Проделки Праздного Дракона

Двадцать пять повестей XVI–XVII веков

В переводах с китайского Д. ВОСКРЕСЕНСКОГО

Д. Воскресенский

Китайская городская повесть XVI–XV II веков

Классическая литература Китая — его поэзия и проза — достаточно хорошо известна. Многое в китайском литературном наследии удивляет национальной и художественной самобытностью, привлекало и привлекает внимание как неискушенного читателя, так и взыскательного ценителя словесности, заставляя тех и других восхищаться оригинальностью, яркостью картины раскрывающегося перед ними художественного мира. Этот мир понятен любому человеку, так как вмещает общечеловеческие идеи, полнокровные образы; он поражает неповторимым своеобразием, магической аурой национального колорита, которым проникнуты самые разнообразные жанры китайской литературы. Так, в древней поэзии китайцев утонченность и даже изощренность слога сочетаются с удивительной его простотой; произведения повествовательной прозы подкупают совершенством стиля и в то же время высоким мастерством безыскусности. Многочисленные памятники китайской литературы отражают богатейшую культуру древней страны и ее народа, культуру, насыщенную специфическими образами и сложными ассоциациями. Один из таких памятников — городская повесть XVI–XVII веков.

Китайская городская повесть отличается обилием произведений этого жанра, созданных не на протяжении многих столетий, как создавались шедевры поэзии или высокой прозы, а за сравнительно короткий отрезок времени, — возможно, в течение одного-двух веков. Дошедшие до нас повести исчисляются многими сотнями. Только два наиболее знаменитые собрания Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу включают двести крупных произведений. Кроме них известны сборники Ли Юя «Беззвучные пьесы», «Двенадцать башен», книги «Чаша, мир отражающая», «Камень Склони Голову» и другие. Немало произведений безвозвратно исчезло из-за пренебрежительного отношения к этому демократическому, «низкому» жанру литературы в старом китайском обществе и в результате остракистской «культурной политики» феодальных властей. Огромное количество их погибло в пожарищах войн, полыхавших в Китае начиная с XVI и вплоть до XX века. Сейчас трудно, почти невозможно сказать, сколько замечательных образцов прозы утрачено навсегда. Об этом можно лишь догадываться. К счастью, даже в наши дни происходят неожиданные открытия ранее неизвестных произведений, о чем свидетельствуют новые публикации в Китае.

Городская повесть имеет увлекательный сюжет, динамичную фабулу, читается с интересом. История возникновения и развития ее как жанра связана со спецификой существования в китайской литературе двух литературных потоков — литературы на книжном языке вэньянь и на разговорном байхуа (букв, «белый», или «понятный», язык). Они, эти потоки, не были замкнутыми, изолированными друг от друга художественными мирами. Каждый из них обогащался за счет тех художественных ценностей, что таились в другом. Однако тому и другому были присущи свои особенности, свои поэтические принципы и художественные нормы. Например, поэзия или изящная проза обычно исключали «вульгарный» разговорный язык байхуа, в то же время демократическая проза широко пользовалась языком повседневной речи. Ей была свойственна обыденность сюжетов, «приземленность» художественных образов. Между двумя художественными мирами (в лице их авторов) возникали трения и конфликты, заметим, точно такие же, какие в свое время имели место в культурной жизни Западной Европы, где далеко не всегда мирно уживалась строгая латынь с литературой volgare. Но, как в свое время было и в Европе, мощный поток демократической литературы в Китае неудержимо катился вперед, являя миру новые и новые художественные ценности.

Китайская городская повесть несет в себе отчетливые черты простонародной словесности, так как ее истоки, в общем, носят изустный, фольклорный характер. На протяжении всей своей истории она была тесно связана с устным народным творчеством. Городскую повесть в Китае обычно называют «хуабэнь», что значит «основа рассказа». Это название появилось еще в пору формирования жанра — в эпоху Сун (X–XIII века), когда широкое развитие получили разные типы песенно-повествовательных сказов, тесно связанных со сценическими формами искусства. Но сказовые произведения существовали не только в устной, но и в письменной форме — в виде коротких, а то и достаточно пространных записей. Картину становления жанра можно представить примерно следующим образом. Сказители (их звали «шохуажэнь» — «человек, говорящий сказ»; в наше время их зовут «шошуды» — «рассказчики книг»), держа в голове готовые сюжеты (почерпнутые из исторических сочинений, сборников волшебных повестей, из легенд и сказаний), создавали свой вариант рассказа, который они «разыгрывали» как театральное действо. Такое «скоморошье искусство» существовало и на Западе, причем оно являлось питательной почвой как театра, так и специфического литературного творчества. Сказители порой записывали свои рассказы, то есть создавали «основу» для своих исполнительских номеров. Разный уровень культуры таких «литераторов» позволял воспроизвести эти «рассказы» на разговорном языке или книжном, с разной степенью выразительности. К сожалению, достаточно убедительных и полных текстов ранних хуабэнь не сохранилось. Образцы письменных хуабэнь относятся к более позднему времени — эпохе Мин (1368–1644 годы). Однако истоки городской повести следует искать в прошлых эпохах — Тан и Сун.

В XVI–XVII веках произошло как бы второе рождение жанра. Повести этого времени получили название «ни хуабэнь», то есть «подражательные хуабэнь», так как они, строго говоря, были уже не «основой» устного рассказа, а вполне самостоятельными авторскими (или отчасти авторскими) произведениями, в большей или меньшей степени имитирующими сказовые формы. Некоторые из них, возможно, действительно воспроизводили какой-то к тому времени уже утерянный текст. Расцвет жанра падает на очень сложный с точки зрения общественного развития период китайской истории — рубеж XVI–XVII веков, время для культуры страны весьма интересное. Ученые пишут о нем как о драматическом, наполненном острыми противоречиями и конфликтами отрезке китайской истории. Общество в стране действительно переживало в это время глубокий социальный и духовный кризис. Он был вызван как внутренними причинами (саморазрушение династии Мин), так и причинами внешними — непрестанными столкновениями с воинственными соседями, прежде всего с маньчжурами, которые в середине XVII века захватили Китай и основали новую династию — Цин. Однако главной чертой социального бытия в эту эпоху был кризис всего феодального общества, правящей династии Мин, не способной решить сложные проблемы страны. Рождение и развитие новых социальных отношений углубляли противоречия в обществе. Однако, как это нередко бывало и в других странах, в такие «смутные времена» происходит всплеск человеческой энергии, подъем творческой активности, ускорение многостороннего развития культуры, причем некоторые ее элементы предстают как бы в укрупненном масштабе. Так было в Китае в конце XVI и начале XVII века. Об этом свидетельствуют многие факты: острая идейная борьба разных школ и направлений, широкое развитие неортодоксальной мысли, возникновение новых жанров и видов творчества. Не случайно, к примеру, что этому времени свойственны идейные диспуты, стремление одних утвердить старые догмы, а других — их ниспровергнуть. Эта эпоха породила личностей ярких и самобытных. В их числе были литераторы Фэн Мэнлун, Ли Юй, Лин Мэнчу, Чжан Дай и многие другие.

Своеобразие этого времени проявилось еще в одной особенности — небывалом расцвете разных видов демократической культуры, что явилось результатом бурного развития китайского города. Городская культура как особая форма общественного сознания демократических прослоек общества и как особое эстетическое явление занимает все большее место в духовной жизни людей. Произведения демократической культуры (литература, живопись, прикладные формы искусства) получают широкое распространение. Появляются даже особые центры их создания и потребления (Южноречье с городами Нанкин, Уси, Ханчжоу, на севере — Пекин, на южном побережье — Фучжоу). Многочисленные печатни, книжные лавки, мастерские живописцев, ремесленные предприятия — все они свидетельствовали о популярности демократических жанров художественного творчества.

Демократическим жанрам свойственно ориентироваться на «средние слои» общества, что сообщает им особую наполненность, которая проявляется не только в простоте и доступности форм (в литературе — языка), но прежде всего в ее особой содержательности — в ином отношении к традиционным общественным и культурным ценностям, общественной морали, нормам социальной жизни. Характерно, что в литературе (в частности, в повести) все большее место занимает «приземленный» быт или отчетливо проглядывается откровенный эпатаж по отношению к культуре социальных верхов, критика разных сторон общественного бытия. Все эти черты заметны именно в «низкой литературе» — той прозе, которая наиболее полно отражала и выражала эстетические вкусы и запросы средних слоев — горожан. Вот почему в ту пору наибольшим расположением широкого читателя пользовались романы и повести, многие из которых выходили значительными для того времени тиражами (две-три тысячи экземпляров) и, несмотря на высокую цену, быстро раскупались. Некоторые книги (например, стоглавный роман «Цзинь, Пин, Мэй, или Цветы сливы в золотой вазе») из-за невозможности их приобрести даже переписывались от руки.

В пору зарождения повести хуабэнь — в эпоху Сун — ее создателями, скорее всего, были простые рассказчики с невысоким культурным уровнем и не очень образованные. Но в XVI–XVII веках обрабатывали старые сюжеты, создавали новую прозу все чаще не просто грамотные рассказчики, но высокообразованные литераторы, люди, отмеченные поэтическим талантом, имеющие широкий культурный кругозор, хорошо известные в обществе. Некоторые из них обладали даже учеными степенями, занимали чиновные должности. Разумеется, они повысили художественный уровень повествовательной прозы. Среди них можно назвать Ши Найаня, автора историко-героической эпопеи «Речные заводи», и У Чэнъэня, создателя волшебного романа «Путешествие на Запад» (В переводе на русский язык роман издан в четырех книгах (М., Гослитиздат, 1959); в сокращении — под названием «Сунь Укун — царь обезьян» (М., Художественная литература, 1982). (живших, правда, несколько раньше), а также составителей (отчасти и авторов) городских повестей Фэн Мэнлуна, Лин Мэнчу и многих других.

Творческая деятельность таких литераторов обычно имела троякий характер. Прежде всего, многие из них выступали как собиратели произведений демократической литературы и составители книг устных сказаний и рассказов. Трудно переоценить их благородную миссию хранителей «литературной памяти». Ведь именно благодаря им остались в истории многие литературные шедевры, восходящие к полулегендам и устным преданиям. Но эти литераторы, как правило, не просто собирали «утерянные книги», но и редакти ровали их, литературно обрабатывали. Эта «редакторская» работа, по существу, смыкалась с чисто творческой деятельностью: литераторы создавали собственные литературные варианты старых сюжетов, разрабатывали новые версии. Творческий характер, например, носит литературная деятельность Фэн Мэнлуна, не только составителя сборников городской прозы, но и автора многих повестей.

Участие образованных и одаренных людей в создании демократической прозы, конечно, сказалось на художественном качестве жанра городской повести. Они привнесли в нее не только свой жизненный опыт и литературный талант, но и широкую начитанность и знание литературы, культурных традиций.

Совершенными образцами жанра предстают перед нами повести из собраний Фэн Мэнлуна (1574–1646) и Лин Мэнчу (1580–1644). Оба автора жили на рубеже двух веков, впитали в себя особенности своего сложного времени. Выходцы из зажиточных семей, они имели хорошее образование, вступили на ученую и чиновную стезю, хотя и не сделали на ней заметной карьеры. Их движению вверх по традиционной лестнице помешали не столько социальные коллизии эпохи, сколько их творческая деятельность, которая (как и у ряда других литераторов) вступала в противоречие с общественными установлениями. Но именно благодаря таланту они сохранились в истории как крупные деятели литературы.

Наиболее известен Фэн Мэнлун, уроженец Южноречья (г. Сучжоу), утвердившийся уже в молодые годы как яркий, самобытный талант, человек вольного нрава и независимых убеждений. Иные из современников называли его «ветреным» и «безумным». Сам же он называл себя «цаоманчэнем», «чиновником в травах», — образ чиновника, ушедшего с официальной должности, оппозиционера. Таких людей в ту пору называли «ветротекучими» («фэнлю» — «ветер-поток») — свободными в своих поступках и независимыми во взглядах. Что касается Лин Мэнчу, то на его мировоззрение в большей степени оказала воздействие ортодоксальная мысль. Это был человек строгих правил и убеждений, что, впрочем, не помешало ему в своих произведениях высказывать оригинальные неортодоксальные идеи.

В литературной жизни той поры особенно заметную роль сыграл Фэн Мэнлун. Он известен как неутомимый собиратель и пропагандист произведений народного творчества и демократической литературы, как редактор очень многих и автор целого ряда повестей. Он, к примеру, был составителем книг народных песен («Песни гор»), исторических и бытовых анекдотов («Палата смеха»), нравоучительных притч («Сума разума»), собирателем сюжетов любовных историй («История чувств»). Он является автором (или соавтором) волшебного романа «Развеянные чары» и редактором крупного «Повествования о разделенных царствах». Фэн проявил себя как незаурядный драматург, эссеист и поэт.

Литературная деятельность прозаика Лин Мэнчу носила вторичный характер. Сам литератор, к примеру, не скрывал, что свои семьдесят восемь повестей написал в подражание произведениям Фэн Мэнлуна. Но они принесли Лину громкую славу. Как поэт и эссеист он менее известен.

Важной чертой мировоззрения Фэн Мэнлуна и других авторов, близких ему по духу, была их приверженность к демократическим жанрам искусства. В них литераторы находили истинную правдивость и искренность чувств. Недаром Фэн писал о народных песнях: «Бывают лживыми стихи — ши и высокая проза — вэнь, но не бывает лживых песен гор — шань гэ». Он и другие авторы часто вели речь об «искренности» и «богатстве чувства» в произведениях демократической литературы, о ее «детской душе».

Замечательным вкладом в жанр городской повести были три собрания Фэн Мэнлуна, изданные в 1621–1627 годах. Писатель назвал их «Троесловием», в которое вошли «Слово ясное, мир наставляющее» («Юйши минъянь»), «Слово доступное, мир предостерегающее» («Цзинши тунъянь») и «Слово вечное, мир пробуждающее» («Синши хэнъянь»). Лин Мэнчу, прочитав повести своего знаменитого современника, решил повторить его опыт. Как бы в продолжение «Троесловия» он составил свой сборник и назвал его «Пайань цзинци», что значит дословно «Хлопнуть по столу от удивления». Всего собрания двух литераторов содержат около двухсот повестей. Это не только самые крупные из дошедших до нас, но и самые яркие сборники. Образцы повестей из этих сборников представлены в настоящем издании.

В свое время В. Б. Шкловский, большой знаток мировой литературы, писал о чувстве удивления, которое он испытал, когда познакомился с миром китайской средневековой повести: «…Я пишу как читатель китайской литературы, находясь на самом краю читательского знания, в том состоянии, про которое когда-то древние говорили, что познание начинается с удивления». Тонкого ценителя литературы поразила удивительность художественного мира, представшего перед его глазами «обыкновенного читателя». Но эту «удивительность» чувствует не только наш читатель-современник, отделенный от той эпохи несколькими веками. К ней приобщались, ее постигали уже в ту пору, когда писались эти произведения. В самом деле, повествовательная проза воспринималась как явление необычное, из ряда вон выходящее. Ее необычность ощущалась в языке, в сюжетах, образах. «Удивительность» прозы возводилась в ранг своеобразного эстетического феномена. Один литератор XVI века, отражая взгляды читающей публики, писал: «В Поднебесной живут удивительные люди, свершаются удивительные деяния, появляются удивительные произведения». Не случайно многие выдающиеся образцы повествовательной прозы того времени назывались «цишу» — «удивительными книгами». В этом слове заключалась характеристика жанра.

Даже при самом поверхностном знакомстве с повестями из собраний Фэна и Лина видно, что им всем без исключения присуща особая «изустная» форма, они напоминают сказы. В каждом произведении чувствуется незримое присутствие сказителя, который обращается к слушателю-читателю с зачинами, словами-клише, иногда разыгрывает перед ним своеобразную сценку. «Рассказывают, что там-то и там-то…», «А теперь поведен наш рассказ о…». Иногда это обращение звучит совершенно непосредственно: «Уважаемые слушатели, вы можете спросить меня…» Он бурно выражает свои эмоции, когда речь касается сложных перипетий, радуется за предприимчивого героя, сочувствует неудачнику, горюет за человека, попавшего впросак, и даже не удерживается подчас от патетического восклицания: «Эх, если бы в этот момент рядом с Сунем оказался какой-нибудь молодец вроде вашего рассказчика…» («Трижды оживший Сунь»). Эти сказовые обороты вместе с живыми диалогами героев и динамичным действием убедительно воссоздают живую атмосферу бытия, простого человеческого общения.

Внешнее обрамление повестей, обязательные стихотворные вступление и концовка — своеобразный поэтический эпилог — также отвечают их фольклорно-сказовому характеру. Очень часто основному сюжету повести предшествует пролог (иногда два пролога) — самостоятельный вводный рассказ на ту же тему, связанный по смыслу с главным повествованием. Все это — отголоски старинного сказа: некогда исполнитель, дабы привлечь внимание аудитории, предварял свой рассказ стихотворением, песней, речитативом или прологом — «параллельной историей». А в конце повествования, философски осмысляя изложенное, выражал идею в стихотворной концовке. Кстати, этим приемом пользуются и современные авторы: такой стихотворной концовкой, к примеру, заканчивается каждая глава у Л. Фейхтвангера в его романе «Гойя, или Тяжкий путь познания».

Особенность китайской повести — многочисленные стихотворные вставки — продукт китайской литературной традиции, как устной, так (в большей степени) письменной. Поэтический текст является не только изобразительным, но и выразительным средством. Нужно дать броский портрет героя, выразительное изображение пейзажа, хлесткую оценку действиям персонажа или, скажем, сделать запоминающееся наставление — автор в этих случаях обращается к стихам.

Богаты и разнообразны сюжеты городской повести, которая, как и средневековый роман, развивалась по своим законам и в соответствии с особыми художественными принципами. Это скорее занимательное, нежели серьезное чтение, которое располагало бы к глубокому философскому размышлению. Если сопоставить китайские повести с типологически близкими им новеллами Боккаччо, на которых лежит (по словам филолога и историка литературы А. Н. Веселовского) «печать анализа и самонаблюдения», то первые покажутся проще, безыскуснее, хотя и не менее занимательными. Остросюжетные, насыщенные увлекательными, порой забавными эпизодами, городские повести стремительно захватывают и надежно удерживают читательское внимание. Так, в повести «Человечья нога» говорится о незадачливом ученом Чэне, который вел беспутную жизнь, из-за чего быстро промотал состояние и залез в долги к ростовщику Вэю; тот стал шантажировать героя, пытаясь еще больше на нем нажиться. Дабы отомстить коварному ростовщику, Чэнь с помощью слуги подбросил в усадьбу Вэя человечью ногу и обвинил его в убийстве. Теперь ростовщик в руках Чэня… Основному сюжету предпослан близкий по смыслу пролог об ученом муже Ли и монахе Хуэйкуне, который также строится как чисто авантюрная история. В повести «Украденная невеста» рассказывается о злоключениях молодой женщины, которая в день свадьбы была украдена мошенником. Спасаясь от погони, мошенник бросает женщину в колодец, где ее случайно обнаруживают два торговца. Один из них, прельстившись красотой женщины, убивает своего компаньона, забирает его деньги и делает женщину своей наложницей. Сюжетная интрига от эпизода к эпизоду становится все более напряженной, действие ускоряется. Подобных «занимательных» сюжетов в сборниках Фэна и Лина очень много. К ним можно отнести повести «Опрометчивая шутка», «Красотка Мо просчиталась» и другие.

Стремясь потрафить вкусам широкого читателя, создатели городской прозы придавали большое значение увлекательной интриге. В XVI–XVII веках «занимательность» (по-китайски «цюй») становится своеобразной эстетической категорией, столь же неотъемлемым качеством повествовательной прозы, как ее «удивительность» («ци») и «общедоступность» («тунсу»). В эстетике высокой литературы эта категория фактически отсутствовала. В понятие «цюй» входили и занимательность сюжета, и стремительность действия, и необычность обстоятельств, в которых оказывались герои. Фэн Мэнлун писал в свое время: «Посмотрите, как нынешние рассказчики живописуют свои истории, которые вызывают радость и страх, скорбь и слезы, как заставляют они человека петь или пускаться в пляс». Автор, разумеется, говорит здесь прежде всего об эмоциональной насыщенности повестей, однако создается она определенными художественными приемами.

Видное место среди них занимает неожиданность ситуаций, в которых оказываются герои. Они возникают из-за оплошности, опрометчивости поступков, ошибок или разного рода благоглупости. Подобный прием мы видим в истории о легкомысленном сюцае Цзяне, который случайно обмолвился неосторожным словом в доме почтенного человека («Опрометчивая шутка»), или в рассказе о незадачливом болтуне Лю Дуншане, что хвастался своими боевыми подвигами («Злоключения хвастуна»), или в полуволшебной истории о Ван Чэне, по глупости подстрелившем лиса-оборотня («Месть лиса»). Первоначальное действие, играющее роль своеобразной сюжетной пружины, сразу же вызывает ответное действие, имеющее неожиданные последствия и непредсказуемые результаты. Какой-то поступок (проступок) ведет к нарушению логической схемы обычных человеческих действий. Такое смещение привычных и обычных сюжетных координат становится нормой в подобных сюжетах. М. М. Бахтин о них писал, что «неожиданного ждут, и ждут только неожиданного. Весь мир подводится под категорию „вдруг“, категорию чудесной и неожиданной случайности».

Естественно, что большую роль в этих авантюрных по своей природе повестях играют всякого рода пропажи, кражи, исчезновения, подчеркивающие элемент случайности и неожиданности. Неожиданно пропала невеста, что вызывает целый каскад занимательных ситуаций. Торговец теряет мешочек с жемчужинами, и эта потеря определяет увлекательное развитие последующего повествования. В повести «Судья Сюй видит сон-загадку» читатель наблюдает за самыми разными пропажами и исчезновениями. Таинственно исчезают деньги торговца, накопленные за долгие годы коммерческой деятельности на чужбине. Потом торговец вдруг умирает. Затем неожиданно пропадает возница, который везет гроб умершего героя. Вскоре погибает брат умершего, и т. д. Все эти исчезновения и пропажи, странные смерти рождают мотив поисков, что, в свою очередь, создает острые и неожиданные коллизии в рассказе. Они держат читателя в постоянном напряжении и в полном неведении того, что еще может нежданно-негаданно произойти.

Мотив исчезновения и поисков — важный художественный элемент многих повествований. Это стержень, на котором часто держится занимательность сюжета. Примечательно, что особую роль в таких повестях приобретают тайна и загадка, которые представляют собой сгусток всего неожиданного и случайного. По существу, рассказы о пропажах и исчезновениях также несут в себе заряд непонятного, загадочного. Сюжет повести о судье Сюе уже в самом начале содержит в себе элемент загадочности. Тайна рассеивается лишь в конце, когда мудрый судья раскрывает загадку пропавших денег и тайну загадочных смертей. В некоторых повестях тайна является главной пружиной всего сюжетного действия и его ядром. В повести «Трижды оживший Сунь» стряпчий Сунь встречает гадателя, который предрекает ему скорую смерть и даже указывает день и час, когда она настанет. Стряпчий, придя домой, рассказывает о странной беседе своей жене, а ночью происходит нечто неожиданное и таинственное — Сунь внезапно выходит из дома и погибает. Так рождается тайна, которую читатель разгадывает вплоть до конца истории. Лишь в финале он узнает истину.

