ищу переводчиков, и попросил ее мне помочь. Она была такой доброй, а ее голос — таким нежным. Понимаешь, я еще никогда не приглашал девушку на свидание и поэтому жутко волновался… Позднее, когда мы начали встречаться, я вспомнил о том, как мы познакомились… Почему ты смеешься?.. Да, мы встречались… Нет, у нас еще не тот уровень отношений, но… В общем, мы целовались. — Цинь Тянь тоже рассмеялся — слегка смущенно. — Это правда! Неужели ты мне не веришь? Ну да, иногда я сам в это не верю. Как думаешь, я ей нравлюсь?

– Понятия не имею, — ответил Лао Дао. — Я с ней не знаком.

Один из соседей Цинь Тяня подошел к ним и с улыбкой сказал:

– Дядя, не бери в голову, это же риторический вопрос. На самом деле он просто хочет услышать: «Ну, конечно, она тебя любит! Ты же такой красивый».

– Наверное, она прекрасна.

– Смейтесь, смейтесь, — сказал Цинь Тянь и зашагал взад-вперед. — Когда увидишь ее, ты поймешь, что значит фраза «несравненное изящество»…

Цинь Тянь умолк и погрузился в раздумья. Он вспоминал губы И Янь — возможно, ту часть ее, которая нравилась ему больше всего. Ее губы были такими маленькими, такими мягкими, а нижняя светилась естественным, здоровым розовым блеском, отчего ему хотелось легонько ее прикусить. Шея И Янь тоже его возбуждала. Иногда она казалась такой тонкой, что на ней проступали жилы, но ее очертания были прямыми и красивыми. У нее была светлая гладкая кожа, вплоть до воротника блузки, так что взгляд Цинь Тяня задерживался на второй ее пуговице. Когда он впервые попытался поцеловать И Янь, она застенчиво отвернулась. Он не оставлял попыток, и в конце концов она сдалась и, закрыв глаза, ответила на поцелуй. Ее губы показались Цинь Тяню удивительно теплыми; он снова и снова проводил ладонями по изгибам ее талии и спины. С того самого дня он жил в мире грез. Ее он видел во сне, а в трудную минуту она была для него путеводной звездой.

Соседа Цинь Тяня звали Чжан Сянь, и он, похоже, был рад возможности поболтать с Лао Дао.

Чжан Сянь расспросил Лао Дао о жизни на Третьем уровне и упомянул, что сам хотел бы ненадолго там поселиться. Ему говорили, что если он хочет делать карьеру в правительстве, то ему было бы полезно поработать менеджером на Третьем уровне. Несколько важных чиновников, которые сейчас занимали высокие посты на Первом уровне, начинали администраторами на Третьем, а если бы они остались на Втором, то ничего бы не добились. Чжан Сянь мечтал устроиться в одно из государственных учреждений, и был уверен, что знает правильный путь. Но сначала он хотел пару лет поработать в банке, чтобы быстро заработать деньжат. Поскольку Лао Дао никак не выразил своего отношения относительно его планов, Чжан Сян решил, что его собеседник принял его за карьериста.

– Наше правительство закостенело и действует слишком неэффективно, — продолжил он. — Оно медленно реагирует на новые проблемы, и на системные преобразования я особо не надеюсь. Но вот если мне выпадет такая возможность, я мигом проведу реформы и уволю всех некомпетентных чиновников. — Поскольку Лао Дао все равно никак не отреагировал, Чжан Сянь добавил: — А еще я создам пул кандидатов, которые могут рассчитывать на получение должностей в государственных учреждениях и на повышение по службе. В нем будут и люди с Третьего уровня.

Лао Дао ничего не сказал, и даже не потому, что он не одобрял подобные идеи, — просто ему было сложно поверить Чжан Сяню.

Разговаривая с Лао Дао, Чжан Сянь надел рубашку в голубую полоску и повязал ярко-синий галстук. Встав перед зеркалом, он причесался, а затем закрыл глаза и, насвистывая, опрыскал себя спреем для волос.

Взяв чемоданчик, Чжан Сянь отправился в банк, где проходил стажировку. Цинь Тянь сказал, что ему тоже нужно уйти, — у него начинались занятия в университете, которые продлятся до четырех часов. Перед уходом он перевел по Сети пятьдесят тысяч юаней на счет Лао Дао и объяснил, что остальное заплатит после того, как тот выполнит поручение.

– Долго копил? — спросил Лао Дао. — Ты студент, денег у тебя, наверно, немного. Если нужно, я соглашусь и на меньшую сумму.

– Не волнуйся, я сейчас на испытательном сроке в одной фирме, которая занимается консультированием в области финансов. Там мне платят около сотни тысяч, так что я отдам тебе всего лишь зарплату за два месяца. Это мне по карману.

Лао Дао промолчал. Сам он получал стандартную зарплату — десять тысяч в месяц.

– Пожалуйста, принеси мне ответ, — сказал Цинь Тянь.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Если проголодаешься, бери все, что найдешь в холодильнике. Только не выходи на улицу, пока не начнется Перемена.

Лао Дао выглянул из окна. Он никак не мог привыкнуть к солнцу — ярко-белому, а не желтому, которое он видел всю жизнь. В солнечном свете улица казалась вдвое шире, чем на Третьем уровне, и Лао Дао не был уверен, что это просто оптический обман. Здания здесь были куда ниже, чем на Третьем уровне. По улицам куда-то спешили люди; время от времени кто-то переходил на бег и пытался расталкивать прохожих; при этом они тоже начинали бежать. Через перекресток, похоже, перебегали все. Мужчины в основном были в деловых костюмах, а женщины — в блузках, коротких юбках и шарфах; в руках женщины держали компактные сумочки, отчего выглядели профессионально и деловито. Автомобили стояли в пробках; водители, ожидавшие зеленого сигнала светофора, высовывались из окон и с тревогой смотрели вперед. Лао Дао никогда не видел столько машин; он привык, что мимо него пролетают магнитопланы, битком набитые пассажирами.

Около полудня он услышал шум в коридоре, за дверью квартиры. Выглянув в глазок, он увидел, что пол в коридоре превратился в движущуюся конвейерную ленту, и лежавшие у дверей квартир мешки с мусором сползают на него, чтобы отправиться в мусоропровод. Воздух наполнился туманом, который превращался в мыльные пузыри. Затем система вымыла пол водой, после чего обработала его горячим паром.

Вдруг за спиной у Лао Дао раздался шум. Лао Дао испуганно обернулся и увидел молодого человека, еще одного соседа Цинь Тяня, который выходил из своей спальни. Юноша с бесстрастным выражением лица проигнорировал Лао Дао, подошел к стоявшей рядом с балконом машине и нажал несколько кнопок. Послышался треск, жужжание и лязг шестеренок. В конце концов машина затихла, и до Лао Дао донесся восхитительно вкусный запах. Юноша достал из машины тарелку с горячей едой и вернулся в свою комнату. Через приоткрытую дверь спальни Лао Дао видел, как тот сидит на полу на куче из одеял и грязных носков, ест и смеется, время от времени поправляя на носу очки. Расправившись с едой, он поставил тарелку на пол, встал и начал драться и бороться с невидимым противником. Ему было тяжело, он напрягался и тяжело дышал.

Последнее, что Лао Дао запомнил про Второй уровень, было то, как изысканно люди вели себя перед Переменой. Он выглянул из окна: все показалось ему таким упорядоченным, что ему даже стало завидно. В четверть десятого магазины начали один за другим гасить свои огни; друзья, раскрасневшиеся от выпивки, прощались друг с другом перед ресторанами, юные парочки целовались, стоя рядом с такси. Затем все разошлись по домам, и мир уснул.

На часах было десять вечера. Лао Дао вернулся в свой мир и пошел на работу.

3

Первый и Третий уровни не были соединены мусоропроводами напрямую. По пути на Третий уровень мусор с Первого проходил через несколько металлических ворот, которые сразу же закрывались. Лао Дао не хотелось идти через переворачивающуюся землю, но у него не было выбора.

Под ударами ветра он пополз по все еще вращающейся земле в сторону Первого, хватаясь за торчавшие из почвы металлические элементы конструкции, пытаясь сохранять равновесие. В конце концов ему удалось перелезть через край этого самого далекого мира. От долгого подъема у него закружилась голова; он лег на землю и замер, борясь с тошнотой.

Когда он поднялся, солнце уже встало.

Лао Дао никогда еще не видел подобной картины. Небо было глубоким, лазоревого цвета с оранжевой каймой на горизонте; его украшали тонкие косые перья облаков. Карнизы стоявших рядом зданий закрывали собой солнце и казались особенно темными на слепяще ярком фоне. Когда солнце встало, синева немного потускнела, но теперь небо казалось еще более умиротворенным и чистым. Лао Дао встал и побежал к солнцу; ему хотелось схватить один из угасающих золотистых лучей. Силуэты раскачивающихся ветвей делили небо на части. Сердце Лао Дао бешено забилось. Он и не предполагал, что рассвет может так его тронуть.

Чуть позже он сбросил скорость и успокоился. Он стоял на середине дороги, по обеим сторонам которой, среди широких лужаек, росли высокие деревья гинкго. Лао Дао пришел в замешательство, не увидев ни одного здания; он не знал, действительно ли он добрался до Первого уровня.

Сделав несколько шагов назад, он повернулся в ту сторону, откуда пришел. На улице стоял дорожный указатель. Лао Дао достал телефон — хотя скачивать карты Первого уровня было запрещено, он загрузил перед тем, как отправиться в путь. Лао Дао определил, что находится рядом с большим общественным парком, а разлом, из которого он вылез, находился у озера в том же парке.

Пробежав около километра по пустынным улицам, Лао Дао добрался до нужного жилого района и нашел красивый дом, про который ему рассказывал Цинь Тянь. Затем Лао спрятался за кустами и стал издали следить за домом.

* * *

В восемь тридцать из дома вышла И Янь.

Она действительно оказалась высокой, стройной и изящной, хотя, возможно, и не столь красивой. Но Лао Дао не удивился: ни одна женщина не могла быть такой прекрасной, какой ее описывал Цинь Тянь. Кроме того, он понял, почему Цинь Тянь так много говорил о ее губах: ее глаза и нос были довольно обычными. На ней было молочно-белое платье с длинным шлейфом, перетянутое украшенным жемчужинами поясом, а на ногах — черные туфли на высоком каблуке.

Чтобы не напугать И Янь, Лао Дао подошел к ней так, чтобы она его видела, и, остановившись в нескольких шагах от нее, низко ей поклонился.

Она замерла и удивленно посмотрела на него.

Лао Дао подошел ближе и объяснил, какое дело ему поручено, а затем достал конверт, в котором лежал медальон и письмо Цинь Тяня.

И Янь встревожилась.

– Пожалуйста, уходи, — прошептала она. — Сейчас я не могу говорить.

– Э-э… На самом деле мне и не нужно с тобой разговаривать, — ответил Лао Дао. — Я хочу просто отдать тебе это письмо.

И Янь плотно сцепила руки, отказываясь взять конверт.

– Я не могу сейчас это сделать. Пожалуйста, уходи. Я умоляю тебя! — Она достала из сумочки визитку и протянула ему. — Приходи в полдень по этому адресу. Я буду там.

Лао Дао посмотрел на визитку. В ее верхней части было выведено название банка.

– В полдень, — повторила И Янь. — Жди меня в подземном супермаркете.

Лао Дао видел, как она встревожена; кивнув, он снова скрылся за кустами. Вскоре из дома вышел высокий и широкоплечий мужчина в хорошо сшитом темно-сером костюме — ровесник Лао Дао, а, может, на пару лет моложе его. Широкое, ничем не примечательное лицо, очки, расчесанные на пробор волосы.

Мужчина обнял И Янь и поцеловал в губы. И Янь ответила на поцелуй — но, похоже, неохотно.

Лао Дао начал кое-что понимать.

Перед домом остановилась черная одноместная тележка. У нее было два колеса и балдахин; она напоминала древнюю карету или повозку рикши, которые можно увидеть по телевизору, но ее не тянула ни лошадь, ни человек. Тележка наклонилась вперед, а И Янь села в нее и аккуратно расправила платье на коленях. Тележка выпрямилась и медленно поехала вперед, словно ее тащила невидимая лошадь. Когда она скрылась из виду, к дому подъехала машина без шофера, и мужчина сел в нее.

Лао Дао принялся задумчиво расхаживать взад-вперед. В горле у него стоял комок, но он не мог понять почему. Повернувшись к солнцу, он закрыл глаза и сделал вдох. Чистый, свежий воздух наполнил легкие Лао Дао, и это немного его успокоило.

Дом, адрес которого был написан на визитке, находился чуть более чем в трех километрах к востоку. Пешеходов на улицах почти не было, и лишь изредка по восьмиполосной проезжей части проносились машины, похожие на размытые цветные пятна. Время от времени мимо Лао Дао проезжали двухколесные коляски. Их пассажирки — хорошо одетые женщины принимали изящные позы, словно участвовали в показе мод. На Лао Дао никто внимания не обращал. Легкий ветерок раскачивал ветви деревьев; сам воздух, казалось, был насыщен ароматом духов.

Офис, в котором работала И Янь, находился в торговом квартале Сидань. Тут не было ни одного небоскреба, только несколько невысоких зданий, разбросанных по большому парку. Они казались изолированными друг от друга, но на самом деле были частями одного комплекса, соединенного подземными переходами.

В супермаркет Лао Дао прибыл до назначенного времени. Как только он зашел внутрь, к нему подъехала небольшая тележка для покупок и начала повсюду следовать за ним. Каждый раз когда Лао Дао останавливался у одной из полок, на экране тележки появлялись названия товаров, их описания, отзывы покупателей и сравнение данных товаров с товарами других брендов. Лао Дао показалось, что все надписи на этикетках сделаны на иностранных языках. Упакованы товары были очень изысканно, а пирожные и фрукты были заманчиво выложены на блюдах, чтобы привлечь покупателей.

Лао Дао не увидел ни одного охранника или продавца, но не посмел ни к чему прикоснуться и держался от товаров подальше, словно они — опасные экзотические животные.

Ближе к полудню в магазине появились покупатели — мужчины в костюмах. Они поспешно хватали сэндвичи, махали ими перед сканером с выходом и убегали прочь. Как и на улице, никто не обращал внимания на Лао Дао, спрятавшегося в темном углу у двери.

Затем появилась И Янь, и Лао Дао подошел к ней. Посмотрев по сторонам, И Янь повела Лао Дао в ресторанчик, который располагался по соседству с магазином. Там их приветствовали два маленьких робота в клетчатых юбках; взяв у И Янь сумочку, они проводили ее и Лао Дао в кабинку и протянули им меню. И Янь нажала на несколько пунктов меню и вернула его роботу. Робот плавно заскользил прочь.

И Янь и Лао Дао молча сидели друг напротив друга. Лао Дао вытащил конверт и положил его на стол.

И Янь все равно не взяла его.

– Позволь мне все объяснить.

Лао Дао подвинул к ней конверт.

– Сначала возьми его, пожалуйста.

И Янь оттолкнула конверт от себя.

– Может, сначала выслушаешь меня?

– Не нужно ничего объяснять, — ответил Лао Дао. — Не я написал это письмо. Я просто посланец.

– Но тебе нужно вернуться к нему с ответом, — сказала И Янь и опустила взгляд.

Маленький робот вернулся с двумя тарелками. На каждой тарелке лежали, словно красные лепестки, два кусочка чего-то, похожего на сашими. И Янь не взяла свои палочки, и Лао Дао тоже.

– Я не изменяла ему, — сказала И Янь. — Когда мы познакомились с ним в прошлом году, я уже была обручена. Я не лгала ему и не скрывала правду намеренно… Ну ладно, может, это все-таки был обман, но только потому, что он все себе нафантазировал. Однажды за мной заехал У Вэнь, и Цинь Тянь спросил, не мой ли это отец. Я… Я не могла ответить, понимаешь? Это было слишком стыдно. Я…

И Янь умолкла, не в силах вымолвить ни слова.

Немного подождав, Лао Дао ответил:

– То, что произошло между вами, меня не интересует. Мне нужно только одно — чтобы ты взяла письмо.

И Янь подняла голову и посмотрела на него.

– Может, ты не станешь рассказывать ему обо всем, что здесь произошло?

– Почему?

– Не хочу, чтобы он считал, что я просто играла с его чувствами. Он мне нравится, честно. Я не могу разобраться в своих чувствах.

– Все это меня не касается.

– Ну пожалуйста! Я умоляю тебя!.. Он очень, очень мне нравится.

Лао Дао на минуту умолк.

– Но в конце концов ты вышла замуж, да?

– У Вэнь очень добр ко мне. Мы вместе уже несколько лет. Он знал моих родителей, и кроме того… я на три года старше Цинь Тяня, и я боялась, что это ему не понравится. Цинь Тянь решил, что я такой же стажер, как и он, и да, я виновата в том, что не сказала ему правду. Не знаю, почему я соврала, но чем дальше, тем сложнее мне было признаться. Я и не подозревала, что он настроен серьезно.

И Янь рассказала Лао Дао свою историю. На самом деле ее муж так много получал, что она могла вообще ничего не делать, но ей не нравилось целыми днями сидеть дома. Она работала только полдня, а остальное время могла заниматься, чем захочет, — она любила узнавать что-то новое и знакомиться с людьми. Особенно ей понравилось на стажировке в ООН, которая продлилась несколько месяцев. Многие жены так же, как и она, работали только половину дня: более того, когда в полдень она уходила из офиса, ее сменяла еще одна богатая жена. И Янь призналась в том, что утаила правду от Цинь Тяня, но считала, что ее совесть была чиста.

– И поэтому… — она положила на тарелку Лао Дао новое горячее блюдо, — пожалуйста, ничего не говори ему, хотя бы какое-то время. Пожалуйста… дай мне шанс самой все ему объяснить.

Лао Дао не притронулся к своим палочкам. Он умирал от голода, но ему казалось, что есть эту пищу нельзя.

– Поступив так, я тоже обману его, — ответил Лао Дао.

И Янь достала из сумочки бумажник, вынула из него пять десятитысячных банкнот и подтолкнула их по столу к Лао Дао.

– Пожалуйста, возьми это в знак моей благодарности.

Лао Дао был потрясен. Он никогда не видел таких крупных купюр и не оперировал такими суммами. Он пришел в такую ярость, что едва не вскочил с места. Раз И Янь достала деньги, значит, она предполагала, что он попытается ее шантажировать. Вот какими они считают нас, жителей Третьего уровня.

Да, Лао Дао не считал себя другом Цинь Тяня, но ему все равно показалось, что это предательство. Лао Дао хотел швырнуть банкноты на пол и уйти, но не мог. Пять тонких купюр лежали на столе, словно сломанный веер, и он чувствовал, какой властью они обладают над ним. Они были голубого цвета — совсем не такие, как коричневые банкноты в тысячу юаней и красные сотенные. Эти купюры казались более глубокими, почему-то более далекими, обольстительными. Он пытался отвести от них взгляд и уйти, но все его усилия были тщетными.

И Янь тем временем продолжала рыться в сумочке, вынимала из нее все подряд, пока наконец не нашла во внутреннем кармане еще пятьдесят тысяч юаней. Их она положила вместе с остальными.

– Это все, что у меня есть. Пожалуйста, возьми деньги и помоги мне. — Она помолчала. — Я не хочу, чтобы он все узнал, потому что я сама не знаю, как поступить. Возможно, когда-нибудь я наберусь смелости и уйду к нему.

Лао Дао посмотрел на десять купюр, разложенных на столе, а затем бросил взгляд на И Янь. Он чувствовал: она сама не верит своим словам. Она говорила, запинаясь, выдавая себя. Она просто откладывала все на потом, чтобы ей не пришлось устыдиться сейчас. Вряд ли И Янь собиралась когда-нибудь уйти к Цинь Тяню, но ей хотелось сохранить иллюзию того, что это возможно, и тем самым сохранить свою самооценку.

Лао Дао видел, что она лжет самой себе, но он и сам хотел обмануть себя. «Цинь Тяню я ничего не должен, — подумал он. — Он просто попросил меня передать ей сообщение, и я это сделал. Деньги на столе символизируют новое задание — сохранить тайну… Возможно, когда-нибудь она действительно уйдет к Цинь Тяню, и тогда окажется, что я сделал доброе дело, промолчав. Кроме того, мне нужно заботиться о Тантан. Почему я беспокоюсь не о ее благополучии, а о судьбе незнакомых мне людей».

Лао Дао немного успокоился и вдруг почувствовал, что его пальцы уже касаются денег.

– Это… слишком много. — Ему захотелось ощутить себя порядочным человеком. — Я не могу взять такую сумму.

– Забудь. — И Янь втиснула купюры в его ладонь. — Не беспокойся, за неделю я еще столько же заработаю.

– Что… Что я должен ему передать?

– Скажи ему, что сейчас я не могу быть с ним, но что он мне очень нравится. Я напишу записку, передай ее ему.

И Янь достала из сумочки блокнот с павлином на обложке; края страниц были позолоченными. Она вырвала из блокнота страницу и принялась писать. Ее иероглифы походили на ряд покосившихся тыкв-горлянок.

Выходя из ресторана, Лао Дао обернулся: И Янь, элегантная и утонченная, по-прежнему сидела в кабинке и смотрела на картину, висевшую на стене, словно решила остаться там навсегда. Лао Дао сжал лежавшие в кармане купюры. Он презирал себя, но от денег отказываться не собирался.

4

Чувствуя себя обессиленным, Лао Дао покинул Сидань и отправился обратно тем же путем, каким пришел. По одну сторону от пешеходной дорожки росли ивы, а по другую — китайские зонтичные деревья. На дворе стояла поздняя весна, и все утопало в зелени. Солнечные лучи грели застывшее лицо Лао Дао и веселили его пустую душу.

Он вернулся в парк, в котором был утром. Сейчас там было много людей, и два ряда гинкго выглядели величественно. Время от времени в парк заезжали черные автомобили; большинство посетителей парка носили либо сшитые по мерке европейские костюмы из хорошей ткани, либо стильную китайскую одежду темных тонов, но и те и другие держались весьма надменно. Среди них Лао Дао заметил и иностранцев. Люди приветствовали друг друга издали, со смехом обменивались рукопожатиями, беседовали друг с другом, собравшись в небольшие группы.

Лао Дао помедлил в нерешительности, не зная, куда идти. На улице было не так уж много людей, и если он будет просто стоять, то наверняка привлечет к себе внимание. С другой стороны, в любом общественном месте Лао Дао будет выглядеть чужаком. Он умирал от усталости, и больше всего на свете ему хотелось вернуться в парк, подобраться поближе к разлому и поспать в каком-нибудь укромном месте.

Он заметил, что машины въезжают в парк, не останавливаясь, и поэтому сам попытался туда войти. Только подойдя поближе, он заметил, что территорию патрулируют два робота. Автомобили и другие пешеходы проходили мимо них без проблем, но когда к воротам приблизился Лао Дао, они запищали и, развернувшись, поехали в его сторону. В этот тихий день издаваемые ими звуки казались особенно громкими. Все, кто находился рядом с Лао Дао, посмотрели на него.

Лао Дао запаниковал, не понимая, что происходит. Ему вдруг показалось, что внимание роботов привлекла его поношенная одежда. Он шепнул роботам, что оставил костюм в парке, но они продолжали издавать тревожные звуки и мигать красными лампочками. Люди, гулявшие по дорожкам парка, останавливались и смотрели на него, словно на вора или сумасшедшего, а вскоре из ближайшего здания выбежали трое мужчин и направились к нему. Лао Дао показалось, что его сердце уже готово выскочить у него из груди. Он хотел скрыться, но было уже поздно.

– В чем дело? — громко спросил мужчина лет тридцати, подбежавший первым.

Лао Дао не придумал, что ответить, и невольно вытер руки о штаны.

Мужчина подошел к Лао Дао, просканировал его серебристым диском размером с пуговицу и посмотрел на Лао Дао с подозрением, словно на консервную банку, которую нужно вскрыть.

– Данных о нем нет, — сказал мужчина и сделал знак более пожилому человеку, стоявшему у него за спиной. — Бери его.

Лао Дао бросился бежать.

Два робота бесшумно подкатили к нему, схватили его за ноги и легко защелкнули руки-наручники на его лодыжках. Лао Дао оступился и едва не упал, но роботы удержали его. Он беспомощно замахал руками.

– Почему ты пытаешься удрать? — сурово спросил мужчина помоложе, выступив вперед.

– Я…

Лао Дао показалось, что его голова превратилась в гудящий улей. Он не мог думать.

Два робота подняли Лао Дао и поставили его ноги на платформы, прикрепленные рядом с их колесами, а затем параллельными курсами поехали к ближайшему зданию. Они двигались так уверенно, плавно и синхронно, что издали казалось, будто Лао Дао едет на роликах, словно Нэчжа на своих Колесах огня и ветра.

Лао Дао чувствовал себя абсолютно беспомощным и злился на себя за то, что действовал так неосторожно. Как он мог подумать, что в столь оживленном месте не будет никаких мер безопасности? Он ругал себя за то, что не сумел стряхнуть с себя сонливость и совершил такую дурацкую ошибку. «Теперь все кончено, — подумал он. — Я не только лишусь денег, но и сяду в тюрьму».

Роботы подъехали по узкой дорожке к черному входу в здание. Трое мужчин последовали за ними. Молодой, похоже, спорил с пожилым о том, как поступить с Лао Дао, но они говорили так тихо, что Лао Дао их плохо слышал. Пожилой мужчина расстегнул кандалы на ногах Лао Дао и, схватив его за руку, повел наверх.

Лао Дао вздохнул и смирился со своей судьбой.

Мужчина привел его в комнату, похожую на гостиничный номер — очень просторную, даже больше, чем гостиная в квартире Цинь Тяня, и примерно вдвое больше той, которую снимал Лао Дао. Комната была окрашена в темные золотисто-коричневые цвета. Посреди нее стояла большая двуспальная кровать; по стене у ее изголовья тянулся разноцветный абстрактный узор. Перед балконной дверью, закрытой прозрачными белыми занавесками, стоял круглый столик и два мягких кресла. Лао Дао встревожился, не понимая, кто этот пожилой мужчина и что ему нужно.

– Садись, садись! — Мужчина хлопнул его по плечу и улыбнулся. — Все нормально.

Лао Дао с подозрением посмотрел на него.

– Ты же с Третьего уровня, да? — мужчина подтащил Лао Дао к креслам и жестом приказал ему садиться.

Соврать Лао Дао не мог.

– Как вы это узнали?

– По твоим брюкам. — Мужчина указал на пояс Лао Дао. — Ты даже бирку не отрезал. Этот бренд продают только на Третьем уровне. Когда я был маленький, моя мать купила отцу точно такие же.

– Господин, вы…

– Не называй меня «господином», вряд ли я намного старше тебя. Тебе сколько лет? Мне пятьдесят два.

– Сорок восемь.

– Видишь, я старше всего на четыре года. — Мужчина помолчал, а затем добавил: — Меня зовут Гэ Дапин. Можешь называть меня просто «старина Гэ».

Лао Дао немного расслабился. Старина Гэ снял пиджак и помахал руками, разминая застывшие мышцы. Затем он налил в стакан горячей воды из крана и протянул его Лао Дао. У Старины Гэ было вытянутое лицо, а уголки его глаз, кончики бровей и щеки свисали вниз. Даже его очки сидели на самом кончике носа и, казалось, готовы в любой момент упасть. Курчавые волосы Старины Гэ были похожи на лохматую шапку, а когда он говорил, у него комично подпрыгивали брови. Он заварил чай и предложил его Лао Дао, но тот покачал головой.

– Я родом с Третьего уровня, — сказал Старина Гэ. — Мы практически земляки, так что со мной можешь не так осторожничать. Я все еще обладаю кое-какой властью, и не выдам тебя.

Лао Дао выдохнул и мысленно поздравил себя с такой удачей. Он рассказал Старине Гэ о том, как попал на Второй уровень, а затем добрался до Первого, но умолчал о том, что поведала ему И Янь. Он просто сообщил, что успешно доставил письмо и ждал Перемены, чтобы отправиться домой.

Старина Гэ тоже поведал Лао Дао свою историю. Он вырос на Третьем уровне, в семье курьеров. В пятнадцать лет он поступил в военное училище, а затем пошел в армию. Он служил техником на радиолокационной станции и благодаря своему трудолюбию, навыкам стал командиром разведывательной бригады. Поскольку влиятельных родственников у него не было, продвинуться дальше он не мог.

Затем он ушел в отставку и устроился в агентство, которое занималось логистикой государственных компаний, организовывало встречи и общественные мероприятия. Фактически это был неквалифицированный труд, занятие для рабочего, но поскольку он координировал работу правительственных чиновников, ему разрешили остаться на Первом уровне. Здесь было много таких же, как он — поваров, врачей, секретарей, домоправительниц, — опытных работников, создающих для важных персон тот уровень жизни, к которому они привыкли.

Возможно, Старина Гэ поскромничал, назвав себя «простым рабочим», ведь он был директором агентства, но Лао Дао понимал — тот, кто может жить и работать на Первом уровне, должен обладать экстраординарными навыками. Даже шеф-повар здесь, скорее всего, настоящий художник, мастер своего дела. Должно быть, Старина Гэ очень талантлив, если смог пробиться сюда после службы в армии.

– Можешь немного вздремнуть, — сказал Старина Гэ. — А вечером сходим куда-нибудь поужинать.

Лао Дао все еще не мог поверить в свою удачу, и ему было слегка не по себе. Однако белые простыни и мягкие подушки показались ему невероятно соблазнительными, и он почти мгновенно заснул.

Когда он проснулся, за окном уже стемнело. Старина Гэ стоял перед зеркалом и причесывался. Он показал Лао Дао костюм, лежавший на диване, приказал ему переодеться, а затем прикрепил на лацкан его пиджака крошечный значок, тускло поблескивающий красным светом, — символ новой личности Лао Дао.

Большое фойе внизу было наполнено народом. Здесь, видимо, только что закончилась какая-то презентация, и теперь собравшиеся разбились на группы и беседовали. К фойе примыкал банкетный зал; его тяжелые двери были обиты темно-красной кожей. В фойе стояли раскладные столики, и каждый был накрыт белой скатертью, обвязанной внизу золотой лентой. На столиках стояли вазы с лилиями и лежали закуски — печенье и сухофрукты, а у одной из стен за длинным столом официанты наливали гостям вино и кофе. Посетители бродили по фойе и общались друг с другом, а между ними сновали маленькие роботы с подносами в руках, собиравшие пустые бокалы.

Заставив себя успокоиться, Лао Дао последовал за Стариной Гэ в банкетный зал и увидел там транспарант с надписью «Складывающемуся городу — пятьдесят».

– Что… это? — спросил Лао Дао.

– Праздник! — ответил Старина Гэ, расхаживая по залу и внимательно рассматривая убранство. — Сяо Чжао, подойди сюда на минутку. Еще раз проверь, как расставлены таблички на столах. Роботам я в таких вещах не доверяю: они действуют слишком прямолинейно.

Лао Дао увидел большие круглые столы, а на них — вазы с цветами.

Сцена показалась ему совершенно фантастической. Он забился в угол и стал смотреть на огромную люстру, нависшую над ним, словно какая-то сверкающая новая реальность, для которой он был всего лишь крошечной пылинкой.

У одной из стен на возвышении стояла кафедра, а за ней проецировались постоянно меняющиеся изображения Пекина — вероятно, сделанные с самолета. На них был весь город: мягкий свет утренней и вечерней зари, темно-лиловое и синее небо, бегущие по нему облака, луна, поднимающаяся откуда-то из угла, солнце, садящееся за крышу. На этих снимках фотографы запечатлели величественную симметрию древнего Пекина, дворы и большие парки, которые протянулись до Шестой кольцевой, театры в китайском стиле, музеи в японском, концертные залы в стиле «минимализм». И еще тут были снимки города во время Перемены: переворачивающаяся земля, выходящие наружу небоскребы с резкими прямыми контурами; горожане, энергично спешащие на работу; неоновые огни, расцвечивающие ночь и затмевающие собой звезды; высокие многоэтажные жилые дома, кинотеатры, ночные клубы, наполненные красивыми людьми.

Но там не было ни одного снимка, сделанного на заводе, где работал Лао Дао.

Он напряженно вглядывался в экран, искал фотографии строящегося города, надеялся хотя бы одним глазком увидеть эпоху, в которой жил его отец. В детстве отец часто показывал ему здания из окна и рассказывал истории, каждая из которых начиналась словами: «В то время мы…» На стене их крошечной квартиры висела старая фотография, на которой его отец укладывал кирпичи, — эту задачу отец выполнил тысячи, а может, и сотни тысяч раз. Эта фотография так часто маячила перед глазами Лао Дао, что уже вызывала у него омерзение, однако в тот миг он надеялся хотя бы на пару секунд увидеть снимок, на котором запечатлены каменщики.

Он погрузился в размышления. Он еще никогда не наблюдал за Переменой издали. Рядом сели другие люди, но он этого не заметил. Какой-то человек вышел на трибуну и заговорил, но в течение нескольких минут Лао Дао не слышал ни одного слова.

– …выгодно для развития сферы услуг. Сервисная экономика зависит от численности и плотности населения. В данный момент индустрия услуг нашего города составляет более восьмидесяти пяти процентов нашего ВВП, то есть по данному параметру наш город не уступает крупнейшим мегаполисам мира. Другие важные сектора — это «зеленая» экономика и экономика повторного использования.

Лао Дао навострил уши. Он часто слышал фразы «зеленая экономика» и «экономика повторного использования» на мусороперерабатывающем заводе, и они были даже написаны на стенах завода огромными, выше человеческого роста, иероглифами. Лао Дао внимательно посмотрел на докладчика: это был пожилой, седой человек, однако он выглядел крепким и энергичным.

– …весь мусор теперь сортируется и перерабатывается, и мы досрочно добились наших целей по сохранению энергии и уменьшению вредных выбросов. Мы создали системную, крупномасштабную экономику повторного использования, в которой все редкоземельные элементы и драгоценные металлы перерабатываются для повторного использования, и даже уровень переработки пластмасс превышает восемьдесят процентов. Утилизационные станции напрямую соединены с перерабатывающими установками…

Один дальний родственник Лао Дао работал на перерабатывающей установке, расположенной в технологическом центре вдали от города. Этот центр был огромным комплексом со множеством предприятий, и, по слухам, все заводы там были похожи друг на друга; машины там работали практически сами по себе. По ночам, когда рабочие собирались вместе, им казалось, что они — последние выжившие, оказавшиеся в какой-то глухомани.

Лао Дао снова погрузился в размышления, и только бешеные аплодисменты в конце речи вывели его из задумчивости. Он тоже зааплодировал, хотя и не знал почему. Докладчик спустился с трибуны и занял свое место в президиуме. Все взоры были устремлены на него.

Вдруг Лао Дао увидел У Вэня, мужа И Янь.

У Вэнь сидел за столом, который находился рядом с президиумом. Когда старик, выступавший с речью, сел на свое место, У Вэнь подошел к старику, чтобы произнести тост, а затем сказал что-то ему на ухо. Старик встал и вместе с У Вэнем вышел из банкетного зала.

Лао Дао овладело любопытство; почти невольно он встал и последовал за ними. Куда подевался Старина Гэ, он не знал. В банкетном зале появились роботы, разносившие блюда.

Выйдя из зала, Лао Дао снова оказался в фойе. До него донеслись обрывки разговора между стариком и У Вэнем.

– У этого предложения много преимуществ, — сказал У Вэнь. — Да, я видел их технику… автоматическая переработка отходов… они используют химикат, который разлагает и растворяет все, а затем извлекают из него материалы в промышленных масштабах… чисто и очень экономично… пожалуйста, обдумайте этот вариант.

У Вэнь говорил тихо, но Лао Дао четко расслышал слова «переработка отходов». Он сделал пару шагов вперед.

На лице старика отразилась целая гамма чувств.

– Ты уверен, что этот химикат безвреден? — спросил он после долгой паузы. — Ты ручаешься, что его применение не связано с выбросом ядовитых отходов?

У Вэнь помедлил.

– В данный момент он действительно немного загрязняет среду… но я уверен, что они быстро сведут количество отходов к минимуму.

Лао Дао подошел еще ближе.

Старик покачал головой и посмотрел прямо в глаза У Вэню.

– Все не так просто. Если я одобрю твой проект, это приведет к масштабным последствиям. Для твоего процесса рабочие не нужны, но что ты будешь делать с миллионами уволенных людей?

Старик вернулся в банкетный зал, а У Вэнь, потрясенный, застыл на месте. Какой-то человек, который был рядом со стариком — возможно, его секретарь, подошел к У Вэню и сказал:

– Возвращайтесь, насладитесь банкетом. Вы же понимаете, как все устроено. Трудоустройство — это проблема номер один. Неужели вы думаете, что в прошлом никто не предлагал использовать похожие технологии?

Лао Дао смутно понимал, что их разговор имеет какое-то отношение к нему, но точно не знал, радоваться ему или огорчаться. На лице У Вэня отразилось смятение, раздражение, а затем покорность судьбе. Внезапно Лао Дао почувствовал к нему симпатию: у него тоже бывали минуты слабости.

Вдруг секретарь заметил Лао Дао.

– Ты новенький? — спросил он.

– А?.. Э-э… — ошарашенно протянул Лао Дао.

– Как тебя зовут? Почему мне не сообщили, что у нас новый работник?

Сердце Лао Дао бешено забилось. Он не знал, что сказать, и указал на значок на своем лацкане, словно это все объясняло. Но значок ему не помог, и от волнения у Лао Дао вспотели ладони. С каждой секундой взгляд становился все подозрительнее. Он остановил еще одного работника, и тот сказал, что не знает Лао Дао. Взгляд секретаря стал суровым; его лицо помрачнело. Вцепившись в Лао Дао одной рукой, другой он принялся нажимать кнопки на коммуникаторе.

Лао Дао показалось, что сейчас его сердце разорвется, но в этот миг он заметил Старину Гэ.

Старина Гэ подбежал к ним и ловким жестом разорвал вызов на коммуникаторе, а затем с улыбкой приветствовал секретаря и низко ему поклонился. Он объяснил, что сегодня у него не хватило персонала и ему пришлось обратиться за помощью к коллеге из другого отдела.

Секретарь, похоже, поверил Старине Гэ, и вернулся в банкетный зал. Чтобы не рисковать, Старина Гэ отвел Лао Дао обратно в свою комнату. Если кто-то действительно решит установить личность Лао Дао, тогда даже Старина Гэ не сможет его защитить.

– Похоже, побывать на банкете тебе не суждено, — со смехом сказал Старина Гэ. — Подожди здесь, чуть позже я принесу тебе поесть.

Лао Дао лег на кровать и, прежде чем заснуть, снова прокрутил в голове разговор между У Вэнем и стариком. Автоматическая переработка отходов. Как она будет выглядеть? Это хорошо или плохо?

Проснувшись, Лао Дао почувствовал восхитительные запахи. Старина Гэ расставил на круглом столике несколько блюд, а сейчас доставал из разогревающей печки в стене последнюю тарелку. Кроме того, он принес полбутылки байцзю и наполнил им два бокала.

– Там был один столик, за котором сидели только двое, и они рано ушли, так что большинство блюд остались нетронутыми. Их я принес сюда. Тут немного, но, возможно, вкус тебе понравится. Надеюсь, ты не злишься на меня за то, что я предлагаю тебе объедки.

– Я совсем не сержусь, — ответил Лао Дао. — Я рад, что вообще могу поесть. Блюда выглядят восхитительно! Они очень дорогие, да?

– Всю еду для банкета готовили на местной кухне, а не для продажи. Сколько она стоила бы в ресторане, я не знаю, — сказал Старина Гэ, уже принимаясь за блюда. — В общем, ничего особенного. Может, тысяч десять, двадцать за блюдо, а за два — тридцать-сорок тысяч, не больше.

Лао Дао понял, как сильно он проголодался. Он привык обходиться без пищи, и иногда мог протянуть так даже целый день. Правда, тогда у него начиналась неконтролируемая дрожь, но он научился с ней справляться. Но теперь голод был невыносимый. Лао Дао так хотел набить пустой желудок, что даже не успевал жевать. Байцзю оказался очень вкусным и совсем не обжигал горло.

Старина Гэ ел не торопясь и с улыбкой наблюдал за тем, как Лао Дао поглощает одно блюдо за другим.

– Ой… — теперь, когда чувство голода немного притупилось, Лао Дао вспомнил подслушанный разговор. — Кто тот человек, который выступил с речью? Он показался мне знакомым.

– Его постоянно показывают по телевизору, — ответил Старина Гэ. — Это мой начальник. Он обладает настоящей властью, руководит всеми процессами, которые идут в городе.

– Они говорили об автоматической обработке отходов. Как думаешь, они в самом деле ее внедрят?

– Сложно сказать… — Старина Гэ глотнул байцзю и рыгнул. — Полагаю, что нет. Пойми, ведь именно поэтому они с самого начала выбрали ручную переработку. В то время ситуация была почти такой же, как и в Европе в конце двадцатого века: экономика росла, но росла и безработица. Правительство печатало все больше денег, но проблему это не решало — экономика отказывалась подчиниться кривой Филлипса.

Старина Гэ увидел абсолютно потерянный взгляд Лао Дао и рассмеялся.

– Не важно. Ты все равно не поймешь.

Они с Лао Дао чокнулись, выпили и снова наполнили свои бокалы.

– Ладно, буду говорить только о безработице — ты ведь знаешь, что это такое, — продолжил Старина Гэ. — Если стоимость труда растет, а цены на технику падают, то в какой-то момент использовать машины становится дешевле, чем людей. Продуктивность повышается, ВВП идет вверх, но безработица тоже увеличивается. Что делать? Вводить законы, защищающие рабочих? Улучшать систему социальной защиты? Чем больше ты пытаешься защитить рабочих, тем выше стоимость труда, и тем меньше работодателям хочется нанимать людей. Если сейчас ты выйдешь из города и отправишься в промышленные районы, то людей ты там практически не найдешь. То же самое на фермах. На больших коммерческих фермах тоже все автоматизировано, и люди там не нужны. Подобная автоматизация абсолютно необходима для роста экономики — ведь именно так мы догнали Европу и Америку, помнишь? Масштабные проекты! Но вот проблема: что ты будешь делать с людьми, которых ты убрал с полей и заводов? В Европе власти решили принудительно уменьшать рабочий день и тем самым создавать новые возможности для трудоустройства. Но это лишает экономику жизненной силы, понимаешь? Лучший способ — это уменьшить время, которое определенная часть населения тратит на жизнь, а затем позаботиться о том, чтобы этим людям было чем заняться. Врубаешься? Да, точно: запихни их в ночь. Вот еще одно преимущество данного метода: эффекты, связанные с инфляцией, на нижнем уровне социальной пирамиды почти не ощущаются. Те, кто может получить кредит и платить проценты, тратят все деньги, которые ты печатаешь. ВВП растет, а стоимость предметов первой необходимости — нет. И большинство людей этого даже не заметят.

Хотя Лао Дао понимал лишь половину сказанного, он внимательно слушал и чувствовал, что в речи Старины Гэ скрыто что-то холодное и жестокое. Старина Гэ по-прежнему говорил весело, но Лао Дао видел: шутливый тон нужен Старине Гэ для того, чтобы его слова не ранили собеседника — или, по крайней мере, ранили не так сильно.

– Да, может показаться, что это жестоко, — признал Старина Гэ. — Но это правда. Я не защищаю местных просто потому, что живу здесь, — просто после стольких лет ты становишься слегка бесчувственным. Многое в жизни мы не можем изменить, и нам остается лишь смириться с этим и терпеть.

Лао Дао наконец начал понимать Старину Гэ, но не знал, что ответить.

Они оба уже слегка набрались и стали вспоминать прошлое — блюда, которые ели в детстве, драки на школьном дворе. Старина Гэ любил рисовую лапшу в кислом остром соусе и вонючий тофу; ни того ни другого на Первом уровне не продавали, и он сильно по ним скучал. Старина Гэ рассказал о своих родителях. Он нечасто их навещал, потому что для каждой поездки требовалось особое разрешение, которое было сложно получить. Он упомянул о том, что есть официальные способы попасть с Третьего уровня на Первый, и что отдельные избранные люди часто ими пользуются. Старина Гэ сокрушался оттого, что не может заботиться о своих родителях, и надеялся, что Лао Дао отвезет им немного вещей.

Лао Дао рассказал о своем одиноком детстве, вспомнил о том, как бродил вокруг свалки.

Они проговорили до ночи. Старине Гэ нужно было проверить, как проходит мероприятие, и он взял с собой Лао Дао. Танцы внизу уже заканчивались; из зала по двое-трое выходили усталые мужчины и женщины. Старина Гэ сказал, что больше всего энергии у предпринимателей, и что они часто танцуют до самого утра. Банкетный зал выглядел неопрятно, словно женщина, которая сняла с себя макияж после долгого, тяжелого дня. Старина Гэ понаблюдал за роботами, которые занимались уборкой, и вдруг расхохотался:

– Вот единственный момент, когда Первый уровень предстает в своем истинном обличье.

Лао Дао посмотрел на часы: три часа до Перемены. Он собрался с мыслями. Мне пора.

5

Седой докладчик вернулся после банкета в свой офис, просмотрел кое-какие документы, а затем поучаствовал в видеопереговорах с Европой. В полночь он почувствовал, что устал. Он снял очки и потер переносицу. Наконец настало время ехать домой: обычно он работал до полуночи.

Зазвонил телефон. Старик взял трубку и услышал голос секретаря.

Результаты, представленные исследовательской группой, встревожили всех: кто-то обнаружил ошибку в одном из чисел в уже напечатанном заявлении, которое предстояло огласить на конференции. Исследователи хотели знать, нужно ли распечатать заявление заново. Старик немедленно одобрил их просьбу: это был важный проект, и его нужно было сделать как следует. Он спросил, кто ошибся в расчетах, и секретарь сказал, что это директор У Вэнь.

Старик сел на диван и задремал. Около четырех часов ночи телефон зазвонил снова: печать шла немного медленнее, чем ожидалось, и должна была закончиться только через час. Старик встал и посмотрел в окно. В темном небе мерцали яркие звезды созвездия Ориона.

Созвездие Ориона отражалось от поверхности озера, словно в зеркале. Лао Дао сидел на берегу и ждал Перемены.

Глядя на ночной парк, он и думал о том, что, вероятно, видит подобную картину в последний раз, но это совсем его не тревожило. Этот парк — прекрасное, тихое место, но к нему, Лао Дао, он не имел никакого отношения. Он не испытывал зависти или ненависти к местным жителям, а просто хотел запомнить свои ощущения. Ночью здесь горели фонари, совсем не похожие на мигающие неоновые огни, благодаря которым на Третьем уровне было светло, словно днем. Городские здания, казалось, уснули, дыша спокойно и размеренно.

В пять утра секретарь снова позвонил и сказал, что заявление напечатали еще раз и переплели, но документы все еще находятся в мастерской. Поэтому подчиненные спрашивали, следует ли им задержать запланированную Перемену.

Старик сразу принял решение. Разумеется, Перемену нужно отложить.

В пять сорок распечатанное заявление доставили на место проведения конференции, но его еще нужно было разложить по трем тысячам папок.

Лао Дао увидел тусклый свет зари. В это время года в шесть часов утра солнце еще не поднималось над горизонтом, но можно было увидеть, как вдали светлеет небо.

Лао Дао приготовился и посмотрел на экран телефона: до шести оставалась пара минут. Но, к его удивлению, он не заметил никаких признаков Перемены. Возможно, на Первом уровне даже она проходит более гладко.

В десять минут седьмого последний экземпляр заявления был уложен в папку.

Старик облегченно выдохнул и отдал приказ о начале Перемены.

Лао Дао заметил, что земля наконец-то пришла в движение. Он встал, размял затекшие конечности, а затем осторожно подошел к краю увеличивающейся трещины. Когда земля по обеим сторонам разлома поднялась, Лао Дао перелез через край, нащупал ногами опору и полез вниз. Земля начала поворачиваться.

В двадцать минут седьмого старику снова позвонил секретарь, чтобы сообщить о чрезвычайной ситуации. Оказалось, что директор У Вэнь забыл флешку с важными документами в банкетном зале. Он боялся, что роботы-уборщики ее выбросят, и хотел немедленно отправиться за ней.

Старик разозлился, но все же приказал остановить Перемену и изменить ее курс на противоположный.

Лао Дао медленно спускался по разрезу, как вдруг все резко остановилось. Через секунду земля снова задвигалась, но на этот раз в противоположном направлении. Края трещины смыкались. Лао Дао в ужасе полез наверх — так быстро, как только мог: ему приходилось соблюдать осторожность, чтобы рука или нога не сорвалась с уступа.

Трещина закрывалась быстрее, чем он предполагал, и когда он добрался до верха, ее края сомкнулись на лодыжке Лао Дао. Почва была достаточно мягкой и поэтому не раздавила его ногу и не сломала кости, но она держала его крепко, и высвободиться он не мог, как ни пытался. Он вспотел от ужаса и боли. Неужели меня обнаружили?

Лао Дао растянулся на земле. Ему показалось, что он слышит шаги, и он представил себе, что скоро прибудет полиция и арестует его. Возможно, сначала они отрежут ему ногу, и лишь затем бросят в тюрьму. Он не знал, удалось ли кому-нибудь его разоблачить.

Лежа на траве, он почувствовал холодок утренней росы: влажный воздух проникал под воротник и в рукава, не давая Лао Дао заснуть. Ежась от холода, Лао Дао беззвучно считал секунды, тщетно надеясь, что это была просто техническая неисправность. Он попытался придумать, что он будет говорить, если его поймают. Возможно, стоит упомянуть о том, что он двадцать восемь лет честно отработал на заводе, — тогда, возможно, люди почувствуют к нему симпатию. Лао Дао не знал, будут ли его судить. Судьба грозно нависла над ним.

А теперь судьба сдавила ему грудь. Из всего, что он испытал за последние двое суток, наибольшее впечатление на него произвел разговор со Стариной Гэ за ужином. Лао Дао почувствовал, что приблизился к пониманию какого-то аспекта истины, и возможно, именно поэтому смог мельком разглядеть очертания судьбы. Но они были слишком далекими, слишком холодными, слишком недостижимыми. Лао Дао не знал, зачем ему истина. Какой смысл в том, чтобы четко видеть все, но не иметь возможности что-то изменить? А ведь он видел далеко не все.

Судьба была похожа на облако, которое на миг приобретало какую-то знакомую форму, но исчезало, когда он пытался ее рассмотреть. Лао Дао — всего лишь обычный человек, один из 51 280 000 таких же, как он. И если для них подобная точность была излишней, если они говорили только о пятидесяти миллионах, то он превращался в ошибку при округлении, как будто его и не существовало. Он даже менее важен, чем пыль. Лао Дао вцепился в траву.

В шесть тридцать У Вэнь нашел свою флешку. В шесть сорок У Вэнь вернулся домой.

В шесть сорок пять обессилевший седой мужчина лег на маленькую кровать, стоявшую в его кабинете. Приказ был отдан, и колеса мира медленно закрутились. Над кофейным столиком и рабочим столом появились прозрачные крышки. Кровать выпустила облако усыпляющего газа, вытянула со всех сторон прутья ограждения, а затем поднялась в воздух. Когда земля и все на ней повернулось, кровать оставалась на своем месте, словно парящая в воздухе колыбель.

Перемена началась еще раз.

Проведя полчаса в отчаянии, Лао Дао снова обрел надежду. Земля двигалась. Как только трещина открылась, он вытащил из нее ногу, а затем, когда разлом стал достаточно широким, опять полез вниз. Теперь он двигался еще осторожнее, чем раньше. Кровь прилила к онемевшей ноге, и ему показалось, что его голень зудит и болит так, словно ее кусают тысячи муравьев. Боль была невыносимой, и ему пришлось кусать кулак, чтобы не закричать. Он падал; он вставал; он падал снова; он снова поднимался. Он прикладывал все свои силы и навыки, чтобы удержаться на поворачивающейся земле.

Как Лао Дао поднялся по лестнице, он даже не помнил. Когда Цинь Тянь открыл дверь своей квартиры, Лао Дао потерял сознание.

* * *

Десять часов Лао Дао проспал на Втором уровне. Друг Цинь Тяня, студент-медик, перевязал рану Лао. Мышцы и соединительные ткани ноги сильно пострадали, но, к счастью, ни одна кость не была сломана. Однако какое-то время передвигаться он будет с трудом.