Тайна в сюжете нередко сочетается с подлинной загадкой в тексте, которая, таким образом, становится важной составной частью сюжетной тайны: загадка иероглифическая, ассоциативная, анаграмма и прочее. Такую загадку, к примеру, загадывают духи судье Бао, разбирающему таинственное дело. Во сне он видит парные свитки с письменами, которые судья сразу не может понять. Подобную загадку слышит во сне другой судья — Сюй, расследующий тайну убийства торговца — сюцая Вана. Загадка намекает, что в таинственной смерти повинны монахи.

Сюжеты с тайной-загадкой составляют костяк распространенного в китайской литературе жанра так называемой «судебной прозы» — гунъань (романы и повести), которой, по существу, нет эквивалентов в западной литературе. Истории-гунъань пользовались огромной по пулярностью в Китае, о чем свидетельствует многочисленность рассказов о запутанных судебных делах и мудрых судьях, их разрешающих. Отдельные истории соединялись в огромные циклы (например, о судье Бао, Хай Жуе). Многие повести в собраниях Фэна и Лина восходят к реальным судебным историям, изложенным в старых книгах-судебниках эпох Тан и Сун. Казусы из таких судебников (примером может служить известная книга «Сопоставление дел под сенью дикой груши») легли в основу последующих литературных сюжетов. Истории жанра гунъань — образец хорошо разработанного в сюжетном отношении повествования с затейливой интригой. Примером могут служить та же история о стряпчем Суне и другие, представленные в книге.

Важной особенностью многих повестей является тесное сплетение реального и ирреального в одном повествовании, что также подчеркивает необычность и неожиданность истории, то есть ту «удивительность», которая составляет сердцевину занимательной интриги. Огромная роль волшебного, сверхъестественного — дань традиции, отражавшей миросозерцание людей. Художественный метод литераторов той поры подразумевал такое «вполне естественное» слияние реального и волшебного, правды с вымыслом в одном повествовании. Об этом, конечно, прежде всего свидетельствуют чисто волшебные рассказы. Однако ирреальное столь же часто присутствует во вполне реалистических сюжетах, в которых оно играет роль своего рода литературного приема. С такой художественной условностью мы сталкиваемся в бытовых по своему характеру историях. В повести о стряпчем Суне служанке Инъэр вдруг является дух хозяина, хотя вся ситуация вполне реальна. Появление духа подчеркивает необычность ситуации. Судье Бао видится сон с загадкой. Это, конечно, также чистое волшебство (хотя сам по себе вещий сон может быть и «реален»), но в еще большей степени это и художественная условность. В «судебной прозе» элемент волшебного часто несет литературную нагрузку: с его помощью и ныне разрешаются те сюжетные коллизии, которые еще на заре становления жанра не могли быть разрешены иными (реалистическими) средствами. Кроме того, сверхъестественное подчеркивает ту загадочность, таинственность и даже мистичность, которую автор пытается поселить в своем произведении, дабы сделать его максимально интересным. Отсюда, в частности, и вещие сны в сюжете, и видения («Сожжение храма Драгоценного Лотоса»). Все эти, по существу, литературные приемы призваны играть роль «двигателя» сюжетного действия — его spiritus movens.

Именно такой пружиной сюжетного действия является элемент сверхъестественности в повести «Золотой угорь». Конвойный Цзи Ань поймал в пруду странного угря, который говорит человечьим голосом. Жена конвойного разделывает угря, и с этого момента начинаются злоключения семьи, которые, кстати сказать, носят вполне реальный характер. Причудливое переплетение волшебного и реального мы видим в «Повести о Белой змейке», «Мести лиса» и других произведениях. Элемент волшебного в сюжете усиливает эффект его занимательности.

Старая повествовательная проза Китая и городская повесть как часть ее предназначались для легкого чтения, однако сводить все ее особенности лишь к развлекательности было бы ошибкой. Во всяком случае, сами авторы, как и многие литераторы той поры — почитатели этой литературы, всегда старались развеять ходячее представление о повестях как об этаких «беседах после чая». Они всячески подчеркивали именно «серьезный» характер своих произведений, видели в них литературу, призванную не только доставить людям удовольствие, но и, главное, чему-то их научить. Как и Боккаччо, литераторы заостряли внимание на «учительной стороне» (А. Н. Веселовский) повестей. Они хотели, чтобы читатели видели в этой литературе большой и глубокий смысл, лишь прикрытый снаружи пестрыми и затейливыми одеждами занимательности. Эту черту выразил автор предисловия к «Слову вечному, мир пробуждающему» — некий Отшельник Кэ-и, которым, как сейчас считается был сам Фэн Мэнлун. Он писал, что истории, подобные тем, с которыми читатель познакомился в «Троесловии», способны «пробудить» человека, погруженного в дурной сон или «пьяный морок». Он и другие литераторы писали об огромной силе воздействия Слова, способного лечить людей, как лечат больного с помощью лечебных игл. И не случайно один из поклонников демократической прозы литератор Цзинь Шэнтань говорил, что, читая подобные книги, «следует обмести вокруг пыль и возжечь благовония, дабы проникнуться особым к ним почтением».

Действительно, чисто занимательные истории несут сильную нравоучительную нагрузку. В одних осуждается жадность, в других — коварство или подлость, в третьих — распутство. Восхваляются и человеческие достоинства. В изящной повести «Три промаха поэта», где мы знакомимся с эпизодами из жизни двух знаменитых сунских литераторов и общественных деятелей (Ван Аньши и Су Дунпо), основной сюжет излагается в рамках отчетливого нравоучения — осуждения людей самодовольных и самонадеянных. Эта идея намечается уже в поэтической интродукции, после чего следует такое рассуждение автора: «О чем эти стихи? О том, что не должно смертным презирать других смертных и тешиться самодовольством. Еще древние мудрецы учили: «Самодовольство навлекает беды, скромность приносит пользу». После таких сентенций автор рассказывает назидательные истории о двух дурных государях — Цзе и Чжоу, о распре из-за богатства царедворцев Ши Чуна и Ван Кая и прочие. Последующий рассказ о Ван Аньши и Су Дунпо воспринимается через призму такого нравоучения.

Чисто развлекательная повесть о сюцае Вэньжэне и его любовных приключениях в женском монастыре предваряется рассуждениями о важности прочного брака и тех бедах, которые несет любострастие. «Из стихов видно, что брачный союз — дело нешуточное», — пишет автор. К нему надобно подходить серьезно. Между тем есть люди, которые «при виде какой-нибудь прелестницы готовы, как говорится, стащить курицу или пса». Автор подробно объясняет, кто эти нехорошие люди. В прологе, следующем за авторскими рассуждениями, развертывается история о монахе, который, переодевшись в женское платье, занимался в обители блудом. За проступками следует наказание, которое сопровождается очередными авторскими поучениями. Естественно, что после таких разъяснений читатель воспринимает рассказ как произведение вполне серьезное. Таким образом, серьезность и занимательность сливались в рамках одного повествования.

Городская повесть имела множество разновидностей: истории волшебные, любовные, приключенческие и другие. Все они представляли собой традиционные литературные жанры, которые встречались еще в средневековой новелле. В произведениях Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу важное место приобретают бытовые и нравоописательные сюжеты. Повести с такими сюжетами содержат в себе богатейший материал для познания жизни той поры. Подобно крупнейшему нравоописательному роману конца XVI века «Цзинь, Пин, Мэй, или Цветы сливы в золотой вазе», запечатлевшему картины быта и нравов этого времени, повести Фэна и Лина не менее ярко и, возможно, более разносторонне изобразили жизнь самых различных слоев общества: чиновного сословия, торговцев, ремесленников, монашества, городской голытьбы, крестьян. Городские повести в своей совокупности составляют своеобразную энциклопедию быта времени их создания. В повести «Утаенный договор» показаны нравы семьи зажиточного селянина. В истории об «ученых» торговцах-братьях Ван мы видим картинки жизни торгового сословия. В повести «Поле алых цветов» рассказывается о деятельности чиновников и местных богатеев-помещиков. Читатель знакомится с делопроизводством в административных управах — ямынях, с домашним укладом чиновников, ученых мужей. Кисть писателя живописует быт и нравы монастырей, изображает жизнь в местах увеселений и в веселых заведениях. Без большого преувеличения скажем, что по произведениям быто- и нравоописательного жанра можно хорошо представить себе общественную и частную жизнь людей, находящихся на разных ступенях социальной лестницы. Что касается приключенчества, то оно не мешает широкому показу нравов, даже расширяет картину их изображения. Откровенная авантюрность сюжета является важным художественным средством, с помощью которого «узнаются» разные стороны человеческого быта и деятельности, а нравоучительный подтекст побуждает читателя дать им соответствующую оценку.

Поразительна «этнографическая» насыщенность повестей. В повести о братьях Ван подробно говорится о коммерческом предпринимательстве. В «Утаенном договоре» показываются сложные взаимоотношения в феодальной семье в связи с делом о наследстве. В повествовании «Украденная невеста» мы видим картины свадебной церемонии, а в истории «Человечья нога» — ростовщическую деятельность. Во многих повестях читатель знакомится с монастырскими нравами, а в повестях гунъань — со сложной судебной и административной машинерией. Эти «профессиональные» описания придают особый этнографический колорит повествованию, создают широкий общественный фон.

В этой связи нельзя не сказать о серьезной социальной значимости многих произведений, прежде всего нравоописательного жанра. Здесь авторы специально заостряют внимание на отдельных социальных явлениях, дают им свою оценку. Характерно, что нередко их оценка не совпадает с общепризнанным «ортодоксальным» мнением, и это говорит о самостоятельности и независимости авторских суждений. «Проделки Праздного Дракона» — повесть о пройдохе и воре. Однако герой-плут, несомненно, симпатичен автору, который восхищается и его умом, и благородством, хотя его «подвиги», мягко говоря, сомнительны с точки зрения общественной морали. Но вот что пишет автор в конце повести: «Его можно назвать благородной душой среди мошеннической братии. И не только среди мошенников блещет он своим благородством! Разве можно сравнить его с теми, кто носит высокие шапки и широкие пояса, — с лицемерными и алчными чиновниками, которые ослеплены духом корысти и забыли, что такое справедливость?..» Сочувственное отношение к ловкому и умному мошеннику в определенной мере отражает социальную позицию автора. Более отчетливо она проглядывается в историях, где изображаются сложные социальные явления, говорится об общественных непорядках и пороках. Здесь социальный голос авторов иногда бывает особенно слышен, он наполнен нотками осуждения, критики, неприязни. Порой повествование носит сатирический или разоблачительный характер. Авторы не только осуждают недостатки отдельных людей, но и пороки социальных групп. Не случайно многие сюжеты отражают поведение монахов, поступки чиновников, то есть представителей тех общественных прослоек, которые были носителями многих социальных недугов. Монашество (как это было и в западноевропейской новеллистике) — весьма распространенный объект изображения. Роль монаха в повествовании довольно разнообразна, часто монах не только лишен ореола святости (правда, немало рассказов, насыщенных «религиозностью», отражают и эту черту), но выступает как отрицательный персонаж — объект авторской насмешки и осуждения. Монахи — участники разного рода козней, мошенств и прежде всего любодеяния. В повести «Человечья нога» читатель видит монаха — вымогателя и шантажиста. В прологе повести писатель ведет речь о монахе-лицедее, превратившем святую обитель в вертеп. В повести «Две монахини и блудодей» в довольно неприглядном виде показаны представительницы женского клира, не уступающие в любодеяниях распутной мужской братии. Авторы всякий раз находят для них самые пестрые краски и разные изобразительные средства, начиная от легкого юмора и кончая ядовитым сарказмом.

Объектами осмеяния и критики являются также некоторые представители чиновного мира, ученого сословия. Так, яркий портрет злодея-чиновника показан в повести «Поле алых цветов», где рассказывается об экс-судье Яне Бешеном. Этот представитель социальных верхов (автор говорит, что герой даже имеет высшую ученую степень цзиньши) не просто мздоимец и мошенник — он настоящий хищник и злодей: «Если встать ему поперек дороги, пусть даже случайно, он непременно отомстит, и непременно тайком, исподтишка». А далее читатель узнает, что этот ученый муж и бывший судья к тому же и убийца, который держит подле себя прихвостней — несколько десятков лютых разбойников. В образе Яна концентрируется неприязнь, которую испытывали люди (а вместе с ними и автор) к худшим представителям власти. О том, что подобное отношение не случайно, говорят многочисленные авторские ремарки — сентенции, в которых авторы осуждают алчность, тупость, жестокость чиновников — обладателей «высоких шапок и широких поясов». Эх, если бы они были почестнее да поскромнее, менее алчны и корыстолюбивы (звучит внутренний голос автора-рассказчика), то все на земле было бы иначе!

Некоторые повести, при всей затейливости сюжетов, не лишены известной философичности. Они обращают внимание читателя на сложные вопросы бытия, общественной жизни. Не случайно, например, в них встречается имя Конфуция (древнего мыслителя, основоположника этико-политического учения), а также имена философов Лe-цзы, Чжуан-цзы — предтечей социальных утопий и глашатаев религиозно-философских идей. Здесь к месту будет упомянуть и многочисленные исторические реминисценции, ассоциации, вызывающие у читателя интерес к проблемам истории. В повести «Путь к Заоблачным Вратам», которая излагается как некое волшебное путешествие героя, заключена сложная философская идея поисков земли обетованной. Это своего рода социальная утопия, таящая в себе и мысль о поисках путей к бессмертию, о чем говорили в своих притчах Ле-цзы или Чжуан-цзы, которую поэтически раскрыл в своем знаменитом «Персиковом источнике» поэт Тао Юаньмин. О круговерти жизни и смерти, яви и сна своеобразно рассказывается в занимательной истории «Заклятие даоса». Буддийское учение о метемпсихозе — переселении душ, о кальпах — гибели и возрождении мира, а также о воздаянии излагается во многих повестях, в той или иной степени связанных с религиозными проблемами. Словом, эта проза неизменно давала читателю богатую пищу для размышлений.

Городские повести — часть огромной демократической культуры, которой были свойственны черты, заметно отличающие ее от культуры элитарной. Лучше всего их раскрывает распространенное в то время понятие «тунсу» (оно, кстати сказать, существует и сейчас) — «общедоступность» или «простонародность». Слово «тунсу» подразумевало и относительную простоту изображенного человеческого бытия, и безыскусность самих средств художественной изобразительности. Скажем, при изображении человеческих отношений авторы старались избегать манерности и изысканности, свойственных «высокой» прозе. Жизнь, быт в повестях часто изображается подчеркнуто обнаженно, даже грубовато, порой в самом неприглядном виде, что, кстати сказать, давало повод литературным пуристам обвинять авторов в вульгарности, а их произведения — в низменности. Их, конечно, коробили грубые шутки иных героев, фривольность некоторых сцен. Характерно, что особенному поношению со стороны ортодоксов подвергались популярные в то время произведения любовного жанра с их эротикой и натурализмом. Но ведь в безнравственности и даже распущенности обвиняли в свое время и Апулея, и Боккаччо, и Рабле. Отношение к подобным авторам (по словам того же А. Н. Веселовского) складывалось из «наследия честных и лицемерных недоумений». На почве таких «лицемерных недоумений» нередко формировалось и официальное мнение вокруг китайских городских повестей, о которых ортодоксы говорили не иначе как о «бесовстве». Но в этом же «бесовстве» другие современники видели нечто другое — подлинное биение пульса жизни.

В повестях бушует стихия живой речи. Их язык сильно отличается от изящного и утонченного книжного языка — узаконенного в то время языка литературы. Надо, однако, уточнить, что язык повестей вовсе не прост, напротив, он в художественном отношении необычайно богат, многоцветен и многообразен, таит в себе как богатство книжности, так и очарование живой речи. Он как бы соткан из двух нитей художественной образности, создающей сложный и яркий рисунок, сверкает образными речениями, крылатыми фразами, пословицами и поговорками, для понимания которых требовались начитанность, немалая, культура. Китайский читатель обладал этой культурой и был подготовлен к тому, что любовная встреча здесь называлась игрою в «тучку и дождь», привлекательный мужчина — неизменно красавец Пань Ань, прелестная женщина — красотка Си Ши, а богач здесь всегда Ши Чун, обладатель несметных сокровищ. Эти и многие другие образы требовали знания соответствующих историй, которые, впрочем, неоднократно встречались в других сюжетах. Здесь были менее сложные, но не менее яркие образы: растерянный любовник напоминает снежного льва, оказавшегося возле горячего пламени; змея здесь оказывается толщиной с бадью, а «напомаженные головки» резвятся в «чертогах ветра и луны». Здесь любовники, слившись в поцелуе, изображают иероглиф «люй» (два соединенных рта). Человеческие поступки часто воспроизводятся в поговорках «простоватых, но точных»: «Кусок украл черный кобель, а белому нагорело. Беда непременно нагрянет в наказанье за черное дело». Подобным словесным образам несть числа, и они создают неповторимый колорит всего повествования, которое надолго остается в памяти читателя. Не случайно один литератор XVI века сравнивал повести с кораблем, на котором из дальних земель прибыли высокие гости. Все есть на их судне: «кораллы и агаты, „ночной блеск“ и перлы мунань, и все сияет дивным блеском». Современный читатель может присоединиться к этому несколько вычурному, но точному сравнению старого книжника.

Д. Воскресенский

Проделки Праздного Дракона

Двадцать пять повестей XVI–XVII веков

Золотой угорь[1]

День за днем проводили они

в тумане пьяного сна,

Но тотчас в горы гулять поспешили,

узнав, что уходит весна.

Когда миновали скит в бамбуках,

услышали речи монаха —

Сказал: «Быстротечна земная жизнь[2] —

проплывет в мгновенье она».

Говорят, что во времена Великой династии Сун[3] жил некий Цзи Ань, служивший конвойным в Северной управе, то бишь в Тайном приказе. Дома у него лишь он да жена, больше ни единой души. Стояли жаркие летние дни. Как-то, сменившись с дежурства, конвойный сидел дома, изнывая от скуки и жары. И вдруг мелькнула мысль: почему бы не сходить порыбачить? Собрал рыболовные снасти и отправился к пруду Золотого Сияния. Сидел он долго, почти целый день, но все без толку. Чертыхнувшись, он решил было складывать удочки, как вдруг заметил, что поплавок дернулся. Цзи Ань сделал подсечку и вытащил рыбину. Поминая Небо добрым, словом, он швырнул добычу в корзину, толком даже не разобравшись, что поймал. Собрал снасти и отправился в обратный путь. Идет и слышит, будто кто его кличет:

— Цзи Ань!

Обернулся — никого. Пошел дальше.

— Цзи Ань! — вдруг снова раздался голос. — Я — владыка пруда Золотого Сияния. Отпусти меня на волю, и я сделаю тебя богатым! Если погубишь меня, я изведу тебя со всею твоей семьей!

Цзи Ань прислушался — голос как будто доносился из корзины.

— Ну и чудеса! — удивился конвойный и продолжал свой путь. Придя домой, он положил на место снасти, а корзину поставил на пол. Вдруг слышит — зовет жена:

— Муженек! Иди живей в гостевую комнату. Господин тайвэй[4] уже дважды присылал за тобой. Что-то случилось на службе!

— Что там еще стряслось? Зачем меня вызывают?.. У меня же отгул! — только успел проговорить конвойный, как заметил посыльного.

— Конвойный! — крикнул гонец. — Тебя ждет господин тайвэй.

Цзи Ань быстро переоделся и поспешил на службу. Выполнив поручение начальства, он вернулся домой, переоделся и велел жене накрывать на стол. Глядит, а у жены все уже готово — на столе блюдо, а на нем рыбина, которую он изловил.

— Беда! Беда! — в ужасе закричал конвойный. — Конец мой пришел!

— Что ты вопишь? — перепугалась жена. — Ведь ничего не случилось!

— Ты погубила золотого угря — владыку пруда Золотого Сияния, и теперь мне больше не жить! Он сказал, что, если я его отпущу, он принесет мне богатство, а если погублю, изведет всю семью.

— Глупости и враки! — выругала его жена и даже сплюнула с досады. — Где это видано, чтобы угорь говорил человечьим голосом?.. Я его разделала на ужин, потому что в доме больше ничего не было. Если ты отказываешься, я его сама съем. Тоже еще выдумал!

Цзи Ань был очень удручен случившимся. Поздним вечером супруги пошли спать. Сняли одежды, легли. Чувствуя, что муж все еще расстроен, жена стала к нему ластиться, пытаясь расшевелить. В эту ночь она понесла. Через некоторое время у нее вырос живот, увеличились груди, веки отяжелели, взгляд стал сонным. Прошло десять лун, и она почувствовала, что пришла пора родить. Позвали бабку-повитуху, и та приняла девочку. Поистине:

Из года в год без людской заботы

расцветает дикий цветок.

Так и беда нагрянет сама,

когда никто и не ждет.

Счастливые родители назвали девочку Цинну.

Время бежит — словно стрела летит.

Не успели оглянуться — и вот уже девочке исполнилось шестнадцать весен. Смышленая и ловкая, она имела приятную внешность. К тому же была хорошей мастерицей. Родители души в ней не чаяли. Наступил год бинъу эры Спокойствия и Процветания[5]. Как раз в то время в стране началась большая смута[6]. Цзи Ань с женой и дочерью собрали пожитки и подались в чужие края. Через некоторое время Цзи Ань узнал, что императорский двор двинулся в Ханчжоу, и он решил ехать с семьей в Линьань[7]. В пути они находились не день и не два, но вот наконец добрались до места. Найдя временное пристанище, Цзи Ань отыскал своего прежнего начальника и снова поступил в приказ. Впрочем, об этом можно и не рассказывать. Через одного знакомого конвойному удалось приобрести дом, в котором он и обосновался со всей семьей. Как-то они с женой вели разговор о жизни.

— После работы у меня остается много времени, — сказал муж. — Если не заняться каким-нибудь делом, доходов наших надолго не хватит. Мне бы подыскать какую-то дополнительную работенку.

— Я тоже об этом думала, да только ничего не придумала, — сказала жена. — А может, открыть винную лавку? Когда ты будешь на службе, мы с дочкой будем торговать!

— Верно! И у меня была такая мысль!

Конвойный пошел разузнать, как идет торговля у соседей. На следующий день он подыскал и приказчика, парня из чужих мест, который с детства жил в Линьани, промышляя там скупкой и продажей платья. У Чжоу Дэ, или Третьего Чжоу (так звали этого парня, поскольку он был третьим в семье), не было ни отца, ни матери, и жил он один-одинешенек. Итак, Цзи Ань, устроив все нужные дела, выбрал благоприятный день для открытия питейного заведения, и его лавка распахнула двери. Третий Чжоу замещал его в лавке, когда хозяин был на службе, а кроме основной работы занимался еще продажей фруктов возле ворот. Торговали в лавке также жена конвойного и его дочь Цинну.

Прошло несколько месяцев. Чжоу Дэ оказался очень старательным, ни от какой работы не отказывался. Как-то утром Цзи Ань сказал жене:

— Послушай, что я тебе скажу! Только не бранись!

— Что там у тебя?

— Сдается мне, будто наша Цинну в последнее время какая-то странная.

— С чего ты взял? Девочка день и ночь у меня на глазах, я ее никуда от себя не отпускаю.

— Ну, раскудахталась!.. А вот мне кажется, что она перемигивается с нашим приказчиком!

На том разговор и кончился. Однажды, когда отца не было дома, мать позвала дочь и сказала:

— Дочка! Мне надо с тобой поговорить. Только отвечай правду, ничего не скрывай!

— Что случилось, матушка?

— Все эти дни я к тебе приглядываюсь, и кажется, что ты будто бы изменилась, словно затяжелела. Не скрывай от меня, говори начистоту!

Цинну стала отнекиваться, но в ответах то и дело путалась, говорила невпопад, неуверенно, то бледнела, то заливалась румянцем. Мать все это, конечно, приметила.

— Говори правду! — приказала она и, схватив дочь за рукав, принялась внимательно разглядывать со всех сторон. И вдруг все поняла. Сначала заохала и запричитала, а потом стала бить девушку по щекам.

— Говори, кто тебя испоганил?

Не стерпев побоев, Цинну призналась:

— С Третьим Чжоу у нас… — заплакала она.

— Что теперь делать? — прошептала мать, но громко кричать побоялась. — Что я скажу отцу, когда он вернется? Какой позор!

А в это время Чжоу Дэ, ни о чем не подозревая, торговал вином возле ворот дома.

Вечером, когда Цзи Ань вернулся со службы и успел отдохнуть, жена, накрывая на стол, сказала:

— Мне надо тебе сообщить одну вещь… Ты был тогда прав. Наша негодница спуталась с Чжоу… Он ее, кажись, испортил.

Если б конвойный не услышал этих слов, быть может, все кончилось бы благополучно, но, узнав такую новость, он пришел в ярость. Как говорится:

Злоба в печень проникла,

Ярость в сердце возникла.

Он бросился к двери, намереваясь задать приказчику хорошую взбучку, но жена преградила ему дорогу:

— Надо хорошенько все обдумать! Ну, отлупишь ты его, а какой в этом прок? Все одно — опозорились!

— Эту негодницу я одно время хотел отдать в добрый дом в услужение, а она вон что выкинула!.. Если мы не смогли правильно ее воспитать, значит, остается убить ее — и шабаш!

Жена стала мужа уговаривать, и через некоторое время гнев его немного поутих. Но что делать? Жена принялась неторопливо объяснять свой план. Послушайте такую присказку:

Цикада заранее знает, когда

подует осенний ветер;

Но когда придет к человеку смерть,

не знает никто на свете.

— Есть только один выход избежать позора, — сказала жена.

— Ну говори!

— Третий Чжоу у нас работает уже давно, и мы его хорошо знаем. Почему бы нам их не поженить?

Рассказчик! Наверное, лучше было не отдавать Цинну за этого парня, а просто прогнать его прочь. Сначала, быть может, многие стали бы посмеиваться над конвойным, но потом досужие разговоры прекратились бы сами собой.

Но Цзи Ань согласился с предложением жены. Третьему Чжоу он пока ничего не сказал, однако в доме ночевать больше не разрешил.

«Интересно, что у них произошло? — гадал парень, отправляясь к себе. — С чего это хозяин услал меня нынче со двора?.. Да и хозяйка утром устроила дочери взбучку… Неужели они пронюхали? Если Цинну проболталась, меня могут потянуть в суд. Что делать?» В голову ничего не приходило. Поистине:

Вместе всегда летают

ворона и сорока[8],

Но радости или горю

никто не ведает срока.

Оставим пока праздные разговоры и вернемся к нашим героям. В скором времени конвойный послал к Третьему Чжоу сватов. Затем они договорились о приданом, о свадебных подарках, и наконец был назначен день свадьбы. Но об этом можно и не рассказывать. Чжоу поселился в семье Цзи, и молодые супруги стали жить душа в душу, тайно мечтая, однако, побыстрее покинуть дом родителей. Третий Чжоу работать стал спустя рукава. Утром поднимался поздно, а ложился пораньше. Словом, совсем обленился, и о нем пошла дурная слава. В конце концов у конвойного лопнуло терпение, и он как-то сцепился с зятем, а потом ссоры стали происходить постоянно. Посоветовавшись с женой, Цзи Ань решил подать в суд и просить начальство расторгнуть брак. Он уже давно подумывал об этом, да боялся, что его засмеют, а сейчас твердо решил избавиться от парня. Соседи поначалу пытались было отговорить конвойного, но тот ни в какую. Он пожаловался судье, что Третий Чжоу, принятый в дом зятем, ведет себя непристойно. Делу дали ход. Вскоре Третьему Чжоу пришлось покинуть дом Цзи Аня — его брак с Цинну расторгли. Цинну осталась одна, недовольная и злая, но спорить с отцом она побоялась. Прошло около полугода. Как-то раз в доме конвойного Цзи появилась нежданная гостья — сваха. Удобно усевшись, она завела такой разговор:

— Я пришла к вам по делу… Слышала, что у вас есть дочка на выданье.

— Если у тебя на примете приличный человек, мы не прочь, чтобы ты устроила счастливый союз, — сказала Цзи Ань.

— Есть некий Ци Цин. В свое время он служил в отряде Крылатых Тигров[9], а сейчас работает посыльным у одного крупного чиновника.

Поняв, что предлагают неплохую партию, Цзи Ань согласился и передал ей карточку со знаками невесты[10].

— Матушка! Уж ты потрудись, пожалуйста, — сказала жена конвойного, после того как было выпито изрядное количество чарок, — а если все образуется, мы тебя отблагодарим!

Сваха ушла, и супруги продолжали беседу.

— Кажется, подвернулась удача! — проговорил конвойный. — Прежде всего, он из служивого сословия; к тому же человек в возрасте, а значит, определившийся и устоявшийся. Главное же, что этот негодник Чжоу больше не сунется, потому что у дочки муж будет не кто-нибудь, а служащий ямыня[11]… Этого Ци Цина я немного знаю, человек как будто порядочный.

Свадебные дела разворачивались стремительно. Ловкая сваха обо всем быстро договорилась, и свадьба была сыграна без промедления и лишних церемоний.

В одной поговорке говорится: «Девушка и юноша близки друг другу чувствами своими и пылкостью страсти». Здесь же все получилось как раз наоборот. Скоро оказалось, что молодожены не подходят друг другу. Ци Цин был уже в летах, и, само собой, это не слишком устраивало Цинну. На этой почве у них то и дело возникали ссоры. Казалось, дня не проходило спокойно. Родители поняли, что и этот брак получился неудачный, лучше его побыстрее кончать. Конвойный снова подал прошение властям и через приятелей добился, чтобы в ямыне утвердили развод. Ци Цин, который не имел особой поддержки в управе, остался с носом. У него отняли брачную бумагу и лишили жены. С горя он напился, пошел к дому конвойного и принялся буянить. Может быть, как раз в этот день кто-то придумал такую поговорку: «Чжан пил вино, а опьянел Ли»[12]. Или еще: «Нож всадили в иву, а из тутовника брызнула кровь». Есть на этот счет такие стихи:

В уютном гнездышке жили они,

и жизнь им была по нраву.

Но кто-то решил отправить письмо

в судебную управу.

В нем много было написано

про выгоду и про славу.

Уж лучше отбросить это письмо,

как злую отраву.

Итак, Ци Цин, напившись пьяным, пришел к дому конвойного Цзи и принялся скандалить, правда, в драку лезть не решался. Он заладил приходить сюда чуть ли не ежедневно. Соседи вначале пытались его урезонить, а потом махнули рукой и перестали обращать внимание. А пьяный Ци Цин всякий раз кричал:

— Эй, Цзи Ань! Собачий сын! Я тебя как-нибудь прирежу!

Соседи не раз слышали эти слова.

Рассказывают, что Цинну по-прежнему жила у родителей. Прошло еще полгода. Как-то в доме снова появилась сваха. Быть может, пришла поболтать, а может, и поговорить о свадьбе. Потолковали о том о сем. Сваха сказала:

— Есть к вам одно дельце. Вот только боюсь, вы рассердитесь, господин конвойный!

— Пришла, так выкладывай! — сказал Цзи.

— У вашей дочки дважды не ладилось с мужьями. Почему бы ей не попытать счастья в третий раз? Может, сейчас ей повезет — подыщем хорошего человека? Поживет у него лет пять наложницей, а там видно будет. И потом замуж не поздно…

— Я бы не против… — буркнул конвойный. — Только мы уже дважды попадали впросак, да и поистратились порядком… А на кого намекаешь?

— Матушка! В чей дом ты собираешься определить нашу дочку? — спросила жена.

— Есть один служивый, которому приглянулась Цинну. Он видел ее как-то раз в вашей лавке, когда заходил выпить. Сегодня специально послал меня к вам договориться. Он — инспектор из гарнизона Гаою,[13] приехал сюда по служебным делам. В наших краях он живет один. Ну, конечно, если уедет к себе на родину, он возьмет Цинну с собой. Как, господин конвойный, согласны?

Супруги посовещались.

— Матушка, если все так, как ты говоришь, нам отказываться вроде не стоит. Устраивай!

В тот же вечер они обо всем договорились, составили свадебную бумагу, и в один из благоприятных дней Цинну, простившись с родителями, отправилась в новый дом. Есть такие слова, которые могут служить предостережением тем, кто покидает родные места. Ведь им, возможно, уже никогда не придется свидеться со своими близкими:

Небо расслышит звуки

даже в безмолвной тиши.

В зарослях густо-зеленых

следы отыскать нелегко.

То, что в жизни нам нужно,

вовсе не так далеко —

Оно находится рядом,

в глубинах нашей души.

Инспектора из гарнизона Гаою, который взял Цинну наложницей, звали Ли Цзыю. Его семья осталась в родных местах, а сюда он приехал один по служебным делам. С Цинну он сразу же поладил и полюбил ее. Молодая женщина жила в полном достатке, ни в чем не нуждаясь. Было все у нее: и наряды, и угощения, — словом, жизнь текла вольготно. Как говорится: днем праздник Холодной Пищи, ночью — праздник Фонарей[14]. Прошло несколько месяцев. Однажды инспектор Ли получил из родных мест письмо, в котором ему было велено поторопиться домой. Поскольку Ли Цзыю в столице сильно поистратился, он не стал мешкать. Поскорее закончил дела, собрал пожитки и, купив подарки, нанял лодку, которая должна была его доставить к самому дому. В дороге он, как водится, любовался цветами и наслаждался вином, то есть развлекался как мог, стараясь продлить удовольствие. Наконец он добрался до дома, где его встретили слуги и жена.

— Наверное, тебе было нелегко одной управляться с хозяйством, — сказал жене Ли Цзыю после взаимных приветствий и, подозвав Цинну, велел ей поклониться супруге. Цинну, низко опустив голову, подошла ближе.

— Можешь не кланяться! — сказала жена Ли, видя замешательство гостьи. — Кто это? — спросила она мужа.

— Не скрою от тебя, в столице я чувствовал себя совсем одиноким, утром и вечером все один да один, за мной некому было ухаживать. Тогда я решил взять себе подружку. Вот привез ее сюда, чтобы она прислуживала тебе.

Жена инспектора бросила на гостью недоброжелательный взгляд.

— Понятное дело! — проговорила она. — Значит, развлекалась с моим мужем? Только здесь тебе делать нечего!

— Госпожа! Меня забросил сюда случай. Войдите в мое положение, я же покинула свою родину! — проговорила Цинну.

Супруга инспектора позвала двух служанок и приказала:

— Уберите эту девку с глаз долой! Сорвите с нее одежду и дайте грубую холстину, снимите туфли, сделайте волосы как у прислуги… Пусть работает на кухне: таскает воду и топит печь!

Цинну зарыдала.

— Пожалейте хотя бы ради моих родителей! — взмолилась она. — Если я не нужна, отправьте меня обратно. Я верну вам все ваши деньги.

— Хочешь уехать — скатертью дорога! Но сначала я тебя проучу — поработаешь у меня на кухне! Это за то, что ты слишком много веселилась!

Цинну пожаловалась хозяину:

— Зачем вы меня сюда привезли? Чтобы мучить? Поговорите с женой. Упросите ее меня отпустить!

— Ты же видишь, какой у нее характер! С ней не сладит и сам судья Бао[15]! Даже я за свою жизнь не ручаюсь! Придется тебе немного потерпеть. Когда она поостынет, я с ней поговорю!

Молодую женщину отправили на кухню. Через некоторое время Ли Цзыю решил напомнить о ней жене:

— Если девчонка тебе не нужна, мы ее отдадим перекупщику, хоть деньги за нее получим. Стоит ли на нее серчать?

— Наделал дел, а теперь вздумал меня уговаривать?

Жена не переменила своего решения, и Цинну продолжала гнуть спину на кухне. Прошло около месяца. Как-то вечером, когда хозяин проходил мимо кухни, ему послышался чей-то голос. В темноте он едва разглядел Цинну. Женщина подошла к нему и они, обнявшись, заплакали.

— Я не должен был тебя привозить! Ты страдаешь по моей вине! — проговорил Ли Цзыю.

— Сколько еще мне здесь страдать? Когда только кончатся мои мучения! — воскликнула несчастная женщина.

Хозяин вдруг задумался и сказал:

— Есть у меня один план, как тебя спасти! Я уже как-то сказал жене, что лучше всего продать тебя перекупщику. На самом же деле я подыщу укромное место для тебя. Конечно, мне придется поистратиться, но зато я буду приходить к тебе, и мы часто будем вместе. Ну, как мое предложение?

— Еще бы! По крайней мере избавлюсь от этих мук!

Не откладывая в долгий ящик, Ли Цзыю в тот же вечер сказал жене:

— Хватит мучить девчонку! Если она тебе не нужна, я продам ее перекупщику!

На этот раз жена не стала возражать, и все закончилось без лишнего шума. Хозяин поручил Чжан Линю, своему доверенному помощнику-управляющему, устроить Цинну в доме, расположенном через пару улиц от его жилища. Разумеется, жена ничего об этом не знала. С этих пор Ли Цзыю бывал у Цинну едва ли не каждый день. После нескольких чарок вина, которые ему подносила женщина, он удалялся с ней в спальню, и они занимались там делами, о которых не положено говорить открыто.

Надо сказать, что у инспектора был сын, семилетний мальчик по имени Фолан, всеобщий любимец. Иногда он забегал к Цинну поиграть. Отец знал об этом.

— Мой мальчик, — внушал он сыну, — ничего не говори своей маме о старшей сестрице!

И мальчик молчал. Однажды, забежав к Цинну, он застал женщину с Чжан Линем — они пили вино, тесно прижавшись друг к другу.

— Я скажу батюшке! — крикнул мальчик. Чжан Линь бросился прочь.

— Ну зачем ты зря шумишь, мой маленький хозяйчик! — проговорила Цинну, обняв Фолана. — Твоя сестричка пила вино, потому что поджидала тебя… Хочешь, я дам тебе фруктов?

— Все равно расскажу батюшке, — твердил мальчишка. — Скажу, чем вы здесь занимались с Чжан Линем.

Женщина не на шутку перепугалась. «Что нам тогда делать, если мальчишка проговорится? Ну, уж пусть пропадет он, а не я! — решила она. — Видно, нынешний день — день твой последний! Выход у меня один!» И, крепко ухватив мальчика, она бросила его на постель и стала душить полотенцем. Прошли считанные минуты, и жизнь Фолана отлетела к Желтым Источникам[16]. Вот уж действительно:

В мирной душе злобный огонь

может вспыхнуть тотчас.

Как на ветру угасает пламя,

так же и ты угас.

Цинну задушила Фолана. А что делать дальше? Молодая женщина искала решение, когда появился Чжан Линь.

— Проклятый мальчишка сказал, что пожалуется отцу, и я с перепугу его придушила!

Эта новость привела Чжана в ужас.

— Сестрица! Что ты наделала! — пролепетал он в полной растерянности. — У меня же дома мать… Что нам теперь делать?

— У него еще язык поворачивается! Все ведь из-за тебя!.. А мать не только у тебя, но и у меня есть!.. Если же так обернулось, надо искать выход. Помоги мне сложить вещи, я решила бежать к родителям.

Чжану ничего не оставалось, как выполнить ее просьбу. Связав пожитки в узел, они оба выскользнули из дома. Тем временем в семье инспектора уже хватились Фолана. Поиски мальчика привели в дом, где жила Цинну, но там нашли лишь мертвое тело, а злоумышленников и след простыл. О страшном убийстве немедленно доложили в управу, и власти объявили о вознаграждении за поимку преступников. Но об этом мы пока умолчим, а лучше вернемся к беглецам.

Цинну и Чжан Линь добрались до Чжэньцзяна[17]. Все это время Чжана не покидала мысль о матери, которая осталась одна. Мысль о Фолане лишила его покоя, и от всех этих дум он занемог. Пришлось остановиться на каком-то постоялом дворе. Через несколько дней кончились не только деньги, но и вещи, которые можно было заложить или продать.

— У нас нет ни одного медяка! Что будем делать дальше? — вздыхал Чжан. В его глазах стояли слезы. — Видно, придется стать одиноким духом, скитающимся на чужбине[18]!

— Успокойся! Будут у нас деньги! — сказала Цинну.

— Откуда? — удивился Чжан.

— Я умею петь. Думаю, что и здесь не ударю лицом в грязь! Пойду по харчевням с гонгом и стану выступать, быть может, наберу вэней[19] сто. Этого нам вполне хватит.

— Заниматься столь постыдным ремеслом! Ты же из хорошей семьи!

— А что делать? Другого выхода нет! Иначе мы никогда не доберемся до Линьани и не увидим моих родителей!

Так Цинну стала певичкой в харчевнях Чжэньцзяна.

Здесь наш рассказ разделяется на две части.

Говорят, что Третий Чжоу после развода так и не смог найти приличного занятия. Поехал было в родную деревню, но из этого ничего путного не получилось. Тогда он вернулся в Линьань. Его летняя одежда, вся пропитанная потом, к осени вконец истлела и походила на рубище. Между тем наступила поздняя осень, постоянно моросил дождь. Как-то парню довелось проходить мимо дома Цзи Аня, который как раз в этот момент стоял у ворот. Третий Чжоу поздоровался с бывшим тестем.

— Вот шел мимо и увидел вас… — сказал Чжоу. — Приветствую, тестюшка!

Увидев, в каких лохмотьях его бывший зять, конвойный проникся жалостью. Спросить, что произошло с бедолагой, он не решался.

— Заходи, пропусти чарочку! — предложил он.

Ему бы, конечно, не следовало приглашать парня в дом и тем более предлагать вина. Может, тогда ничего бы не произошло. Если бы конвойный знал, что он стоит на пороге жестокой смерти, он ни за что бы этого не сделал. Но Цзи Ань повел гостя в дом.

— Чего ты его привел, с какой стати? — спросила жена, но муж промолчал.

— Давно мы не виделись, — сказал Чжоу. — Мой поклон бывшей теще!

И он стал рассказывать о своих передрягах:

— После развода я заболел, приличной работы не нашел и подался на родину. Но и там мне не повезло!.. А как сестрица? Здорова ли?

— Эх! Говорить не хочется! — промолвил Цзи Ань. — Как ты уехал, мы подыскали ей другого мужа, да что-то не получилось у них. Сейчас она живет у одного чиновника вот уже два с лишним года.

Он велел жене подогреть вина, и они с гостем выпилию Все обошлось тихо, спокойно. Чжоу ушел.

Вечерело. Стал накрапывать дождь. Третий Чжоу, идя по дороге, размышлял: «Спасибо Цзи Аню, предложил даже выпить. Человек он все-таки неплохой, и, как видно, я во всем виноват!.. Но что же мне теперь делать? Наступила осень, а там и зима не за горами. Как пережить холода?»

Издревле говорится, что, если человек дошел до крайности, у него обязательно родится какой-нибудь план. Так и здесь. В голове Чжоу мигом созрело решение: «Сейчас ночь. Вернусь-ка я обратно и попытаюсь открыть у них дверь. Наверное, конвойный с женой уже спят и ничего не услышат. Возьму кое-что из вещей, быть может, перебьюсь зиму!» Он подошел к дому, постоял немного, прислушался. Кругом было тихо, а на дороге — ни души. Чжоу приподнял щеколду, отворил дверь и проскользнул внутрь.

— Ты хорошо закрыл дверь? — послышался голос жены конвойного. — Она вроде как скрипнула!

— Подпер ее, как надо, — ответил Цзи Ань.

— Ишь ты, дождь как заладил! Не ровен час, жулик заберется в такую погоду! Пойди взгляни для порядка!

Конвойный встал с постели и направился к двери.

«Плохо дело! — встревожился Чжоу. — Глядишь, он меня еще схватит, тогда я пропал!» И тут его рука нащупала косарь, лежавший возле очага. Чжоу поднял его и затаился в темноте. Тем временем хозяин прошел к двери. Третий Чжоу пропустил его мимо на шаг-два и что есть мочи хватил по макушке. Ударил, как видно, ловко. Конвойный упал и тут же испустил дух. «А что делать с женой? Придется и ее прикончить!» — подумал Чжоу. Осторожно подобравшись к постели, он откинул полог и быстро прикончил женщину. Затем он зажег светильник и принялся поспешно собирать ценности. Провозился едва ли не до полуночи и наконец с тюком на спине поспешил к Северной заставе. В это время уже рассвело, и многие жители открыли двери. В доме конвойного Цзи царило безмолвие. Соседи смекнули, что дело нечисто.

— Может, с ними что-то случилось? — гадали они. Крикнули раз, другой — никакого ответа. Толкнули дверь. Она оказалась незапертой. Возле самого порога на полу лежал мертвый Цзи Ань. Соседи позвали жену, но ответа не последовало. Они бросились в комнату. Видят, женщина лежит на постели залитая кровью. Огляделись по сторонам — лари и корзины пустые.

— Не иначе, дело рук Ци Цина! Больше некому! — проговорил кто-то из соседей, а другой добавил:

— Каждый день он напивался и лаялся здесь, грозя их убить. Вот и сотворил свое черное дело!

Доложили околоточному. Тот приказал связать ничего не подозревавшего Ци Цина и стащить его в линьаньскую управу. Соседи пошли следом. Когда правителю области доложили о совершенном убийстве, он тут же открыл присутствие и велел без промедления привести злоумышленника в залу.

— Ты имеешь чиновное звание! Как же ты мог убивать и грабить! Как посмел! И где? В стенах Запретного города[20]! — вскричал правитель.

Ци Цин начал оправдываться, но, когда соседи показали, что он не раз ругался да грозился, сразу замолчал. Делу дали ход и направили ко двору на высочайшее утверждение. Скоро последовал ответ: Ци Цина, имеющего чиновное звание, за содеянное в стенах Запретного города злодейство с целью ограбления обезглавить на городском торжище. Так Ци Цин принял смерть. Послушайте такую поговорку:

Взмах топора —

легкий дохнул ветерок,

Рухнуло тело —

хлынул крови поток.

Ци Цина казнили, а настоящий злодей, который порешил двух невинных людей, избежал наказания. Что же тогда говорить о справедливости Неба?! Да, действительно, Небо на сей раз просчиталось! Правда, всему свое время!