Проснувшись, Лао Дао передал Цинь Тяню письмо И Янь. Он видел, как Цинь Тянь читает письмо, как на его лице отображается счастье и горечь утраты. Лао Дао ничего не сказал, зная, что Цинь Тянь еще долго будет подпитываться слабой надеждой.

* * *

Вернувшись на Третий уровень, Лао Дао почувствовал себя так, словно путешествовал целый месяц. Город медленно просыпался. Его жители теперь продолжили свою жизнь с того момента, где закончили ее в предыдущем цикле. Никто не заметит, что Лао Дао отсутствовал.

Как только торговцы на тротуаре открыли свои ларьки, Лао Дао сел за пластмассовый столик, заказал миску «чоу мейн» и впервые в жизни попросил добавить к лапше свинины. «Всего один раз, — подумал он. — Это награда».

Затем он отправился в дом Старины Гэ и передал две коробки лекарств, которые Старина Гэ купил для своих родителей. Старики уже не могли сами передвигаться, и за ними ухаживала какая-то хмурая девушка.

Хромая, Лао Дао медленно вернулся в свой дом. В коридоре стоял шум и гам, слышались обычные утренние звуки: кто-то чистил зубы, спускал воду в туалете, ссорился.

Лифта ему пришлось ждать довольно долго. Выйдя на своем этаже, он услышал громкие голоса: две девушки, Ланьлань и А Бэй спорили с пожилой женщиной, которая пришла за арендной платой. Все квартиры в этом здании принадлежали государству, но в жилом районе был агент, который собирал квартплату, и в каждом здании, и даже на каждом этаже у него были помощники. Эта пожилая женщина — худая, иссохшая — уже давно жила здесь одна: ее сын уехал, и никто не знал, где он. Она всегда держала дверь закрытой на замок и ни с кем не общалась. Ланьлань и А Бэй, работавшие в магазине одежды, переехали сюда недавно.

А Бэй что-то кричала, а Ланьлань пыталась ее удержать. Повернувшись, А Бэй заорала на Ланьлань, и та заплакала.

– Условия договора одни для всех. — Старая женщина указала на текст, который полз по экрану, установленному на стене. — Как ты смеешь говорить, что я вру! Вот тут черным по белому написано: осенью и зимой цена на отопление увеличивается на десять процентов.

– Ха! — А Бэй, энергично расчесывавшая волосы, свысока посмотрела на женщину. — По-твоему, мы купимся на такой дешевый развод? Ты берешь с нас деньги за электричество не по счетчику, а разницу оставляешь себе. По-твоему, мы вчера родились? Каждый день, пока нас нет, ты отключаешь отопление, и когда мы возвращаемся с работы, дома холодно, как в погребе. Думаешь, раз мы новенькие, нас можно дурить?

Пронзительный голос А Бэй резал воздух, словно нож. Лао Дао посмотрел на А Бэй, на ее юное, возмущенное лицо, и она показалась ему прекрасной. А Бэй и Ланьлань часто приглядывали за Тантан, когда его не было дома, и иногда даже варили ей кашу. Он хотел, чтобы А Бэй забыла про все эти пустяки, перестала кричать и спорить. Он хотел сказать ей, что девушке следует сидеть элегантно и тихо, прикрыв колени юбкой, и улыбаться так, чтобы были видны красивые зубы. Вот тогда другие тебя полюбят. Но он знал, что А Бэй и Ланьлань нужно совсем другое.

Дрожащей от усталости рукой Лао Дао достал из внутреннего кармана десятитысячную купюру и протянул ее пожилой женщине. Женщина, А Бэй и Ланьлань были потрясены. Ему не хотелось ничего объяснять. Он помахал им и зашел в свою квартиру.

Тантан, лежавшая в своей кроватке, уже проснулась и терла глаза кулачками. Лао Дао посмотрел на нее, и его обессиленное сердце смягчилось. Он вспомнил, как нашел Тантан — грязную, заплаканную — у входа на мусороперерабатывающий завод. Он ни разу не пожалел о том, что подобрал ее.

Теперь она смеялась и облизывала губы. Лао Дао подумал, что ему повезло. Да, он повредил ногу, но его не поймали, и он вернулся с деньгами. Он не знал, как скоро Тантан научится петь и танцевать, как скоро она станет элегантной девушкой.

Лао Дао посмотрел на часы. Пора идти на работу.

Тан Фэй

Тан Фэй — писательница, работы которой (под псевдонимами) были опубликованы в таких китайских журналах, как «Мир научной фантастики», «Фэнтези Цзючжоу» и «Фэнтези старая и новая». Она пишет фэнтези, научную фантастику, сказки и уся (фэнтези о боевых искусствах), но предпочитает создавать такие истории, которые выходят за границы жанров. Кроме того, она литературный критик, и ее эссе выходят в китайском журнале «Экономический обозреватель».

Когда Тан Фэй не пишет, она занимается фотографией и танцами. Ее серии фотографий, посвященные жизни ЛГБТ-сообщества в Китае, привлекли к себе большое внимание. В данный момент она работает над долгосрочным проектом, связанным с освещением «Всемирных конвенций научной фантастики», которые проводятся в разных странах мира.

Переводы ее работ выходили в Clarkesworld и Apex. Рассказ «Девушка по вызову» Рич Хортон выбрал для антологии «Лучшая научная фантастика и фэнтези» 2014 года.

Многие произведения Тан Фэн не поддаются классификации. Она очень эффективно использует сюрреалистические образы и игру слов, и не колеблясь вводит читателя в заблуждение, если это служит целям истории.

Тан Фэй живет в Пекине, но старается как можно чаще из него выезжать. Она считает себя гурманом и испытывает особо теплые чувства к темному шоколаду, сыру с синей плесенью и хорошему вину.

Девушка по вызову

1

Утро пролезает в окно; тени отступают от Тан Сяои, словно зеленые волны, наполненные ароматом деревьев. Там, где раньше была вода, остается только стройное обнаженное тело Сяои в слабом солнечном свете.

Она открывает глаза, встает, одевается, чистит зубы, стирает полотенцем пену, оставшуюся в уголке рта. Она смотрит в зеркало: поначалу ее лицо совершенно серьезное, но в конце концов на нем появляется улыбка пятнадцатилетней девочки. Над Тан Сяои свисает кусок розовых обоев, приклеенных к потолку. Это уже четвертое место, где обои отстали.

«Мой дом наполнен расцветающими бутонами», — думает Сяои.

– На стене растет пятно, — говорит ее мать. — Наверняка трубы протекают.

Они садятся за роскошный завтрак: соевое молоко, яичница, поджаренные на сковороде баоцзы, овсянка. Сяои ест молча.

Перед уходом она достает из рюкзака пачку денег и кладет ее на стол. Мать отворачивается к раковине, чтобы вымыть посуду, и притворяется, будто ничего не видит. Шум текущей воды заглушает шаги Сяои.

Сяои проходит мимо матери, мимо стола, на котором лежат деньги, и закрывает зверь. В коридоре очень тихо; она вообще ничего не слышит.

У нее дрожат колени.

Она прикасается к серебряному кулону, висящему у нее на шее, — кулону в виде свистка для собак.

2

Школа находится на другом конце города, поэтому Сяои приходится ехать туда на четырех автобусах.

Однажды Ли Бинбин предложила ездить вместе на машине ее отца. Кататься на BMW с личным шофером очень приятно.

Но Сяои отказалась, ведь в школе так скучно: сидеть там — все равно что ехать на еще одном автобусе. И раз уж ездить на автобусе все равно придется, то какая разница, на какой остановке сесть? Этого Сяои, конечно, Бинбин не сказала. Она вообще не любит говорить — разве что с ними.

Они никогда не появляются в школе, и поэтому там еще скучнее. Целый день Сяои сидит на последнем ряду, у окна, и размышляет. Никто к ней не лезет — ни на уроке, ни на перемене.

Друзей у нее нет; с ней никто не разговаривает, никто ее не замечает. Девочки любят сбиваться в стайки: если у тебя большие сиськи — ты в одной группе, если маленькие — в другой. Иногда большегрудая девочка может общаться с плоскогрудой, но обычно такая дружба быстро заканчивается.

Сяои от них отличается. Она никогда не носит лифчик, и многие считают это странным. Кроме того, девочки узнали про них. Куда бы ни пришла Сяои, все резко умолкают, чтобы снова заговорить, как только она отойдет хотя бы на пару шагов: «Смотрите, это Тан Сяои!»

Да, это Тан Сяои. Никто не знает, что с ней делать. Если бы не Бинбин, у которой иногда возникают навязчивые идеи, жизнь Сяои была бы абсолютно тихой и спокойной.

– Ты слышала, что Ли Цзянь и Дин Мэн теперь вместе? — спрашивает Бинбин.

Заканчивается география — последний урок сегодня утром. Бинбин, сидящая рядом с Сяои, болтает без умолку. Время от времени она делает паузу в своем монологе и затягивается сигаретой. Докурив, она уже не может сдерживаться:

– Сяои, ты знаешь, какие про тебя ходят слухи? Это правда? Они все очень старые и богатые? Богаче моего папы? Сколько они тебе платят?

Сяои подпирает подбородок ладонью и смотрит в окно. Очередь у столовой становится все длиннее, она уже дошла до зонтичного дерева, которое растет у школьных ворот.

В этот миг у ворот останавливается невзрачный автомобильчик. Дверь машины открывается, но наружу никто не выходит. Он ждет, ждет Сяои.

Сяои медленно встает из-за парты и выходит из класса. Ее шаги сопровождает легкое эхо; волосы волной летят над ее плечами, словно ей в лицо дует ветерок.

Вокруг нее — тишина. Солнечный свет врезается ей в спину, словно лезвие ножа.

3

– Я сделал так, как ты велела, — взял другую машину. Зачем тебе она? Это… необычно.

Мужчина средних лет, которого Сяои впервые видит, поворачивается к ней. Они — школьница в короткой синей юбке и мужчина в элегантном китайском костюме «ханьфу» — еле втиснулись на заднее сиденье маленькой «Дайхацу Шарейд». Время от времени, забыв об осторожности, они соприкасаются коленями и немедленно отводят их в стороны.

На водительском сиденье сидит шофер в аккуратно выглаженной форме, на плечах у него серебристые эполеты, на руках — новые белые перчатки.

– Ты приехал с шофером, — хмурится Сяои.

– Я уже давно не водил машину.

Сяои смотрит из окна на поток автомобилей — поток, который вообще не течет. Сегодня пятница, и пробки начались уже с полудня. Но на самом деле это не важно: они никуда не торопятся. Мужчина достает носовой платок, чтобы вытереть пот со лба. Кондиционер в машине не работает — для тех, кто привык ездить на «Кадиллаках», это неприятно.

– Куда едем? — спрашивает он.

– Никуда.

Они всегда такие добродушные, они обращаются с ней, как с домашним питомцем — с благоговением, к которому примешивается презрение. Пока не дошло до дела, они все одинаковые.

Сяои поворачивается к мужчине и внимательно на него смотрит. У него темные глаза — странные, но дружелюбные. Они вцепляются в нее и не отпускают.

– Что мне нужно делать? — спрашивает она.

– То же, что ты делаешь с другими.

– То есть о том, что ты хочешь, ты не думал.

Мужчина смеется.

– Просто я не знаю, сумеешь ли ты меня удовлетворить.

– Ты жадный.

Сяои подмигивает ему. Ее ресницы, длинные и темные, обольстительно дрожат.

Кадык мужчины ходит вверх-вниз. Мужчина видит, как рубашка облегает тело Сяои, и понимает, что на ней нет лифчика.

– Давай начнем прямо сейчас, — говорит Сяои.

– В машине?

Сяои протягивает руку и закрывает мужчине глаза. Ее пальцы холодны как лед.

4

Мужчина открывает глаза. Ничего не изменилось. «Шарейд» по-прежнему «Шарейд». Дорога все еще похожа на кишку человека, страдающего запором.

Но шофер исчез.

Клиент — опытный человек. Он знает, когда нужно сохранять спокойствие.

– Они были правы насчет тебя. Похоже, именно ты мне и нужна.

– Тут полно места. Можешь вытянуть ноги.

Мужчина так и делает. Он видит, что его ноги медленно проходят через переднее сиденье, словно сквозь тень. Он расслабляется и откидывается на спинку сиденья. Так гораздо удобнее. Он заплатил оговоренную сумму и теперь может получать удовольствие: все это — часть сделки.

Частные клубы, особые услуги и другие виды элитных развлечений уже давно перестали его радовать. Он ищет особые ощущения — такие, какие дарит эта девочка. На сайте про нее написано так: «Я продаю истории. Особые. Дорого. Остерегайтесь подделок. Приезжайте на старой машине. Возьмите с собой достаточную сумму денег. Что бы ни произошло, мы не должны больше встречаться».

Его правый указательный палец дрожит. Все готово. Мужчина садится; он в предвкушении. Он начинает верить, что она способна исполнить все, что обещала.

– Я готов, — говорит он.

Сяои кивает. Он даже не заметил, как она пересела в кресло напротив него — туда, где должно быть водительское сиденье.

– Повторяю вопрос: что тебе нужно?

– У меня все есть.

Сяои молча смотрит на мужчину, а затем снимает с себя туфли и залезает с ногами на кресло, погружается в его мягкую белую кожу.

– Когда все как следует продумаешь, скажи. Кстати, оплата у меня почасовая.

«Сложный клиент, — думает она. — Он меня вымотает». Она принимает решение закрыть глаза и экономить силы.

– Может, расскажешь мне что-нибудь особенное? О том, чего у меня нет, или о том, что я не испытывал?

– Историю, — говорит Сяои.

– Точно.

Сяои открывает глаза, но позу не меняет.

– Мне сказали, что ты очень хорошая, что ты уникальная. Но ты дорого стоишь. Все, кто пользовался твоими услугами, говорят, что ты…

Человек, похоже, не замечает, что в его голосе звучит крайнее возбуждение.

Его речь прерывают автомобильные гудки. Кажется, что звуки доносятся откуда-то издали. Мужчина чувствует: происходит что-то не то. Воздух становится разреженным; солнечный свет — слишком резким. Его уши наполняет какой-то шелест. Ему сложно определять плотность предметов. Это совсем другой мир.

Человек встает и начинает ходить по маленькой и темной «Дайхацу Шарейд». Но на то, чтобы обойти ее по кругу, у него уходит десять минут. Он и не думал о том, что ход времени может измениться.

– Я расскажу тебе ласковую историю, — говорит Сяои, когда мужчина снова садится.

– Такие истории я слышал. Они жидкие. Липкие, мокрые, наполненные запахами слез и соплей. Мне они не нравятся.

– Истории не жидкие, — отвечает Сяои, свирепо глядя на него.

Прежде чем он успевает возразить, ему на колени падает что-то теплое, мягкое, шевелящееся — белый щенок! Круглые темные глаза. Мокрый нос. Ой, он высовывает розовый язычок и лижет мужчине палец.

– Истории — как собаки, — объясняет Сяои. — Если их позвать, они приходят.

– Как у тебя это получилось? — спрашивает мужчина, осторожно гладя щенка.

– У меня есть вот это. — Она встряхивает кулон, висящий на шее.

– Свисток?

– Он работает только в моих руках. Когда истории появляются, когда слышат мой зов, а затем люди забирают их себе. — Сяои выпрямляется. — Ну что, эту хочешь?

Мужчина смотрит на щенка.

– Я хотел бы взглянуть на другие.

5

– А вот эта тебе нравится? — спрашивает Сяои.

Мужчина качает головой.

Сяои обводит взглядом салон машины. Он наполнен вызванными ею собаками — тут их более двадцати. Они сидят тихо и выжидающе смотрят на нее.

Ротвейлер, которого она только что вызвала, тыкается в ее ладонь мокрым носом. Сяои рассеянно чешет его за ушами. Она устала, ей холодно. Холод липнет к ее коже, словно промокшая насквозь рубашка.

– Может, тебе нужен перерыв? — спрашивает мужчина.

Но его глаза требуют: «Продолжай! Быстрее! Быстрее! Мне нужна история!»

Сяои встает и берет мужчину за руку.

Ветер, дующий им в лицо. Незнакомый запах.

Небо вращается. Отовсюду раздается древняя, торжественная молитвенная песня.

Пастухи зажгли костер из листьев кипариса. Слетевшиеся отовсюду ястребы-тетеревятники приземляются, поднимая клубы пыли.

Старый жрец-шаман поет дрожащим голосом и точит нож и крюк до тех пор, пока они не начинают блестеть. Живые склоняются, а мертвые лежат с обнаженной грудью. Взмахивая крыльями, ястребы взлетают и с криками кружат в воздухе.

Вдали, на горизонте, на ветру полощутся флаги.

Они стоят под огромным небом в бескрайней степи, и их омывает яркий, суровый солнечный свет.

Мужчина бледнеет.

– Какого…

– Чтобы немного упростить дело. Эта история слишком большая: передвинуть нас легче, чем ее.

Сяои делает шаг в сторону.

Теперь мужчина видит гончую. Хотя, строго говоря, это совсем не гончая.

Она гигантская. У нее огромная пасть и широкий нос. Ее зубы остры, словно ножи. Она прижалась к земле, застыла, и только ее густая шерсть колышется на ветру. В ее жилах течет кровь, которой тысячи. Эта гончая — священное животное, воплощение безжалостного закона природы.

– Нравится? Она очень дорогая.

– То есть я могу взять ее с собой?

– Да, если готов заплатить столько.

– Высокую плату, и не только деньгами?

У Сяои сжимается горло. Она кивает.

Мужчина смотрит на огромную гончую; она, похоже, надменно разглядывает все, что находится перед ней. В конце концов мужчина качает головой.

– Другие есть?

– Ты точно хочешь дальше выбирать?

Мужчина не отвечает. Все ясно и без слов.

Саааа-сааа. Шелест ветра проходит сквозь грудь Сяои — слабый, несмолкающий. Он словно песок в песочных часах.

6

Где бы они ни искали, везде одно и то же. Весь мир состоит из одной и той же материи. Из синевы вылетают яркие искры.

Они на дне моря. Вода бесшумно толкает и тянет их.

Волосы и юбка Сяои плывут вместе с водорослями.

Мужчина открывает рот. Из него не вылетает ни одного пузырька. Дышать на морском дне не нужно.

– Это моя последняя история.

Глаза мужчины быстро привыкают к темноте на дне океана. Он смотрит по сторонам, но не видит ни одной собаки.

– Где она?

– Собака — просто форма. Истории в виде собак легче вызывать, и так их легче воспринимать. Но здесь ты видишь их в естественном состоянии. Нет, это тоже не совсем верно. Природа состоит из нулей и единиц, она — часть главной базы данных. А это море — иллюзия, проекция природы. Море данных слишком велико, его невозможно сжать и придать ему вид собаки. Конечно, ты все равно можешь называть его «собакой». С точки зрения истории ничего невозможного нет.

Сяои делает паузу и выпивает немного морской воды. Вода соленая и только усиливает жажду.

– Это место существует уже очень давно, и оно обладает слишком большой силой. Моей вычислительной мощности недостаточно для того, чтобы изменить или вызвать его. Я могу лишь… ответить на его зов.

– Других ты сюда приводила?

– Обычно людей легче удовлетворить.

– Что стало с теми, которых ты доставила сюда?

В ответ Сяои лишь улыбается.

Мужчина чувствует, как мимо него проплывают прозрачные течения — 1100110111. Они потекут в бесчисленное множество впадин и пещер на дне, и никогда сюда не вернутся. Когда-нибудь этот древний источник тоже пересохнет. Но не сейчас. Для мужчины этот источник — бесконечность.

Мужчина делает шаг вперед. Море дрожит; небо дрожит; все в небе и в море дрожит. Если когда-нибудь птица спикирует к поверхности моря, она тоже почувствует возбуждение и радость от полета сквозь воду.

– Она тебе нравится?

– Да.

– Она дороже, чем ты думаешь.

– Знаю.

– Это означает, что я не в силах вернуть тебя вместе с ней.

Мужчина молчит. Где-то далеко на севере бурлят, бушуют морские течения. Мужчина уже не может здраво рассуждать.

– Тогда я останусь здесь.

Сяои прикусывает губу. После долгого молчания она открывает рот и беззвучно произносит одно слово.

Стайка оранжевых лирохвостых груперов проплывает между ними, скрывая их лица.

Когда мужчина и Сяои снова могут видеть друг друга, они оба уже улыбаются.

7

Шесть вечера. Час пик. Людская волна поднимается из метро, наполняет собой магазины, дороги, мосты.

Сяои вылезает из «Дайхацу Шарейд». Она в мире настоящего.

Сумерки пылают ярким, теплым светом. Прохожие расступаются перед ней.

Позади нее длинная тень. Они идут вместе — медленно, прикладывая огромные усилия.

Сяои поднимает руку, касается свистка, висящего на шее.

Они существуют. Они всегда существовали.

Она совсем не одинока.

Она не плачет.

Чен Цзинбо

Произведения Чен Цзинбо завоевали множество наград, в том числе премию «Иньхэ» («Галактика») и «Синъюнь» («Туманность»), а также были включены в антологии лучших произведений года. У нее даже есть публикация в «Народной литературе» — возможно, самом престижном и популярном литературном журнале Китая, что большая редкость для писателей, работающих в жанре фантастики. Чен Цзинбо живет в городе Чэнду и работает редактором детской литературы.

Произведения Чен сложно классифицировать. Они похожи на сны, они наполнены многоуровневыми образами, метафорами и аллюзиями. Эти истории, перепрыгивая от одной мысли к другой — словно водомерка, которая идет по волнам на поверхности пруда, зовут читателя за собой. Произведения Чен Цзинбо представляют непростую задачу как для читателя, так и для переводчика, но потраченные на них усилия стоят того.

Могила светлячков

16 февраля: Дверь в Лето

В небе появились птицы-бесснежники, увеличивая царящий в мире хаос.

Их крылья, которые должны были возвестить о наступлении ясной погоды, царапали оранжевое небо, словно вернувшиеся облака, наполненные снегом. По воздуху поплыли пепельно-белые перья; они падали, пока не попали в мои черные глаза, превратив их в снежные шары.

Шестнадцатого февраля я, беженка, родилась на дороге к свету. В моих глазах светилась жизнь, но никто не пришел, чтобы поцеловать меня в лоб. Люди вокруг тяжело вздыхали. Я подняла голову и увидела пепельно-белую стаю, которая направлялась на юг; крики птиц быль столь же плотными, как и их крылья, крадущие свет.

К югу находилась Дверь в Лето, построенная из парящих в воздухе астероидов, словно дорога в рай.

Огромная звезда, которая осветила путь беженцам, постепенно потускнела, и на лица наползли тени. Я впервые в жизни увидела сумерки: образ моей матери расцвел в тусклом свете, словно тайный цветок.

Человечество плыло по реке времени, направляясь прямиком к Двери в Лето. В тот миг наша крошечная планета, словно капелька росы, падала в бескрайней вселенной, падала к плоскости, состоящей из обломков планеты.

Птицы-бесснежники. Скользя через облака, порванные силой тяжести, эти мягкие, нежные существа внезапно оказались во власти неизвестной силы. Встревоженные птицы закружились в небе, словно огромный электрический угорь, и каждая птица была его чешуей. Они зависли рядом друг с другом, все чаще изящно взмахивая кончиками крыльев. Птицы сближались, сопротивляясь неизвестной силе, которая угрожала сбить их с курса. Электрические искры, созданные трением, перескакивали с одного крыла на другое. Огромная невидимая рука сжала пальцы на шее стаи, и пепельно-белый электрический угорь в небе задрожал; все его тело вспыхнуло голубым пламенем.

Мгновенно невидимая сила, тащившая их в небо, развеялась. Угорь бился среди облаков в предсмертных судорогах, и перья, сброшенные сопротивляющимися птицами, падали, словно вулканический пепел. Вскоре снег из перьев опустился на нас. Он проникал под створки из бычьих кож, он падал, словно мотыльки, на жирные стекла газовых ламп. Комки перьев плавали в грязной воде, которой были наполнены медные тазы, они цеплялись за мои брови и застревали в уголках моих глаз.

Повозка, запряженная быками, медленно катилась вперед. Моя мать запела посреди этого снегопада из пепла и печали, и постепенно я уснула, слушая ее чудесный голос. Но ее глаза были наполнены картинами того, что происходило за пределами повозки: в душном огненном воздухе десятки тысяч повозок ехали в том же направлении. То, что осталось от человечества, затопило холмы и равнины. Чем дальше она смотрела, тем больше видела повозок, похожих на нашу.

Какой-то старик выбежал перед нашей повозкой и опустился на колени.

– Звезда скоро погаснет, — сказал он.

Но моя мать уже это знала. Еще до того, как он открыл рот, ее глаза уже погрузились во мрак. Поскольку глаза быков были закрыты черной тканью, животные не запаниковали. Но с наступлением темноты они почувствовали странный холодок.

Голос старика растворился в поднимающихся облаках пыли — так же как прекрасные, бездонные глаза моей матери утонули в бесконечной ночи.

Он не заметил шипы на колесах повозки. Кровь пропитала землю — темное пятно, исчезнувшее в ночи. Во сне я почувствовала, как повозка дернулась, словно наткнувшись на препятствие, но затем покатила дальше как ни в чем не бывало.

Моя мать продолжала петь. В ее песне седобородый верховный жрец умер по пути к королеве, потому что нес ей дурную весть.

После того дня я больше никогда не видела птиц-бесснежников.

Легенда гласит, что в день моего рождения наша маленькая планета прошла через Дверь в Лето, а все бесснежники умерли на ее пороге. Хотя они были весенними птицами, после их смерти пошел снег. Каждая снежинка была пепельно-белым пером; каждая снежинка была охвачена бледно-голубым огнем.

В тот день когда бесснежники исчезли в южном небе, мы пробили стену, состоявшую из 1301 астероида, и вышли из Сада Смерти через Дверь в Лето.

19 февраля: Последний поклон Алой вселенной

Люди называли меня Розамундой: они говорили, что я — роза этого мира.

Мне казалось, что этот мир — увядающая роза. Остывающая вселенная была наполнена древними звездами — такими же, как наше солнце; они сжимались, теряли тепло, старели, превращались в бесконечно малые версии самих себя и переставали давать нам свет. Теперь, иссохнув и теряя зрение, они могли лишь молиться за нас, наблюдая за тем, как мы бежим от края ночи.