Третий Чжоу разными окольными путями да тропинками уходил из Линьани и в один прекрасный день оказался в Чжэньцзяне. Отыскав подходящий постоялый двор, он сложил свои пожитки и от нечего делать пошел прогуляться. Почувствовав голод, он решил выпить и закусить. Вдруг видит лавку, а на ней вывеску: «Весной и летом, в осень и в зимнюю стужу здесь гонят винное зелье. Гость с юга и севера, с востока и запада хмельной упадет на землю». У входа гостя приветствовал хозяин питейного заведения. Он спросил Чжоу, сколько принести вина — шэн[21] или два, и поставил на стол закуски. Третий Чжоу выпил несколько чарок, когда заметил женщину с небольшим гонгом, которая, войдя в заведение, поздоровалась с хозяином. Чжоу оторопел от изумления. Перед ним стояла его прежняя жена Цинну.

— Сестрица! Ты как сюда попала? — спросил он. Усадив ее подле себя на лавку, он велел хозяину принести еще чарку. — Твои родные сказали, что тебя продали какому-то чиновнику. Как ты здесь очутилась?

Цинну заплакала.

Произошло, как говорится в стихах:

Словно иволги щебетанье,

звуки рыданий нежны.

Слезинки, будто жемчужины,

потекли по щекам жены.

— После нашего развода меня снова выдали замуж, да только все плохо кончилось, — рассказала женщина. — Потом родители продали меня одному инспектору из гарнизона Гаою. Поехала я туда, а у него, оказалось, жена. Взъелась она на меня, — понятно, приревновала мужа, — отправила на кухню, заставила носить воду, печь разжигать да обеды готовить. Сколько я мук претерпела — сказать невозможно!

— А как ты здесь очутилась?

— Не стану таиться. Сошлась я с тамошним управляющим Чжаном — из их же поместья. А хозяйский мальчишка нас подглядел и сказал, что пожалуется отцу. Ну, я его и придушила. Что делать дальше? Мы ударились в бега. А тут мой Чжан, как на грех, заболел, лежит сейчас в доме, где мы с ним остановились! Деньги кончились, вот мне и приходится заниматься этим ремеслом, чтобы скопить на дорогу… Как хорошо, что я тебя встретила. Пойдем к нам!

— Нет, лучше не стоит. Этот Чжан, наверное, такой же, как твой отец!

— Не бойся! Я все устрою!

Если бы она не пригласила Третьего Чжоу, может быть, и не случилось еще одной смерти. Но пока послушайте такие стихи:

День на исходе, из терема

аромат сладчайший струится.

Любовь их была на столетья,

а вместе лишь ночь проведут.

Возле окна затворенного

озябшая бьется птица.

Вместе с утренним ветром

их радость навеки умчится.

Третий Чжоу и Цинну, очень довольные встречей, направились на постоялый двор. Надо вам знать, что Цинну прежде хоть немного заботилась о больном Чжане: покупала лекарства, варила настои. Но с появлением Чжоу она перестала обращать на больного внимание. Поел он или нет — ей не было дела. К тому же они с Чжоу стали безобразничать совершенно открыто, отчего Чжан Линь заболел еще тяжелее, и недуг скоро свел его в могилу. Его кончина для бывших супругов была как нельзя кстати. Правда, пришлось потратиться на гроб и похороны, но все эти хлопоты скоро кончились. Третий Чжоу и Цинну вновь стали жить как муж и жена.

Однажды Чжоу сказал:

— Давно хочу с тобой потолковать о твоем занятии. Хватит тебе ходить по лавкам да распевать песни! Я нашел себе дело и теперь сам могу заработать!

— Я не против, ведь это я поневоле…

Супруги жили душа в душу. Но на этот счет есть стихи:

Феникс с подругой у края неба,

там, где плывут облака,

Селезень с уточкой нежно милуются,

склонившись друг к другу, в пруду.

Много радостей у влюбленных,

жаль только — ночь коротка.

Вот и проникла в сердце нежданно

печаль-тоска.

Как-то Цинну в разговоре обмолвилась о давнишнем своем желании вернуться в родные края.

— Я не получала никаких вестей из дома с тех пор, как ушла. Давай поедем к моим родителям, может, они нас простят. Недаром есть поговорка: «Тигр свирепый пожирает всех, кроме своих детенышей».

— Вернуться, конечно, неплохо, только я с тобой не поеду!

Цинну спросила почему. Третий Чжоу долго молчал и мялся, а потом не выдержал и все рассказал. Получилось, что сам на себя смерть накликал, как та бабочка, которая полетела в огонь. Вот уж поистине:

Из-под листьев на ветке цветущей

злые колючки торчат.

В потемках души человеческой

может таиться яд.

Итак, Цинну захотела узнать у мужа о причине отказа, и Третий Чжоу все выложил: так, мол, и так.

— Не скрою от тебя… Убил я твоих родителей, вот почему и подался сюда. Не могу я туда возвращаться!

— За что ты их? — зарыдала Цинну.

— Ну, будет тебе, будет! Конечно, не стоило мне так поступать, но ведь и ты порешила мальчишку. Да и Чжана ты свела в могилу… Они мертвые, и к жизни их все равно не вернешь!

Цинну замолчала, не находя себе оправдания.

Прошло несколько месяцев.

Однажды Третий Чжоу заболел и слег в постель. Деньги, которые он накопил, кончились.

— У нас не осталось ни риса, ни дров, — сказала как-то Цинну. — Что будем делать? Не брани меня, но я решила снова заняться прежним ремеслом. Помнишь поговорку: «Старое решение мудро, и сейчас о нем вспомнили вновь». Как только ты поправишься, мы решим, что делать дальше.

Выхода не было, и Чжоу пришлось смириться. С этого дня Цинну снова начала «погоню за случаем», как в те времена называлось ее ремесло, и каждый день приносила домой несколько связок монет. Третий Чжоу к этому уже привык и не поднимал старого разговора. Наоборот, если жена приходила без денег, он накидывался на нее с бранью.

— Наверное, спуталась с полюбовником, прилипла к нему! — кричал он. Тогда Цинну снова шла в питейные лавки и просила взаймы у знакомых, кто обычно стоял возле стойки. Все деньги она отдавала мужу. Однажды зимней порою, во время сильного снегопада, Цинну стояла возле питейного заведения, облокотившись на поручни. Вдруг в харчевню вошли четверо и сразу же отправились наверх, — видно, выпить. «Кстати пришли, — подумала Цинну. — Здесь я вряд ли дождусь выручки. Вон как снег валит. А приду без денег, он меня отругает! Попробую выпросить у этих гостей!» Она поднялась наверх и раздвинула занавес. Взглянула и обомлела — за столом она увидела слугу из дома инспектора Ли.

— Цинну! — крикнул он. — Вот ты где! Ну и натворила делов!

У женщины от ужаса язык прирос к нёбу.

Власти в Гаою каким-то образом узнали, что беглецы скрываются в Чжэньцзяне, и послали стражников и слугу.

— Где Чжан Линь?

— Заболел и умер… — пролепетала женщина. — Я живу с первым мужем, здесь его повстречала… Этот злодей порешил моих родителей…

Стражники, отставив в сторону чарки, связали Цинну и устремились на постоялый двор, где подняли Третьего Чжоу с постели, скрутили веревками и вместе с Цинну потащили в областную управу. Во время допроса оба сразу признали свою вину. Бумагу об их злодействах отправили ко двору, откуда пришел ответ: Третьего Чжоу за то, что он, позарившись на богатства, убил тестя с тещей, а также Цинну, которая погубила две жизни, обезглавить на городском торжище. В бумаге говорилось и о безвинной смерти Ци Цина, обстоятельства которой предстояло расследовать особо.

Итак, преступление раскрыли, а засим последовало наказание. И вряд ли подобное повторится на улицах и в переулках, ибо глаза людей раскрылись, и они узнали, что кара Неба рано или поздно свершится. Ведь недаром говорят, что три заповеди Кун-цзы[22] согласуются с кодексом Сяо Хэ[23], который был записан на свитке длиною в три чи[24]. Это значит, что судебные законы, существующие в нашей жизни, сочетаются с решением духов из темного мира.

За добро и за злые деянья

непременно расплата грядет.

В жизни рано иль поздно

приходит ее черед.

Впоследствии те, кому довелось слышать эту историю, утверждали, что все произошло из-за золотого угря. Вспомним, как конвойный Цзи бросил его в корзину, а угорь вдруг по-человечьи сказал: «Цзи Ань! Если погубишь меня, я изведу тебя со всею твоей семьей!» Так и получилось, что Цзи Ань с женою действительно распростились с жизнью!.. А при чем здесь Третий Чжоу, Чжан Линь и Ци Цин? По всей видимости, их судьбы были связаны нитью единой, и потому все они попали в одно судебное дело, которое началось с того самого чудесного угря. Конечно же, конвойному не стоило тащить его домой, когда он догадался о том, что угорь — существо не простое. Как-никак, а ведь он говорил по-человечьи и назвался владыкой пруда Золотого Сияния. Правда это была или ложь — сказать трудно, но все же нетрудно было сообразить, что сия тварь, как любое злое наваждение, может принести несчастье и накликать смерть. А посему помните все: не наносите вред существам странным и удивительным. Есть стихи, которые могут служить доказательством истинности этих слов:

Спас Ли Юань[25] красную змейку,

и наградой ему — супруга.

За помощь дракону Сунь И[26] получил

рецепт от любого недуга.

Советуем всем: никогда не губите

диковинных странных тварей —

Их гибель вам принесет несчастья,

но всегда зачтется услуга.

Утаенный договор[27]

Удачи, несчастья, слава, бесславье —

все в небесных руках.

Долго лелеешь планы, и вдруг

тебя постигает крах.

Алчность безмерна, глотает змея

слона, раздирая пасть.

Коль выхода нет, то и богомол

на цикаду может напасть.

Нету на свете таких пилюль,

чтоб жизни продлили года.

Мудрыми сделать потомков твоих

бессильна любая мзда.

Поэтому радостно бедность прими

и жизнь, что тебе суждена.

Тогда, как бессмертный мудрец, познаешь

довольство и счастье сполна!

Рассказывают, что во времена Великой династии Лян[28] жил один богатый человек по фамилии Чжан. Его жена, родив ему единственную дочь, давно умерла, а дочь со временем вышла замуж и осталась жить с отцом. Когда Чжану перевалило за семьдесят, он передал зятю землю и хозяйство по дому, надеясь, что все они будут жить одной дружной семьей, а зять с дочерью станут ухаживать за ним до самой его кончины. Дочь и ее муж с покорным видом приняли это решение и в душе были очень довольны. Разумеется, Чжан, который, как мы сказали, был в летах, уже не помышлял о том, что ему когда-нибудь доведется иметь детей. Старик стал вести спокойную жизнь, ни о чем не заботясь.

Однажды он стоял у ворот, как вдруг из дома выбежал внук и стал звать:

— Дедушка, иди обедать!

— Меня, что ли, кличешь? — спросил старый Чжан.

— Не вас, а своего собственного деда, — ответил мальчишка.

Чжану очень не понравился такой ответ. «Правильно говорят: замужняя дочь — отрезанный ломоть, все равно что чужой человек, — подумал старик, и вдруг у него мелькнула мысль: — А почему бы мне не жениться? Хоть я и в годах, однако же силы мои не иссякли! Быть может, у меня еще родится сын и станет продолжателем моего рода!» Придя к такому решению, он на припрятанные деньги нанял сваху, и та быстро подыскала ему жену из семьи Лу. Вскоре жена понесла, не прошло года, и у старика родился сын. Все родственники пришли с поздравлениями к счастливому Чжану, и только дочь с зятем не радовались.

Старик нарек сына Ифэем, что означало Один Взлет, однако чаще мальчика звали Чжан Иланом, то есть Молодым Чжаном. Прошло два года. Однажды старый Чжан заболел, да так тяжело, что не мог подняться с постели. Чувствуя, что дни его сочтены, он написал два завещания. Передавая один лист жене, он сказал:

— Я женился на тебе потому, что в свое время внук сильно обидел меня непочтительностью. Небо сжалилось надо мной и подарило сына, которому я сейчас отдаю все мое состояние. Жаль, конечно, что он еще мал годами. Поэтому хозяйством пока будет заниматься зять, одной тебе с ним не управиться — ведь как-никак ты женщина… Но свою последнюю волю я сейчас открыто высказать не могу — боюсь, что они замыслят супротив тебя зло. Поэтому я написал особое завещание, в котором скрыта загадка. Спрячь его, а когда сын подрастет, какой-нибудь умный и честный судья разрешит ее. Глядишь, все кончится благополучно!

Госпожа Лу, выполняя волю супруга, спрятала бумагу. Чжан позвал дочь и зятя. Отдав необходимые распоряжения, он достал второй лист завещания и протянул его зятю. Тот прочитал: «Чжан И — не мой сын. Все состояние отдаю моему зятю. Посторонние не имеют никаких прав». Обрадованный зять передал бумагу жене. У старого Чжана были припрятаны кое-какие деньги, которые он отдал госпоже Лу на расходы, и он распорядился снять дом, где она могла бы отдельно жить с сыном.

Через несколько дней старик умер.

— Теперь все наше! — сказал зять после похорон тестя.

Надо ли говорить о том, сколь рады были супруги такому повороту дела?

А теперь мы расскажем о госпоже Лу и ее мальчике. Время летело быстро, и ребенок незаметно вырос. И тогда мать вспомнила о завещании мужа, нашла бумагу и отправилась с сыном в управу. Однако там ей ответили, что все состояние принадлежит дочери Чжана и ее мужу, именно так-де распорядился покойный. Зять, узнав о действиях вдовы, подкупил чиновников ямыня, и те отказались пересматривать дело. В родне быстро сообразили, что Молодому Чжану не по плечу тягаться с зятем отца.

— Не завещание, а смех! — говорили они. — Старый Чжан во время болезни наговорил всякого вздору, из которого ровным счетом ничего не поймешь!

Через некоторое время в уезде появился новый начальник. Прослышав о том, что этот правитель человек деловой и справедливый, вдова с сыном решили попытать счастья еще раз.

— Ваша светлость! — обратилась она к начальнику уезда. — Мой муж перед смертью сказал, что в завещании таится загадка.

Начальник уезда несколько раз внимательно прочитал бумагу и вдруг все понял. Он немедленно распорядился привести в управу дочь Чжана и ее мужа, а также всех родственников и старейшин.

— Ваш отец был, несомненно, очень умным человеком, — сказал чиновник дочери и ее мужу. — Если бы не эта бумага, вы, наверное, так бы и владели всем состоянием. Ну, а теперь слушайте, что на самом деле написано в завещании: «Чжан Ифэй — мой сын. Все состояние отдаю ему. Мой зять — посторонний, а посему не имеет никаких прав». Вы, конечно, спросите, почему знак «фэй» следует понимать по-другому[29]. Я думаю, старик опасался, что вы станете строить козни и в конце концов обведете малолетнего Чжан Ифэя вокруг пальца. Поскольку загадка разрешена, состояние должно перейти к законному владельцу. Ясно?

Начальник уезда поднял кисть и начертал знак, обозначающий окончание дела. Состояние старика возвращалось Молодому Чжану. Супруги остались недовольны таким решением, но вынуждены были смириться. Присутствие закрылось. Вот так все узнали, что старый Чжан еще тогда, когда нарек своего сына Ифэем, имел весьма далекий план. А теперь послушайте стихи:

Не вправе никто из чужого рода

законным наследником стать.

Отец, без сомнения, сыну хотел

богатство свое завещать.

Но смысл завещания долго никто

не мог до конца разгадать.

Лишь мудрый правитель уезда понял,

что наследник — сын, а не зять.

Из рассказанной истории видно, что родственные связи, как близкие, так и далекие, имеют свою определенность. Правда, порой разобраться в них весьма нелегко, однако прозорливый и честный судья рано или поздно все поймет и решит. От него ничего утаить невозможно. Ну, а сейчас я, ничтожный, расскажу еще одну историю, которая называется так: «Бао Драконова Печать ловко заполучил договор о наследстве». Вы спросите, когда и где приключилась эта история. А вот слушайте.

В годы династии Сун возле Западной заставы Бяньляна[30] в местечке под названием Идинфан, что значит слобода Справедливого Установления, жил с женою по фамилии Ян некий Лю Тяньсян, или, как его чаще величали, Лю Старший. Его брат, Лю Тяньжуй, он же Лю Второй, имел жену из рода Чжан. Чтобы не делить хозяйство на части, обе семьи проживали вместе. Лю Тяньсян был бездетным, но его супруга Ян, вышедшая за Старшего Лю вторично, привела с собой в дом девочку — дочь от первого брака. Как говорится в таких случаях, притащила с собой бутыль с маслом. Что до Лю Тяньжуя, то он имел сына по имени Лю Аньчжу. Надо сказать, что в этом же местечке жил некий Ли — старейшина общины, у которого была дочь Динну, родившаяся в один год с Лю Аньчжу. Обе семьи дружили между собой и еще до того, как у них появились дети, договорились в будущем их поженить. Когда Лю Аньчжу исполнилось два года, его отец и старейшина Ли решили помолвить детей всерьез. Не всем это решение пришлось по вкусу. Очень недовольна была жена старшего брата. Женщина весьма недалекая и завистливая, она ждала, когда ее дочь вырастет и выйдет замуж, — ведь тогда ей досталась бы вся доля. Не случайно, что в семье то и дело поднимался разговор о наследстве. К счастью, до скандала не доходило, так как братья жили в мире и дружбе, а жена Лю Тяньжуя отличалась добрым и покладистым нравом.

Как-то случился голодный год — не уродилось ни риса, ни другого зерна. Чтобы уменьшить число едоков в этих местах, власти разослали бумагу, в которой говорилось, что жителям разрешается идти в чужие края на прокорм. Об этом стали подумывать и братья Лю. Как-то Лю Тяньжуй сказал старшему брату:

— Ты уже в возрасте, тебе уезжать тяжелее. Попытаю-ка я счастья в чужих краях, поеду куда-нибудь с женой и сыном.

Лю Тяньсян одобрил решение брата, и они поделились своими планами со старейшиной Ли.

— Нынешний год — неурожайный, голодный, прокормиться здесь будет трудно, — объяснил Лю Тяньсян. — К тому же начальство прислало бумагу, в которой советует отправляться в другие места, чтобы сократить число едоков в семьях. Мы с братом решили: лучше всего, если поедет он с семьей. Ты ведь знаешь, что мы и раньше не хотели делить хозяйства, пусть и сейчас останется все как есть. Но для порядка мы все же думаем составить две договорные бумаги, каждому по одной, в которых будет записано о доме с пристройками, о земле и имуществе. Если Лю Тяньжуй через год-другой вернется, все останется, как и было. Если же лет через десять он не придет, бумага будет доказательством моих прав на имущество. Всякое в жизни может случиться. Мы пригласили тебя сегодня, чтобы ты приложил свою подпись как свидетель.

— Я согласен, — сказал Ли.

Лю Тяньсян достал два листа бумаги и кистью написал: «Хозяин Лю Тяньсян из слободы Справедливого Установления, что у Западной заставы в Восточной столице, а также его брат Лю Тяньжуй и племянник Аньчжу сообщаем. Поскольку наша семья не собрала урожая, младший брат Тяньжуй, исполняя указ властей об уходе в другие края на прокорм, дабы сократить число едоков, добровольно принял решение вместе с женой и сыном идти в чужие места. Имущество и дом мы согласились не разделять. Сей день мы составили две договорные бумаги, дабы каждый мог иметь их при себе как доказательство соглашения.

Год, месяц, день.

Бумагу составили Лю Тяньсян и младший брат Лю Тяньжуй. Свидетель: старейшина Ли».

Все трое поставили подписи, и, после того как каждый из братьев взял по одной бумаге, старейшина Ли отправился домой.

Семья Тяньжуя собрала пожитки и ожидала лишь благоприятного дня для отъезда. И вот такой день наступил. Братья при расставании всплакнули, что до жены Лю Тяньсяна, то она была очень довольна и с нетерпением ждала отъезда родственников. В связи с этим уместно вспомнить стихи, сложенные на мотив песни «Люй Небожитель[31] любуется цветами». Послушайте их:

Две договорных бумаги составили,

каждому брату — своя.

День расставания наступил,

в безмерной печали семья.

Пусто возле жнивья.

Покидают люди дома,

Уходят в чужие края.

Погиб урожай —

здесь не будет житья.

Родину оставляют,

грусть в душе затая.

Рассказывают, что Лю Тяньжую и его семье пришлось перенести много невзгод. Как говорится в таких случаях: спали они у воды, ели они на ветру; у моста с лошади слезут, у переправы садятся в лодку. Прошло немало дней, прежде чем беженцы добрались до уезда Гаопин округа Лучжоу провинции Шаньси и остановились в деревне Сямацунь — Долой с Коня. В этих местах год выдался урожайным, потому и торговые дела шли хорошо. Лю Тяньжуй решил здесь остаться и снял домик у одного местного жителя по имени Чжан Бинъи. Он и жена его Го были люди справедливые, добрые, всегда помогали другим и, хотя были богаты, совсем не гнались за наживой. Чжан имел, кажется, все: и дом и землю, только вот детей не было, что, понятно, сильно удручало супругов. Семья Лю с ее обходительностью и вежливостью сразу пришлась по душе хозяевам, но особенно им полюбился смышленый и симпатичный малыш Аньчжу, которому в то время уже исполнилось три года. Однажды Чжан, посовещавшись с женой, решил сделать маленького Аньчжу своим наследником и послал слугу к Лю Тяньжую. Слуга сказал:

— Господину Чжану очень полюбился ваш малыш, и он решил его усыновить. Значит, вы можете породниться. Хозяин ждет только вашего согласия.

Какие могли быть возражения у супругов Лю, если такой богатый человек, как Чжан, решил сделать их сына своим наследником! Понятно, они сразу же согласились. Лю Тяньжуй при этом заметил:

— Мы, бедняки, не могли об этом и мечтать! Теперь нам следует особенно стараться, не ударить лицом в грязь, быть достойными нашего хозяина.

Такой ответ очень обрадовал Чжана и его жену. В один из благоприятных дней, специально выбранных для церемонии наследования, маленький Аньчжу получил фамилию Чжан. Поскольку его мать имела ту же фамилию, она стала величать хозяина дома старшим братом. Лю Тяньжуй и господин Чжан постоянно ходили друг к другу в гости и так подружились, что стали вроде как родные братья. Причем почтенный Чжан не позволял новой родне даже тратиться на одежду и пищу или нести какие-то расходы по дому.

Прошло полгода, и нежданно-негаданно обрушилось горе. Супруги Лю вдруг заболели заразной болезнью, слегли и уже больше не встали.

Суровый иней внезапно лег

на молодую траву.

Нагрянуло горе, и счастье ушло,

словно по волшебству.

Почтенный Чжан не раз вызывал лекаря — ведь супруги Лю стали для него ближе самых близких родственников. Но, увы, лечение не помогло, больным становилось все хуже и хуже. Через несколько дней супруга Лю Тяньжуя скончалась. Хозяин дома купил гроб и устроил похороны. Убитый горем, Лю Тяньжуй чувствовал себя все хуже. Когда он окончательно понял, что ему уже не выкарабкаться из болезни, он позвал к себе Чжана и сказал:

— Благодетель! Я давно хотел раскрыть одну тайну, да все не решался!

— Брат, мы с тобой близкие люди, все равно что мясо с костями, не таись от меня, говори откровенно! Быть может, по своему неразумению я не смогу помочь, но все же скажи, что тебя беспокоит?

— Перед отъездом из родных мест мы с братом написали две договорные бумаги об имуществе, и каждый взял себе по одной. Всякое может случиться в жизни, а здесь как-никак есть доказательство. Потом, как ты знаешь, я пришел в ваши края и благодаря твоей доброте остался в твоем доме. Но, увы, мой удел оказался коротким, злая судьба хочет, чтобы стал я бесприютным духом… Раньше меня очень тревожило будущее сына, который еще мал годами и неразумен. К счастью, мой благодетель, ты усыновил его, и я уверен, что сын с твоей помощью встанет на ноги. Ведь ты человек редких достоинств и качеств… Я прошу тебя, когда мальчик подрастет, дай ему бумагу с договором и вели отвезти прах его родителей на наше родовое кладбище. Мой сын не должен забывать своего рода! Сейчас я уже ничем не смогу возблагодарить тебя, но в будущей жизни я отплачу за всю твою доброту, буду служить тебе, как осел или лошадь.

Из глаз Лю Тяньжуя полились слезы. Почтенный Чжан, вытирая глаза, принялся успокаивать умирающего и обещал сделать все, как он сказал.

Лю Тяньжуй передал бумагу, а к вечеру его не стало. Чжан купил гроб, заказал похоронные одежды, и супруги были погребены подле родовой могилы семьи Чжан. С этих пор Чжан и его жена стали воспитывать Аньчжу, как родного сына, но до поры до времени не раскрывали тайны его происхождения. Постепенно Аньчжу вырос, и его отдали учиться. Смышленый и развитой не по годам, Аньчжу в десять лет прочитал все сочинения историков и философов, не говоря о Пятикнижии[32]. Ему достаточно было одним глазом взглянуть в книгу, и он мог пересказать ее наизусть. Чжан и его жена души не чаяли в мальчике, который им платил такой же любовью и заботливостью. Ежегодно весной и осенью они брали Аньчжу на кладбище[33] и там заставляли совершать поклоны перед могилой покойных родителей, но при этом ничего ему не объясняли. Время словно стрела летит, солнце с луною мелькают, будто челнок; щелкнешь пальцами — пролетели многие годы. Прошло пятнадцать лет, и Аньчжу исполнилось восемнадцать. Почтенный Чжан, посоветовавшись с женой, решил, что наступила пора рассказать юноше о его родителях и посоветовать ему отвезти их прах в родные места для погребения на родовом кладбище. Как-то во время праздника Чистых и Светлых Дней, когда совершается поминовение усопших, все трое отправились на кладбище. Аньчжу, остановившись возле могилы родителей, вдруг спросил:

— Батюшка! Почему вы всегда заставляете меня совершать перед этой могилой поклон? Раньше я не спрашивал, а теперь решил узнать: какие родственники здесь похоронены?

— Сынок! Я давно собирался тебе рассказать, да все боялся, что ты, узнав о своих настоящих родителях, охладеешь к нам, забудешь, что мы тебя растили… Так вот слушай! На самом деле твоя фамилия не Чжан и ты не из наших мест. Твоя настоящая фамилия Лю. Ты — сын Лю Тяньжуя из Восточной столицы. Он проживал там возле Западной заставы в слободе Справедливого Установления. У тебя есть дядя Лю Тяньсян, который и сейчас живет в тех местах. Случилось как-то, что год выпал голодный, и власти решили сократить в тех местах число едоков. И тогда твои родители приехали с тобой в наши места на прокорм. К несчастью, они неожиданно умерли, и я похоронил их здесь. Твой отец перед кончиной передал мне одну бумагу — договор о вашей земле и доме. Он велел мне, когда ты вырастешь, рассказать тебе обо всем, а ты чтобы показал бумагу родственникам. Еще он наказал захоронить прах его и матушки твоей на родовом кладбище. Сейчас ты все знаешь!.. Я надеюсь, ты не бросишь нас, стариков, не забудешь, что мы растили тебя целых пятнадцать лет.

Аньчжу, горько заплакав, упал подле могилы. Почтенный Чжан с женой бросились его поднимать.

— Сейчас, когда я узнал о своих настоящих родителях, мне нельзя дольше здесь оставаться!.. — воскликнул юноша и сделал низкий поклон. — Батюшка! Матушка! Мне надо без промедления ехать на родину. Дайте мне эту бумагу! Я поеду в Восточную столицу и захороню прах родителей, а потом снова вернусь сюда и буду ухаживать за вами. Будет ли на то ваша воля? Ответствуйте!

— Разве можно мешать исполнению сыновнего долга? — воскликнул Чжан. — Одного лишь хочу: поскорей возвращайся, не заставляй нас, стариков, расстраиваться и волноваться!

Вернувшись с кладбища, Аньчжу сложил свои вещи, а на следующий день пришел к приемным родителям проститься. Почтенный Чжан передал ему бумагу и велел слуге принести прах.

— Постарайся не задерживаться! Не забывай нас! — напутствовал он юношу.

— Могу ли я забыть вашу доброту! Как только исполню похоронный обряд, сразу же вернусь обратно, чтобы ухаживать за вами.

Смахнув набежавшие слезы, они простились, и Аньчжу уехал. В пути он старался нигде не задерживаться, поэтому добрался до Восточной столицы довольно быстро. Найдя слободу Идинфан, что у Западной заставы, он спросил, где живет семья Лю. Ему показали. У ворот дома он заметил женщину и, поздоровавшись с ней, сказал:

— Позвольте вас обеспокоить, сударыня! Где живет Лю Тяньсян? Я Лю Аньчжу, сын Лю Тяньжуя, приехал выразить свое почтение родственникам.

Женщина переменилась в лице.

— А где сейчас второй брат с женой? — спросила она. — Если ты Аньчжу, у тебя должна быть бумага. Без нее никто не поверит постороннему человеку.

— Мои родители пятнадцать лет назад умерли в Лучжоу. Но, к счастью, у меня есть приемные родители, которые все это время воспитывали меня. А бумага при мне.

— А я — жена старшего Лю, — сказала женщина. — Если у тебя есть бумага, значит, все в порядке. Только ты сначала все же ее покажи! Сам ты пока постой здесь, я ее сличу со своей, а потом пущу тебя в дом.

— Так вы моя тетушка! Простите меня за невежливость! — вскрикнул юноша. Поспешно открыв корзину с вещами, он достал бумагу и, держа ее обеими руками, почтительно протянул женщине. Тетка ушла с бумагой в дом, а юноша остался ждать у ворот. Женщина больше не появилась.

Надо вам сказать, что дочь госпожи Ян к этому времени уже вышла замуж и мать, надеясь передать ей состояние семьи, очень боялась возвращения Лю Тяньжуя. Нынче неожиданно оказалось, что Второй Лю и его жена давно в могиле. Правда, остался племянник, но ведь здесь его никто не знает — даже сам дядя не помнит, так много лет прошло с тех пор. На этом ловко можно было сыграть. Надежно спрятав бумагу под кофтой, тетка решила, что, если племянник поднимет шум, она его мигом утихомирит, так как бумага находится в ее руках. Да, не повезло бедному Аньчжу! Если бы он встретил не тетку, а Лю Тяньсяна, все, быть может, оказалось бы иначе!

Но вернемся к Аньчжу, который устал от ожидания и изнывал от жажды. Юноша находился в полной растерянности. Что делать? Войти в дом — неудобно. Ждать у ворот? Но из дома никто не выходит. И вдруг он увидел пожилого мужчину, направлявшегося к воротам.

— Эй, парень! Ты откуда? Чего торчишь у ворот моего дома? — спросил мужчина.

— Вы, наверное, мой дядя! — обрадовался юноша. — Я — Лю Аньчжу, ваш племянник. Мои родители пятнадцать лет назад уехали со мной в Лучжоу, спасаясь от голода.

— Значит, племянник?.. А где договорная бумага?

— Ее забрала в дом тетушка!

Лю Тяньсян, широко улыбнувшись, взял юношу за руку и повел в переднюю комнату, служившую гостиной. Аньчжу опустился перед дядей на колени.

— Сынок! К чему эти церемонии? Ты ведь устал с дороги… — сказал Лю Тяньсян, помогая племяннику встать. — А мы с женой совсем постарели, словно свечки на ветру, — вот-вот погаснем… Да, пятнадцать лет пролетело, как вы уехали из родных мест. И за все это время никаких вестей… А мы с братом когда-то возлагали на тебя большие надежды. Как-никак состояние большое, а наследовать некому. Я вот от разных забот даже зрение потерял, да и на ухо стал туг. Да, большая радость, что ты вернулся, мой мальчик! Ну, а как отец, мать? Где они? Почему приехал без них?

Вытирая глаза, юноша рассказал о кончине родителей и о том, как его усыновили в семье Чжан. Лю Тяньсян, всплакнув, позвал жену:

— Жена! Гляди-ка, наш племянник вернулся!

— Какой еще племянник? — удивилась Ян.

— Ну, тот, что уехал пятнадцать лет назад, — наш Аньчжу!

— Так уж и он? Много здесь ходит всяких проходимцев! Видно, пронюхал, что у нас есть деньги, вот и назвался племянником! Ну да проверить нетрудно. Ведь в свое время была договорная бумага, составленная перед их отъездом. Если она у него, значит, это он и есть, а коли нет, мошенник он…

— Мальчик сказал, что он отдал бумагу тебе!

— Никакой бумаги я и в глаза не видала!

— Что вы такое говорите, тетушка? Ведь я ее вам отдал собственными руками! — вскричал юноша.

— Жена! Будет меня разыгрывать! Мальчик говорит, что бумага у тебя!

Женщина замотала головой и стала твердить, что никакой бумаги не было.

— Так где же она в самом деле? — спросил Лю племянника. — Говори правду!

— Дядюшка, разве могу я вас обманывать? Я действительно отдал ее тетушке! Небо мне свидетель! Почему только она отпирается?

— Ах ты брехун! — вскричала тетка. — Бессовестный щенок! Я не видела никакой бумаги!

— Ну, хватит шуметь! — остановил ее Лю. — Дай мне на нее хотя бы взглянуть!

— Старый дурень! Ты что, рехнулся? — обрушилась на него Ян. — Сколько мы прожили вместе, а ты мне не веришь! Поверил какому-то постороннему, проходимцу! Зачем мне нужна его бумага? Я бы и окна ею не стала заклеивать! Неужели ты думаешь, что я не обрадовалась бы приезду племянника? К чему мне все это? Этот мошенник все выдумал, обмануть нас хочет, деньги выманить!

— Дядюшка! — вскричал Аньчжу. — Мне не нужно никаких денег! Дайте только захоронить прах родителей на родном кладбище, и я уеду в Лучжоу. Там мой дом, там — очаг!

— Кто поверит этим лживым да хвастливым речам! — закричала женщина. Схватив тяжелую скалку, она принялась колотить юношу и все норовила попасть по затылку, пока у него не выступила кровь. Лю Тяньсян пытался остановить жену и получше расспросить юношу, но унять ее было невозможно. Что же делать? Сам старик успел забыть племянника, а жена от всего отказывалась. Кто из них прав? Загадка! И старик пошел на попятную. Женщина, вытолкав юношу за порог, заперла дверь. Есть поговорка, которую уместно привести:

У черных змей

по жалу стекает яд.

У желтых пчел

ядовитые иглы торчат.

Иглы и жало

хоть кого устрашат,

Но женская злоба

еще ядовитей стократ.

Аньчжу, которого тетка выгнала из дома, упал возле ворот и потерял сознание. Прошло довольно много времени, прежде чем он пришел в себя.

— Как жестоко обошлись со мной родственники! — проговорил он, прижимая к груди ящичек с прахом. Из глаз юноши полились слезы. В этот момент к нему подошел какой-то человек.

— Вы что плачете, юноша? Откуда вы? — спросил он.

— Меня зовут Лю Аньчжу. Лет пятнадцать назад я уехал отсюда с родителями в чужие края, спасаясь от голода.

Незнакомец, удивленный ответом юноши, внимательно взглянул на него.

— Кто вас так отделал? Вся голова разбита!

— Моя тетка! Она отняла у меня бумагу с договором и отказалась признать меня… Дядюшка здесь ни при чем!

— Меня зовут Ли. Я — старейшина нашей общины. Судя по тому, что вы здесь сказали, вы, кажется, мой будущий зять. Расскажите, что произошло за эти долгие годы. Может быть, я сумею чем-то помочь!

Юноша почтительно поклонился мужчине, который назвался его будущим тестем.

— Моя история такова… — начал он и вытер выступившие на глаза слезы. — Много лет назад я с отцом и матушкой уехал в Лучжоуский округ провинции Шаньси. Там мы остановились в доме господина Чжан Бинъи, что живет в деревне Сямацунь Гаопинского уезда. Мои родители умерли от злой болезни, а я остался сиротой, но, к счастью, господин Чжан усыновил меня и вырастил. Сейчас мне исполнилось восемнадцать лет. Недавно приемный отец рассказал мне о моем происхождении. Он велел отвезти на родину прах родителей и познакомиться с дядей, что я и сделал. Но моя тетка выманила у меня бумагу с договором и вдобавок избила. Не знаю, куда мне теперь и жаловаться… — Из глаз молодого человека ручьем полились слезы.

Рассказ привел почтенного Ли в большое волнение. Его лицо покраснело от гнева.

— Вы помните, что было в бумаге? — спросил он.

— Как не помнить!

— Расскажите!

Аньчжу слово в слово повторил содержание бумаги, не сделав при этом ни единой ошибки.

— Все ясно, вы действительно мой зять! — проговорил Ли. — Ах эта Ян! Ну и пройдоха, ну и шельма! Я сейчас же пойду к ним и потребую бумагу. Если они не отдадут, обращусь в кайфынскую управу к самому судье Бао. Он человек мудрый и сразу во всем разберется. Подадим жалобу от нас обоих. Увидим, удастся ли им присвоить вашу долю наследства!

— Уважаемый тесть, я весь в вашем распоряжении!

Ли направился в дом Лю Тяньсяна.

— Где же справедливость, родственники? — закричал он. — Приехал родной племянник, а вы отказываетесь его признать! Даже голову ему пробили!

— Почтенный Ли! Неужели тебе не ясно, что он обманщик, который явился, чтобы нас одурачить? — возразила Ян. — Если он племянник, у него должна быть бумага с вашей же подписью. Коли она у него есть, значит, он действительно Лю Аньчжу.

— Он сказал, что вы завладели бумагой и спрятали, перестаньте хитрить!

— Смешно! Я в глаза не видала никакой бумаги. Все, что он говорит, сущее вранье и чертовщина!.. И вообще, с какой стати вы-то вмешиваетесь в чужие дела?

Женщина подняла скалку, собираясь вновь обрушить ее на юношу, который стоял тут же, но почтенный Ли ей помешал.

— Злобная, коварная баба! — проговорил он, уводя юношу из дома дяди. — Пусть бы не признала, но она еще издевается! Ну ничего, мой мальчик, не огорчайся! Бери свои пожитки, ящик с прахом и пошли ко мне. Заночуешь, а завтра подадим жалобу в кайфынскую управу.

Вместе с почтенным Ли юноша отправился к нему домой. Он познакомился с будущей тещей, которая, перевязав ему голову, накрыла для гостя стол с угощениями. Утром они сочинили жалобу и пошли в управу Кайфына. В положенное время открылось присутствие. Судья Бао по прозванию Драконова Печать занял свое место. По этому поводу можно сказать:

В кайфынской управе

барабаны грозно гудят.

Чиновники важные

вдоль стен рядами стоят.

Похоже, что это —

Яньвана[34] страшный чертог,

Владыка Восточного пика[35]

с душами смертных жесток.

Старейшина Ли и Лю Аньчжу рассказали судье Бао о нанесенных им обидах и передали письменную жалобу. Ознакомившись с бумагой, Бао Драконова Печать сначала расспросил старейшину Ли. Тот обстоятельно все ему рассказал.

— А может быть, ты нарочно подбил парня на судебную тяжбу? — проговорил судья.

— Он — мой будущий зять, — возразил Ли. — К тому же молод годами и неопытен. Понятно, что я решил ему помочь с прошением. А вот обмана здесь никакого нет, ведь на бумаге стояла и моя подпись. Я чист перед Небом!

— Скажи, а сам-то ты узнаешь этого племянника?

— По правде говоря, не очень! Мальчика увезли, когда ему было всего три года.

— Племянника не признаешь, бумага потеряна… Откуда такая уверенность, тот ли он человек, за кого себя выдает?

— Бумагу с договором, кроме меня с братьями, никто не видел. А парень читает ее наизусть, без единой ошибки. Какие еще доказательства?

Судья Бао вызвал на допрос юношу. Аньчжу подробно все рассказал и даже показал свои раны.

— Скажи откровенно, может быть, ты не сын Лю Тяньжуя, а просто мошенник? — сказал Бао.

— Господин судья! — вскричал юноша. — Конечно, в Поднебесной много всякого обмана и мало правды. Но только мне-то с какой стати лукавить? У моего приемного отца Чжан Бинъи есть дом и много земли. Его богатств мне хватит на всю жизнь. Поэтому я с самого начала сказал, что отказываюсь от доли моего батюшки. Я хочу одного — захоронить прах родителей и вернуться в Лучжоу к приемному отцу. Господин судья, прошу вас, расследуйте мое дело по справедливости!

Убедившись в искренности Ли и юноши, судья Бао принял жалобу и вызвал на допрос Лю Тяньсяна с женой.

— Ты хозяин дома, а своего мнения у тебя нет. Говоришь только то, что подсказывает жена, — сказал судья Лю Тяньсяну. — Ведь сначала ты сказал, что этот парень твой племянник, а потом отказался от своих же слов.

— Ваша милость! Я, ничтожный, совсем не помню своего племянника, полагаюсь только на бумагу. Парень говорит, что бумага была, а жена клянется, что никогда ее не видала. Кому верить? Ведь глаза-то у меня одни, на спине других нет!

Судья допросил женщину, но та твердила одно: не видела никакой бумаги — и все тут. Тогда судья вызвал Аньчжу.

— Твои родственники бессовестные люди, поэтому я решил их строго наказать. Если хочешь, сам можешь отомстить за все обиды, которые они тебе нанесли!

— Нет, я не могу! — испуганно вскричал юноша, и на глазах его навернулись слезы. — Мой отец и дядя родные братья! У меня рука не поднимется ударить родного дядю! К тому же я приехал не за наследством, а по долгу сыновней совести, чтобы захоронить прах родителей и познакомиться с родственниками. Такого страшного поступка я совершить не могу!

Судью тронула искренность молодого человека. А сейчас послушайте такое стихотворение:

Бао-судья, как святой мудрец,

всеведущ и прозорлив.

С первого взгляда узнает он,

кто правду сказал, кто лжив.

Не пытать преступника-дядю молил

племянник в зале суда.

Понял судья, что родной человек

родным остается всегда.

Бао Чжэн вызвал на допрос жену Лю Тяньсяна.

— Этот парень несомненно мошенник, поэтому отпустить его без наказания никак нельзя. Я посажу его в тюрьму, а через день-другой допрошу под пыткой. А вы с мужем возвращайтесь домой.

Супруги Лю и старейшина Ли, поклонившись судье, пошли домой. Юношу отправили в тюрьму, чему тетка несказанно обрадовалась. Надо ли говорить, что старейшина Ли и молодой человек остались очень недовольны подобным решением и усомнились в проницательности и честности судьи Бао. Ведь сегодня он умудрился заключить в тюрьму ни в чем не повинного человека.

Вернемся, однако, к судье. Арестовав Лю Аньчжу, он тотчас вызвал к себе тюремщика и повелел ему особенно не притеснять заключенного. В то же время нескольким служащим ямыня судья приказал распустить слух о том, что юноша-де от ран заболел и вот-вот ноги протянет. Один гонец отправился в Лучжоу за Чжан Бинъи, который без промедления прибыл в столицу. Подробный разговор с этим почтенным человеком развеял все сомнения. Судья вновь дал наказ тюремщикам ухаживать за юношей и обходиться с ним наилучшим образом и подписал бумагу об открытии дела. Отдав тайные распоряжения судебным исполнителям, он велел привести в суд всех, кто был причастен к делу… Суд начался с допроса почтенного Чжана и жены Лю Тяньсяна. Женщина держалась прежних своих показаний и твердила одно и то же. Тогда судья приказал привести Лю Аньчжу. Через некоторое время тюремщики доложили:

— Лю Аньчжу тяжело заболел и находится при смерти. Он не может подняться на ноги!

Присутствующие в зале зашептались. Между старейшиной Ли и женщиной Ян началась перепалка. В этот момент прибежал другой тюремщик.

— Лю Аньчжу умер! — закричал он.

— Хвала тебе, о Великое Небо! — воскликнула женщина. — Все-таки протянул ноги! Наконец-то мы избавились от всех неприятностей.

— Немедленно осмотреть тело и установить причину смерти! — приказал судья следственному чину.

Через некоторое время чиновник возвратился.

— Докладываю о результатах осмотра. Умершему около восемнадцати лет. Возле виска обнаружена рана от удара каким-то предметом, она и является причиной смерти. Все тело в кровоподтеках и ссадинах.

— Ах вот как! Значит, это убийство! Дело становится серьезным! — проговорил судья и обратился к жене Лю: — Кем же все-таки приходится тебе парень? Родственник он или нет?

— Никакие мы не родственники, господин судья! — воскликнула женщина.

— Жаль! Если бы вы были родственники, все было бы проще. Ты старшая, он младший. Даже если бы ты прибила его насмерть, можно сказать, что это случилось нечаянно. Смерть младшего от старшего из родни не считается убийством, и мы бы ограничились простым штрафом. А вот ежели вы не родня, дело усложняется. На этот счет есть такое правило: «Взял в долг — верни, убил человека — заплати жизнью!» Этот юноша из чужих мест, и ты, женщина, могла его просто прогнать, не признав. Между тем ты скалкой пробила ему голову, то есть нанесла рану, которая свела его в могилу. В судебнике же на этот счет сказано следующее: «Если избиение человека привело к его смерти, виновный лишается жизни». Эй, стражники! Надеть на нее кангу[36] и бросить в камеру смертников! Она будет казнена за убийство молодого человека!

— Слушаем! — рявкнули стражи, обликом свирепые, точно волки или тигры. При виде колодок женщина позеленела.

— Ваша светлость, господин судья! — закричала она. — Он мой племянник!

— А где доказательство?

— У меня есть его договорная бумага. — И она вытащила из-за пазухи документ.

По этому поводу можно сказать:

Сначала она в зале суда

отпиралась, ловчила, лгала.

Но, узнав о том, что грозит ей смерть,

правду скрыть не могла.

В ловушку, расставленную судьей,

невольно попала она.

И вот в руках у судьи бумага,

которая так важна.

Судья Бао пробежал документ глазами.

— Ну что ж! Если он твой племянник, я велю сейчас же принести его тело, и вы обязаны похоронить его как положено и без всякого промедления.

— Будет исполнено, господин судья! — воскликнула Ян.

Судья отдал распоряжение привести Лю Аньчжу. В присутственном зале появился юноша, живой и невредимый. Казалось, у него даже зажили раны на голове. Госпожа Ян обомлела.

— Лю Аньчжу! — обратился к нему судья Бао. — Мне удалось добыть твою бумагу.

— Ах, господин судья, если бы не вы, я бы погиб! — воскликнул молодой человек.