Тысячу лет назад девять жрецов собрались за круглым столом и спросили богов: «Почему звезды внезапно решили состариться и умереть?»

Ответить на этот вопрос жрецы не смогли, и поэтому король отрубил им головы.

Но один из них, самый могущественный жрец, выжил, потому что у него было два лица: второе было закрыто длинными густыми волосами, и никто про него не знал. Если кто-то набрался бы храбрости и раздвинул завесу волос, похожих на змей, то увидел бы плотно сжатые губы и широко раскрытые глаза. Когда король потребовал, чтобы жрецы отдали ему свои головы, этот жрец рассек голову обоюдоострым мечом и отдал переднюю половину. После этого он ушел из дома и стал странником.

По слухам, его потомки построили Невесомый Город — первую планету, на которую мы прибыли, пройдя через Дверь в Лето. Позади нас схлопнулась звезда, а тем временем целая армия беженцев, словно мотылек, устремилась к последней горящей лампе во вселенной.

Никто не мог объяснить, почему звезды умирают. Тысячу лет назад, исполняя древнее пророчество, наши предки изменили силу тяготения нашей планеты и ее структуру: так они собирались превратить ее в ковчег и бежать на нем к тем звездам, которые казались еще молодыми.

Прибыв в Невесомый Город, мы планировали покинуть нашу планету и перебраться туда. После полета, который длился тысячу лет, Ковчег уже не мог двигаться дальше. А когда мы уйдем, планета, которая родила и выкормила человечество, упадет в пламя неизвестной звезды и растворится на миллионы капель росы.

В тот год мне исполнилось шесть. Девятнадцатое февраля было особенной датой: в этот день моя мать, королева, посадила меня на белого быка, и я увидела тысячи, десятки тысяч черных быков, которые, словно поток, везли моих подданных.

Над далеким горизонтом поднялась одинокая золотая башня. Вечером беженцы подошли к ее основанию. Казалось, что башня тоже проделала долгий путь. За ней тянулась глубокая траншея, похожая на хирургический разрез; вытащенная на поверхность жирная мясистая глина пахла гарью.

Это был Док. Его спустили жители Невесомого Города, темно-зеленой планеты, вращавшейся в небе над нами. В тот особый день гравитация между двумя планетами достигла идеального баланса, и это позволило нам подняться на башню, а оттуда попасть в наш новый дом.

Если бы кто-то мог наблюдать издали за соединением этих двух крошечных планет, то увидел бы следующее: на одной из них, словно спичка, поднялся золотой жезл. «Спичка» чиркнула по поверхности второй планеты, прочертила на ней борозду, а затем остановилась.

Но для тех, кто находился на земле, это было словно явление божества. Сквозь разрывы в облаках мы время от времени могли разглядеть наш будущий дом — безмятежный темно-зеленый Невесомый Город. Огромная золотая башня спустилась с небес, словно во сне, и неумолимо закрепилась в земле перед нами. Люди закричали от радости и принялись заново подковывать быков, меняя обычные подковы на прочные, магнитные, стали красить серебристым порошком шипы на колесах, латать протекающие шатры из коровьих шкур…

Затем повозки начали в порядке старшинства подниматься по башне. Я, босая, бегала где-то вдали от нее. В траве то здесь, то там, поблескивали редкие цветы. Вдруг откуда-то прилетел ветер, и мне показалось, что между землей и небом раздался чей-то крик: «Розамунда, Розамунда!» Я прижала ухо к траве: мне хотелось знать, не моя ли планета зовет меня.

Когда я обернулась, то увидела, что небо медленно вращается и что горизонт уже накренился. Башня стала наклоняться, и в конце концов любой из нас мог пойти по ней — даже босоногий вроде меня.

Наступила ночь, и все человечество двинулось по этой дороге в рай. Какая-то неловкая женщина сбила с повозки ведро, и оно, с грохотом ударяясь о башню, полетело вниз, пока не растворилось бесследно в черном влажном облаке. Стояла такая тишина, что все слышали жалобное бормотание женщины. Но затем она потянула за веревку — почти все вещи в повозках были привязаны, чтобы не падали во время пути, — и вытащила полное ведро чистой воды.

Мы шли сквозь темную тихую ночь, и перед нами, словно кусок нефрита, сиял новый город. Огромный мост, в который превратилась золотая башня, окружал небо, усеянное звездами.

Вселенная была похожа на огромный театральный занавес, который постепенно опускался. Звезд на небе оставалось все меньше. Мы прибавили шагу.

22 февраля: Волшебник из Невесомого Города

Моя мать была единственной, кто не заплакал, увидев Невесомый Город.

Когда мы спустились по башне, небо повернулось обратно и заняло свое прежнее положение. Горизонт больше не кренился. Тогда все смогли как следует рассмотреть наш рай и увидели, что это тоже руины.

Вот что сказала моя мать первому незнакомцу, которого мы встретили:

– Отведи меня к своему королю, властелину, вождю… или как вы его называете.

– Таких тут нет, — ответил человек. — У нас есть только волшебник.

Так мы пришли к стальной машине в виде человека. Она сидела в чистом поле, похожая на гору искореженного металла. Путь от ее левой ноги до правой занимал пять минут. А вот на то, чтобы залезть по ее ноге до пояса, требовался целый день.

– Розамунда, мое сокровище, послушай меня. — Мать присела на корточки и посмотрела мне прямо в глаза. — Я должна пойти туда и поговорить с волшебником. Жди меня. Моя дорогая, моя малышка, не уходи, покуда я не вернусь.

Я кивнула. Улыбнувшись, она поцеловала меня в лоб. Никто не видел, как мы простились, вот почему позднее люди рассказывали, что королева умерла, съев по ошибке ядовитый гриб. Но я своими глазами видела, как моя мать залезла на плечо того огромного робота, зашла в его ухо и исчезла.

* * *

Через шесть лет после того, как я осиротела, после того как моя планета и моя мать бросили и забыли меня, я превратилась в своевольную девушку. Теперь все называли меня Дикая Роза.

На новой планете я нашла растение, которое росло и на моей родине. Его ползучие побеги тянулись на сотни миль, а его хрупкие стебли заканчивались тонкими, нежными почками. Я любила бегать по ним босиком. Из раздавленных побегов вытекал ярко-желтый сок, и тогда ветер приносил откуда-то издали крик: «Розамунда, Розамунда!» Я прижимала ухо к черной земле: мне хотелось знать, не моя ли планета зовет меня. За шесть лет мое одиночество постоянно усиливалось и окончательно укоренилось в моей крови и костях.

Однажды, услышав крики и прижавшись ухом к земле, я закрыла глаза и увидела лицо матери. «Розамунда, мое сокровище…» Она улыбнулась и поцеловала меня в лоб, словно я в самом деле была розой этого мира. Затем я открыла глаза — никого рядом не было.

В другой раз, когда я открыла глаза, то увиденное потрясло и напугало: передо мной был юноша, почти мальчик, который надувал щеки. Он был закопан в землю по шею, но его лицо практически касалось моего лба. Он моргнул; его глаза были голубые, словно вода. Легкий ветерок погладил мои щеки. Я встала.

– Кто ты?

– Свободный гражданин Невесомого Города, — весело ответил он и ловко вылез из земли, словно она совсем его не удерживала. — Но кто ты?

Я потрясенно посмотрела на него. Юноша отряхнулся. Там, где он был закопан, уже цвели цветы.

– Позволь мне угадать твое имя, — сказал он. — Наверняка я его знаю.

Он уселся поудобнее и занялся важным делом — угадыванием моего имени.

Это было незабываемое зрелище: одинокий юноша в свете зари. Я не видела его лица, но могла себе его представить. Тонкие стебли травы стремительно росли вокруг него, поднимаясь все выше и выше.

– Ладно, — сказал он наконец. — Я сдаюсь. Может, ты угадаешь мое?

Но тут он бросил взгляд на небо и хлопнул себя по лбу.

– А! Я совсем забыл, зачем пришел. Розамунда, милая девочка, где ты?

Не успел он договорить, как уже помчался прочь, словно ветер. Я сложила ладони рупором и крикнула ему в спину:

– Ты знаешь Розамунду?

– Нет, — отозвался он издали. — Сначала я должен ее найти. Тогда я ее узнаю.

– Зачем тебе Розамунда?

Юноша уже почти достиг горизонта.

– Потому что она — моя гостья.

Я вздохнула. Он уже почти исчез.

– Розамунда — это я.

Юноша, словно вихрь, примчался ко мне. Он пригладил волосы, расправил складки на рубашке, а затем весьма учтиво поклонился.

– Рад познакомиться с тобой, моя… гостья.

– Но кто ты?

– Если ты действительно Розамунда, тогда позволь мне назвать свое истинное имя: Волшебник Невесомого Города.

25 февраля: Рыцарь Розы

Через шесть лет после нашего знакомства Волшебник Невесомого Города уже не выглядел столь же юным, как и раньше. Тайной его вечной молодости был его замок.

Но я по-прежнему любила бегать босиком по траве. Чтобы увидеть меня, он был вынужден покидать замок, и поэтому мы повзрослели вместе.

Теперь, когда мне исполнилось восемнадцать, Волшебник превратился в рыцаря со стальной волей и железными плечами. Но впервые в его замок я вошла, когда мне было двенадцать.

Замок находился внутри безмолвного робота, сидевшего на земле. Поскольку мочевой пузырь роботу не нужен, именно там и находились ворота замка. Когда мы вошли, Волшебник (тогда еще похожий на мальчика) взял меня за руку, а в другой его руке с хлопком появился факел. Внутри замка царила абсолютная темнота.

Мы проходили мимо великого множества фресок, ступали по бесчисленным коврам, а после седьмого поворота лестницы сбили на пол три серебряных бутылки и хрустальный шар. Глаза и волосы Волшебника ярко блестели в свете факела. Мы говорили только о нашем путешествии, о том, что встретили на пути, словно вообще не обращали друг на друга никакого внимания.

Наконец я увидела мою мать: она безмятежно сидела на кресле, покрытом тигровой шкурой, и, казалось, совсем не изменилась с тех пор, как мы расстались.

– Дай-ка я взгляну на тебя, юная девица, — сказала она, и вздрогнула от удивления, узнав меня. — Что с тобой?

Волшебник хлопнул в ладоши, и факел исчез. Внезапно на темном потолке огромного зала появилось великое множество светящихся точек — они сияли, словно звезды, словно светлячки.

Человек, создавший свет, обратился к моей матери:

– Ваше величество, вы здесь пробыли совсем недолго, а вот ваша дочь прожила снаружи целых шесть лет.

– Что это за колдовство?

Мать обняла меня, а затем, крепко держа меня за руки, отстранилась, чтобы внимательно меня рассмотреть. Я была слишком смущена и не смела взглянуть на нее.

Волшебник сказал:

– Тысячу лет назад один из моих предков прошел через Дверь в Лето и с помощью магии и колдовства построил этот замок вечной молодости. Любое существо, живое или мертвое, оказавшееся здесь, не подвергается разлагающему воздействию времени. Мне пришлось недолго пожить за пределами замка, и поэтому я вырос вот в такого мальчика, который находится перед вами.

Звездный свет, который омыл чело моей матери-королевы, не мог осветить ее глаза. Она подтвердила свои права на владения того беглеца и оказала Волшебнику невиданную честь — сделала его первым рыцарем Невесомого Города.

* * *

С последствиями этого события мы столкнулись шесть лет спустя. Мой рыцарь нашел в глубинах замка запылившиеся серебряные доспехи. Он надел их и поклонился королеве, сидевшей на троне, покрытом тигриной шкурой.

– Пожалуйста, позвольте мне стать рыцарем Розамунды. Она уже взрослая, она готова к тому, чтобы у нее был свой рыцарь.

Спрятавшись в темном углу, я, словно лань, смотрела на него во все глаза.

– Зачем? — спросила моя мать.

– Ей нужен рыцарь — и не любой, а я. А мне нужно стать рыцарем непорочной дамы, и причем рыцарем вашей дочери.

– А что рыцарь может сделать для принцессы? — спросила мать. — Возможно, ни он, ни она не знают, что ей нужно.

Волшебник Невесомого Города, некогда горделивый юнец, а теперь высокий и храбрый рыцарь, задрожал, услышав ее слова. Его холодная и несгибаемая тень вытянулась и словно взмыла в воздух.

Наконец его губы зашевелились, и он ответил женщине, восседавшей на троне:

– Одиночество в ее сердце — такое же черное, как и ее глаза. Но я подарю ей вечный свет.

С этими словами рыцарь вышел, не оглядываясь, и покинул мрачный замок.

Королева, которую свел с ума ужас бесконечности, вскричала:

– Звезды гаснут! Ты не сможешь вернуть вечный свет!

Звезды гаснут. Ты не сможешь вернуть вечный свет. Но босоногая принцесса, прячущаяся в темноте, продолжала ждать.

28 февраля: Пара скелетов

Мне было плохо.

Я потеряла счет годам. Сколько их прошло — шесть, шестьдесят или даже шестьсот? Двадцать восьмое февраля стало последним днем этого периода подвешенности, и конец, словно скала, приближался, раскалывая пространство надвое.

Королева человечества сошла с ума в замке. Она не могла смириться с тем, что река времени разъедает весь мир, и особенно с тем, что дни теперь улетали от нее, словно перелетные птицы над забытым деревом. Поэтому она постоянно бродила по замку; покинуть это убежище, этот рай вечной жизни она боялась, но не могла радоваться абсолютной неподвижности.

Я уже не видела на ее лице того тайного цветка. Из-за вечной звездной ночи на ее бледном лице, похожем на маску, под глазами сгустились тени. Ее черные глаза, некогда блестящие, после многих лет неменяющейся жизни потускнели и слились с тьмой.

Я вспомнила про человека, который построил этот замок, — того великого жреца с половиной головы. Куда он ушел?

Когда мир за пределами замка заливали ливни, я делала факелы из пучков соломы и играла в прятки в замке. Я проходила по комнатам, наполненным пылью, разглядывала книги, рассыпавшиеся от одного прикосновения, — быть может, время на них все-таки действовало? Среди них оказался дневник еще одной принцессы, которая жила здесь давным-давно. Этому дневнику она доверила свои самые сокровенные мысли.

Иногда я зажигала масляную лампу, и тени от нее на стенах сливались, превращаясь в незнакомые лица; иногда я зажигала свечу в фонаре, обтянутом розовой бумагой, и ее огонек дрожал и едва не гас.

Я блуждала по темному замку, иногда замечала чей-то силуэт в конце коридора и слышала шепот, но затем все снова погружалось в темноту и тишину — это моя мать, как и я, тоже ходила и что-то искала.

В конце концов наши пути пересеклись в комнате, в которой я еще никогда не была. Все в ней казалось таким же новым, как и в тот день, когда замок был только построен. Я увидела мать: она сидела на кровати, под белой сеткой и рыдала, словно привидение. В роскошной комнате висели занавески — ярко-красные, свежие, словно капли крови, которая течет из раны.

Я подошла к кровати и навесу, но увидела лишь пару пустых глазниц. Передо мной был труп. Этот человек умер давным-давно.

Игра закончилась. Я получила ответ на загадку. Этот скелет когда-то был знаменитым человеком — сбежавшим жрецом, создателем Невесомого Города, могущественным магом, у которого когда-то было два лица. Я увидела у него на шее шнурок, на котором висело кольцо, и ахнула.

Я носила на шее шнурок с таким же кольцом со дня моего рождения.

Это кольцо хранило тайну: на его внутренней поверхности было выгравировано имя любовника, с которым моя мать рассталась тысячу лет назад. Когда-то он был самым уважаемым жрецом королевства, но влюбился в принцессу, и они занялись любовью в ее спальне. Узнав об этом, король пришел в ярость и приказал отрубить головы всем девятерым верховным жрецам. А принцессу, лишившуюся девственности, он заточил в бронзовом зеркале — она предназначалась в жены принцу другого королевства.

Эту историю я прочитала в одной старой книге, но не знала, что заточенная в зеркале принцесса — моя мать. Жрец с двумя лицами не успел попрощаться со своей возлюбленной. Он отрубил половину своей головы, отдал ее королевским солдатам, а затем бежал через Дверь в Лето. Через тысячу лет принцесса проснулась в бронзовом зеркале, стала женой короля, а затем правящей королевой. Но к тому моменту, когда я родилась, мой отец, который так и не завоевал сердце моей матери, уже исчез. Когда произошла катастрофа, когда звезда схлопнулась, моя мать вместе со своим народом пошла по тому же пути, что и ее возлюбленный тысячу лет назад.

Жрец построил этот замок, чтобы дождаться ее, но она все равно опоздала.

В дневнике она прочла о страданиях, которые он пережил за тысячу лет. Его перо превратилось в ее губы, которые каждый день говорили с ним. Дневник, который я нашла, на самом деле был написан жрецом; в нем он разговаривал с моей матерью, все больше погружаясь в галлюцинации.

И однажды, придя в экстаз и ярость от ожидания, он вскрыл себе сердце. Из него вылилось одиночество — яркое, свежее, и он умер в сумрачном замке.

Он потратил тысячу лет на то, чтобы потушить все звезды до единой; она потратила тысячу лет на то, чтобы сбежать к последней звезде.

Он не успел ничего ей сказать, но знал, что она придет. Она знала, что он ее дождется.

Моя мать уже давно знала правду. В пустых глазницах она увидела самый жестокий финал из всех возможных и с тех пор стала бесплотным призраком, бродящим по огромному, древнему замку. Ее силуэт и ее шепот — всего лишь плод моего воображения.

Я наконец поняла, почему моя мать отказалась выходить за пределы этого вечного ада и предпочла превратить свою разлагающуюся страсть в призраков, танцующих на границе света и тени. Когда она увидела, что звезды мигают и гаснут одна за другой, она была самой счастливой женщиной в мире. Когда поток тьмы закрыл ей глаза, она и человек, которого она любила, исчезли вместе на берегу жизни и времени.

Теперь, узнав эту самую невозможную историю любви, я обнаружила, что стала сиротой. На этот раз моя мать и моя планета в самом деле меня бросили.

Я легла на холодном полу замка, в нескольких дюймах и секундах от смерти.

Мне показалось, что я снова оказалась на своей маленькой планете — голубой, как вода, вращающейся в космосе. Вокруг меня росла трава. Я прижала ухо к стеблям и листьям. Я знала, что скоро умру. Каждый, кто близок к смерти, видит самые красивые картины из своей жизни.

Я увидела распускающиеся цветы, дождь, ярко-красный фонарь, горящий в лесу. Я увидела легенды, которые вспыхивали и гасли, лицо юноши, нежную, но упрямую траву. Я увидела Волшебника Невесомого Города: его серебряную броню отполировали снег и лед на вершине самой высокой горы в мире, ее омыла вода самого глубокого океана; эта броня защищала его в пустыне, на болоте, среди городских развалин, и в раю, где обитают свирепые звери. В ней он взлетел на башню, которая уходила в небо; и, следуя за покинувшей меня планетой, наконец-то добрался до вечной звезды. Его доспехи были измяты, изломаны, пробиты во многих местах. Я увидела, как по холодному полу замка протянулась длинная и узкая тень Волшебника. Я увидела, как вернулся Рыцарь Розы.

Я узнала лишь его глаза, ведь все остальное скрывали многострадальные доспехи. Я не знала, покрылись ли серебром его каштановые волосы. Я чувствовала лишь запах ветра и земли — он шел из отверстий, пробитых в этой серебристой оболочке.

Мой рыцарь подошел ко мне и раскрыл свою левую ладонь: на ней лежала черная жемчужина.

Он нашел тонкую нить и потянул за нее. Черная жемчужина закружилась у него в руке — о, это крошечный клубок! Он тянул и тянул, и в замке бесконечной ночи у нити, казалось, тоже не было конца.

Я начала подозревать, что я, как и моя мать, превратилась в бесплотного призрака, в еще одно живое привидение. Но он наконец поднял меня, прижал свою левую ладонь к моей ладони и стиснул мои пальцы. Затем правой рукой он вытянул остаток нити между моими пальцами своей правой рукой. В тот миг я поняла, что я еще жива.

Тысячи, миллионы обжигающих лучей вырвались из моего кулака. Мой рыцарь подарил мне самый ослепительный свет во вселенной — пригоршню светлячков.

Волшебник Невесомого Города действительно принес мне фрагмент звезды. Мои глаза никогда не видели подобной красоты. Я увидела свое рождение и смерть, перья, которые падают, словно вулканический пепел, услышала крики птиц-бесснежников. Темные, словно ночь, снежинки, которые остались по ту сторону Двери в Лето, теперь падали в мои глаза.

Мой рыцарь наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб. Светящийся жар растворил его доспехи. Нас с ним пронзили тысячи, миллионы лучей.

Свет расплавил наши волосы и глаза, кожу и органы, и у рыцаря уже не было губ, а у меня — лба. Наши тела застыли в пространстве: два скелета, обнявшие друг друга.

Через много лет сюда придут другие исследователи. Они найдут место, где должен был находиться мочевой пузырь робота, выбьют там ворота, зайдут в замок и найдут странный скелет посреди вечного свечения.

– Возможно, это и есть жрец, который сбежал десятки тысяч лет назад, — скажет один из них.

Другие, после долгих дискуссий, придут к согласию и напишут о том, что звезды погасли, проиграв борьбу с непреодолимой гравитацией: красные гиганты сжались и трагически погибли, исчерпав все топливо в своей сердцевине.

Весь замок они не обыщут и странный скелет тщательно не осмотрят — фрагмент вечной звезды настолько ослепителен, что никто не посмеет смотреть на него даже тысячную долю секунды.

Жрец погасил все фонари во вселенной только для того, чтобы с одного взгляда узнать свою возлюбленную в потоке беженцев. Рыцарь принес мне фрагмент звезды, чтобы ее пламя растопило лед одиночества в моих темных глазах. Ночь дополнила мою мать; день дополнил меня.

Здесь, в нашей светозарной гробнице, огонь никогда не погаснет.

Лю Цысинь

Многие считают Лю Цысиня ведущим китайским писателем-фантастом. Он восемь лет подряд, с 1999 по 2006 г., получал китайскую премию «Иньхэ» («Галактика») и снова получил ее в 2010 году. В 2010–2011 годах ему также вручили премию «Синъюнь» («Туманность»).

Инженер по профессии (до 2014 года он работал на электростанции в городе Нянцзыгуань в провинции Шаньси), Лю начал писать фантастические рассказы в качестве хобби. Однако после выхода трилогии «В память о прошлом Земли» (первый том был опубликован в журнале Science Fiction World в 2006 г., а затем вышел отдельным изданием в 2008 г.), Лю стал невероятно популярен. «В память о прошлом Земли» — это эпическая история о вторжении инопланетян и о путешествии людей к звездам. Она начинается с засекреченного проекта времен Мао, в ходе которого военные намеревались установить контакт с инопланетянами, и заканчивается (в буквальном смысле) на краю вселенной.

Издательство Tor Books начало публиковать английский перевод трилогии «В память о прошлом Земли» в ноябре 2014 года, а в 2015 году первый том трилогии — «Задача трех тел», который я перевел, был удостоен премии «Хьюго», тем самым став первым переводным романом, получившим эту награду. Tor Books также выпустило вторую и третью части трилогии — «Темный лес» (2015, перевод Джоэля Мартинсена), и «Вечная жизнь Смерти» (2016, перевод Кена Лю).

Произведения Лю Цысиня обычно соответствуют определению «твердой НФ» и написаны в традиции таких писателей, как Артур К. Кларк. По этой же причине его называют «классическим» писателем, поскольку в его произведениях на первом плане находятся романтика и величие науки и усилия, которое человечество предпринимает, стремясь раскрыть тайны природы.

В этом сборнике представлены два коротких произведения Лю Цысиня — «Круг» и «Забота о Боге»[12]. «Круг» — это адаптация одной из глав из «Задачи трех тел». Данное произведение позволяет оценить размах воображения Лю. «Забота о Боге» показывает Лю с другой стороны — как человека, которого заботят гуманистические ценности китайской культуры во вселенной, которой управляют более великие законы.

Забота о Боге

1

Бог снова расстроил семью Цюшена.

Утро выдалось прекрасное. Над полями у деревни Сичэнь плыл белый туман, похожий на лист рисовой бумаги, который только что стал чистым: с него упал безмятежный сельский пейзаж. Эту картину осветили лучи утреннего солнца, и первые в этом году капельки росы вступили в самый славный период своей короткой жизни… но Бог все испортил.

Бог встал спозаранку и пошел на кухню, чтобы нагреть себе молока. С тех пор как началась Эра поддержки, торговцы молоком процветали. Семья Цюшена купила корову, отдав за нее чуть больше десяти тысяч юаней, а затем по примеру соседей начала продавать молоко, предварительно разбавив его водой. Кроме того, неразбавленное молоко стало одним из главных пунктов в рационе семьи.

Когда молоко согрелось, Бог отнес миску с ним в гостиную, чтобы посмотреть телевизор. Плиту он не выключил, и когда Юлянь, жена Цюшена, закончила чистить корову и свинарник и вернулась, во всем доме пахло газом. Закрыв нос полотенцем, Юлянь бросилась на кухню, перекрыла газ, открыла окно и включила вентилятор.

– Старый дурак! Из-за тебя вся семья могла погибнуть! — заорала Юлянь.

Семья перешла на сжиженный газ только после того, как начала содержать Бога. Отец Цюшена был против этого: он всегда говорил, что газ хуже угольных брикетов, и теперь получил еще один аргумент в споре.

Бог, как обычно, стоял, виновато опустив голову.

– Я… Я снял горшок, в котором нагревают молоко. Почему плита сама не выключилась?

– Думаешь, ты все еще на космическом корабле? — спросил Цюшен, спускаясь по лестнице. — Мы не такие, как ты, нам не прислуживают умные машины. Мы упорно работаем, используя тупые инструменты, и поэтому у нас есть деньги на рис!

– Мы тоже упорно работали — иначе и вас бы не было, — осторожно возразил Бог.

– Хватит! Хватит повторять «иначе и вас бы не было». Если ты такой могущественный, заставь других послушных детей тебя содержать! — крикнула Юлянь и швырнула полотенце на пол.

– Проехали, проехали, — сказал Цюшен, который всегда пытался примирить враждующие стороны. — Давайте завтракать.

Проснулся Бинбин и, зевая, спустился по лестнице.

– Мам, пап, Бог всю ночь кашлял. Я не мог заснуть, — сказал он.

– Тебе еще повезло, — ответила Юлянь. — Мы с папой спим через стенку от него, но мы-то не жалуемся, верно?

От этих слов в Боге словно сработал какой-то механизм, и он снова закашлялся. Он кашлял очень сосредоточенно, словно занимался любимым видом спорта.

Юлянь посмотрела на Бога и вздохнула:

– Всем моим предкам за восемь поколений везло куда больше, чем мне.

Все еще злясь, она пошла на кухню готовить завтрак.

За завтраком Бог молча сидел за столом вместе со всей семьей. Он съел миску каши с маринованными овощами и половину булочки «маньтоу». Юлянь постоянно бросала на него презрительные взгляды — может, еще злилась на него из-за газа, а может, сердилась, что он слишком много ест.

После завтрака Бог, как обычно, встал, чтобы убрать со стола и помыть посуду. Юлянь, которая уже вышла из кухни, обернулась и крикнула:

– Если миска не жирная, жидкость для мытья посуды не трать! Она денег стоит, а те жалкие гроши, которые выделяют на твое содержание… Ха!

Бог что-то промычал, давая понять, что ему все ясно.

Цюшен и Юлянь отправились в поля, Бинбин пошел в школу, и только теперь проснулся отец Цюшена. Он спустился, съел две миски каши и набил трубку табаком и после этого наконец вспомнил о существовании Бога.

– Эй, старикашка, бросай мыть посуду. Иди сюда, поиграем! — крикнул он.

Бог вышел из кухни, вытирая руки о фартук, и заискивающе кивнул отцу Цюшена. Играть в китайские шахматы со стариком было тяжелой задачей: и победа, и поражение приводили к неприятным последствиям. Если Бог выигрывал, отец Цюшена приходил в ярость: «Идиот долбаный! — орал он. — Решил покрасоваться? Твою мать! Ты же Бог! Такая победа для тебя вообще не достижение. Когда же ты научишься вежливости? Ты ведь уже столько прожил в нашем доме!» Но если Бог проигрывал, отец Цюшена все равно вскипал. «Старый кретин! Я же лучший шахматист в округе! Обыграть тебя — что блоху раздавить. Может, я должен тебе поддаться? Ты… такой игрой ты, мягко говоря, меня оскорбляешь!»

В любом случае результат был одним и тем же: старик переворачивал доску, и фигуры разлетались во все стороны. Отец Цюшена славился скверным характером, и теперь он наконец обрел мальчика для битья в лице Бога.

Но старик зла не держал. После того как Бог тихо переворачивал доску и расставлял фигуры, отец Цюшена опять садился с ним играть — и все повторялось заново. Когда такой цикл повторился несколько раз, они оба уже устали, и время уже шло к полудню.

Бог пошел мыть овощи, хотя готовить ему не разрешали — Юлянь говорила, что он не умеет это делать. Если Цюшен и Юлянь вернутся с полей, а овощи не будут помыты, она снова обрушится на него с упреками.

Отец Цюшена тем временем пошел навестить соседей. Это была самая спокойная часть дня в жизни Бога. Полуденное солнце заполнило каждую трещинку во дворе и осветило глубокие пропасти в памяти Бога. В такие минуты Бог часто забывал про работу и просто стоял, задумавшись. Только когда до него доносился шум, он понимал, что жители деревни уже возвращаются с полей, и торопливо принимался мыть оставшиеся овощи.

Он вздохнул. Как он дошел до жизни такой?

Вздыхал не только Бог. Вздыхали Цюшен, его отец и Юлянь. Вздыхали более пяти миллиардов людей и два миллиарда богов, живущих на Земле.

2

Все началось осенним вечером три года назад.

– Скорее идите сюда! С неба игрушки падают! — крикнул Бинбин со двора.

Цюшен и Юлянь выбежали из дома, посмотрели вверх и увидели, что небо действительно наполнилось игрушками — или, по крайней мере, объектами таких форм, какие могли быть только у игрушек.

Объекты равномерно распределились по небосклону. В сумраке от них отражались лучи солнца, уже опустившегося за горизонт, и каждый объект сиял ярко, словно полная луна. Свет распространялся во всех направлениях, и поэтому в мире не осталось теней, словно его осветила огромная хирургическая лампа.

Поначалу все решили, что эти объекты находятся в атмосфере, настолько они были четко различимы. Но постепенно люди выяснили, что объекты просто огромные. Они зависли на геостационарных орбитах на высоте тридцать тысяч километров.

Всего космических кораблей было 21 530. Они равномерно распределились в небе, образовав тонкую оболочку вокруг Земли, после сложной серии маневров, в ходе которой все корабли прибыли на свои места одновременно. Тем самым корабли сумели предотвратить катастрофические приливы, связанные с резким перераспределением массы. Данный жест отчасти убедил людей в том, что инопланетяне не желают им зла.

В течение последующих дней люди несколько раз пытались вступить в контакт с пришельцами, но все попытки провалились. Инопланетяне не ответили ни на один запрос. Тем временем Земля стала планетой, где царил вечный день. Десятки тысяч космических кораблей отражали столько солнечного света на ночную часть земли, что там стало светло, как днем, а на дневной стороне корабли накрыли землю своими огромными тенями. Эта ужасная картина стала крайне тяжелым испытанием для человеческой психики, и поэтому большинство людей даже не обратили внимание на еще одно странное происшествие и не связали его с появлением флота космических кораблей.

В больших городах появились бродячие старики с длинными седыми волосами и бородами, в длинных белых одеждах. Поначалу, до того как одежды, волосы и бороды запачкались, старики были похожи на снеговиков. Бродяги не принадлежали к какой-то одной расе, и в них словно бы смешались все национальности. У них не было никаких документов и удостоверений личности, и они не могли объяснить, откуда они взялись.

Они могли лишь вежливо повторять — на местных языках, с сильным акцентом — одни и те же слова:

– Мы — Бог. Мы создали этот мир, и поэтому, пожалуйста, дайте нам немного еды.

Если бы так говорила только пара бродяг, их бы просто отправили в ночлежку или в дом престарелых, словно бездомных с деменцией. Но за две недели число бродячих стариков превысило тридцать миллионов. Они появились на улицах Нью-Йорка, Пекина, Лондона, Москвы… их толпы ходили повсюду, останавливая уличное движение. Иногда казалось, что их даже больше, чем местных жителей.

Самое ужасное было то, что все они говорили одно и то же: «Мы — Бог. Мы создали этот мир, и поэтому, пожалуйста, дайте нам немного еды».

Только тогда люди обратили внимание на непрошеных гостей. Выяснилось, что за последнее время над каждым континентом прошли мощные метеоритные дожди, и после каждого из них число стариков-бродяг в соответствующем регионе значительно увеличивалось. После тщательных наблюдений исследователи установили невероятный факт: старики-бродяги прибывают с неба, с тех самых космических кораблей.

Один за другим они прыгали в атмосферу, словно в бассейн, и на каждом из них был костюм, сделанный из особой пленки. От трения об атмосферу верхняя часть пленки сгорала, но ее остаток защищал владельца от перегрева и замедлял его спуск. Костюмы гостей были спроектированы таким образом, чтобы торможение не превышало 4 g, и поэтому старые бродяги легко могли его перенести.

В момент сближения с поверхностью их скорость падала почти до нуля, словно они только что спрыгнули со скамейки, но даже при этом некоторые из них все равно подворачивали себе ноги. Затем пленка, окружавшая их, мгновенно сгорала, и от нее не оставалось и следа.

Метеоритные дожди шли без остановки. На Землю падали новые странники, и их число выросло почти до ста миллионов.

Правительства всех стран попытались найти представителей этих странников, но те утверждали, что «Боги» абсолютно равны, и любой мог бы представлять всех остальных. Поэтому на экстренное заседание Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций пришел выбранный случайным образом старый странник — его нашли на Таймс-сквер, и он уже сносно говорил по-английски.

Было ясно, что он приземлился в числе первых: его одеяние было грязным и рваным, а борода напоминала швабру. Вместо нимба над его головой кружило несколько верных мух. Опираясь на хлипкую бамбуковую трость, он доковылял до стола, за которым проходило совещание, и сел, ощущая на себе взгляды мировых лидеров. Он посмотрел на Генерального секретаря ООН, и на его лице появилась детская улыбка, столь характерная для старцев-странников.

– Я… я еще не завтракал.

Ему принесли завтрак. Люди всех стран мира наблюдали за тем, как он жадно поглощает пищу. Несколько раз он поперхнулся — еда попала ему не в то горло. Поджаренный хлеб, сосиски и салат быстро исчезли; старец запил все это большим стаканом молока, а затем снова улыбнулся Генеральному секретарю.

– Ха-ха… Э-э… А вино у вас есть? Одной рюмочки хватит.

Ему принесли бокал вина. Он пригубил его и довольно кивнул.

– Вчера вечером группа новеньких захватила мою любимую решетку в метро — ту, из которой дул горячий воздух — и мне пришлось искать новое место для ночлега. Но вино согрело меня, и теперь мои суставы оживают… Слушайте, вы не могли бы помассировать мне спину? Совсем немного.

Генеральный секретарь принялся массировать спину старца. Старый странник покачал головой и со вздохом сказал:

– Извините за беспокойство.

– Откуда вы? — спросил Генеральный секретарь.

Старый странник покачал головой.

– На одном месте живет только цивилизация-младенец. Планеты и звезды не стабильны, и если меняются, цивилизация должна перебраться на новое место. Когда она превращается в молодую женщину, то у нее за плечами уже несколько перелетов. А затем она делает следующее открытие: ни одна планетарная среда не является такой же стабильной, как герметичный космический корабль. Поэтому разумные существа поселяются на космических кораблях, а планеты становятся для них просто местами для временных стоянок. Таким образом, повзрослевшая цивилизация — та, которая вечно странствует по космосу. Ее родина — космический корабль. Откуда мы родом? С кораблей.

Он указал вверх пальцем, покрытым запекшейся грязью.

– Сколько вас?

– Два миллиарда.

– Кто вы на самом деле?

У Генерального секретаря был повод задать этот вопрос, ведь старые странники выглядели точь-в-точь как люди.

– Мы уже много раз это говорили, — нетерпеливо отмахнулся старик. — Мы — Бог.

– Вы не могли бы пояснить?

– Наша цивилизация — назовем ее цивилизация богов — существовала задолго до рождения Земли. Когда она вступила в пору дряхления, мы посеяли семена жизни на недавно сформированной Земле. Затем цивилизация богов отправилась в путешествие по времени, двигаясь почти со скоростью света. А когда жизнь на Земле развилась до определенного уровня, мы вернулись, добавили новый вид, созданный на основе генов наших предков, ликвидировали его врагов и тщательно направляли его эволюцию — до тех пор, пока на Земле не появилась новая цивилизация, похожая на нас.

– И почему вы думаете, что мы вам поверим?

– Я могу легко подкрепить свои слова.

Так начался процесс, который продлился полгода. Люди завороженно наблюдали за тем, как космические корабли отправляют им исходные планы по созданию жизни на Земле и изображения древней Земли. Следуя указаниям древнего странника, люди откопали невероятные машины — оборудование, которое в течение многих тысяч лет следило за биосферой планеты и управляло ее развитием.

В конце концов люди были вынуждены поверить в богов — по крайней мере, в то, что боги действительно создали жизнь на Земле.

3

На третьем экстренном заседании Генеральной Ассамблеи ООН Генеральный секретарь наконец задал Богу ключевой вопрос: зачем они прилетели на Землю?

– Прежде чем я отвечу, мы должны прояснить концепцию цивилизации, — сказал Бог, поглаживая длинную бороду. Это был тот же самый Бог, который присутствовал на первом заседании полгода назад. — Как, по-вашему, эволюционирует цивилизация?

– В данный момент цивилизация на Земле быстро развивается. Если не произойдет каких-то природных катаклизмов, которым мы не сможем противостоять, то, полагаю, мы будем развиваться бесконечно, — ответил Генеральный секретарь.

– Неверно. Подумайте вот о чем: каждый человек переживает детство, молодость, средний возраст и старость, после чего наконец умирает. Звезды живут точно так же. Более того, подобный процесс характерен для всех объектов во вселенной. Даже самой вселенной однажды настанет конец. Почему цивилизация должна быть исключением? Нет, цивилизация тоже постареет и погибнет.

– И как именно это происходит?

– Цивилизации стареют и умирают по-разному, так же как и люди могут умереть от болезней или просто от старости. Для цивилизации Богов первым признаком старости было крайнее увеличение продолжительности жизни. К тому моменту представитель цивилизации Богов мог жить до четырех тысяч земных лет. После двух тысяч лет мысли индивидуума полностью окостеневали, и он утрачивал все способности к творчеству. Поскольку подобные боги обладали властью, они препятствовали появлению на свет новых поколений. Именно тогда наша цивилизация постарела.

– А потом?

– Вторым признаком того, что наша цивилизация одряхлела, стало наступление Эпохи машин-колыбелей.

– Что?

– В то время наши машины уже не зависели от своих создателей. Они действовали независимо, сами себя обслуживали, сами развивались. Умные машины давали нам все необходимое — как в материальном, так и в духовном плане. Мы уже не должны были тратить силы на то, чтобы выжить. Машины заботились о нас, а мы жили, словно младенцы в уютных колыбелях. Подумайте вот о чем: если бы в джунглях Земли существовали неистощимые запасы фруктов и ручных животных, которые мечтают о том, чтобы стать едой, как обезьяны могли превратиться в людей? Машины-колыбели стали для нас именно такими уютными джунглями, и постепенно мы забыли про науку и технологии. Наша цивилизация обленилась, лишилась творческого начала и устремлений, и это лишь ускорило процесс старения. Сейчас вы видите агонию цивилизации Богов.

– Тогда скажите, зачем боги прибыли на землю?

– У нас больше нет дома.

– Но… — Генеральный секретарь указал вверх.

– Космические корабли уже старые. Да, искусственная среда на борту корабля более стабильна, чем природная, но вы даже представить себе не можете, насколько древние эти корабли. Старые детали ломаются, накопившиеся за тысячи лет квантовые эффекты приводят к появлению новых ошибок в программах. Системы автоматического ремонта и самовосстановления сталкиваются с непреодолимыми проблемами. Условия жизни на кораблях ухудшаются, уменьшается число предметов первой необходимости, которые получает каждый из нас. В данный момент мы едва выживаем. На наших кораблях двадцать тысяч городов, и во всех них воздух наполнен вредными выбросами и отчаянием.

– И решить эту проблему никак невозможно? Нельзя поставить новые детали, обновить программы?

Бог покачал головой.

– Существование цивилизации Богов завершается. Мы — два миллиарда умирающих мужчин и женщин, каждому из которых более трех тысяч лет от роду. Сотни поколений наших предков уже существовали в уютных машинах-колыбелях, и мы давным-давно забыли, как устроена наша техника. Десятки миллионов лет наши корабли работали сами по себе, и теперь мы не знаем, как их починить. Более того, если говорить о способности изучать новые технологии, то в этом мы уступаем даже вам. Мы не в силах даже создать электрическую схему для лампочки или решить квадратное уравнение… Однажды корабли сообщили нам, что еще немного — и они сломаются окончательно. Они уже не развивали скорость, близкую к световой, и могли лишь дрейфовать. Системы поддержки биосферы были близки к тому, чтобы выйти из строя. Машины уже не обеспечивали нас — два миллиарда богов — всем необходимым. Нам надо было что-то придумать.

– Вы не предполагали, что может произойти нечто подобное?

– Предполагали, разумеется. Две тысячи лет назад корабли уже предупредили нас, и именно тогда мы посеяли на Земле семена жизни, чтобы в старости у нас была поддержка.

– Две тысячи лет назад?

– Да. Я, конечно, говорю о времени на борту кораблей. С вашей точки зрения, это произошло три с половиной миллиарда лет назад, когда Земля остыла.

– Вы говорите, что утратили свои технологии. Но разве они не нужны для того, чтобы создать жизнь на планете?

– А… Чтобы запустить процесс эволюции на планете, особых усилий не требуется. Это небольшая операция: просто посейте семена, и живые существа будут размножаться и эволюционировать самостоятельно. Подобные программы у нас были еще до того, как наступила Эпоха машин-колыбелей, и сейчас всю работу выполняют машины. Но чтобы создать планету, на которой кипит жизнь и на которой может появиться цивилизация, нужно время — миллиарды лет… Путешествуя со скоростью, близкой к световой, мы обладали почти бесконечным запасом времени, но теперь наши корабли уже не способны развивать такую скорость. Замедление стало для нас ловушкой: создать новые цивилизации и осуществить наши мечты мы уже не можем.

– Значит, последние годы жизни вы хотите провести на Земле.

– Да-да. Мы надеемся, что вы проявите сыновьи чувства к своим создателям и примете нас у себя.

Бог навалился на свою трость и, дрожа, попытался поклониться лидерам государств, и при этом чуть не упал.

– Но как вы собираетесь здесь жить?

– Если бы мы просто собрались здесь в одном месте, то с тем же успехом могли бы остаться в космосе. Мы хотим влиться в ваше общество, в ваши семьи. Когда цивилизация богов еще находилась на раннем периоде развития, у нас тоже были семьи. Вы знаете, что детство — самое драгоценное время в жизни, и поскольку ваша цивилизация еще не вышла из детства, вы можете осчастливить нас, позволив нам вернуться в этот период и провести остаток жизни в теплом семейном кругу.

– Вас два миллиарда. Это значит, что каждая семья на Земле будет вынуждена принять одного, а то и двоих богов.

После этих слов Генерального секретаря в зале воцарилось молчание.

– Да, да, мне очень жаль, что мы причиняем вам столько неприятностей… — Бог продолжил кланяться, одновременно бросая взгляды на Генерального секретаря и лидеров государств. — Мы, конечно, готовы выплатить компенсацию.

Он взмахнул тростью, и еще два белобородых бога зашли в зал, сгибаясь под весом серебристого металлического сундука.

– Смотрите, это запоминающие устройства с большой плотностью записи. Они систематически сохраняют данные, которые боги приобрели во всех областях науки и технологии. С помощью этих устройств ваша цивилизация сделает огромный скачок в развитии. Думаю, вам это понравится.

Генеральный секретарь, как и все лидеры государств, смотрел на металлический сундук, с трудом скрывая возбуждение.

– Забота о Боге — долг всего человечества. Разумеется, нам потребуется провести консультации, но, думаю, что в принципе…

– Простите за беспокойство, простите за беспокойство…

Бог продолжал кланяться, и его глаза наполнились слезами.

Покинув зал заседаний, Генеральный секретарь и лидеры государств обнаружили, что у здания ООН собрались десятки тысяч богов. Это было море седых, кивающих голов. Воздух наполнился шепотом. Генеральный секретарь прислушался и понял, что они повторяют на разных языках одну и ту же фразу:

– Простите за беспокойство, простите за беспокойство…

4

Два миллиарда богов прибыли на Землю — просто упали из космоса в защитных костюмах из особой пленки. В то время даже днем можно было увидеть в небе яркие, цветные полосы. После того как боги высадились, их распределили по полутора миллиардам семей.

Люди получили знания богов о науке и технологии и теперь надеялись на будущее, мечтали о нем. Каждая семья с радостью ждала появления своего Бога.

* * *

В то утро Цюшен, его родственники и односельчане стояли у входа в деревню, чтобы встретить богов, которых направили в Сичэнь.

– Какой прекрасный день, — заметила Юлянь.

У нее были причины так говорить: космические корабли за одну ночь исчезли, и небо снова стало огромным и бескрайним. На корабли люди так и не попали: сами Боги были не против, но сами корабли отказались впустить людей. Они не признали зонды, отправленные с Земли, и не дали им разрешение на стыковку. Когда последняя группа богов прыгнула в атмосферу, все корабли, число которых превышало двадцать тысяч, одновременно покинули орбиту, но далеко не улетели, остановившись в поясе астероидов.

Хотя эти корабли и были древними, их программы продолжали работать. У них была только одна задача — служить богам. Поэтому они не ушли слишком далеко и в случае необходимости они вернутся.

Два автобуса привезли из административного центра округа сто шесть богов, выделенных для Сичэня. Цюшен и Юлянь встретили Бога, которого распределили в их семью, нежно его обняли и повели домой. Следом за ними, улыбаясь, шли Бинбин и отец Цюшена.

– Дедушка… э-э… дедушка Бог. — Юлянь положила голову на плечо Бога. Ее улыбка была столь же яркой, как и лучи полуденного солнца. — Говорят, что благодаря технологиям, которые вы нам подарили, у нас скоро настанет настоящий коммунизм! И тогда каждый из нас получит по потребностям. Все будет бесплатно: просто приходишь в магазин и берешь то, что тебе нужно.

Бог улыбнулся и кивнул ей, взмахнув седой гривой, а затем заговорил на китайском с сильным акцентом:

– Да. На самом деле «каждому по потребностям» — всего лишь базовый минимум. Технологии, которые мы вам дали, обеспечат невообразимый уровень процветания и комфорта.

Юлянь рассмеялась так сильно, что ее лицо стало похоже на распускающийся цветок.

– Нет-нет, пусть будет «каждому по потребностям»! Мне и этого хватит!

– Угу, — поддержал ее отец Цюшена.

– А мы можем жить вечно и не стареть, как ты? — спросил Цюшен.

– Жить вечно и не стареть невозможно: мы просто живем дольше, чем вы. Смотрите, какой я старый! Лично я считаю, что если человек живет дольше трех тысяч лет, то с тем же успехом мог бы и умереть. Огромная продолжительность жизни смертельно опасна для цивилизации.

– О, трех тысяч лет мне не нужно, хватит и трех сотен! — Отец Цюшена расхохотался так же громко, как и Юлянь. — Если бы я жил до трехсот лет, то сейчас был бы молодым человеком, и тогда я мог бы… ха-ха-ха-ха!

В деревне в тот день каждая семья устроила пир по случаю прибытия своего Бога, и семья Цюшена не стала исключением.

Отец Цюшена быстро захмелел, выпив выдержанного вина хуанцзю.

– Вы реально крутые! — воскликнул он, показывая Богу большой палец. — Создать столько живых существ… это поистине что-то сверхъестественное.

Бог тоже много пил, но его голова все еще оставалась ясной.

– Никакой магии тут нет, — отмахнулся он. — Это просто наука. Когда биология достигает определенного уровня, создание живых существ становится похоже на производство машин.

– Это ты так считаешь. Но для нас вы — бессмертные, которые снизошли до того, чтобы жить среди людей.

Бог покачал головой.

– Сверхъестественные существа не ошибаются. А вот мы допускали одну ошибку за другой, создавая вас.

– Вы допускали ошибки, создавая нас? — Юлянь раскрыла глаза от удивления. Ей казалось, что жизнь создавали так же, как восемь лет назад она родила Бинбина. Никаких ошибок в этом процессе быть не могло.

– Ошибались мы часто. Приведу относительно недавний пример: программа, создававшая мир, ошиблась, анализируя условия жизни на Земле, и это привело к появлению таких существ, как динозавры, — огромных, с низкой способностью к адаптации. В конце концов, чтобы способствовать вашей эволюции, их пришлось ликвидировать… А если вспомнить еще более недавние события… После исчезновения древних цивилизаций в Эгейском море программа-создатель мира решила, что цивилизация на Земле уже прочно закрепилась. Она перестала отслеживать ситуацию и вносить изменения в процесс эволюции — ваш мир, словно заведенные часы, действовал сам по себе, и это привело к новым ошибкам. Например, программа должна была позволить Древней Греции развиваться самостоятельно; она должна была остановить ее захват македонцами, а впоследствии — римлянами. Хотя в результате оба этих народа унаследовали достижения греков, развитие цивилизации пошло по другому пути…

Никто из семьи Цюшена ни слова не понимал в этой лекции Бога, но все уважительно его слушали.

– А затем на Земле появились два великих государства: ханьский Китай и Римская империя. Их, в отличие от Древней Греции, не следовало разделять; они не должны были развиваться в изоляции. Им следовало установить контакт между собой…

– Этот «ханьский Китай», о котором ты говоришь, — династия Хань времен Лю Бана и Сян Юя? — спросил отец Цюшена, радуясь, что наконец-то услышал знакомые слова. — И что это за «Римская империя»?

– Какая-то страна чужеземцев того времени. Довольно большая, — попытался объяснить Цюшен.

– Но зачем? — недоуменно воскликнул отец Цюшена. — Когда чужеземцы все-таки прибыли сюда в правление династии Цин, они здорово нам вломили. А ты хочешь, чтобы они явились еще раньше, когда правила династия Хань?

– Нет-нет, — рассмеялся Бог. — В то время Китай был столь же силен, как и Римская империя.

– Все равно это плохо. Если бы они столкнулись, началась бы великая война. Кровь текла бы рекой.

Бог кивнул и вытащил из миски кусочек говядины, тушенной в соевом соусе.

– Возможно. Но если бы две эти великие цивилизации, Запад и Восток, встретились, вспыхнули бы славные искры, и это значительно ускорило прогресс… О, если бы мы избежали этих ошибок, то, скорее всего, земляне уже бы строили колонии на Марсе, а ваши межзвездные зонды уже добрались бы до Сириуса.

Цюшен поднял свою чашку с хуанцзю.

– Все говорят, что боги, лежавшие в колыбели, забыли свою науку, но ты все равно такой образованный, — сказал он с восхищением.

– Чтобы уютно лежать в колыбели, важно немного разбираться в философии, истории искусства и так далее — это просто общеизвестные факты, а не образованность. Многие современные ученые-земляне — гораздо более глубокие мыслители, чем мы.

* * *

Первые месяцы, проведенные в обществе людей, стали для богов золотым периодом в их истории. Они обрели гармонию, погрузились в давно забытое тепло семейной жизни и словно бы вернулись в одну из ранних эпох своей цивилизации. Казалось, что для них это лучший способ провести свои последние годы.

Богу семьи Цюшена нравилось жить в тихой, прекрасной деревне на юге Китая. Каждый день он ходил ловить рыбу в пруду, окруженном бамбуковыми рощами, болтал с местными стариками, играл в шахматы и, в общем, наслаждался жизнью. Но больше всего ему нравилось слушать народные оперы. Каждый раз когда в деревню или в соседний город приезжала театральная труппа, он непременно ходил на каждое представление.