Тетка стояла низко опустив голову, с красным от стыда лицом. Судья Бао поднял кисть и начертал приговор, который гласил:

«Лю Аньчжу проявил редкую почтительность к старшим, а Чжан Бинъи — великую человечность. Сии качества, являющиеся украшением рода, должны быть особо отмечены. Старейшине Ли следует в подходящий день сыграть свадьбу. Останки Лю Тяньжуя и его супруги захоронить на родовом кладбище семьи Лю. Лю Тяньсяна, проявившего неразумие и тупость, от наказания освободить ввиду преклонного возраста. Его жена Ян, свершившая тяжкое преступление, облагается денежным штрафом. Ее зятю, родственных уз с родом Лю не имеющему, пользоваться состоянием семьи не разрешается!»

Написав такой приговор, судья Бао повелел всем разойтись по домам, что они и сделали, совершив положенные поклоны. Почтенный Чжан, оставив Лю Тяньсяну свою визитную карточку, сразу же уехал в Лучжоу. Лю Тяньсян, хорошенько отругав жену, занялся вместе с племянником захоронением праха. Старейшина Ли в один из подходящих дней устроил свадьбу молодых, которые спустя месяц отправились в Лучжоу навестить Чжана и его супругу. Впоследствии Лю Аньчжу вступил на чиновную стезю и скоро добился славы и богатства. Поскольку Лю Тяньсян, как и почтенный Чжан, не имел наследников, состояние обеих семей перешло к Лю Аньчжу. Отсюда следует, что процветание человека, как, впрочем, и его безвестность, предрешены заранее, а посему не должно гнаться за выгодой и домогаться ее любыми способами. Что до родственных отношений, то в них не должно быть лжи или обмана, иначе будет нанесен вред первородному духу. Мы рассказали эту историю, дабы предупредить людей, чтобы не рвались даже за малым богатством, ибо такая погоня может разрушить природные качества человека и его внутренние достоинства. Наш рассказ венчают стихи:

Названый отец и приемный сын

добродетельны и чисты.

А родные люди встали на путь

злобы и клеветы.

В жизни все предначертано свыше,

от своей судьбы не уйдешь.

К чему же тогда коварные планы,

хитрость, лукавство, ложь?!

Трижды оживший Сунь[37]

Рано Гань Ло[38] добился почета,

Цзыя[39] — на старости лет.

Умер совсем молодым Янь Хуэй[40],

Пэн Цзу[41] — седым стариком.

Ученый Фань Дань[42] — из бедных бедняк,

богаче Ши Чуна[43] нет.

В судьбе человека рожденья заложен

будущей жизни секрет.

Рассказывают, что в годы Изначального Покровительства[44] Великой династии Сун жил знаменитый сановник Чэнь Я, ведавший при дворе жертвоприношениями и церемониями. Однажды он выступил против тогдашнего канцлера Чжан Цзьжоу, но, увы, своего не добился. Его понизили в должности, назначив выездным инспектором и начальником области Цзянькан. Как-то, пируя с чиновниками в Линьцзянтин — беседке Подле Реки, он услышал чей-то голос:

— Без помощи Пяти Стихий и Четырех Подпор[45] я угадываю грядущую судьбу человека. Узнаю, что ждет его: счастье или горе, слава иль беды.

— Кто там болтает? — крикнул Чэнь.

— Это слепой гадатель Бянь из Нанкина, — ответил один из сотрапезников.

— Позовите-ка его сюда! — приказал вельможа. У дверей беседки появился старый ворожей с сучковатым посохом в руке.

Нахлобучена рваная шапка,

Болтается темный халат,

Слепые глаза, голова бела,

Скрючен весь и горбат.

Ворожей поклонился и, ощупав рукою лестницу, опустился на ступеньку.

— Слепец! Тебе не дано читать древние священные книги. Как ты смеешь поносить учение о Пяти Стихиях? Надо меру знать! — сказал Чэнь с раздражением.

— Сиятельный господин! По стуку гадательных бирок я догадываюсь, вознесется ли человек вверх или низвергнется вниз. Простое шарканье туфель мне подскажет, умер ли кто-то или родился на свет.

— И ты способен это доказать? — спросил Чэнь. Взглянув в сторону реки, он заметил богатое судно, плывущее вниз по течению. До пирующих доносился скрип уключин.

— Скажи, что там у них на лодке — горе или радость?

— Весла доносят звуки скорби, значит, они везут покойника. Очевидно, это крупный чиновник.

Чэнь послал слугу узнать. И что же? Действительно, на лодке находился гроб с телом военного инспектора Ли из Линьцзяна. Он умер на службе в чужих краях, и сейчас его прах везли на родину.

— Если бы даже воскрес Дунфан Шо[46], он не смог бы тебя превзойти в искусстве гадания! — воскликнул изумленный Чэнь и велел налить ворожею десять чарок вина, а потом подарил ему десять лянов[47] серебра.

Только что мы вам рассказали о слепом гадателе Бяне, который по шуму весел узнал, что происходило на лодке, а теперь поведаем вам о другом ворожее, по имени Ли Цзе из Восточной столицы, который гадал по триграммам[48]. Однажды Ли Цзе отправился в уезд Фэнфу Яньчжоуской области, открыл гадальню и вход украсил оклеенным золотой бумагой мечом Тайэ[49] и вывеской с надписью: «Караю тех собратьев по ремеслу, кто не смыслит в своей науке». Надо сказать, что этот Ли был и вправду очень сведущ в учении о темных и светлых силах[50]. О его искусстве лучше всего скажут такие слова:

Великий «Ицзин»[51] понял старик,

Шесть основ гаданья постиг.

Только увидит знаменье Неба —

смысл его тотчас поймет,

Узнает, едва поглядев на землю,

значенье Ветров и Вод.

Пяти Планет ему ведом ход.

Знает он, где будет покой,

а где несчастье грядет,

Прозревает, кому предстоит паденье,

а кого ожидает взлет.

Едва гадатель водрузил вывеску, как заметил приближавшегося незнакомца. Если хотите узнать, как одет был тот, послушайте:

Высокая шапка

повязана лентой цветной,

Две черные куртки надеты

одна поверх другой.

В чистые туфли обут он,

на ногах белеют чулки,

Свиток заправлен в рукав, а на свитке —

странные значки.

Поклонившись ворожею — владельцу Золотого Меча, — незнакомец попросил его погадать и назвал знаки своего рождения.

— Вашу судьбу предсказать невозможно! — проговорил ворожей, составив картину триграмм.

Сунь Вэнь (так звали незнакомца, который оказался старшим стряпчим из судебного приказа) спросил:

— Отчего ж невозможно?

— В определении вашей судьбы, почтенный, я предвижу много трудностей, — ответствовал гадатель.

— Какие еще трудности? — удивился Сунь.

— Достопочтенный господин! Дам вам совет: никогда не следуйте по дурному пути, а если у вас есть пристрастие к вину — поскорей избавьтесь от него!

— Я не пью вина, да и дурного, кажется, не делаю.

— Ну ладно! Тогда еще раз скажите знаки вашей жизни. Быть может, я в чем и ошибся!

Сунь Вэнь повторил все восемь знаков[52] своего рождения. Ворожей снова нарисовал триграммы, но опять прервал гадание.

— Нет, не могу!

— Говори без утайки! Я ничего не боюсь!

— Очень плохо ложатся триграммы! — вымолвил наконец гадатель и написал четыре фразы:

Белый тигр[53]

нынче к тебе придет,

Значит, должна

случиться большая беда.

Не позже утра

несчастье произойдет,

В великую скорбь

твой погрузится род.

— Что же все-таки показывают знаки? — спросил стряпчий.

— Не скрою, сударь, вас ожидает кончина.

— В каком году это может случиться? В этом.

— А в какую луну?

— В нынешнюю…

— А какого числа?

— Сегодня!

— …В какое же время?

— Вас ждет смерть нынче в третью стражу[54].

— Что ж, коль я должен нынче скончаться, значит, так тому и быть. Но если я останусь цел и невредим, то завтра мы потолкуем с тобой в уездной управе…

— Если я вам солгал, вы можете вот этим мечом, карающим невежд, отсечь мою голову напрочь!

Слова ворожея рассердили Сунь Вэня. Как говорят, гнев его поднялся из самого сердца, ярость переполнила печень. Он схватил гадателя за шиворот и потянул из лавки на улицу. А как же колдун? О нем можно сказать не иначе как такими вот словами:

Была ему ведома

посторонних людей судьба,

А самому только беды

приносила всегда ворожба.

Как раз в это время из ямыня шли несколько мелких чиновников. Обступив Суня, стали расспрашивать, в чем дело.

— На что это похоже?! — возмущался Сунь. — Я просил его погадать, а он нагадал невесть что — будто нынешней ночью я найду смерть. Посудите сами, почтенные, могу ли я умереть, если нет у меня никакой хвори? Вот и тащу его в управу, чтобы вывели его там на чистую воду!

— Поверишь этим мошенникам — хоть дом продавай! — заметил кто-то из присутствующих, а другой добавил:

— Пасть у гадателя — что ковш без дна!

Все заговорили, загалдели. Одни принялись успокаивать Суня, другие — корить и ругать предсказателя.

— Ай-ай! Учитель Ли! — воскликнул кто-то с укоризной. — Такого уважаемого человека — и так обидеть! Никуда не годится твое гадание! Забыл ты, наверное, что еще в древности говорили: бедность и сирость легко угадать, судьбу человека нельзя предсказать! Ты ведь не родственник владыки ада Яньвана или судей загробного царства, а потому не дано тебе предрекать, когда человек появится на свет, а когда опочиет, да еще определять с точностью: в такой-то день, в такой-то час… Придется тебе держать ответ!

Старик вздохнул.

— Верно говорят: если хочешь потрафить, утаивай при гадании правду; коли скажешь ее, непременно кого-то заденешь… Видно, придется мне уходить отсюда. Как в поговорке: если в одном месте не удержался другое ищи, что тебе по душе.

Ворожей собрал свой скарб и пошел прочь.

Стряпчий Сунь, несмотря на уговоры и утешения друзей, все же чувствовал себя не в своей тарелке. Вернувшись в ямынь, он принялся за свои бумажные дела, а после работы побрел домой, охваченный нерадостными думами.

— Что у тебя стряслось? — спросила жена, заметив его сумрачный и встревоженный вид. — Случилось что в управе? Ошибся в какой-нибудь важной бумаге?

— Не пытай меня! — ответил муж в сердцах.

— Наверное, тебе сделал выговор начальник уезда! — не унималась жена.

— Да нет же!

— С кем-нибудь поругался?

— Тоже нет… Сегодня я решил погадать возле нашего ямыня, и ворожей сказал, что нынешней ночью, в третью стражу, я должен умереть.

— Здоровый человек — и вдруг на́ тебе, умереть! Так не бывает! — Тонкие, как ивовый лист, брови жены удивленно взметнулись вверх, а глаза округлились. — Нужно было стащить обманщика к уездному!

— Я и сам хотел, да меня отговорили.

— Муженек! — сказала жена. — Ты посиди дома, а я отойду ненадолго. Заодно зайду к уездному и пожалуюсь ему вместо тебя. Пусть пошлет людей за мошенником и допросит его с пристрастием. С какой стати ты должен нынче умереть? Деньги казенные не крал, взятки не брал, никакой суд тебе не угрожает…

— Нет, в ямынь тебе идти не пристало, ты все-таки женщина. Если я останусь жив и здоров, я сам с ним завтра рассчитаюсь, по-мужски.

Наступил вечер.

— Приготовь мне вина, — сказал Сунь жене. — Нынче ночью я спать не лягу, буду бодрствовать и веселиться!

Он выпил чарку, за ней опорожнил вторую, третью. Очень скоро от вина Суня разморило, глаза его потускнели, и он стал клевать носом. Видя, что муж, сидя в кресле, задремал, жена спросила:

— Муженек! Да никак ты заснул?! — Она позвала служанку: — Инъэр! Растолкай господина!

Инъэр окликнула хозяина, но не получила ответа. Она стала трясти его, но тот не просыпался.

— Надо отвести его в комнату, пусть проспится, — сказала хозяйка.

Эх! Если бы в этот момент рядом с Сунем оказался какой-нибудь молодец вроде вашего рассказчика — такой же здоровяк с широкими плечами. Обхватил бы он Суня за пояс да повернул бы обратно пить вино, не позволил бы он ему идти в постель. Вот тогда, быть может, стряпчий Сунь не умер бы в ту ночь смертью жестокой, как погиб Ли Цуньсяо[55], упомянутый в «Истории Пяти династий», или Пэн Юэ[56], о котором повествует «Книга о династии Хань». Но, как говорят:

Ветер злой чует цикада,

когда он еще не возник.

Но ведом лишь духам смерти

смерти грядущей миг.

Жена Суня, уложив хозяина спать, велела Инъэр погасить в кухне свечу и идти к себе.

— Ты слыхала, что сказал господин? — спросила она девушку. — Ворожей ему нагадал, что нынешней ночью, в третью стражу, он будто бы умрет.

— Слыхала, хозяйка, только разве можно этому верить?

— Инъэр! Мы с тобой займемся рукоделием и посмотрим, что будет! Если хозяин останется жив, завтра гадателю несдобровать!.. Только не засни!

— Что вы, хозяйка!

Скоро служанка уже клевала носом.

— Инъэр! Я же не велела тебе спать, а ты все-таки заснула.

— Я не сплю, — пробормотала служанка и снова задремала.

Через некоторое время хозяйка снова окликнула ее и спросила, который час. Где-то возле уездной управы раздались удары колотушки. Пробило ровно три раза.

— Инъэр! Не спи! Пришло как раз то самое время!

Но служанка не откликнулась на зов хозяйки. Она сладко спала.

И тут послышались шаги, будто кто-то сошел с постели. Через несколько мгновений раздался скрип двери. Хозяйка бросилась к служанке и, растолкав ее, велела зажечь лампу. В этот момент хлопнула наружная дверь. Обе женщины выбежали из комнаты с лампой в руках. И вдруг видят какого-то человека в белом. Прикрыв рукой лицо, он выскочил на улицу и побежал прямо к реке. Раздался всплеск, и… все замерло. Верно говорят:

Пошли такие дела,

что о них и сказать невмочь.

Лучше, чтоб их унес

ветер восточный прочь.

Надо вам знать, что река в уезде Фэнфу впадала в Хуанхэ и течение здесь было очень быстрое. Не удивительно, что утопленников здесь находили лишь с превеликим трудом. Госпожа Сунь и служанка Инъэр подбежали к берегу.

— Господин! — закричала женщина. — На кого ты оставил нас, несчастных? Зачем ты утопился?

Крики и причитания женщин всполошили соседей. Сбежались все, и среди них, конечно, тетка Дяо, жившая в верхнем конце, тетка Мао, что жила пониже, и Гао — из дома, что напротив.

Госпожа Сунь принялась рассказывать им о том, что стряслось.

— Надо же такому случиться! — заохала тетка Дяо. — Непостижимо!

— Только нынче я его видела, мы еще поздоровались, — пробормотала Мао. — Он шел в черной куртке, а в рукаве держал какую-то бумагу.

— Вот-вот! И я с ним поздоровалась, — поддакнула тетушка Гао.

Еще одна соседка, по имени Бао, рассказала:

— Вышла я из дома сегодня пораньше (дело надо было одно уладить) и вот возле ямыня вижу: господин Сунь держит гадателя за шиворот. Помнится, пришла я домой и рассказала, а мне еще никто не поверил… Надо же, а он на тебе — помер!

— Ах, служивый, служивый! — снова запричитала Дяо. — Почему ты ничего не рассказал нам, соседям, зачем сгубил себя? — Она заплакала.

— А какой был замечательный человек!.. Какое горе стряслось! — заголосила Мао.

— Никогда-то мы больше тебя не увидим! — воскликнула Бао.

Как и положено, местный староста направил в уездный ямынь бумагу с объяснением. А госпожа Сунь совершила заупокойную службу, дабы проводить душу мужа в загробное царство.

Быстро пролетело три месяца. Однажды госпожа Сунь вместе с Инъэр сидела, как обычно, дома, и тут занавеска, прикрывавшая дверь, отдернулась, и на пороге появились две женщины. Их лица были пунцовыми от только что выпитого вина. Одна держала бутыль с вином, вторая — два пучка цветов тунцао[57].

— А вот и наша хозяйка! — крикнула первая, увидев вдову стряпчего.

Госпожа Сунь с первого же взгляда узнала свах. Одну звали тетушкой Чжан, вторую — тетушкой Ли.

— Давненько я вас не видела!.. — проговорила хозяйка.

— Не обижайся, госпожа, что мы вовремя не поднесли тебе обрядной бумаги[58]… Мы ничего не знали… Сколько времени прошло со дня его смерти? Умаялась ты, бедняжка!

— Позавчера исполнилось сто дней.

— Ишь ты, как быстро летит время! Уже минуло сто дней! — проговорила одна из свах. — Да, хороший был человек господин стряпчий. Бывало, поздороваешься с ним — непременно тебе поклонится…

— Надо же, сколько времени уже прошло, как он умер!.. А в доме все постыло, одиноко… Между прочим, мы пришли поговорить с тобою о свадьбе…

— Вряд ли найдется человек, который родился в одно время с моим мужем! — воскликнула молодая женщина.

— Не скажи! И такого отыскать возможно! — сказала одна из свах. — Есть у нас на примете.

— Будет вам болтать! Не может он походить на покойного мужа!

Свахи выпили чаю и ушли, а через несколько дней появились опять и снова завели разговор о свадьбе.

— Опять заладили! — проговорила хозяйка. — Так и быть! Выкладывайте, кто у вас на примете! Только прежде я скажу вам три условия. Если вы их не выполните, лучше не заикайтесь о браке. Пусть уж я останусь вдовой до конца своих дней.

По этому поводу можно сказать: как видно, судьба предрекала ей встретиться с лютым врагом, что появился на свет еще пятьсот лет назад. Она умерла, и каре жестокой подвергся еще один человек. Поистине:

При циньском дворе загадку с оленем[59]

не решило много людей.

Кто знает, бабочка снилась Чжуан-цзы[60]

иль Чжуан-цзы приснился ей.

— Каковы твои условия? — поинтересовались свахи.

— Первое — я выйду замуж лишь за того, кто носит фамилию Сунь, какая была у моего мужа. Второе — поскольку мой супруг был стряпчим в уезде Фэнфу, у нового мужа должна быть такая же должность. И, наконец, последнее — я не собираюсь уезжать из своего дома, пускай новый муж сам переселяется ко мне.

— Так-так! Значит, хочешь выйти за человека по фамилии Сунь и чтобы он служил в судебной палате, к тому же не желаешь идти к нему в дом, а чтобы он пришел сюда, — сказала одна из свах. — Так и быть! Мы принимаем эти условия… Может быть, другие бы нам не подошли, а эти мы принимаем.

— Госпожа, тебе, конечно, известно, что твоего супруга величали Старшим Сунем, потому что он служил главным стряпчим в уезде. Но в ямыне есть еще один стряпчий — тоже по фамилии Сунь. Он-то и сватается к тебе! После смерти твоего мужа его повысили в должности и сделали старшим. Младший Сунь (как его все называют) не прочь переехать к тебе. Вот мы и предлагаем тебе выйти за него. Согласна?

— Сколько совпадений! Даже не верится! — воскликнула молодая женщина.

— Я уже старуха, — сказала тетушка Чжан, — мне нынче исполнилось семьдесят два. Коли я соврала, пусть из меня выйдут семьдесят две суки и пусть они в твоем доме станут поедать нечистоты!

— Ну что же, почтенные, если то, что мне здесь сказали, правда, можете дать ему мое согласие… Только не знаю, удачный ли вы выбрали день?

— Еще бы! Самый наисчастливейший! — обрадовалась сваха Чжан. — Вот только нужно послать свадебную карточку…

— У меня ее нет!

— На то мы и свахи, чтобы у нас было все под рукой, — сказала тетушка Ли и достала из-за пазухи цветной лист с изображением пяти сынов и двух дочерей[61].

Как говорится в таких случаях:

Белую цаплю в метель не увидишь,

коль она не вспорхнет на миг.

Поймешь, что на иве сидит попугай,

только заслышав крик.

Госпожа Сунь велела служанке Инъэр принести письменный прибор. Получив от молодой женщины карточку с благоприятным ответом, свахи покинули дом. Вскоре от жениха, как положено, прислали свадебные дары, а через два месяца в доме появился новый муж — стряпчий Сунь. Молодые супруги оказались хорошей парой. Как видно, ловкие старухи удачно свели их вместе…

Однажды муж и жена решили выпить вина, после чего, как водится, сильно захмелели. Хозяин приказал служанке приготовить протрезвляющего отвару. Инъэр нехотя отправилась на кухню.

— Когда был жив старый хозяин, я в такое время давно уже спала, а сейчас приходится делать какой-то отвар! — недовольно ворчала она себе под нос.

Огонь в печи не разгорался: видно, трубу забило сажей. Инъэр сняла ее и стукнула по основанию очага несколько раз. Вдруг видит, что очаг начал медленно приподниматься — поднялся на целый чи или больше, — а под очагом сидит человек с колодезной решеткой на шее. Волосы растрепались, язык вывалился изо рта, из глаз капают кровавые слезы.

— Инъэр! — прохрипел он. — Ты должна мне помочь!

Объятая ужасом, служанка закричала дурным голосом и грохнулась оземь. Лицо ее посерело, глаза помутнели, губы сделались лиловыми, а кончики пальцев посинели. Как говорится в подобных случаях: не знаем, что случилось с пятью внутренними органами, но члены ее стали неподвижными. Есть по этому поводу такая присказка:

Жизнь ее — словно тающий месяц,

что к рассвету повис над горой,

Как лампа, в которой кончается масло

предутреннею порой.

На крик прибежали муж с женой, стали приводить ее в чувство, а потом дали укрепляющего настоя.

— Почему упала? Иль что заметила? — спросила хозяйка.

— Стала я разводить огонь — и вдруг вижу, очаг начал медленно приподниматься, а под ним… наш старый хозяин. На шее у него решетка от колодца, волосы взлохмачены, из глаз капает кровь. Он позвал меня… и тут я со страху потеряла сознание.

— Ах ты мерзавка! — закричала хозяйка и дала служанке затрещину. — Тебе было велено приготовить отвар! Где он? Сказала бы, что поленилась, а то придумала разные страхи. Нечего прикидываться дурочкой!.. А ну, пошла спать! Да не забудь погасить огонь в печи!

Инъэр отправилась к себе, а супруги вернулись в комнату.

— Муженек! — тихо сказала жена. — Эту девку не следует больше держать в доме, после того, что она здесь наговорила. Пусть убирается прочь!

— Куда же мы ее денем? — спросил Сунь.

— Есть у меня один план.

Утром после завтрака, когда муж ушел в ямынь, госпожа Сунь позвала служанку к себе.

— Инъэр! Ты живешь у нас уже семь или восемь лет. Я привыкла к тебе. Но сейчас ты стала работать хуже. Думается мне, ты подумываешь о муженьке. Хочешь, я помогу тебе?

— Я не смела даже мечтать! — воскликнула Инъэр. — А за кого вы меня хотите выдать, хозяйка?

Из-за того, что хозяйка позволила служанке выйти замуж, ей пришлось еще теснее связать свою судьбу с судьбою покойного мужа.