Особенно ему полюбилась опера «Влюбленные бабочки». Одного представления Богу было мало; за труппой, исполнявшей эту оперу, Бог следовал повсюду и мог уехать из своей деревни даже на пятьдесят километров. В конце концов Цюшен поехал в город и купил ему видеодиск с этой оперой. Бог включал диск снова и снова, пока не научился вполне недурно напевать несколько мелодий.

Однажды Юлянь узнала тайну — и по секрету рассказала ее Цюшену и своему свекру.

– Вы знаете, что каждый раз, послушав оперу, дедушка Бог вынимает из кармана карточку и, глядя на нее, напевает пару мелодий? Я только что украдкой подглядела… Эта карточка — фотография очень красивой молодой женщины.

В тот вечер Бог снова включил «Влюбленных бабочек», достал фотографию красавицы и стал негромко напевать.

К нему незаметно подошел отец Цюшена.

– Дедушка Бог, это… твоя старая подруга?

Бог испуганно спрятал фотографию и, словно ребенок, улыбнулся отцу Цюшена.

– Ха-ха… Ну да… Я любил ее две тысячи лет назад.

Юлянь, подслушивавшая их разговор, скорчила гримасу. Две тысячи лет назад! От мысли о том, чтобы заниматься любовью с такой древней развалиной, ее слегка затошнило.

Отец Цюшена хотел взглянуть на фотографию, но Бог так ее оберегал, что настаивать было неловко. Поэтому отец Цюшена удовлетворился рассказом Бога.

– В то время мы все были очень молоды. Эта девушка оставалась одной из немногих, кто не стал жить в колыбели. Она организовала великую исследовательскую экспедицию и отправилась на край вселенной. О, можешь не ломать себе голову — это очень сложный вопрос. В общем, она надеялась, что полет разбудит крепко спящих богов. Конечно, это была просто прекрасная мечта, и ничего больше. Она хотела, чтобы я отправился вместе с ней, но мне не хватило смелости: бесконечная пустыня вселенной пугала меня, а ведь ее кораблям предстояло преодолеть более двадцати миллиардов световых лет. Поэтому она отправилась в одиночку, но даже за две тысячи лет я не перестал скучать по ней.

– Двадцать миллиардов световых лет? То есть, как ты нам объяснял, это расстояние, которое свет пройдет за двадцать миллиардов лет? Ох ты! Это слишком далеко. То есть вы расстались фактически навсегда. Дедушка Бог, забудь ее. Ты никогда ее не увидишь.

Бог со вздохом кивнул.

– А сейчас она разве не такого же возраста, как и ты?

Вздрогнув, Бог вышел из задумчивости и покачал головой.

– О нет. Путь слишком длинный, и поэтому ее корабль должен был лететь на скорости, близкой к световой. Это значит, что сейчас она все еще очень молода, и постарел только я. Ты не понимаешь, насколько велика вселенная. То, что ты считаешь «вечностью», — всего лишь песчинка в пространстве-времени.

– Ну, иногда это даже полезно — не понимать и не чувствовать этого.

5

«Медовый месяц» в отношениях между богами и людьми быстро прошел.

Поначалу люди были в восторге: они полагали, что научные данные, накопленные богами, позволят человечеству одним махом осуществить все его мечты. Благодаря оборудованию богов из накопительных устройств удалось извлечь огромное количество информации. Ее перевели на английский, и, чтобы избежать споров, разослали перевод во все страны.

Но вскоре люди обнаружили, что применить технологии богов они не смогут — по крайней мере, в этом столетии. Представьте себе, что путешественник во времени передал информацию о современных технологиях древним египтянам, и тогда вы отчасти поймете, в какой неловкой ситуации оказались люди.

Поскольку запасы нефти были на исходе, всех беспокоила проблема с источниками энергии, но ученые и инженеры обнаружили, что в данный момент технология, с помощью которой боги добывали энергию, не принесет людям никакой пользы, ведь новый источник энергии был основан на принципе взаимоуничтожения материи и антиматерии.

Даже если бы люди поняли, какие материалы для этого требуются, и наконец создали бы аннигиляционный двигатель и генератор (задача для данного поколения практически невыполнимая), это все равно ни к чему бы не привело. А все потому, что топливо для этих двигателей — антиматерию — нужно было добывать в далеком космосе. В материалах, переданных богами людям, говорилось, что ближайший источник антивещества находился между Млечным Путем и Галактикой Андромеды, примерно в 550 000 световых лет от Земли.

Технология межзвездных перелетов на скорости, близкой к световой, также включала в себя познания из всех областей знаний, которые находились за пределами понимания людей. Для того чтобы хотя бы чуть-чуть разобраться в основных теориях и методах, ученым понадобилось бы работать не менее полувека. Ученые, поначалу исполненные надежды, попытались найти в материалах богов информацию об управляемом расщеплении атомных ядер, но ничего не обнаружили. Это легко понять: в нашей современной литературе о производстве энергии тоже ничего не написано о том, как разводить костер с помощью двух палочек.

Так же обстояли дела и в других областях — например, в информатике и медико-биологических науках; даже самые талантливые ученые не могли разобраться в полученных данных. Знания людей и богов разделяла непреодолимая пропасть.

Боги, прибывшие на Землю, никак не могли помочь ученым: как и сказал Бог на заседании ООН, мало кто из его сородичей умел решать даже квадратные уравнения. На сигналы, посланные людьми, космические корабли богов не отзывались. Человечество оказалось в положении группы младших школьников, которым приказали освоить знания, необходимые для защиты докторской диссертации, но не выдали преподавателя.

С другой стороны, население Земли внезапно увеличилось на два миллиарда, и все «новички» были крайне пожилыми и уже не могли продуктивно работать. Большинство из них страдали от разных заболеваний и стали беспрецедентным бременем для человеческого общества. В результате правительства были вынуждены платить значительное пособие каждой семье, приютившей у себя Бога. Мировая экономика, система здравоохранения и общественная инфраструктура находились на грани катастрофы.

Некогда гармоничные отношения между Богом и семьей Цюшена безнадежно испортились. Постепенно семья начала считать его обузой, внезапно свалившейся на них с неба. Они возненавидели его, но каждый — по-своему.

Причина, по которой его ненавидела Юлянь, была самой утилитарной и наиболее близкой к фундаментальной проблеме: из-за Бога ее семья обеднела. А язык у Юлянь был острый, и Бога она пугала сильнее, чем черные дыры и сверхновые. Когда ее мечты об истинном коммунизме рухнули, она принялась без конца пилить Бога. Пока тебя не было, наша семья жила в достатке и комфорте. Раньше все было отлично. А теперь все плохо. И все из-за тебя. Какое несчастье, что нам всучили такого старого дурня, как ты. Каждый день она пользовалась малейшей возможностью, чтобы обругать Бога.

Кроме того, Бог страдал от хронического бронхита. Лечение этой болезни стоило не очень дорого, однако Бог должен был постоянно посещать врачей и принимать лекарства, и в конце концов Юлянь запретила Цюшену возить Бога в городскую больницу и перестала покупать ему таблетки. Узнав об этом, секретарь деревенской ячейки коммунистической партии пришел к Цюшену домой.

– Вы должны оплатить уход за вашим Богом, — сказал секретарь Юлянь. — Врач из городской больницы говорит, что если хронический бронхит не лечить, он может перерасти в эмфизему легких.

– Если хотите, чтобы его лечили, пусть за него платит администрация! — крикнула Юлянь. — Мы вам не богачи какие-нибудь!

– Юлянь, «Закон о поддержке богов» гласит, что расходы на мелкие медицинские процедуры должна взять на себя семья. Эти расходы покрываются за счет пособия, которое вам выдает государство.

– От вашего жалкого пособия никакого толку!

– Нельзя так говорить. После того как вы стали получать пособие, вы завели дойную корову, перешли на сжиженный газ и купили новый цветной телевизор с большим экраном! А теперь ты говоришь, у вас нет денег на доктора для Бога? Всем известно, что в этой семье твое слово — закон, так что давай поговорим начистоту. Сейчас я дам тебе шанс сохранить лицо, но не зарывайся. В следующий раз уговаривать тебя буду не я, а окружной комитет по содержанию богов. Вот тогда у тебя начнутся реальные проблемы.

У Юлянь не было выбора: ей пришлось снова платить за медобслуживание Бога. Но с тех пор она стала еще чаще вымещать на нем свою злость.

Однажды Бог сказал Юлянь:

– Не беспокойся ты так. Люди очень быстрые, они быстро учатся. Всего через пару веков они освоят основы накопленных богами знаний, и тогда твоя жизнь станет лучше.

– Всего через пару веков? Всего? Ты хоть слышишь себя или нет, черт побери?! — воскликнула Юлянь, не отворачиваясь от раковины, в которой мыла посуду.

– Это совсем немного.

– Для тебя! Думаешь, мы живем так же долго, как и ты? Через сто лет ты уже и костей моих не найдешь! Но я вот о чем хочу спросить: сколько, по-твоему, ты еще проживешь?

– Я — словно свеча на ветру. Если проживу еще лет триста-четыреста, то буду очень доволен.

Юлянь уронила на пол целую стопку мисок.

– Нет, «поддержка» — это совсем другое! То есть, по-твоему, заботиться о тебе должна не только я, но еще мой сын, мой внук и еще десять поколений моих потомков? Может, просто сдохнешь уже?

* * *

А вот отец Цюшена, как и многие другие, считал Бога мошенником, ведь поскольку научные работы богов ученые понять не могли, доказать их правильность было невозможно. Возможно, Боги устроили крупномасштабную мистификацию. По мнению отца Цюшена, доказательств тому было в избытке.

– Ты — старый жулик! Ты просто чудовище! — сказал он однажды Богу. — К сожалению, я слишком ленив, чтобы тебя разоблачить. Не хочу напрягаться. Черт побери, даже моему внуку не стоит тратить на тебя время.

Бог попросил его пояснить свои слова.

– Начну с самого простого: ученые знают, что люди произошли от обезьян. Так?

Бог кивнул.

– Точнее, вы произошли от примитивных приматов.

– Тогда почему ты говоришь, что вы нас создали? Если вы собирались создать людей, то почему сразу не сделали нас в том виде, в котором мы находимся сейчас? Зачем тратить силы, сначала создавая примитивных приматов, а затем заниматься их эволюцией? Ерунда какая-то.

– В начале жизни человек является младенцем, а затем вырастает и становится взрослым. Цивилизация людей тоже должна вырасти из примитивного состояния. Долгий путь, в ходе которого вы набираете опыт, — это неизбежный этап. На самом деле поначалу люди были примитивными существами, и даже другие приматы были уже высокоразвитыми.

– Это выдумки, я в них не верю. Ладно, вот более очевидная мысль; на самом деле сначала она пришла в голову моему внуку. Ученые говорят, что жизнь на Земле существовала даже три миллиарда лет назад. Ты это признаешь?

Бог кивнул.

– В общем, это довольно точная оценка.

– То есть тебе три миллиарда лет?

– С твоей точки зрения — да. Но для нас, кто летал на наших кораблях, мне всего три с половиной тысячи лет. Корабли летели со скоростью, близкой к световой, и для нас время шло гораздо медленнее, чем для вас. Конечно, время от времени несколько кораблей отклонялись от маршрута, сбрасывали скорость и подходили к Земле, чтобы внести изменения в эволюцию живых существ. Но на это много времени не нужно.

– Фигня, — презрительно сказал отец Цюшена.

– Папа, это теория относительности, — вставил Цюшен. — Наши ученые уже это доказали.

– В жопу вашу относительность! Ты тоже меня дуришь. Как это время может течь с разной скоростью, словно кунжутное масло?! Я, может, и старый, но из ума еще не выжил! А ты!.. Книжки сделали тебя идиотом!

– Я могу доказать, что время действительно течет с разной скоростью, — таинственно заметил Бог.

Он достал из кармана фотографию своей возлюбленной, сделанную две тысячи лет назад, и протянул ее Цюшену.

– Внимательно посмотри на нее и запомни все детали.

Как только Цюшен увидел снимок, он понял, что запомнит его в мельчайших подробностях. Забыть изображенную на нем женщину было невозможно. В ней, как и в других богах, смешались черты всех народов. Ее кожа была теплого цвета слоновой кости, а глаза — столь живыми, что казалось, будто они что-то поют. Она, женщина среди богов и богиня среди женщин, сразу покорила сердце Цюшена. Ее небывалая красота ослепляла, словно солнце.

– Посмотри на себя! Ты же практически ее обслюнявил!

Юлянь выхватила фотографию у застывшего на месте Цюшена. Но не успела она взглянуть на снимок, как его забрал тесть.

– Ну-ка, посмотрим, — сказал отец Цюшена.

Он поднес фотографию как можно ближе к своим старым глазам и надолго замер, словно она подпитывала его жизненной силой.

– Почему ты смотришь с такой близи? — презрительным тоном спросила Юлянь.

– Заткнись. Я очки забыл, — ответил отец Цюшена, практически уткнувшись носом в фотографию.

Бросив негодующий взгляд на свекра, Юлянь удалилась на кухню.

Бог забрал фотографию у отца Цюшена, хотя тот и не хотел выпускать ее из рук.

– Запомни все детали, — сказал Бог. — Завтра в это же время я снова ее тебе покажу.

На следующий день отец и сын почти не общались друг с другом; оба думали про молодую женщину, так что говорить было не о чем. Настроение у Юлянь было гораздо хуже, чем обычно.

Наконец настал назначенный час. Бог, похоже, уже про все забыл, и отцу Цюшена пришлось напомнить ему про уговор. Бог достал фотографию, о которой двое мужчин думали целый день, и протянул ее Цюшену.

– Смотри внимательно! Видишь какие-нибудь изменения?

– Если честно, то нет, — ответил Цюшен, напряженно вглядываясь в снимок. Но в конце концов он что-то заметил. — Ага! Расстояние между губами, похоже, сократилось — не сильно, самую малость. Посмотри сюда, на уголок рта…

– Как тебе не стыдно?! Разглядывать чужую женщину!

Юлянь снова схватила снимок, и снова его забрал свекор.

– Так, посмотрим… — Отец Цюшена надел очки и внимательно изучил фотографию. — Да, расстояние действительно уменьшилось. Но вот более явное изменение, которое ты не заметил. Посмотри на этот локон: по сравнению с вчерашним днем, он уплыл вправо.

Бог забрал снимок у отца Цюшена.

– Это не фотография, а телевизионный приемник.

– Телевизор?

– Да. Прямо сейчас на нем прямая трансляция с исследовательского корабля, который направляется к границе вселенной.

– Прямая трансляция? Как на футбольном матче?

– Да.

– Значит… Женщина на картинке живая!

От удивления Цюшен застыл с открытым ртом. И даже у Юлянь глаза стали размером с грецкий орех.

– Да, она жива. Но эта трансляция, в отличие от местных, идет с задержкой. Расстояние до космического корабля уже составляет около восьмидесяти миллионов световых лет, и поэтому сейчас мы видим ее такой, какой она была восемьдесят миллионов лет назад.

– Эта штука ловит сигнал с такого расстояния?

– Подобные средства связи используют нейтрино или гравитационные волны. Наши корабли принимают сигнал, усиливают его и пересылают на этот телевизор.

– Сокровище! Это настоящее сокровище! — потрясенно воскликнул отец Цюшена.

Правда, было неясно, имел ли он в виду крошечный телевизор или молодую женщину на его экране. Как бы то ни было, узнав о том, что она все еще жива, Цюшен и его отец еще сильнее к ней привязались.

Цюшен снова попытался взять крошечный телевизор, но Бог его не отдал.

– Почему она движется так медленно?

– Это из-за того, что время течет с разной скоростью. Время на корабле, который летит практически со скоростью света, в нашей системе отсчета идет крайне медленно.

– Значит… она все еще может говорить с тобой? — спросила Юлянь.

Кивнув, Бог щелкнул переключателем на задней поверхности телевизора, и из устройства сразу донесся женский голос. Звук не менялся — словно у певца, который держит ноту в конце песни. Бог влюбленно посмотрел на экран.

– Прямо сейчас она говорит: «Я люблю тебя». Три с половиной года она начала эту фразу, через три месяца закончит слово «тебя». — Бог перевел взгляд на небо. — Ей еще есть что сказать. Я буду слушать ее до конца своей жизни.

* * *

У Бинбина поначалу были довольно хорошие отношения с Богом, ведь боги сохранили в себе детские черты, и им нравилось общаться и играть с детьми. Но однажды Бинбин захотел, чтобы Бог отдал ему свои большие часы. Бог отказался и объяснил, что это не часы, а инструмент для связи с цивилизацией Богов. Без него он уже не сможет общаться со своим народом.

– Ха! Ну надо же, ты все еще думаешь про свою цивилизацию, про свой народ. Значит, нас ты своей семьей не считаешь! — разгневанно воскликнул Бинбин.

После этого Бинбин разлюбил Бога и принялся зло над ним подшучивать.

* * *

Единственным человеком в семье, который по-прежнему уважал Бога, словно сын, был сам Цюшен. Цюшен закончил среднюю школу, любил читать и был самым образованным человеком в деревне, если не считать тех немногих односельчан, которые сдали вступительный экзамен и уехали учиться в университет. Но дома Цюшен не обладал никакой властью и практически всегда слушался жену и выполнял приказы отца. Если инструкции, полученные от них, противоречили друг другу, Цюшен забивался в темный угол и плакал. Такой слабак, как он, не мог защитить Бога.

6

В конце концов отношения между богами и людьми бесповоротно испортились.

Полный разрыв между Богом и семьей Цюшена произошел после инцидента с лапшой. Однажды перед обедом Юлянь вышла из кухни с бумажной упаковкой в руках и спросила, почему половина лапши, которую она купила вчера, уже исчезла.

– Ее взял я, — еле слышно ответил Бог. — Я отдал ее тем, кто живет у реки. У них уже почти не осталось еды.

У реки собирались боги, ушедшие из своих семей. За последнее время в деревне было зафиксировано много случаев дурного обращения с богами; одна особо злобная супружеская пара проклинала и била своего Бога, и даже морила его голодом. В конце концов этот Бог попытался утопиться в реке, которая текла рядом с деревней, но, к счастью, ему помешали.

Этот случай привлек к себе всеобщее внимание. О нем узнали не только в округе: в деревню приехала полиция (вместе с кучей репортеров Центрального телевидения Китая и местной телестанции), и супружескую пару увели в наручниках. Эта семья нарушила «Закон о поддержке Богов», и за это ее приговорили к десяти годам тюремного заключения. Это был единственный закон, который ничем не отличался в разных странах, и наказания за его нарушение тоже были одинаковыми.

После этого жители деревни стали более осторожными и уже не издевались над богами на глазах у всех, но отношения между ними и их подопечными еще больше испортились. Постепенно почти треть богов, приехавших в Сичэнь, ушла из семей. Боги-«бродяги» обосновались в полях на другом берегу реки и жили там, словно дикари.

В других частях страны и во всем мире сложилась та же самая ситуация. На улицах больших городов снова появились толпы бродячих бездомных богов; их число быстро росло, напоминая о кошмаре, который произошел три года назад. Мир, наполненный богами и людьми, столкнулся с крупномасштабным кризисом.

– Ха! Какой ты щедрый! Как ты смеешь есть с нами и при этом раздавать нашу пищу, старый дурак?! — воскликнула Юлянь.

Отец Цюшена стукнул кулаком по столу и встал.

– Вон отсюда, идиот! Скучаешь по богам, которые живут у реки? Так отправляйся к ним!

Немного подумав, Бог ушел в свою комнату и собрал свои немногочисленные пожитки, а затем медленно вышел из дома, опираясь на бамбуковую трость, и направился к реке.

Цюшен все это время сидел в углу комнаты, опустив голову.

– Эй, дурачок! Иди сюда, поешь. Потом поедем в город за кормом! — крикнула ему Юлянь.

Он не сдвинулся с места, и тогда она подошла к нему и схватила его за ухо.

– Отпусти, — сказал Цюшен.

Его голос звучал негромко, но Юлянь потрясенно отстранилась. Она никогда еще не видела мужа таким мрачным.

– Забудь про него, — беспечно сказал отец Цюшена. — Если не хочет есть, значит, он кретин.

– Ха! Скучаешь по своему Богу? Может, тоже пойдешь к реке — к нему и его друзьям? — Юлянь ткнула Цюшена пальцем в голову.

Цюшен пошел наверх в спальню и уложил немного вещей в рюкзак, с которым когда-то ездил на работу в город. С рюкзаком на спине он вышел из дома.

– Ты куда?! — завопила Юлянь, но Цюшен ее проигнорировал. — Ты надолго? — испуганно спросила она.

– Я не вернусь, — ответил Цюшен, не оглядываясь.

– Что? А ну вернись! У тебя голова дерьмом набита, что ли? — крикнул отец Цюшена, выйдя из дома. — В чем дело? Может, жена и ребенок тебе не нужны, но как ты смеешь бросить отца?

Цюшен остановился, но не повернулся к нему.

– Почему я должен о тебе заботиться? — спросил он.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? Я твой отец, я тебя вырастил! Твоя мать рано умерла. Думаешь, мне легко было вырастить тебя и твою сестру? Ты спятил?

Цюшен повернулся к отцу.

– Если ты выгоняешь из дома тех, кто создал предков наших предков, то нет особого греха в том, чтобы не ухаживать за тобой в старости.

Цюшен ушел, а Юлянь и его отец, потрясенные, так и остались стоять перед домом.

* * *

Цюшен перешел реку по старому каменному мосту и сразу направился туда, где стояли палатки богов. Он увидел, что несколько из них варят что-то на костре на поляне, усеянной золотистыми листьями. Их седые бороды и белый пар, поднимавшийся над котелком, отражали свет полуденного солнца, словно в сцене из древнего мифа.

Цюшен нашел своего Бога и упрямо сказал:

– Дедушка Бог, пойдем.

– В тот дом я не вернусь.

– Я тоже. Давай вместе уедем в соседний город к моей сестре. Поживем у нее, а потом я переберусь в большой город, найду работу, и мы снимем квартиру на двоих. Я всю жизнь буду о тебе заботиться.

– Ты хороший малыш, — ответил Бог и ласково похлопал его по плечу. — Но нам уже пора.

Он показал на свои часы. Только теперь Цюшен заметил, что все часы на руках богов мигают красным светом.

– Пора? Куда вы уходите?

– На корабли, — сказал Бог и показал на небо.

Цюшен поднял голову и увидел два космических корабля: они повисли в небе, резко контрастируя с его синевой. Один из них подлетел поближе и поэтому казался огромным. Но самым удивительным было то, что ближний корабль выпустил нить — тонкую, словно паутинка. Пока она медленно опускалась к поверхности Земли, яркие солнечные лучи отражались от нее, словно молнии.

– Это космический лифт, — объяснил Бог. — Более сотни таких лифтов уже развернуты на каждом континенте. На них мы вернемся на корабли.

Позднее Цюшен узнал, что второй корабль служил противовесом космическому лифту с геостационарной орбиты. Когда глаза Цюшена привыкли к яркому свету, он увидел серебристые звезды. Они распространились равномерно, формируя огромную матрицу. Цюшен понял, что двадцать тысяч кораблей возвращаются от пояса астероидов к Земле.

7

Двадцать тысяч кораблей снова заполнили небо над Землей. Несколько месяцев капсулы космических лифтов — серебристые сферы, похожие на капли росы на паутинках — скользили вверх-вниз, забирая два миллиарда богов, недолго проживших на Земле.

В тот день, когда боги покинули Сичэнь, жители деревни вышли их проводить. Все тепло прощались с богами, и казалось, что этот день похож на тот, который был год назад, когда боги прибыли в Сичэнь. Словно не жители деревни, а какие-то другие люди ненавидели богов и издевались над ними.

У ворот деревни стояли два больших автобуса — те же самые, которые год назад привезли сюда богов. Более сотни богов уедут на них к космическому лифту: ближайшая серебряная нить, которая виднелась вдали, находилась в сотнях километрах от деревни.

Вся семья Цюшена вышла проводить своего Бога. По дороге никто не сказал ни слова. Когда они подошли к воротам, Бог оперся на трость и поклонился семье.

– Пожалуйста, остановитесь здесь. Спасибо за то, что заботились обо мне в этом году. Спасибо, честное слово. В какой бы точке вселенной я ни оказался, я всегда буду помнить вашу семью. — Он снял с руки большие часы и протянул Бинбину. — Это подарок.

– Но… но как ты будешь общаться с другими богами? — спросил Бинбин.

– Мы все будем на кораблях, так что теперь мне эта вещь не нужна, — рассмеялся Бог.

– Дедушка Бог… — печально произнес отец Цюшена. — Ваши корабли древние, долго они не протянут. Они сломаются, и куда вы тогда отправитесь?

Погладив седую бороду, Бог спокойно ответил:

– Не важно. Космос бесконечен. Смерть везде одинакова.

Внезапно Юлянь расплакалась.

– Дедушка Бог, я… Я не очень хороший человек. Я не должна была вымещать на тебя всю злость, которую скопила за всю свою жизнь. Цюшен верно сказал: я вела себя так, словно у меня нет совести… — Она всучила Богу бамбуковую корзинку. — Утром я сварила несколько яиц. Пожалуйста, возьми их в дорогу.

– Спасибо, — ответил Бог. Он вынул из корзинки яйцо, очистил его и принялся с наслаждением есть. На белую бороду посыпались крошки желтка. — На самом деле мы прибыли на Землю не только потому, что хотели выжить. Мы уже прожили две, три тысячи лет, так что нам бояться смерти? Мы просто мечтали побыть с вами. Нам нравится ваша любовь к жизни, ваше творческое начало, ваше воображение — то, чего цивилизация богов давно лишилась. Мы увидели в вас детство нашей цивилизации. Но мы не знали, что причиним вам столько неприятностей. Нам очень жаль, честно.

– Дедушка, останься, пожалуйста! — заплакал Бинбин. — Я буду хорошо себя вести!

Бог медленно покачал головой.

– Мы уходим не потому, что вы плохо с нами обращались: того, что вы приняли нас и позволили остаться, уже достаточно. Но вы считаете, что боги достойны жалости. Вы нас жалеете — о, как вы нас жалеете. Именно поэтому мы поняли, что не можем больше здесь оставаться.