По этому поводу можно вспомнить такие стихи:

Только затихнет ветер —

сразу цикада слышна.

Едва потускнеет лампа —

станет заметна луна.

Так вот, хозяйка, не спрашивая Инъэр, за кого она хочет выйти, отдала ее замуж за Ван Сина по прозвищу Пьянчужка — большого любителя не только попоек, но и азартных игр. Уже через месяца три Инъэр пришлось расстаться с вещами, которые она принесла в дом мужа, — одеждой и даже постелью. Ван Син, то и дело приходивший домой хмельным, по всякому поводу набрасывался на жену с попреками и бранью.

— Подлая баба! Переломать тебе хребет — и то мало! — лаялся он. — Видишь, как я бедствую, но все не хочешь сходить к бывшей хозяйке и занять у нее какие-нибудь триста или пятьсот монет.

Не выдержав упреков, Инъэр оделась поприличнее и направилась к Суням.

— Инъэр! У тебя же есть теперь муж! Что тебе нужно от меня? — спросила ее госпожа Сунь.

— Не скрою, хозяйка, мое замужество оказалось не слишком счастливым. Пьет он, играет… Не прошло трех месяцев, а он умудрился спустить все мое приданое. Вот и приходится теперь просить у вас денег: дайте мне монет триста — пятьсот на расходы.

— Если тебе не повезло с мужем, это твоя забота… Так и быть — дам тебе лян серебра, но только больше сюда не ходи!

Инъэр поблагодарила хозяйку и отправилась домой. Через четыре-пять дней от денег не осталось и следа. Как-то вечером Пьянчужка пришел домой сильно навеселе.

— Подлая баба! — закричал он, едва переступив порог. — Взгляни, до чего мы стали бедны! Пойди еще раз к своей старой хозяйке!

— Не могу я больше туда ходить! В прошлый раз, когда она дала мне лян серебра, мне пришлось выслушать целую проповедь в тысячу слов.

— Тварь! Если не пойдешь, я тебе ноги переломаю!

Инъэр побежала к Суням. В этот поздний час ворота дома оказались на запоре, и женщина не решилась стучать. Постояв в нерешительности возле ворот, она повернула назад и прошла дома два-три, как вдруг заметила фигуру мужчины. Надо вам сказать, почтенные слушатели, что как раз из-за этого человека, которого повстречала Инъэр, у госпожи Сунь и ее нового супруга и возникли пресерьезные неприятности. Мужчина стоял под карнизом дома, и женщина могла его хорошенько разглядеть. Недаром говорят:

Когда черепаха плывет в воде,

ее разглядишь тотчас.

На вершине сосны не спрячется аист

от посторонних глаз.

На незнакомце была шелковая шляпа с отворотами будто крыльями, пурпурный халат, перевязанный поясом, украшенным роговыми пластинами. В руках — свиток, испещренный иероглифами.

— Инъэр! А ведь я твой прежний хозяин — старший стряпчий Сунь… Есть у меня к тебе дело, но не хочу здесь о нем говорить. Протяни свою руку, я дам тебе одну вещь!

Женщина сделала, что ей сказали. Стряпчий сунул ей что-то и тут же исчез. Инъэр взглянула — то был сверток, а в нем серебро. Инъэр что есть духу бросилась домой и заколотила в дверь.

— Это ты, жена? — послышался голос Пьянчужки. — Почему так рано вернулась?

— Обожди, сейчас я все объясню! — едва выговорила Инъэр. — Пошла я к хозяйке, думаю, попрошу у нее хотя бы риса, а ворота уже закрыты. Я не стала стучать — побоялась, что она рассердится, — и повернула было обратно. Вдруг вижу: возле одного дома, под крышей, стоит человек. Кто, ты думаешь?.. Мой прежний хозяин — стряпчий. На нем шелковая шляпа с отворотами будто крыльями, пурпурный халат, перевязанный поясом, украшенным роговыми пластинками. Он мне дал вот это — сверток с серебром.

— Подлая баба! — разъярился Ван. — Что за чертовщину ты несешь!.. Ну да ладно, входи в дом… А все-таки непонятно мне, откуда у тебя серебро.

Когда они вошли в комнату, муж сказал:

— Ты мне как-то говорила, что возле очага тебе будто привиделся прежний хозяин. Я запомнил твой рассказ… Очень он мне показался странным!.. А сейчас я накричал на тебя только потому, что побоялся соседей. Вот что: завтра же это серебро надо отнести в ямынь и подать челобитную.

По этому случаю можно вспомнить такие слова:

Холишь цветок, а он не растет —

все твои усилья впустую.

Дикий побег без ухода разросся —

дает уже тень густую.

Утром, перед тем как отправиться в ямынь, Ван Син прикинул в уме: «Нет, с управой надобно обождать. На то есть целых две причины. Во-первых, против Младшего Суня идти опасно. Он как-никак старший стряпчий в уезде. Во-вторых, нет у меня никаких доказательств. Подашь жалобу, а где виноватый? Только деньги уплывут в казну… Нет, лучше будет заложить свою одежонку, купить два короба подарков и с ними прямиком к Суням. Так будет вернее!?»

Недолго думая Ван Син пошел за подарками. И вот муж и жена, одевшись понаряднее, направились в дом Суней. Вид разодетых гостей с дарами изрядно удивил госпожу Сунь.

— У вас, как я вижу, завелись деньги. Откуда это? — спросила она.

— Вчера ко мне попала одна жалоба, на которой я заработал два ляна серебра, — соврал Ван Син. — Вот мы и решили вас отблагодарить. К тому же я теперь не пью, не играю…

— Ван Син! — сказала хозяйка. — Ты иди домой, а жена пусть погостит у меня денек-другой.

Ван Син ушел.

— Мы завтра пойдем с тобой на богомолье — в храм Восточного Пика, — сказала хозяйка. — Хочу поставить богам свечу.

О том, что было в этот вечер, мы больше говорить не будем. Утром, когда стряпчий ушел, на работу, госпожа Сунь, заперев двери дома, отправилась с Инъэр в храм. Сначала госпожа Сунь зажгла свечи в главной зале храма, потом воскурила благовония в обоих приделах, после чего женщины вошли в залу Воздаяния, где находились изваяния судей загробного мира, ведающих жизнью и смертью людей. И тут Инъэр почувствовала, что пояс, стягивающий ее платье, как-то странно ослаб, вот-вот развяжется вовсе и упадет. Она остановилась, чтобы затянуть его покрепче, хозяйка тем временем пошла вперед.

— Инъэр! — неожиданно раздался голос.

Среди судей загробного царства женщина заметила чиновника в шелковой шляпе с отворотами будто крыльями, в пурпурном халате, перевязанном поясом, украшенным роговыми пластинами.

— Инъэр! Я твой прежний хозяин. Передай за меня жалобу! На-ка, возьми!

— Чудеса! Оказывается, и глиняные истуканы разговаривают! — Инъэр протянула руку. — Что ты мне даешь?

По этому случаю можно сказать:

Такое диво вовек не увидишь,

хоть разверзнутся небеса!

И в былые года никогда не случались

подобные чудеса.

Инъэр взяла вещь, которую протянул ей прежний хозяин, и поспешно сунула за пазуху, чтобы не заметила госпожа Сунь. После богомолья женщины вернулись домой, а потом Инъэр отправилась к себе. Тогда она рассказала мужу о том, что произошло в храме, Ван велел ей показать ту вещь, что дал старый хозяин. Оказалось, это простой лист бумаги, но с надписью: «Сын старшей дочери и сын младшей дочери. Первый впереди пашет, а второй собирает плоды. Чтобы узнать о случившемся в третью стражу, надобно воду открыть под огнем. В будущий год, во вторую иль в третью луну, „фраза кончится“ и разгадают ее». Ван Син, разумеется, ничего не понял, но на всякий случай сказал жене, чтобы она помалкивала. Все же он смекнул, что во вторую или третью луну будущего года обязательно что-то случится.

Быстро пролетело время, и вот уже наступила вторая луна. Как раз в это время в уезде сменился начальник. На пост правителя прислали Бао Чжэна — уроженца города Цзинъдоу из округа Лучжоу. Это был тот самый знаменитый судья Бао, которого сейчас все величают Бао Драконова Печать, потому что он дослужился до поста Ученого из Кабинета Драконовой Печати. Пост начальника уезда была его первая должность. Как известно, судья Бао с малых лет отличался необыкновенной проницательностью и честностью. Дела он решал самые запутанные и таинственные, а суды вершил самые сложные. На третий день по приезде в уезд Бао ночью увидел сон. Видит, будто сидит он в зале, а перед ним висят два парных свитка[62] с такой надписью: «Чтобы узнать о случившемся в третью стражу, надобно воду открыть под огнем». На следующий день, заняв место в присутственной зале, Бао Чжэн велел стряпчим разъяснить смысл таинственных слов, однако никто не сумел его разгадать. Тогда судья приказал переписать их уставным письмом на белую дощечку. Когда стряпчий Сунь кончил их писать, судья красной тушью приписал такую фразу: «Всякий, кто разъяснит словеса, получит награду — десять лянов серебра» — и повелел вывесить таблицу перед управой.

Новость вызвала большое оживление среди служивых и простого люда. Перед таблицей стояла густая толпа народа. Каждый норовил протиснуться вперед, как можно ближе к объявлению, в надежде, что ему повезет и он получит награду. В это самое время Ван Пьянчужка возле управы покупал сладкие лепешки с финиковой начинкой. Само собой, он услышал о странной надписи, которую приказал вывесить начальник уезда. Ван Син подошел ближе и взглянул: слова на таблице оказались точно такими же, как на бумаге, которую жене передал в зале Воздаяния судья загробного царства. Ван удивился, но виду не подал.

«Надо пойти заявить, — подумал он. — Вот только, по слухам, новый уездный очень чудной. Не ровен час, разозлится! Нет, пока обожду. Если никто не поймет, тогда пойду я».

Приняв такое решение, Ван купил лепешек и отправился домой. Когда он рассказал жене о новости, та ответила:

— Прежний хозяин трижды являлся ко мне и всякий раз просил передать жалобу. К тому же он подарил нам сверток с серебром. Если не заявить об этом, дух может обидеться!

Озадаченный Ван снова пошел к уездной управе. По дороге ему встретился сосед по фамилии Пэй, служивший письмоводителем в управе. Зная, что Пэй поднаторел в разных сутяжных делах, Ван Син отвел его в укромный уголок и все рассказал.

— Не знаю, что делать, сосед, идти или нет? — растерянно проговорил он.

— А где бумага, что дал загробный судья? — спросил Пэй.

— В сундуке, где лежат женины платья.

— Возвращайся домой за бумагой и иди с ней прямо в управу, а я тем временем доложу начальнику. Когда он тебя вызовет, ты ее и покажешь как доказательство.

Ван Син побежал домой, а Пэй поспешил в ямынь. К этому времени начальник уезда уже закончил присутствие. Увидев, что стряпчего Суня поблизости нет, Пэй приблизился к начальнику и упал перед ним на колени.

— Ваша светлость! — проговорил он. — По соседству со мной живет некий Ван Син, который может разгадать надпись на таблице. Он рассказал мне, что в зале Воздаяния, в храме Восточного Пика, его жене будто бы передали бумагу, в которой есть те же слова, как и на вашей таблице.

— Где он сейчас, этот Ван Син?

— Пошел за бумагой.

Начальник уезда приказал посыльному немедленно привести Ван Сина в управу.

В это время Ван Син, вернувшись домой, бросился к сундучку и поспешно открыл его. Но, развернув лист, он, к своему ужасу, увидел, что бумага совершенно чиста — ни единого знака. С чем идти в уездную управу? Ван Син, забившись в самый дальний угол, трясся от страха. И тут появился посыльный со срочным приказом начальника уезда. Конец! Теперь не открутишься! Бедняге ничего не оставалось, как с пустым листом отправиться в ямынь. Посыльный проводил его в залу, где сидел судья Бао. Удалив посторонних, Бао Чжэн велел остаться одному Пэю.

— Наш служащий Пэй сообщил нам, что в храме тебе будто передали какую-то бумагу. Покажи!

Ван Син бросился на колени.

— Господин начальник! В прошлом году моя жена пошла на богомолье в храм Восточного Пика. В зале Воздаяния она вдруг увидела духа, который дал ей лист с таинственной надписью. В нем были слова точно такие же, как на вашей таблице. Я спрятал бумагу в сундук с одеждой. Сегодня решил взять ее… Посмотрел — на ней все пусто. Я принес ее собой. Вот она!

Бао Чжэн, взглянув на чистый лист, спросил:

— Ты запомнил, что на нем было написано?

— Запомнил, — ответил Ван и повторил надпись слово в слово.

Начальник уезда записал то, что сказал Ван, и стал внимательно вчитываться в таинственные слова.

— Ван Син! — вдруг сказал он. — Вот что я хочу спросить. Когда дух давал твоей жене эту записку, он говорил что-нибудь или нет?

— Он просил передать какую-то жалобу.

— Чушь! — рассердился Бао. — Будто ему негде пожаловаться! Он же дух! Зачем ему было об этом просить твою жену? Как видно, ты решил меня обмануть!

— Есть еще одна причина, ваша светлость… — воскликнул Ван, отбивая поклон.

— Тогда выкладывай, да только все по порядку. Если будет в твоих словах смысл, получишь награду, если нет — быть тебе битым!

— Моя жена раньше служила в доме Суня — старшего стряпчего из нашего уездного ямыня. Как-то один ворожей нагадал Суню, что он умрет в том же году, в том же месяце, в тот же день ровно в третью стражу, то есть ночью. Так и получилось. Сунь, точно, скончался. Хозяйка вышла замуж потом за Младшего Суня из нашего же ямыня, а Инъэр (так зовут мою жену) отдали мне в жены. В первый раз моя жена увидела хозяина на кухне. У него на шее была колодезная решетка, волосы всклокочены, язык вывалился изо рта, а из глаз лились кровавые слезы. Он сказал ей: «Инъэр! Ты должна мне помочь!» Во второй раз он явился ей ночью возле ворот дома. На нем уже была шелковая шляпа с отворотами будто крыльями, пурпурный халат, перевязанный поясом, украшенным роговыми пластинами. На этот раз он дал жене сверток с серебром. В третий раз он явился жене судьей из загробного царства, а случилось это в зале Воздаяния. Он дал ей эту самую бумагу и велел передать жалобу в ямынь. По обличью своему он был вылитый Сунь — ее прежний хозяин.

— Вот, оказывается, в чем дело! — усмехнулся судья и тотчас приказал подчиненным привести к нему Суня вместе с женой. Через некоторое время стряпчий Сунь и женщина стояли перед судьей.

— Хорошеньких дел вы натворили! — вскричал Бао.

— За мной нет никакого проступка! — проговорил Сунь.

— Может быть, объяснишь, что означает такая фраза?.. — Бао Чжэн показал ему надпись: «Сын старшей дочери и сын младшей дочери», а потом стал ее сам объяснять: — Известно, что сын дочери есть внук, а внук обозначается иероглифом «Сунь», который используется и как фамилия. Значит, речь идет о стряпчем по фамилии Сунь. Теперь такая фраза: «Первый впереди пашет, а второй собирает плоды». Это значит, что ты получил его жену и захватил его богатства. А о чем говорят такие слова: «Чтобы узнать о случившемся в третью стражу, надобно воду открыть под огнем»? Как известно, Сунь умер ночью в третью стражу. Чтобы выяснить причину смерти, следует «воду открыть под огнем». Как известно, Инъэр увидела хозяина возле очага. Он был со всклокоченными волосами, вывалившимся языком, а глаза его кровоточили. Это значит, хозяина удавили. А при чем тут колодезная решетка? Колодезь — это значит вода, очаг — огонь. Поэтому сказано: «Вода под огнем». Очевидно, очаг в доме сложен над колодцем и тело надо искать там. И, наконец, последнее: «В будущий год, во вторую иль третью луну…» — это означает сегодняшний день. И самые последние слова: «фраза кончится» и разгадают ее». «Фраза кончится» состоит из двух иероглифов. Соединенные вместе, они образуют иероглиф «Бао». Таким образом, некий Бао, заступив на свой пост, разгадает смысл этих слов и отмстит за невинно убитого.

Бао Чжэн приказал стражникам тащить стряпчего Суня в его дом и там искать тело убитого, а потом продолжить допрос. Надо вам знать, стражники шли, охваченные сомнениями, но, разобрав очаг, они действительно обнаружили каменную плиту, которая закрывала горловину колодца. Стражники позвали рабочих и велели им вычерпать из колодца воду. Потом в колодец спустили человека в корзине. Он принялся шарить багром и выловил тело, которое сейчас же вытащили наружу. Многие из присутствующих сразу признали Суня, потому что лицо стряпчего почти не изменилось. На шее мертвеца болталось полотенце, которым его удавили. Младший Сунь онемел от ужаса. Да и остальные присутствующие стояли объятые ужасом.

Как же все произошло? Оказывается, в свое время Старший Сунь спас Младшего Суня, который во время метели чуть было не замерз на дороге в снегу. Стряпчему понравился паренек, и он стал учить его грамоте, а потом писать разные бумаги. Стряпчий, конечно, никак не мог подумать, что парень может спутаться с его женой. В злополучный день гадания Младший Сунь прятался в его доме. Услышав, что ворожей нагадал стряпчему смерть в третью стражу, злодей подговорил хозяйку напоить мужа допьяна, ночью убил его, а тело бросил в колодец. Сам он, прикрывши лицо рукой, побежал к реке и швырнул в воду большой камень. Раздался громкий всплеск. Все соседи тогда решили, что это упал в воду Сунь. Потом младший Сунь поставил очаг над горловиной колодца. А вскоре Сунь объявил о свадьбе.

Обо всем, что произошло, как и положено, доложили судье Бао. Младший Сунь и жена без пыток сознались в своем преступлении, и их обоих приговорили к смерти. Так они заплатили за жизнь стряпчего. Бао сдержал свое слово и наградил Ван Сина десятью лянами серебра, из которых три ляна тот отдал письмоводителю Пэю. Но об этом распространяться не стоит. Надо сказать, судья Бао, совсем недавно занявший свою первую должность, после решения этого сложного дела сразу прославился во всей Поднебесной. До сего времени люди говорят, что Бао Драконова Печать днем судит людей, а ночью — духов. Есть такие стихи в подтверждение:

В словах и делах таится загадка,

но как ее разгадать?

А Бао тайну раскрыл и заставил

демонов трепетать.

Надо, чтоб весть об этом событии

до всех злодеев дошла.

Пусть они знают, что мудрое Небо

никогда не потерпит зла.

Судья Сюй видит сон-загадку[63]

В стихах говорится:

Неправедный суд к обидам ведет.

Потому, если дело о краже идет,

Являй прозорливость, а то не поймешь,

Где в этом деле правда, где ложь.

Среди людей существует мнение, что из всех деяний, которые свершаются меж Небом и Землей, самые сложные — дела судебные. Истинная правда! Возьмите хотя бы судебного чиновника. Он, как положено, сидит на возвышении в кресле и вершит приговоры, как ему захочется и по своему произволу, прибегая к пыткам да наказаниям. Но еще в древности говорили, что батогами можно выбить любое признание. В общем, человек под пытками сознается в чем угодно. Вот отчего, по всей видимости, и появились слова: «В серьезных судебных делах надобно трижды все хорошенько обдумать и шесть раз всех расспросить». Если же держаться лишь одного заранее сложившегося мнения, можно натворить много несправедливостей. Особенно легко незаслуженно обидеть человека, когда произошла кража. В этом случае чиновник всегда кого-то подозревает, и кажется ему, что поступки и слова того человека во всем сомнительны. И чем дальше, тем больше. Хорошо, если Небо явит справедливость и правда в конце концов восторжествует. Но, увы, часто бывает как раз наоборот. Чиновник-судья изо всей мочи старается палками выбить признание. Забьет человека до смерти, а истины так и не узнает. В связи с этим вспоминается одна история, которая произошла в первый год эры Торжественной Радости[64] династии Сун. В это время чжэньцзянский полководец У Чао держал оборону в Чучжоу[65], а Вэй Шэн у Восточного моря[66] сражался с цзиньскими супостатами[67]. Случилось так, что в армии оказалась большая нехватка в деньгах, необходимых для выплаты жалованья, и командующий послал своего подчиненного, тунлина[68] Шэн Яня, за серебром, которое должен был привезти из Даньяна другой военный чин, по имени Юань Чжун. Шэн Янь отправился с визитом на судно Юань Чжуна и, как положено, отвесил поклон. И вдруг он заметил на палубе большую кучу драгоценного металла.

— Может быть, лучше эти ценности спрятать, чтобы не привлечь алчные взоры? — проговорил Шэн, улыбнувшись. — Нехорошо, что они лежат так открыто!

— Кто осмелится посягнуть на казенное добро? — удивился Юань.

— А что, если нынче ночью один из моих ловких воинов выкрадет эти богатства? Хотел бы я на вас посмотреть, что вы будете делать! — пошутил Шэн.

— Если найдется такой смельчак, пускай хоть все забирает! — рассмеялся Юань.

Перебросившись несколькими шутками, они раскланялись.

Надо же так случиться, что именно в эту ночь на судно забралась шайка разбойников — свыше двадцати человек. Связав Юань Чжуна и всю его команду, они забрали четыре сотни слитков серебра и исчезли. На следующий день Юань Чжун поехал к месту расположения войск и доложил командующему о том, что произошло накануне.

— Меня ограбил военный начальник Шэн Янь, — сказал он. — Этой ночью он унес четыреста слитков. Ваша светлость, допросите его и возьмите у него деньги. Нижайше прошу вас. — В голосе Юаня слышались слезы.

— Почему вы решили, что украл он? — спросил У Чао.

— Когда я приехал из Даньяна, он сразу же пришел ко мне на судно. Увидев ценности, он, как мне кажется, сильно взволновался и бросил в разговоре фразу, что ночью пошлет ловкого человека, который их украдет. Я решил, что это шутка, и никак не предполагал, что она обернется настоящей кражей. Ночью на борт забрались какие-то люди и унесли четыреста слитков. Кто же, как не он, все это проделал!

— Вот наглец! — воскликнул разгневанный командующий и приказал четырем стражникам немедля схватить Шэн Яня и его солдат. Кто осмелится перечить военачальнику, который отдает строгий приказ?! Стражники мигом скрутили виновных и приволокли в ставку полководца. Шэн Янь в недоумении спросил, в чем его вина, на что командующий ответил:

— И ты еще смеешь спрашивать! Юань Чжун доложил нам, что ты со своими подручными захватил на судне четыреста серебряных слитков!

— Какая чушь! — воскликнул Шэн. — Разве я не знаю военных порядков? Я имею чин и, хотя моя должность незначительна, никогда не позволю себе устроить столь гнусное злодейство!

— Нечего отказываться! — вмешался Юань. Он в это время стоял перед командующим преклонив колени. — Вы сами при встрече об этом сказали, а ночью совершили грабеж!

— Верно, я так говорил, когда заметил, что ценности лежат без присмотра. Но ведь я пошутил. Неужели вы действительно думаете, что я совершил эту кражу?

— Какие могут быть шутки в столь серьезных делах! — воскликнул У Чао. — Ясно, ты давно замышлял злодейство, только проговорился ненароком!

— Если б я хотел украсть, я бы и рта не раскрыл! — волновался Шэн.