Бог отшвырнул яичную скорлупу, поднял голову и посмотрел на небо, словно мог увидеть море звезд сквозь синеву.

– Как люди могут жалеть цивилизацию Богов? Вы понятия не имеете, какой великой она была. Вы не знаете, какие грандиозные творения она создала, какие легендарные подвиги она совершила… В 1857 году, в Эпоху Млечного Пути наши астрономы обнаружили, что к центру Млечного Пути летит большое число звезд. Как только огромная черная дыра поглотит этот звездный поток, она извергнет из себя излучение, которое уничтожит все живое в галактике… Тогда наши великие предки окружили центр галактики щитом из туманностей, и диаметр его составил десять тысяч световых лет. Они сделали это, чтобы сохранить жизнь и цивилизацию. Каким великим был этот инженерный проект! На его завершение ушло более тысячи четырехсот лет… Вскоре после этого обитатели Галактики Андромеды и Большого Магелланова облака объединились и вторглись в нашу галактику. Космический флот цивилизации Богов одним прыжком преодолел сотни тысяч световых лет и остановил захватчиков в точке гравитационного равновесия между Галактикой Андромеды и Млечным Путем. Когда битва достигла своей кульминации, большое число кораблей с обеих сторон смешались, образовав спиральную туманность размером с Солнечную систему. Бой перешел в финальную стадию, и тогда цивилизация Богов приняла смелое решение — отправить все оставшиеся боевые корабли и даже гражданские суда в эту туманность. Из-за значительного увеличения массы сила тяготения превысила центробежную силу, и туманность, состоявшая из кораблей и людей, обрушилась под действием силы тяжести, превратившись в звезду! Поскольку концентрация тяжелых элементов внутри звезды была очень велика, сразу после рождения звезда стала сверхновой и осветила темные глубины между Галактикой Андромеды и Млечным Путем! Так благодаря своей храбрости и самопожертвованию наши предки уничтожили захватчиков, и Млечный Путь остался местом, где жизнь могла развиваться в мире и спокойствии… Да, теперь наша цивилизация состарилась. Но это не наша вина: какие усилия ни прикладывай, рано или поздно твоя цивилизация постареет. Все стареют, и даже вы. Мы не нуждаемся в вашей жалости.

– По сравнению с вами люди — это просто ничто, пустое место, — сказал Цюшен, благоговейно глядя на Бога.

– Не говори так, — возразил Бог. — Цивилизация Земли — все еще младенец. Мы надеемся, что вы быстро вырастете. Мы надеемся, что вы унаследуете славу ваших создателей и сами совершите немало подвигов. — Бог отбросил в сторону трость и положил руки на плечи Бинбина и Цюшена. — Я хочу сказать вам пару слов на прощание.

– Возможно, мы не поймем все, что ты скажешь, — ответил Цюшен, — но, пожалуйста, говори. Мы тебя выслушаем.

– Прежде всего вы должны убраться с этого камешка! — Бог протянул свои руки к небу. Его белое одеяние, словно парус, заплясало в осеннем ветре.

– Но куда мы отправимся? — недоуменно спросил отец Цюшена.

– Для начала летите на другие планеты Солнечной системы, затем отправляйтесь к звездам. Не спрашивайте зачем, но употребите всю свою энергию на достижение одной цели — улететь прочь, и чем дальше, тем лучше. В процессе вы потратите много денег, и многие из вас погибнут, но вы должны убраться отсюда. Цивилизация, которая остается на своей родной планете, совершает самоубийство! Вы должны выйти во вселенную и найти новые планеты, новую родину. Пусть ваши потомки распространятся по галактике, словно капли весеннего дождя.

– Мы запомним это, — сказал Цюшен и кивнул, хотя ни он, ни его жена, ни его отец, ни его сын на самом деле не поняли ни единого слова.

– Отлично. — Бог удовлетворенно вздохнул. — А теперь я поведаю вам тайну — великую тайну.

Он внимательно посмотрел на каждого члена семьи. Взгляд его голубых глаз, словно холодный ветер, заставил сердца затрепетать.

– У вас есть братья.

Семья Цюшена, совершенно сбитая с толку, посмотрела на Бога. Но в конце концов Цюшен понял, что имел в виду Бог.

– Ты хочешь сказать, что вы создали другие Земли.

Бог медленно кивнул.

– Да, другие Земли, другие цивилизации людей. Кроме вас, были еще три. Все они рядом с вами, в радиусе двухсот световых лет. Вы — Земля номер четыре, самая младшая.

– А на других Землях вы были? — спросил Бинбин.

Бог снова кивнул.

– Прежде чем прилететь к вам, мы отправились к трем другим Землям и попросили их обитателей принять нас у себя. Земля номер один была лучшей из них: получив наши научные материалы, ее обитатели просто нас прогнали. Жители Земли номер два, с другой стороны, взяли один миллион наших в заложники и заставили нас отдать им тысячу кораблей в качестве выкупа. Но получив их, они поняли, что управлять кораблями они не могут. Тогда они заставили заложников их учить, но это ни к чему не привело, ведь корабли работали автономно. Поэтому жители второй Земли убили заложников. Обитатели третьей Земли взяли три миллиона наших в заложники и потребовали, чтобы мы протаранили Вторую и Первую Земли, с которыми они вели долгую войну. Наши корабли работают на антивеществе, и даже один из них способен уничтожить все живое на планете. Мы отказались, и тогда они убили всех заложников.

– Неблагодарные дети! — возмущенно закричал отец Цюшена. — Вы должны были их наказать!

Бог покачал головой.

– Мы никогда не нападаем на созданные нами цивилизации. Вы — лучшие из четырех братьев. Вот почему я вам все это рассказываю. Ваши братья стремятся к захватам, они не знают, что такое любовь и нравственность. Вы даже не представляете себе, насколько они жестоки и кровожадны… На самом деле мы создали шесть Земель: две другие находились в тех же системах, что и первая и третья Земли, но их взорвали ваши братья. Другие три Земли еще не уничтожили друг друга только потому, что находятся очень далеко друг от друга. Но сейчас обитатели этих планет уже знают о существовании Земли номер четыре, и у них есть ваши точные координаты. Поэтому вы должны уничтожить их, пока они не уничтожили вас.

– Это слишком страшно! — воскликнула Юлянь.

– Пока что не слишком. Ваши братья действительно продвинулись в развитии дальше, чем вы, но они все еще летают со скоростью, которая не превышает десять процентов от световой, и не могут удаляться от родной планеты больше, чем на тридцать световых лет. Это гонка не на жизнь, а на смерть: кто первым сумеет достичь скорости, близкой к световой? Это единственный способ вырваться из тюрьмы времени и пространства. Тот, кто создаст эту технологию первым, выживет. Все остальные, более медленные, непременно погибнут. Такова борьба за выживание во вселенной. Дети, у вас мало времени. Работайте упорно!

– А самые ученые и влиятельные люди нашего мира это знают? — спросил отец Цюшена, дрожа от страха.

– Да, но на них не рассчитывайте. Выживание цивилизации зависит от усилий каждого, и даже простые люди, как вы, должны сыграть свою роль.

– Слышишь, Бинбин? — спросил Цюшен. — Ты должен хорошо учиться.

– Когда вы полетите по вселенной на околосветовой скорости, вам нужно выполнить еще одну неотложную задачу: найти несколько подходящих планет и посеять на них семена простой, примитивной жизни — такой, как бактерии и водоросли. Пусть эволюционируют сами по себе.

Цюшен хотел задать еще несколько вопросов, но Бог взял в руки трость и пошел прочь. Семья проводила его до автобуса, в котором уже сидели все остальные боги.

– А, Цюшен… — Бог остановился, что-то вспомнив, и развернул свой узелок. — Я взял несколько твоих книг — школьные учебники по математике, физике, химии. Надеюсь, ты не против.

– Не вопрос, бери. Но зачем они тебе?

Бог снова завязал узелок.

– Учиться. Мне же нужно чем-то себя занять в течение долгих лет. Начну с квадратных уравнений, и кто знает, может, когда-нибудь я починю двигатели наших кораблей, и мы снова сможем летать с околосветовой скоростью!

– Точно! — радостно воскликнул Цюшен. — Тогда вы снова перескочите через время, найдете другую планету и создадите другую цивилизацию, которая будет о вас заботиться!

Бог покачал головой.

– Нет, нет, нет. Мы больше не хотим, чтобы о нас заботились. Если пришло время нам умереть, мы умрем. Я хочу учиться, потому что у меня есть последнее желание. — Он достал из кармана маленький телеэкран. На экране его возлюбленная по-прежнему произносила последнее, третье слово короткой фразы. — Я хочу снова ее увидеть.

– Хорошее желание, но ведь это просто фантазия, — сказал отец Цюшена. — Подумай вот о чем: она улетела две тысячи лет назад, двигаясь со скоростью света. Кто знает, где она сейчас? И даже если ты починишь свой корабль, как ты ее догонишь? Ты же сказал, что никто не может двигаться быстрее света.

Бог указал тростью на небо.

– В этой вселенной любое желание может исполниться — нужно просто набраться терпения. Да, вероятность крайне мала, но не равна нулю. Однажды я сказал вам, что вселенная родилась в ходе мощного взрыва. Теперь же гравитация постепенно остановила ее расширение. Постепенно оно прекратится, и вселенная начнет сжиматься. Если наш корабль сможет снова лететь на скорости, близкой к световой, мы будем бесконечно ускоряться и бесконечно приближаться к скорости света. Тогда мы перенесемся через бесконечное время и окажемся рядом с последними мгновениями вселенной. К тому моменту она уже сожмется, станет меньше, чем мячик Бинбина, маленькой, словно точка. Тогда все во вселенной сольется вместе, и мы с моей возлюбленной тоже будем вместе.

Слеза вытекла из глаза Бога и покатилась по его бороде, ярко поблескивая в лучах утреннего солнца.

– Тогда вселенная станет гробницей в конце «Влюбленных бабочек». И мы с ней превратимся в двух бабочек, которые вылетают из гробницы…

8

Через неделю последний корабль улетел. Боги покинули Землю.

Деревня Сичэнь снова зажила обычной тихой жизнью.

Вечером семья Цюшена сидела во дворе и смотрела на звездное небо. Лето уже давно закончилось, и насекомые в полях уже затихли. Легкий ветерок шуршал опавшей листвой, в воздухе повеяло легкой прохладой.

– Они летят так высоко. Ветер там, наверное, такой сильный, такой холодный… — пробурчала Юлянь себе под нос.

– Нет там никакого ветра, — возразил Цюшен. — Они же в космосе, там даже воздуха нет. Но зато в космосе холодно — там такой холод, что в книгах его называют «абсолютный нуль». И еще там беспросветная тьма. Такое место тебе даже в кошмарах не приснится.

Юлянь снова заплакала, но попыталась это скрыть.

– Помните, что Бог сказал нам на прощание? — спросила она. — Про трех братьев я поняла. Но потом он сказал, что мы должны распространять бактерии на других планетах, и все такое. Я до сих пор в этом не разобралась.

– Я все понял, — сказал отец Цюшена.

Он всю жизнь набивал свою голову разными глупостями, но внезапно на него снизошло озарение. Он посмотрел на яркие звезды. Они всю жизнь находились у него над головой, но только сегодня он увидел, как они выглядят на самом деле. В нем вспыхнуло неизведанное доселе чувство, и ему показалось, будто его коснулась какая-то великая сила. И хотя это чувство не стало его частью, оно потрясло его до глубины души. Посмотрев на море звезд, он вздохнул и сказал:

– Мы, люди, должны подумать о том, кто позаботится о нас в старости.

ЭССЕ

Лю Цысинь

Худшая из всех возможных вселенных и лучшая из всех возможных земель: «Задача трех тел» и китайская фантастика

Несколько лет назад в Китае вышел научно-фантастический роман под странным названием «Задача трех тел».

Он был частью трилогии под общим названием «В память о прошлом Земли». После выхода первого тома, «Трех тел» (примечание: официальное название первой книги — «Задача трех тел») последовали еще два — «Темный лес» и «Вечная жизнь Смерти». Однако «Тремя телами» китайские читатели обычно называют всю трилогию.

Научная фантастика — не тот жанр, который пользуется большим уважением в Китае. Критикам давно советуют не обращать внимания на эту категорию; фантастику считают частью детской литературы. Тема «Трех тел» — вторжение инопланетян на Землю — не является чем-то новым, но говорят о ней редко.

Поэтому для всех стало сюрпризом, что книга вызвала огромный интерес в Китае и стала предметом дискуссий. Обсуждая «Три тела», люди потратили беспрецедентное для фантастического романа количество чернил и пикселей.

Я приведу несколько примеров. Основные потребители научной фантастики в Китае — это школьники и студенты. Однако «Трем телам» каким-то образом удалось вызывать интерес у специалистов из области информационных технологий; на интернет-форумах и других площадках люди спорили и обсуждали книгу (в частности, теорию космоса «Темный лес» — ответ на парадокс Ферми, а также нападение инопланетян на Солнечную систему); в этом они увидели метафорическое изображение беспощадной конкуренции между китайскими интернет-компаниями. Затем «Три тела» привлекли внимание литературного мира, в котором всегда господствовал реализм. «Три тела» были похожи на чудовище, которое внезапно вырвалось на свободу; роман привел критиков в недоумение, но они чувствовали, что не могут от него отмахнуться.

«Три тела» повлияли в том числе на ученых и инженеров. Ли Мяо, космолог и специалист по теории струн, написал книгу под названием «Физика „Трех тел“». Роман полюбили многие авиаконструкторы, и авиакосмическое агентство Китая даже попросило меня консультировать его (несмотря на тот факт, что в моем романе авиакосмическая индустрия представлена такой консервативной и закоснелой, что для продвижения новых идей офицер-экстремист был вынужден совершать массовые убийства). Подобная реакция, вероятно, хорошо знакома американским читателям (вспомним книгу «Физика „Звездного пути“» и регулярное общение ученых из НАСА с писателями-фантастами), но в Китае это нечто неслыханное, резко контрастирующее с официальной политикой подавления научной фантастики, которая действовала в 1980-х.

В Сети можно найти много песен, которые фанаты сочинили по «Трем телам»; читатели мечтают об экранизации, и некоторые даже создали фейковые ролики такого фильма на основе кадров из других кинолент. В «Сина Вэйбо» — китайском микроблогинговом сервисе, похожем на «Твиттер», многие пользователи назвали себя в честь персонажей «Трех тел» и комментируют текущие события так, как это сделали бы выбранные ими персонажи, тем самым расширяя сюжет романа. Из-за этого некоторые предположили, что общество «Земля — Трисолярис», вымышленная организация людей-предателей, которая становится «пятой колонной» в ходе вторжения инопланетян, уже существует. Когда Национальное телевидение Китая, крупнейшая телевещательная корпорация страны, попыталось снять ток-шоу на тему научной фантастики, сто с лишним людей, присутствовавших в студии в качестве зрителей, начали скандировать цитату из романа «Задача трех тел»: «Уничтожить тиранию людей! Мир принадлежит Трисолярису!» Телеведущие были совершенно ошарашены и не знали, что делать.

Конечно, эти события — всего лишь очередная глава в истории китайской фантастики, которая началась сто лет назад.

Китайская фантастика родилась на рубеже двадцатого века, когда династия Цин балансировала на грани катастрофы. В то время китайские интеллектуалы были увлечены западной наукой и технологиями, и считали, что только знания спасут страну от нищеты, слабости и общей отсталости. В то время было опубликовано много работ, популяризировавших науку, в том числе научно-фантастические произведения. Лян Цичао, знаменитый ученый и один из лидеров неудавшихся «Ста дней реформ» (11 июня — 21 сентября 1898 г.), написал фантастический рассказ «Хроника будущего Нового Китая». В нем он изобразил Всемирную выставку в Шанхае — и эта фантазия была воплощена в жизнь лишь в 2010 году.

Китайская фантастика, как и большинство жанров литературного выражения, должна была служить практическим целям. На заре своего существования она стала инструментом пропаганды для тех, кто мечтал о сильном Китае, свободном от колониального гнета. Поэтому научно-фантастические произведения, опубликованные с конца правления династии Цин до начала республиканского периода, почти всегда изображали будущее, в котором Китай был сильной, преуспевающей и развитой страной, пользующейся уважением во всем мире.

После провозглашения Китайской Народной Республики в 1949 г. фантастика превратилась в инструмент, популяризирующий научные знания, и была в основном ориентирована на детей. В большинстве произведений акцент делался на технологии, а не на гуманизм, в них действовали примитивные персонажи, а сами произведения были написаны простым и даже наивным языком. Лишь в немногих романах действие развивалось за орбитой Марса, и большинство описывали лишь ближайшее будущее. В этих произведениях наука и технология всегда являлись силами добра, а технологическое будущее всегда было светлым.

В первые годы после коммунистической революции все аспекты жизни были пропитаны политикой и революционным пылом, и казалось, что даже сам воздух был наполнен пропагандой коммунистических идеалов. Учитывая этот контекст, можно было бы предположить, что научная фантастика того периода тоже будет наполнена описаниями коммунистических утопий. Но на самом деле ни одной работы подобного типа найти не удается. Практически ни в одном из произведений коммунизм не являлся главной темой, не было даже самых примитивных набросков, продвигающих эту концепцию.

К 1980-м годам, когда начались реформы Дэн Сяопина, влияние западной фантастики на китайскую стало более очевидным. Китайские писатели-фантасты и критики заспорили о том, что главное в научной фантастике — «наука» или «фантастика», и в конечном счете победу одержали литераторы. Эти дискуссии оказали огромное влияние на развитие китайской фантастики, и, в каком-то смысле, их можно считать отложенной реакцией на движение «новой волны» на Западе. Фантастика наконец избавилась от необходимости быть просто инструментом для популяризации науки и теперь могла двигаться в новых направлениях.

Начиная с середины 1990-х начался ренессанс китайской фантастики, который продолжается по сей день. Новые писатели со свежими идеями мало связаны с прошлым веком, и по мере того как китайская фантастика становилась более разнообразной, она начала утрачивать свою отчетливую «китайскость». Современная китайская фантастика больше похожа на мировую, и теперь в ней можно легко найти, например, стили и темы, разработанные американскими писателями.

Интересно отметить, что связанный с наукой оптимизм, на котором строилась китайская фантастика прошлого века, почти полностью исчез. Современная фантастика отражает подозрения и тревогу, связанные с научно-техническим прогрессом, а будущее, изображенное в новых научно-фантастических произведениях, является мрачным и неопределенным. А если в каких произведениях и есть светлое будущее, к нему ведет весьма извилистый путь.

* * *

В момент выхода «Трех тел» атмосфера на китайском рынке научной фантастики была тревожной и подавленной. Многолетние усилия, направленные на маргинализацию фантастики, привели к тому, что ее читательская база уменьшилась и замкнулась в себе. Фанаты НФ представляли себя племенем на маленьком острове и считали, что чужаки их не понимают. Писатели прилагали все усилия, чтобы привлечь читателей, не относящихся к этому «племени», и им казалось, что они должны отказаться от «научно-фантастического фундаментализма» и повысить литературные качества и уровень реализма.

В первых двух частях «Трех тел» можно обнаружить усилия, предпринятые в этом направлении. Действие первого тома в основном разворачивается в эпоху «культурной революции», а во второй части в Китае будущего по-прежнему существуют социополитические институты, очень похожие на современные. Тем самым я пытался повысить у читателей ощущение реализма, дать фантастическим элементам фундамент в настоящем. В результате и мой издатель, и я мало верили в успех третьей части. Сюжет продолжал развиваться, и его уже было невозможно привязать к современности, и мне пришлось описывать далекое будущее и далекие уголки космоса, а китайские читатели, по всеобщему мнению, подобными вещами не интересовались.

Мы с издателем решили, что третий том не будет пользоваться успехом и поэтому лучше не пытаться привлечь внимание читателей, которые не любят фантастику. Меня утешала мысль о том, что я напишу роман в жанре «чистой» фантастики, — ведь я считал себя хардкорным фанатом НФ. Так я написал третью часть цикла «для себя» и наполнил ее искусственными черными дырами, двумерными, многомерными и миниатюрными вселенными, а время действия продлил до тепловой смерти вселенной.

И, к нашему полному удивлению, именно третья часть, написанная только для любителей фантастики, сделала популярной всю трилогию.

История с «Тремя телами» заставила писателей-фантастов и критиков заново оценить китайскую научную фантастику и Китай. Они поняли, что образ мышления китайских читателей изменился. По мере того как модернизация ускорилась, новое поколение, в отличие от своих родителей, думало не только о настоящем; его интересовало будущее и космос. В данный момент Китай отчасти похож на США «золотого века» американской фантастики, когда наука и технологии наполняли будущее ощущением чуда, создавали как великие кризисы, так и великие возможности. Это плодородная почва для роста и процветания научной фантастики.

* * *

Научная фантастика — литература возможностей, и вселенная, в которой мы живем, тоже обладает бесконечными возможностями. Для людей одни вселенные лучше, чем другие, и «Три тела» показывают худшую из всех возможных вселенных — ту, в которой жизнь предельно мрачная и суровая.

Недавно канадский писатель Роберт Сойер, обсуждая «Три тела», связал мой выбор худшей из всех возможных вселенных с историческим опытом Китая и китайского народа. Он, канадец, утверждал, что с оптимизмом относится к будущим отношениям между людьми и инопланетянами.

Я не согласен с его анализом. В китайской фантастике прошлого века вселенная — дружелюбное к людям место, а инопланетяне обычно являются друзьями или наставниками, обладающими бесконечным терпением и снисходительностью; они выводят нас, заблудших овечек, на истинный путь. В «Острове лунного света» Цзинь Тао, например, инопланетяне успокаивали людей, испытавших эмоциональную травму во время «культурной революции». В книге «Далекая любовь» Тун Эньчжена человека и инопланетянина связывают восхитительные романтические отношения. В произведении Чжен Веньгуана «Отражения Земли» человечество показано настолько морально разложившимся, что добрые, высокоморальные инопланетяне испугались и были вынуждены бежать, несмотря на то что значительно превосходили землян по уровню развития технологий.

Но если оценить место, которое занимает цивилизация землян в этой вселенной, люди кажутся гораздо больше похожими на коренных жителей канадских территорий до прибытия колонистов из Европы, чем на современных канадцев. Более пятисот лет назад сотни разных народов, относящихся к более чем десяти языковым группам, населяли земли от Ньюфаундленда до острова Ванкувер. Их опыт контакта с инопланетной цивилизацией гораздо более похож на то, как это изображено в «Трех телах». Незабываемое описание этих событий приведено в эссе «Канадская история: взгляд коренного жителя» Джорджа Эрасмуса и Джо Сондерса.

В «Трех телах» я написал о худшей из всех возможных вселенных в надежде, что мы создадим лучшую из всех планет под названием Земля.

Чэнь Цюфань

Расколотое поколение: китайская фантастика в культуре переходного периода

В марте этого года я присутствовал на церемонии вручения литературных премий «Хуади» в Гуанчжоу: мой первый роман «Мусорный прибой» получил главную награду в разделе «научная фантастика». «Хуади» — это приложение к «Янчен ивнинг ньюз», одной из самых крупных газет мира (она выходит в столице самой развитой провинции Китая, и ее тираж превышает миллион экземпляров). Кроме того, это была вторая литературная премия, которую получил мой роман (после китайской «Небьюлы»). Я, как бывший «гуглер», хочу вспомнить про кнопку, которую редко нажимают: «Мне повезет!»

Премия «Хуади» — совместный проект, организованный местным правительством и СМИ, и, как можно было ожидать, он был до краев наполнен официозом. Даже сама церемония проходила в зале правительственного учреждения. Победителей повезли на экскурсию по Жемчужной реке, и наши хозяева радостно указывали на роскошную постмодернистскую архитектуру на обоих берегах. Однако один из победителей, Чэнь Даньцин, известный либеральный мыслитель и художник, вспомнил, как в детстве приехал в Гуанчжоу в разгар «культурной революции». «Вот отсюда и дотуда, — сказал он, обводя рукой ночной горизонт, — на каждом дереве висели трупы». Мы посмотрели туда, куда он показал, и увидели только светящиеся небоскребы — неотличимые от тех, которые можно увидеть на Манхэттене. «Молодежь всегда в авангарде», — добавил он.

Я, как самый младший среди победителей (я был единственным, родившимся после 1980 г.), сыграл роль прилежного ученика, который пользуется подвернувшейся возможностью, чтобы поучиться у старших. «Можете ли вы дать совет нам, молодому поколению?» — спросил я.

Какое-то время Чэнь Даньцин глубокомысленно курил, а затем ответил: «Оставайтесь в стороне и надейтесь на лучшее».

Глядя на неоновые огни, отражающиеся в воде, я обдумывал его слова. Короткая экскурсия скоро закончилась, и поверхность реки исчезла во тьме. Я думал, что в его словах скрыта великая мудрость, несмотря на то что их цинизм шел вразрез с духом «китайской мечты», которую пропагандировало правительство.

По мнению Хань Суна, китайского писателя-фантаста, родившегося в 1960-х, китайцы, которые родились после 1978 года, принадлежат к «расколотому поколению». Это интересная точка зрения. Хотя он работает в «Синьхуа», самом влиятельном государственном новостном агентстве, он также написал такие экстраординарные романы, как «Подземка» и «Скоростной поезд». В этих сюрреалистичных произведениях естественный порядок вещей в движущихся поездах изменяется под действием таких факторов, как ускоренная эволюция, инцест, каннибализм и так далее. Критики предполагают, что мир подземки отражает взрывную трансформацию общества и является метафорой невероятно ускоренного развития Китая.

В опубликованном недавно эссе, получившем широкое распространение, Хань Сун написал: «Молодое поколение расколото гораздо сильнее, чем наше. Китай нашей молодости был страной средних величин, но в эту эпоху, когда появляется новая порода людей, Китай раскалывается на части, и скорость этого раскола увеличивается. И элита, и малоимущие должны взглянуть правде в глаза и признать, что все — от мечтаний и устремлений до реальности жизни — расколото».

Хань Сун работает журналистом в «Синьхуа» и поэтому видит мир шире, чем большинство людей. Он указывает на то, что молодые люди, которые принадлежат к одному поколению лишь благодаря своим датам рождения, обладают совершенно разными ценностями и ведут совсем разный образ жизни. Они — словно фрагменты калейдоскопа.

К моему поколению относятся рабочие «Фоксконна», которые, словно роботы, день за днем повторяют одни и те же действия на конвейере; но к моему поколению также относятся дети богатых и влиятельных коммунистических чиновников, принцы и принцессы, которые считают, что жить в роскоши — их неотъемлемое право. К моему поколению относятся предприниматели, которые готовы отказаться от многомиллионного жалованья ради погони за мечтой, а также сотни недавних выпускников колледжей, которые отчаянно соревнуются друг с другом за мелкие государственные должности. Мое поколение — это «лакеи иностранцев», которые так боготворят американский образ жизни, что у них только одна цель — эмигрировать в Соединенные Штаты; мое поколение — это и «партия пятидесяти процентов» — ксенофобы, которые пренебрежительно отзываются о демократии и мечтают о более сильном Китае.

Лепить на всех этих людей одну и ту же метку — абсурд.

Возьмем, к примеру, меня. Я родом из крошечного города (население: чуть более миллиона), расположенного на юге Китая. В тот год, когда я родился, правительство Дэн Сяопина превратило этот город в одну из четырех «особых экономических зон», и государственные программы, стимулировавшие развитие, принесли ему огромную пользу. Поэтому мое детство прошло в относительно комфортных условиях: я получил хорошее образование, и у меня был доступ к информации. Я смотрел «Звездные войны» и «Звездный путь», и прочел множество классических романов, относящихся к жанру научной фантастики. Я стал фанатом Артура К. Кларка, Герберта Уэллса и Жюля Верна, и, вдохновленный их творчеством, в шестнадцать лет я опубликовал свое первое произведение.

Но менее чем в семидесяти километрах от моего дома находился другой маленький город, где царила совсем другая жизнь. В этом городе жили менее двухсот тысяч человек; там действовало более 3200 компаний, многие из которых представляли собой просто семейные мастерские. В этом городе создали центр переработки отходов. Туда свозили крайне токсичные отходы от электронного оборудования — в основном из развитых стран, и часто — незаконно, и рабочие, которых ничему не учили и которым не выдали каких-либо средств защиты, вручную перерабатывали эти отходы, извлекая из них металлы. С конца 1980-х эта индустрия многих превратила в миллионеров, но также сделала город одним из самых грязных мест во всей провинции Гуандун.

Именно эти контрасты и раскол в обществе побудили меня написать «Мусорный прибой». В этом романе представлено «ближнее» будущее — третье десятилетие века. На Силиконовом острове, созданном из отходов электроники, — загрязнение среды сделало жизнь практически невозможной. Начинается ожесточенная борьба за власть между могущественными местными кланами, рабочими-мигрантами из материкового Китая и элитами, представляющими международный капитализм. Мими, юная работница-мигрантка и «мусорная девушка» после множества мучений превращается в «постчеловека» и возглавляет восстание угнетенных рабочих.

Хань Сун описал мой роман так: «Мусорный прибой» показывает трещины, раскалывающие Китай на части, пропасти, отделяющие Китай от остального мира, и разрывы, разделяющие разные регионы, людей из разных возрастных групп и племен. Для молодежи подобное будущее станет доказательством смерти идеализма».

На самом деле мысли о будущем Китая не наполняют меня отчаянием. Я написал о страданиях трансформирующегося Китая, потому что мечтаю увидеть, как он постепенно меняется к лучшему. Научная фантастика — это инструмент, позволяющий мне выразить себя и свои ценности.

Мне кажется, что «сердце» научной фантастики — это вопрос «А что, если?». Писатель берет реальность, выбирает достоверные и логически непротиворечивые условия, чтобы провести мысленный эксперимент, двигая персонажей и сюжет вперед, навстречу воображаемой гиперреальности, которая вызывает ощущение чуда и чужеродности. Столкнувшись с абсурдной реальностью современного Китая, писатель не может в полной мере исследовать или выразить запредельную красоту и запредельное уродство, не прибегая к научной фантастике.

С 1990-х годов правящий класс Китая с помощью пропагандистской машины пытался создать иллюзию того, что развитие (рост ВВП) решит все проблемы. Но эта попытка провалилась и тем самым создала еще больше проблем. В процессе этого идеологического гипноза успех приравняли к материальному богатству, и это подавило в молодом поколении способность представлять себе другие варианты жизни и будущего. Таковы жуткие последствия политических решений, принятых теми, кто родился в 1950–1960-х, — последствия, которые они не понимают и за которые они не хотят брать на себя ответственность.

В настоящее время я работаю менеджером среднего звена в одной из крупнейших китайских веб-компаний, руковожу группой молодых людей: некоторые из них родились после 1985 года, а кое-кто даже после 1990-го. В ходе наших ежедневных контактов я чувствую, что они утомлены жизнью и напуганы мыслью о том, что не смогут добиться успеха. Их волнуют взлетевшие до небес цены на недвижимость, загрязнение окружающей среды, стоимость образования для детей и медобслуживания для стареющих родителей. Их беспокоит, что повышение производительности, созданное огромным населением Китая, практически полностью растрачено поколением, рожденным в 1950–1970-х, и что им достался Китай, страдающий от падения рождаемости и старения населения, Китай, в котором с каждым годом бремя на их плечах становится все тяжелее, а надежды угасают.

Тем временем статьи в правительственных СМИ пестрят такими фразами, как «китайская мечта», «возрождение китайского народа», «возвышение великой страны», «научное развитие»… Между ощущением личного поражения и демонстрацией национального процветания лежит непреодолимая пропасть. В результате люди выбирают одну из двух крайностей: одна сторона по привычке выступает против правительства (иногда даже не понимая, за что или против чего она бунтует) и не доверяет ни одному заявлению властей; другая сторона выбирает национализм, создавая у себя ощущение того, что она сама управляет своей судьбой. Две стороны ведут между собой ожесточенные войны на интернет-форумах, словно в нашей стране может быть только одна Истинная Вера в будущее: все либо черное, либо белое, либо ты с нами, либо ты против нас.

Если мы отстранимся и посмотрим на историю человечества с высоты, то увидим, что общество создает, изобретает утопии — наброски идеального, воображаемого будущего — а затем они неизбежно рушатся, предают свои идеалы, превращаются в антиутопии. Данный процесс воспроизводится раз за разом, по кругу, словно вечное возвращение, о котором писал Ницше.

Сама «наука» — это одна из величайших утопических иллюзий, созданных человечеством. Нет, я ни в коем случае не предлагаю выбрать путь антинауки — в утопии, которую предлагает наука, все осложняется тем, что наука маскируется, представляет себя нейтральной и объективной. Однако мы знаем, что с наукой связана идеологическая борьба, борьба за власть и жажда наживы. Историю науки пишут и переписывают перенаправляемые потоки капитала; одни проекты получают предпочтение, но не другие, и нужды вооруженных сил всегда имеют приоритет.

Хотя микрофантазии лопаются и рождаются заново, словно морская пена, макрофантазия никуда не исчезает. Научная фантастика — побочный продукт постепенного разочарования в науке. Слова создают у читателя определенный образ науки, и он может быть наполнен позитивом или скепсисом — все зависит от того, в какую эпоху мы живем. Современный Китай — это общество, находящееся на переходном этапе, когда старые иллюзии уже рухнули, а новые еще не заняли их место; именно в этом заключается фундаментальная причина раскола, смятения и хаоса.

В 1903 году, в еще один революционный период китайской истории, когда новое приходило на смену старому, Лу Синь, отец современной китайской литературы, сказал: «Прогресс китайского народа начинается с научной фантастики». Он считал научную фантастику инструментом, который пробудит в народе интерес к науке и ликвидирует остатки феодального обскурантизма. С тех пор прошло более ста лет, и теперь перед нами стоят гораздо более сложные проблемы. Их, скорее всего, невозможно решить научными методами, но я все еще верю, что научная фантастика способна объединить расколотое поколение. Благодаря ей разные версии воображаемого Китая будут существовать в мире, мы начнем слушать друг друга, обретем консенсус и будем вместе двигаться дальше.

Даже если это движение будет медленным и неуверенным.

Ся Цзя

Что делает китайскую фантастику китайской?

Летом 2012 года на «Чайконе-7» я участвовала в «круглом столе», посвященном китайской научной фантастике. Один участник спросил меня и других писателей: «Что делает китайскую фантастику китайской?»

Это совсем не простой вопрос, и у каждого будет свой ответ на него. Однако верно, что в течение последних ста лет, или около того, «китайская фантастика» занимает уникальное место в культуре и литературе современного Китая.

Тяжелая техника, новые виды транспорта, межконтинентальные перелеты, изучение космоса, то есть все то, что вдохновляет писателей-фантастов, является плодами индустриализации, урбанизации и глобализации — процессов, которые уходят своими корнями в современный капитализм. Но когда в начале двадцатого века в Китае появились первые переводы фантастических произведений, их в основном считали фантазиями, мечтами о современности, материалом, который можно применить в строительстве «китайской мечты».

«Китайская мечта» в данном случае означает возрождение китайского государства в современную эпоху — и для того, чтобы реализовать ее, необходимо было изменить мечту китайского народа. Иными словами, китайцы должны были прервать длившийся пять тысяч лет сон и начать мечтать о том, чтобы их страна стала демократической, независимой и процветающей. Поэтому первые написанные на китайском произведения в жанре научной фантастики считались инструментами, которые, по словам знаменитого писателя Лу Синя, «улучшают мышление и помогают культуре». С одной стороны, эти ранние произведения, эти мифы о науке, просвещении и развитии, основанные на подражании «Западу»/«миру»/«современности», пытались преодолеть разрыв между реальностью и мечтой. С другой стороны, ограничения, связанные с историческим контекстом, наделяли их уникально китайскими характеристиками, которые лишь подчеркивали то, какая пропасть отделяет мечту от реальности.

Одним из таких ранних произведений является «Новый Китай» Лу Ши-э (1910 г.). В нем герой просыпается после долгого сна в Шанхае 1950 года. Он видит прогрессивный и процветающий Китай, и узнает, что в основе всеобщего благополучия лежат труды некоего доктора Сю Ханьмина, который учился за границей и изобрел два метода — «духовную медицину» и «технику пробуждения». С их помощью население, утратившее нравственные ориентиры и погрязшее в опиумном дурмане, мгновенно пробудилось и немедленно приступило к политическим реформам и восстановлению экономики. Китайский народ не только возродился, но и справился с проблемами, которые оказались непосильными для Запада. По словам автора, «европейские предприниматели были исключительно эгоистичными, и чужие страдания их совершенно не тревожили. Вот почему они стимулировали рост коммунистических партий». Однако благодаря духовной медицине доктора Сю китайцы стали альтруистами и «каждый считает своим долгом заботиться о благополучии других; у нас уже практически социализм, и поэтому, конечно, коммунисты нам не досаждают».

После создания Китайской Народной Республики китайская научная фантастика стала одним из направлений социалистической литературы: она должна была популяризировать науку, а также описывать прекрасное будущее и мотивировать общество. Например, писатель Чжэн Вэньгуан однажды сказал: «Реализм научной фантастики отличается от реализма других жанров; он наполнен революционным идеализмом, потому что предназначен для юных читателей». Этот лежащий в основе фантастики «революционный идеализм» является продолжением веры китайцев в модернизацию. Он — символ оптимизма, связанного с прогрессом и созданием государства.

Классическим примером революционного идеализма является «Каприччо для коммунизма» Чжэн Вэньгуана (1958 г.). В произведении описывается праздник на площади Тяньаньмэнь, который проходит в 1979 году, по случаю 30-летия Китайской Народной Республики. Во время парада по площади проходят «строители коммунизма», демонстрируя родине научные достижения: космический корабль «Марс-1», огромную дамбу, которая соединила остров Хайнань с материком; заводы, которые синтезируют всевозможные товары из морской воды, и даже искусственные солнца, которые расплавили ледники тянь-шаньских гор, чтобы превратить пустыни в плодородные долины… Увидев такие чудеса, главный герой восклицает: «О, какие фантастические картины создали наука и технология!»

После затишья, вызванного культурной революцией, огонь страсти, связанной со строительством современного государства, снова вспыхнул в 1978 году. В августе 1978 года вышла книга Е Юнле «Маленький всезнайка путешествует по миру будущего». Эта маленькая книжка, наполненная увлекательными картинами жизни в городе будущего, увиденными глазами ребенка, стала предвестником новой волны научной фантастики в Китае: ее первый тираж составил 1,5 миллиона экземпляров. Парадоксальным образом, по мере того как реформы Дэн Сяопина действительно модернизировали Китай, мечты о будущем постепенно исчезли из китайской фантастики. Читатели и писатели, похоже, разочаровались в романтических, идеалистических утопиях и вернулись к реальности.

В 1987 году Е Юнле опубликовал рассказ под названием «Холодный сон на заре». Однажды холодной зимней ночью в Шанхае главный герой не может заснуть в неотапливаемом доме. Ему в голову приходят грандиозные научно-фантастические проекты: геотермальное отопление, искусственные солнца, «замена Северного полюса Южным» и даже «стеклянный купол, как у теплицы». Однако в его мечты вторгается реальность: герой думает о том, одобрят ли его проекты, о том, как добыть необходимые материалы и энергию, его беспокоит возможность международных конфликтов и многое другое — и поэтому каждый проект он отвергает как неосуществимый. «Тысяча миль разделяет любовников, которых зовут Реальность и Фантазия!» Эта дистанция, эта пропасть демонстрируют тревогу и дискомфорт китайцев, которые возвращаются к реальности из фантазии о коммунизме.

Начиная с конца 1970-х в Китае было переведено и опубликовано большое количество научно-фантастических произведений европейских и американских авторов, и китайская фантастика, которая давно находилась под влиянием советской научно-популярной литературы для детей, внезапно осознала свое отставание и маргинальный статус. Китайские писатели-фантасты, увлеченные такими противопоставлениями, как «Китай — Запад», «неразвитый — развитый» и «традиции — современность» и мечтавшие интегрироваться в международную литературную систему, попытались вырваться из режима популяризации науки, который господствовал до сих пор. Они надеялись быстро создать (или, возможно, изменить) китайскую фантастику, вывести ее из неразвитого и задавленного состояния и превратить в зрелый, современный метод литературного самовыражения. При этом разгорелся конфликт: писатели и критики заспорили о том, как приблизиться к международным стандартам содержания и литературной формы, одновременно используя уникальные «национальные характеристики» китайской фантастики, чтобы «Китай» мог занять свое место в глобальном капитализме. Китайским писателям приходилось имитировать формы западной фантастики и делать отсылки к ее темам, одновременно создавая место для китайской культуры в мире, где господствует глобализация.

Окончание «холодной войны» и ускоренная интеграция Китая в систему глобального капитализма в 1990-х привели к изменениям в обществе, и их основная особенность заключалась во внедрении рыночных принципов во все аспекты жизни общества. Особенно сильный удар экономическая целесообразность обрушила на традиции — как на уклад жизни в сельской местности, так и на социалистическую идеологию, ориентированную на равенство. Таким образом, пока Китай переживал великую трансформацию, фантастика отошла от мечтаний о модернизации и обратила внимание на более сложную социальную реальность.

Фантасты Европы и Америки черпают творческую энергию и материал для своих произведений из исторического опыта политической и экономической модернизации Запада, и с помощью аллегорий превращают страхи и надежды человечества в сны и кошмары. Взяв самые разные декорации, сюжеты, образы и культурные коды, китайские фантасты постепенно создали культурное поле и символическое пространство, обладающие — по сравнению с «серьезной литературой» и другими жанрами — определенной завершенностью и самодисциплиной. В этом пространстве взрослеющие формы впитали в себя опыт жизни общества, который система символов еще не может запечатлеть в полной мере, и, после серии трансформаций, интеграций и реорганизаций, создали новый словарь и грамматику. В этом смысле китайскую фантастику, написанную с 1990-х по наше время, можно рассматривать как аллегорическое изображение страны в век глобализации.

В общем, китайские фантасты оказались в особых исторических условиях. С одной стороны, неспособность коммунизма стать альтернативным способом преодоления кризисов капитализма означает, что кризисы капиталистической культуры, сопровождающиеся процессом глобализации, проявляются в повседневной жизни китайского народа. С другой стороны, Китай, пережив травматичные экономические реформы и заплатив высокую цену за развитие, сумел значительно усилиться в экономическом отношении и занять одно из ведущих мест на международной арене. Одновременное присутствие кризиса и благополучия приводит к тому, что писатели испытывают самые разные чувства относительно будущего человечества: одни настроены пессимистично и полагают, что мы бессильны противостоять мировым тенденциям; другие надеются на то, что человеческая находчивость в конце концов одержит верх; третьи иронично наблюдают за нелепостями жизни. Когда-то китайский народ верил, что наука и технологии позволят ему догнать развитые страны Запада. Однако теперь, когда западная фантастика и прочие продукты культуры наполнены картинами мрачного будущего, китайские фантасты и читатели уже не могут считать вопрос «Куда мы идем?» уже отвеченным.

Сообщество китайских фантастов неоднородно: они родом из разных мест, у них разный профессиональный опыт, социальное происхождение, идеологические взгляды, культурная идентичность и эстетика. Однако, тщательно читая и анализируя их произведения (и свои тоже), я все равно могу найти в них общие черты. Наши истории написаны в основном для китайской аудитории. Проблемы, которые нас беспокоят, которые мы обдумываем, — общие для тех, кто живет именно на этом клочке земли. Эти проблемы тысячей разных способов связаны с судьбой всего человечества.

Читая западную фантастику, китайские читатели узнают о страхах и надеждах человека, современного Прометея, о тревоге за его судьбу, которую он же и творит. Возможно, западные читатели, которые познакомятся с китайской фантастикой, ощутят альтернативную китайскую современность, и она поможет им представить альтернативное будущее.

Китайская фантастика — это не только истории, которые посвящены Китаю. Например, «Молчаливый город» Ма Бойона — это оммаж роману «1984» Джорджа Оруэлла, а также изображение невидимых стен, оставшихся после «холодной войны». Лю Цысинь в «Заботе о Боге» исследует такие темы, как экспансия человечества и истощение ресурсов, и представляет их в виде драмы, которая разворачивается в китайской деревне. В «Цветке Шацзуй» Чэнь Цюфань создает мрачную атмосферу киберпанка; выдуманная рыбацкая деревня под названием «Шацзуй» — это микрокосм мира в эпоху глобализации, а также его симптом. В моем собственном произведении «Парад призраков» есть образы, позаимствованные из работ других мастеров — «Истории с кладбищем» Нила Геймана, «Китайской истории о призраках» Цуй Харка и из фильмов Хаяо Миядзаки. Мне кажется, что эти непохожие друг на друга истории рассказывают о чем-то общем, и напряжение между китайскими историями о призраках и научной фантастикой дает еще один способ выразить ту же мысль.

Фантастика, перефразируя слова Жиля Делёза, — это литература, которая всегда находится в фазе становления, литература, которая рождена на границе между известным и неизвестным, между магией и наукой, между мечтой и реальностью, между одной личностью и другой, между настоящим и будущим, между Востоком и Западом. И фантастика обновляет себя, когда эта граница меняется. Развитие цивилизации зависит от любопытства, которое заставляет нас пересекать эту границу, разрушать предрассудки и стереотипы, и одновременно познавать себя и расти.

В этот исторический момент мне все больше кажется, что для изменения реальности нужны не только наука и технология, но также всеобщая вера в то, что жизнь должна быть лучше — и что ее можно улучшить, если у нас будет воображение, смелость, инициатива, единство, любовь и надежда, а также способность понять других и посочувствовать им. Каждый из нас получает эти драгоценные качества при рождении, и, возможно, они — лучший подарок, который нам может сделать научная фантастика.

Информация об авторских правах

Все тексты перепечатаны с разрешения авторов.

«Год Крысы», автор — Чэнь Цюфань. Первая публикация на китайском: Science Fiction World, май 2009 г.; первая публикация на английском: The Magazine of Fantasy & Science Fiction, июль-август 2013 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2013 Чэнь Цюфань и Кен Лю.

«Лицзянские рыбы», автор — Чэнь Цюфань. Первая публикация на китайском: Science Fiction World, май 2006 г.; первая публикация на английском: Clarkesworld, август 2011 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2011 Чэнь Цюфань и Кен Лю.

«Цветок Шацзуй», автор — Чэнь Цюфань. Первая публикация на китайском: ZUI Ink-Minority Report, 2012 г.; первая публикация на английском: Interzone, октябрь 2012 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2012 Чэнь Цюфань и Кен Лю.

«Лето Тунтун», автор — Ся Цзя. Первая публикация на китайском: ZUI Novel, март 2014 г.; первая публикация на английском: Upgraded, ред. Нил Кларк, 2014 г. (Wyrm Publishing), перевод Кена Лю. Английский текст © 2012 Чэнь Цюфань и Кен Лю.

«Ночное путешествие дракона-лошади», автор — Ся Цзя. Первая публикация на английском в этом сборнике, перевод Кена Лю. Английский текст © 2015 Ся Цзя и Кен Лю.

«Молчаливый город», автор — Ма Бойон. Первая публикация на китайском: Science Fiction World, май 2005 г.; первая публикация на английском: World SF Blog, ноябрь 2011 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2012 Ма Бойон и Кен Лю.

«Невидимые планеты», автор — Хао Цзинфан. Первая публикация на китайском: New Science Fiction, февраль-апрель 2010 г.; первая публикация на английском: Lightspeed, декабрь 2013 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2013 Хао Цзинфан и Кен Лю.

«Складывающийся Пекин», автор — Хао Цзинфан. Первая публикация на китайском: ZUI Found, февраль 2014 г.; первая публикация на английском: Uncanny, январь-февраль 2015 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2015 Хао Цзинфан и Кен Лю.

«Девушка по вызову», автор — Тан Фэй. Первая публикация на китайском: Nebula, август 2014 г.; первая публикация на английском: Apex, июнь 2013 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2013 Тан Фэй и Кен Лю.

«Могила светлячков», автор — Чен Цзинбо. Первая публикация на китайском: «Science Fiction: Literary», июль 2005 г.; первая публикация на английском: «Clarkesworld», январь 2014 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2014 Чен Цзинбо и Кен Лю.

«Забота о Боге», автор — Лю Цысинь. Первая публикация на китайском: Science Fiction World, январь 2005 г.; первая публикация на английском: Pathlight, апрель 2012 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2012 Лю Цысинь и Кен Лю.

«Худшая из всех возможных вселенных и лучшая из всех возможных Земель: «Задача трех тел» и китайская фантастика», автор — Лю Цысинь. Первая публикация на английском: Tor. com, 7 мая 2014 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2014 Лю Цысинь и Кен Лю.

«Расколотое поколение: китайская фантастика в культуре переходного периода», автор — Чень Цюфань. Первая публикация на английском: Tor.com, 15 мая 2014 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2014 Чень Цюфань и Кен Лю.

«Что делает китайскую фантастику китайской?», автор — Ся Цзя. Первая публикация на английском: Tor.com, 22 июля 2014 г., перевод Кена Лю. Английский текст © 2014 Чень Цюфань и Кен Лю.

Примечания

1

Все китайские имена в данной антологии приводятся в соответствии с китайской традицией — сначала фамилия, затем имя.

2

На самом деле существует довольно активное сообщество ученых, изучающих китайскую фантастику, и входящие в него ученые — такие, как Минвэй Сон, Натаниэль Айзексон и другие, публикуют интересные и познавательные аналитические статьи, посвященные данному жанру. На конференциях, посвященных сравнительному литературоведению и Азии, часто проходят «круглые столы», на которых обсуждают китайскую фантастику. Однако у меня сложилось впечатление, что многие читатели фантастики, писатели и критики (или даже их большинство?) не знакомы с данными работами. А вот авторы научных статей обычно избегают ошибок, о которых я говорю, и проводят тщательный анализ произведений. Читателям, которых интересует обоснованная точка зрения, я рекомендую ознакомиться именно с научными статьями.

3

Роман вышел на русском языке в 2019 году.

4

Наси — народ, проживающий на юго-западе Китая. Город Лицзян в провинции Юннань — центр культуры наси.

5

Регион Лицзяна славится природной красотой Снежной горы нефритового дракона и Старым городом Лицзяна с упорядоченными каналами и мостами. Старый город является объектом мирового наследия ЮНЕСКО.

6

Сюань Кэ — знаменитый музыкант и музыковед-наси.

7

Рассказ «Парад призраков» не вошел в русское издание.

8

http://www.locusmag.com/Reviews/2012/02/lois-tilton-reviews-short-fiction-early-february-2/

9

Эти и другие строки, которые цитирует летучая мышь, взяты из стихотворения Хай-цзы «Сны — лошади».

10

Хироши Ватанабэ — современный японский аниматор.

11

Ван Эр — имя героя произведений китайского писателя Вана Сяобо.

12

В данное издание рассказ «Круг» не вошел.

Content

Лю Цысинь, Чэнь Цюфань, Ся Цзя, Тан Фэй, Чен Цзинбо, Хао Цзинфан, Ма Бойон
Составитель Кен Лю
Невидимые планеты. Новейшая китайская фантастика
Антология современной китайской фантастики

Китай мечтает. Вступление

Чэнь Цюфань

Год Крысы

Лицзянские рыбы

Цветок Шацзуй

Ся Цзя

Лето Тунтун

Ночное путешествие дракона-лошади

1

2

3

4

Ма Бойон

Молчаливый город

Хао Цзинфан

Невидимые планеты

Чичи-Раха

Пимаче

Бинвоу

Амиячи и Айуову

Лунацзи

Ян-Янни

Тису-Ати и Лутикавулу

Чинкато

Цзинцзялин

Складывающийся Пекин

1

2

3

4

5

Тан Фэй

Девушка по вызову

Чен Цзинбо

Могила светлячков

16 февраля: Дверь в Лето

19 февраля: Последний поклон Алой вселенной

22 февраля: Волшебник из Невесомого Города

25 февраля: Рыцарь Розы

28 февраля: Пара скелетов

Лю Цысинь

Забота о Боге

1

2

3

4

5

6

7

8

ЭССЕ

Лю Цысинь Худшая из всех возможных вселенных и лучшая из всех возможных земель: «Задача трех тел» и китайская фантастика

Чэнь Цюфань Расколотое поколение: китайская фантастика в культуре переходного периода

Ся Цзя Что делает китайскую фантастику китайской?

Информация об авторских правах

Примечания