— Твое нутро загорелось от алчности, и ты, как видно, случайно обмолвился… Лучше признавайся по-хорошему! Дело серьезное! — В голосе полководца слышалась угроза. Он приказал подчиненным принести орудия пытки, которые сразу привели в действие. Шэн завизжал, как кабан, которого собираются резать, и стал молить о пощаде. Но У Чао не обратил на ужасные крики никакого внимания и велел продолжать пытку. Не выдержав мучений, Шэн признался:

— Действительно, ночью я с моими солдатами выкрал серебро. Да, видно, не следовало бы заглядываться на эти проклятые деньги!

Стали пытать солдат. Одни сразу же сознались, другие вину отрицали, потому им усилили пытку. Но только какой в ней прок? Ведь всем ясно, что под пыткой станет упорствовать лишь самый тупой дурень, а обычный человек сразу признается. Дело дошло и до денег. У арестованных обыскали все походные сумы, но серебра так и не нашли. Тогда снова принесли пыточный инструмент. Что было делать Шэн Яню? На этот раз он придумал:

— В этих местах проездом был один мой родственник, который ехал в Хубэй и Хунань[69] торговать мелкой рыбой. Я отдал серебро ему.

Полководец У Чао приказал записать его показания. Следуя законам военного времени, он не стал дожидаться суда или даже возвращения серебра, но сразу объявил, что преступника в течение трех дней следует держать на торжище в назидание другим, а потом казнить — отсечь ему голову. Вот так одна-единственная шутка приняла столь печальный оборот. В связи с этим невольно вспоминаются такие слова:

Оправдаться не смог бы он, будь у него

не один, а множество ртов;

И слова в свою защиту сказать

несчастный не был готов.

Говорят, что как раз в это время в Чжэньцзяне проживал один ничтожный человек по имени Ван Линь, прощелыга и плут, занимавшийся на Янцзы всякими темными делишками. У него была молодая смазливая жена, которая торговала дома вином. Втайне от мужа она водила знакомство с несколькими местными вертопрахами. Как-то в отсутствие мужа она пригласила к себе одного молодого повесу. Вдосталь наобнимавшись, они решили было приступить к другим, более интересным, занятиям, да только им мешал сын женщины, семилетний мальчишка, который играл тут же в комнате. Мальчишка заупрямился и ни за что не хотел уходить.

— Ах ты паскудник! — стала бранить его мать. — Уйдешь наконец или нет?

Но своенравный мальчишка — ни в какую. К тому же он кое-что понимал, хотя и был мал годами.

— Знаю, знаю, чем вы будете здесь заниматься! В постель залезете! — кричал он. — Я вам мешаю, вот вы и гоните меня!

Слова ребенка разозлили женщину, она надавала ему подзатыльников и вытолкала за дверь.

— В постель залезете! В постель залезете! — не унимался мальчишка, плача от боли и обиды. Рассвирепевшая мать, оставив любовника, схватила скалку и бросилась за сыном, а он с громкими воплями выбежал на улицу. Мать его догнала и принялась колотить по голове.

— Сами безобразничаете, а меня бить! — кричал мальчик, стараясь увернуться от ударов. — Вон сколько денег схоронили возле печки. У кого-то украли, а мне приказали молчать.

Мальчишка орал на всю улицу. Боясь, что он наболтает лишнего, мать потащила сына в дом. Но слова мальчика услышал один служивый человек, который как раз в этот момент оказался на улице. Он рассказал об этом знакомому.

— Вряд ли мальчишка сболтнул просто так. Здесь что-то есть! — проговорил служивый. — Ты, наверное, слышал, что на днях у командира Юаня стащили четыреста серебряных слитков, а в краже обвинили тунлина Шэна. Его вот-вот должны казнить, хотя денег так и не нашли… Кажется мне, что пройдоха Ван Линь причастен к этой краже — он мастер в подобных делишках! Словом, надо идти к нему и там разведать!

Они подговорили еще человек пять или шесть и все вместе направились в дом Вана будто бы выпить. Во время застолья кто-то из гостей вдруг закричал:

— Эй, хозяйка! Принеси-ка нам мяса и рыбы на закуску.

— Нет у нас никаких закусок, мы торгуем только вином! — ответила женщина.

— Почему отказываешь? — спросил второй. — Мы же не задаром просим!

— Я и не говорю, что задаром, — ответила женщина. — В доме правда нет ничего — не из чего делать закуски!

Один из компании, прикинувшись пьяным, поднялся из-за стола.

— Не верю! Пойду сам поищу! — И он направился к двери, которая вела внутрь дома.

Кто-то из приятелей попытался его остановить, но выпивоха увлек его за собой в кухню. Они подошли к очагу и будто нечаянно толкнули кирпичную кладку. Один кирпич упал и рассыпался на мелкие кусочки.

— Нечестивцы! — закричала женщина. — Напились и еще безобразите! Ворвались на кухню, сломали очаг!..

— Не гневайся, хозяйка! — ласково сказал первый. — Починить очаг — плевое дело!

Мужчина запустил руку в дыру, откуда выпал кирпич. Встревоженная хозяйка бросилась к печи, пытаясь его остановить.

— Будет тебе! Мы и сами починим!

Служивый, конечно, смекнул, что дело нечисто. Недолго думая он нажал посильнее на кладку, и угол плиты отвалился. В образовавшемся отверстии все увидели кучу серебряных слитков.

— Нашли!

На крик сбежалась вся компания. Хозяйку тут же связали и стали дожидаться мужа. Он не замедлил явиться.

— Кто шумит в моем доме? — заорал Ван Линь, остановившись в дверях.

— Держи его! Хватай! — раздалось со всех сторон. Ван Линь бросился было наутек, но служивые ямыня кинулись на него, словно коршуны на воробья, и мигом связали. Разворотив печку, они вытащили из тайника серебро и подсчитали — ровно четыреста слитков. Мошенник не успел израсходовать деньги. Служивые перетащили Ван Линя с женой в ставку полководца, не забыв, конечно, прихватить с собой украденные ценности. Командующий учинил мошеннику строгий допрос, и Ван Линь признался в совершенном преступлении.

— Серебро украдено с лодки военного Юаня, — сказал он.

Командующий спросил о сообщниках, и Яан назвал имена: свыше двадцати человек соседей, тех молодых бездельников, с которыми его жена водила знакомство. Всех их схватили и учинили им допрос. Грабители сознались в содеянном преступлении, и их без промедления казнили согласно строгому военному закону. Ни один не ушел от возмездия. Что до жены Ван Линя, то ее продали в казенные певички.

Только сейчас полководец понял, что он напрасно обидел Шэн Яан и его солдат, и он повелел немедленно отпустить заключенных на свободу. Да, если бы злодейство Ван Линя случайно не всплыло наружу, Шэн Яню и солдатам не сносить бы головы.

Из этой истории следует, что никак нельзя полагаться на случайное подозрение и не должно чинить над людьми несправедливый суд.

А сейчас я расскажу другую историю, тоже о краже, но подозрение здесь пало сразу на двух человек.

К счастью, проницательный судья в конце концов разгадал дело, на редкость запутанное и темное. Послушайте, что я, ничтожный, собираюсь вам нынче поведать. Только вначале будет стихотворение:

Жалоба может

оказаться лживой вполне,

Правда случайно

наружу всплывает во сне.

Ежели будут

помнить люди про стыд,

В мире не будет

горьких людских обид.

Говорят, что в годы Истинной Добродетели[70] нашей династии[71] в провинции Шэньси жили два брата: Ван Цзюэ и Ван Лу, отец которых промышлял соляной торговлей. Их дед, обладатель ученой степени, дослужился до начальника уезда, а потом ушел на покой и жил вместе с ними. Надо еще сказать, что у Ван Лу был сын Икуй, а у Ван Цзюэ — сын Игао. Наши герои: Ван Цзюэ и Ван Лу сызмала учились грамоте, Ван. Цзюэ даже получил степень сюцая[72], а вот Ван Лу, так и не проучившись сколько надо, забросил учение. Но зато он весьма преуспел в торговом деле. Поскольку он умел хорошо считать, отец нередко брал его с собой в Шаньдун[73], где часто вел свои торговые дела. Видя, что сын понимает толк в этих делах, отец решил в конце концов остаться дома, а в Шаньдун отправил Ван Лу, выдав ему тысячу лянов серебра для ведения торговли. Лу взял с собою слуг Ван Эня и Ван Хуэя, немало повидавших на своем веку и привыкших к разным передрягам.

Прибыв в Шаньдун, они открыли торговлю. Глаза у всех были быстрые, руки — хваткие, и в счете торговом они кого угодно могли заткнуть за пояс. За одной удачей пришла другая, в результате — крупный барыш. Но еще в древности говорили: в сытости и праздности рождаются мысли беспутные. Так получилось и с Ван Лу, который, к слову сказать, был порядочным транжирой и мотом. Заработав без труда крупные деньги, он решил покутить, словом, пожить в свое удовольствие, для чего познакомился с двумя певичками-потаскушками по имени Яояо и Циньцинь. Понятно, за них пришлось выложить круглую сумму, но зато они находились теперь с ним рядом и одаряли его своей пылкой любовью. Не остались без внимания и домочадцы — Ван Энь и Ван Хуэй, которым хозяин подыскал молоденьких смазливых наложниц. Правда, наложницами они были только по названию. На самом деле обе прислуживали певичкам и по очереди делили ложе с Ван Лу. Надо заметить, что подобные праздники у челядинцев случались гораздо реже. Зато на ложе Вана нередко оказывались четыре женщины сразу, и тогда все они резвились особенно весело, нимало не завидуя одна другой. Дни и ночи проходили в застольях с вином и музыкой да с любовными утехами без числа и без меры.

Не прошло и двух лет подобной жизни, как Ван почувствовал, что силы его иссякли, а дух стал будто тонкая нить — вот-вот порвется. Видя, что он на краю могилы и вряд ли кто сможет его спасти, он послал домой Ван Эня с письмом, в котором наказывал своему юному сыну Икую немедля ехать со слугами в Шаньдун, чтобы принять от него торговые счета.

Получив письмо, где говорилось о крупной сумме денег, Ван Цзюэ забеспокоился. «Мой племянник мал годами и, глядишь, что-то напутает, — подумал он. — К тому же брат серьезно болен. Если с ним случится беда, деньги пропадут». Прикинув все это в уме, он решил ехать немедленно, а племяннику Икую вместе с Игао наказал двигаться следом. Слуге Ван Эню он повелел:

— Собирай молодых господ в дорогу, и потихоньку выезжайте за мной, а я еду сегодня же — нынешней ночью. Мне как можно быстрей надо встретиться с братом.

Здесь можно вспомнить такую поговорку:

Живя в изгнанье, в чужом краю,

стал духом сюцай белолицый,

А чернорясый буддийский монах

за злодейство сидит в темнице.

Есть и такие слова:

Трудно поверить, что счастья мгновения

потекут сплошной чередою,

Но всем известно, что не случайно

встречаемся мы с бедою.

Не всегда в удовольствиях должную меру

соблюсти умели два брата,

И вот на чужбине погибли оба,

сами они виноваты!

Прошло несколько дней, прежде чем Ван Цзюэ добрался до Шаньдуна. Брата своего он нашел в крайне плачевном состоянии, правда, еще живым. Судя по виду Ван Лу, спасти его от недуга, рожденного распутством, было уже невозможно. Братья очень обрадовались, увидев друг друга после долгой разлуки. В глазах больного Лу стояли слезы.

— Что с тобой случилось? — воскликнул Ван Цзюэ и вытер навернувшиеся слезы.

— Видно, судьба у меня несчастливая! — проговорил Ван Лу. — Мой недуг неизлечим, и смерть уже не за горами. Вот почему поскорее хотелось увидеть кого-то из близких. Сейчас, когда ты со мной, уже не страшно умереть.

— Брат! Тебе было трудно жить все эти годы на чужбине, но зато ты хорошо заработал, — успокоил его Ван Цзюэ. — Жаль, конечно, что на тебя свалилась эта хворь… Если случится беда, что передать батюшке с матушкой?

— Поскольку я был вдалеке от вас, я не смог проявить достаточной почтительности по отношению к родителям и к тебе, моему старшему брату. К счастью, у меня есть кое-какие деньги — барыши, что я заработал. Ты сам сказал, что я неплохо потрудился, хотя и пережил немало тягот. Впрочем, это несколько преувеличено… Так вот! Я возвращаю родителям первоначальную сумму в тысячу лянов. Они могут тратить эти деньги до конца своих дней по их усмотрению. Но кроме этих денег есть еще прибыль — больше трех тысяч лянов. Я хочу разделить ее поровну между моим сыном и племянником Игао. К счастью, ты сейчас здесь и у меня уже не будет забот об этих деньгах. Теперь я могу умереть спокойно.

Ван Лу велел слуге Ван Хуэю принести серебро, и брат тут же его пересчитал. Больной сказал еще несколько фраз, но потом голос его затих, дыхание оборвалось, и он отошел к Желтым Источникам. Как говорится в подобных случаях: дух покинул бренное тело, и новый дух уже не вселится. Увы! Лежит пластом, лишь жертву остается принести!

Ван Цзюэ и слуга огласили воздух плачем. К ним присоединились четыре красотки, хотя их печаль, по правде сказать, была показная. Ван Цзюэ велел домочадцу купить лучший гроб и подготовить его для положения тела. Когда наступил этот срок, Ван Цзюэ, сославшись на то, что день выдался неблагоприятный, приказал слуге запереть женщин в комнатах, не допускать до гроба и выпустить их лишь после обряда. Затем он позвал хозяйку заведения, где жили Яояо и Циньцинь. Она написала расписку и увела девиц с собой. Двух других девиц он через сваху, которая в свое время привела девиц сюда, отправил в дом их родителей. «Без них легче возвращаться!» — объяснил он слуге, нисколько не заботясь, что Ван Хуэю жалко расставаться с красоткой, ведь он, кстати сказать, не успел с ней даже толком проститься. Когда стали укладывать вещи, Ван Хуэй заметил, что хозяин положил в большую шкатулку лишь пятьсот лянов. Еще сто с лишним лянов серебряной мелочи, а также два золотых украшения он запрятал в походную суму, разъяснив, что это деньги на расходы в пути.

— У второго господина было очень много серебра. Почему же осталось так мало? — удивился Ван Хуэй.

— С большими деньгами идти опасно, поэтому я придумал один ловкий план — схоронил их в надежном месте. Когда приедем домой, я их достану. А для вида у нас в дороге будут вот эти остатки.

— Хозяин! А может, спрятать и эти пятьсот лянов? Нам в пути хватит и мелочи.

— Нет! На родину как-никак возвращается крупный торговец. Несколько сотен лянов он должен иметь при себе непременно. Иначе у людей возникнут подозрения, они постараются разнюхать, где деньги. Докопаются до правды, и тогда не оберешься хлопот. Чтобы рассеять все их сомнения, я оставлю среди вещей эту шкатулку. Взгляни-ка, она выглядит весьма внушительно!

— Хитро задумано! — восхитился слуга.

Покончив со всеми делами и расчетами, Ван Цзюэ договорился с возницей по имени Ли Ван о повозке, на которую следует положить гроб и пожитки. Сам Ван Цзюэ со слугой поехали верхом. Процессия двинулась на запад и в один из дней достигла Цаочжоу. Возле Восточной заставы остановились на постой в придорожной гостинице. Телегу с гробом определили во дворе, найдя для нее свободное место. Надо вам знать, что возница Ли Ван за многие дни пути хорошо присмотрелся к тяжелой шкатулке купца и, решив, что в ней большие деньги, надумал ее стащить. Этой же ночью, пока все сладко спали, он выкрал шкатулку и убежал, бросив даже лошадей с телегой.

Занялся рассвет. Ван Цзюэ, поднявшись с постели, крикнул Ли Вану запрягать, но возница исчез. Ван бросился к вещам, стал проверять, что пропало. На месте не оказалось шкатулки с деньгами. Ван Цзюэ побежал к хозяину гостиного двора.

— В шкатулке было пятьсот лянов, к краже коих ты тоже причастен, — сказал ему Ван. — Ты за это ответишь!

— Если деньги украдены в моем доме, я, конечно, отвечаю и должен вернуть. Но только их стащили не мои люди, а ваш возничий, которого вы сами нанимали, а потому мы к краже никак не причастны!

Ван понимал, что хозяин прав, но все же не сдавался:

— Причастны иль нет, а деньги пропали в твоем заведении, и ты обязан знать, где искать проходимца.

— А где вы наняли повозку?

— В вашей же провинции, только на севере, — вмешался Ван Хуэй.

— Коли так, он сейчас туда не пойдет, скорее всего, он ушел по западной дороге. По-моему, если сразу пойти следом, мы его нагоним, потому как со здоровенной шкатулкой идти ему несподручно. Но на всякий случай следует взять стражников, чтобы не получилось накладки, когда его схватим.

— За стражниками дело не станет! — ответил Ван. — Вот только переоденусь, и мы с тобою сходим в окружной ямынь. Я подам прошение, а они мне определят быстроруких[74].

— У вас должно все получиться как надо, ведь вы являетесь сянгуном[75].

Ван расспросил об окружном начальнике и обрадовался, узнав, что тот уроженец провинции Шаньси.

— Оказывается, земляк. Очень кстати!

Ван быстро написал прошение с жалобой о пропаже денег. Начальник округа охотно откликнулся на просьбу земляка и дал ему стражника по имени Ли Бяо, которому было поручено изловить преступника и доставить в управу. Через хозяина гостиного двора Ван нанял нового возничего с повозкой, и они, простившись, двинулись в путь.

Показалось селение Кайхэ.

— С нашей поклажей вести розыски несподручно, — сказал Ван Цзюэ. — Надо найти какую-нибудь приличную гостиницу и там остановиться, а потом, всем разбившись, начать поиски.

— Очень верно сказали, господин сянгун, — заметил стражник. — Ведь нам придется искать не один день. Пока мы не разыщем мошенника, вы тоже будете с нами, вряд ли уедете… А самая большая гостиница здесь — заведение Чжан Шаня. Там можно поставить телегу с колодой и скарбом. Поживите там несколько дней, а мы тем временем займемся поисками. Глядишь, что-нибудь и узнаем.

— И я так считаю! — сказал Ван Цзюэ и приказал слуге и возничему гнать повозку в гостиный двор, который назвал стражник. Хозяин «Заведения Чжан Шаня» вышел навстречу.

— Господин сянгун — земляк нашего начальника округа, — сказал ему Ли Бяо. — Он едет с гробом младшего брата домой, но задержался здесь на пару дней по делам. Найди две комнаты почище да посветлее, а в услугах прояви внимательность и расторопность.

Само собой, Чжан Шань не посмел ослушаться служивого.

— В нашем селении моя гостиница самая просторная, — сказал он. — Занимайте, господа, комнаты и живите, сколько вам надо!

Он мигом накрыл для гостей стол, поставил вина и закуски, но Ван Цзюэ, пожелав обедать отдельно наверху, удалился. Внизу остался слуга Ван Хуэй и стражник.

После трапезы стражник пошел к Ван Цзюэ.

— Пока не стемнело, я хочу отыскать своих приятелей из ямыня, — сказал он сюцаю. — Они помогут нам в розысках.

— Действуй! Если найдете мошенника, щедро всех награжу!

— Мы постараемся! — И стражник удалился.

Сюцай остался один. Ему было скучно и тоскливо.

— Эй, хозяин! — обратился он к Чжану. — Мне хочется пройтись, вот только не с кем. Ты не составишь мне компанию?

— С превеликой охотой! — согласился Чжан Шань.

Домочадец Ван Хуэй остался смотреть за вещами, а мужчины вышли из дома и направились в сторону торжища, где всегда царило большое оживление.

— Сведи меня куда-нибудь еще, где поспокойнее, — попросил Ван, которому надоело толкаться в толпе.

— Есть одно укромное местечко. Следуйте за мной, сударь!

Они пересекли пустырь и оказались перед монашеским скитом.

— Уединенный и тихий уголок, — проговорил Чжан. — Здесь живут монашки. Можно к ним зайти и выпить чашку чаю.

Чжан Шань направился к воротам. Сюцай последовал за ним. Им навстречу вышла молодая монахиня, прекрасный облик которой привел сюцая в изумление.

— Какая поразительная красота! — не удержавшись, воскликнул он.

И на самом деле, монахиня была дивно хороша, внешность ее лучше всего описать стихами:

Чисто обрита ее голова,

Но уже начинает темный пушок

пробиваться едва-едва.

Закутана в черную рясу она,

Но ткань не скрывает от глаз, как изящно

красавица сложена.

Губы-вишни как у Фаньсу[76],

Аромат источают они,

словно цветы в лесу.

Будто у Сяомань талия-ива —

Не удержать восхищенного вздоха,

так она грациозно-красива.

Кажется, в мир с небес снизошла

эта дева из касты модэн[77],

И даже праведного Ананя[78]

красотою возьмет она в плен.

При виде монахини сердце сюцая запылало жарким огнем. Три души[79] его затрепетали, семь душ вмиг отлетели прочь. Монахиня предложила гостям пройти в скит и угостила чаем. В обществе красавицы монахини сюцай напоминал сейчас снежного льва, которого придвинули к огню, он весь обмяк и наполовину расплавился. Впрочем, это не помешало ему во время беседы допустить несколько вольностей, которые красотка приняла как должное, нимало не смутившись. Ее свободное поведение еще более распалило сюцая, его охватило страстное желание. После чая мужчины поднялись и, простившись, ушли. Вернувшись в гостиницу, Ван незаметно от всех сунул в рукав слиток серебра.

— Какая здесь невероятная скука! — проговорил он и бросил слуге: — Я, пожалуй, пройдусь, развеюсь в каком-нибудь веселом местечке! Возможно, к ночи и не вернусь. Если хозяин спросит, скажи, что ты ничего не знаешь. А вы со стражником Ли хорошенько смотрите за вещами!

— Дело ваше, хозяин, поступайте как знаете. Я все исполню!

Ван Цзюэ, незаметно выйдя из гостиницы, направился прямехонько в скит. Ему навстречу вышла та же монахиня.

— Господин сюцай? — удивилась она. — Мы же с вами недавно простились. Что привело вас сюда снова?

— О наставница! Ваша несравненная красота настолько потрясла мою душу, что я осмелился еще раз навестить вас.

— Вы, конечно, изволите шутить?

— Нисколько!.. Позвольте спросить, как ваше имя в постриге?

— Ничтожную инокиню кличут Чжэньцзин, что значит Истинное Безмолвие.

— Как говорится: дерево склонно к безмолвию, а ветер никогда не бывает спокойным. Пусть же ветер его всколыхнет!

— Опять шутите, господин сюцай?

— Никоим образом! Встретить на чужбине столь изумительную красоту все равно что обрести три лишние жизни, — право, такое же счастье! Но думать о вас вдали, к тому ж в таком суетном месте, как мой постоялый двор, — сущее мучение! Вот почему я и рискнул прийти сюда. Я не прочь снять у вас келью и прожить в тишине несколько вечеров, внимая вашим высоко достойным наставлениям. Я даже захватил с собой слиток серебра. Что вы на это скажете?

— У нас как раз есть свободные кельи. Но беседы по вечерам… нет, как-то неудобно…

— Напротив, очень даже удобно, когда гость и хозяйка беседуют в сумерках. — Ван засмеялся.

— О! Вы, оказывается, и бесстыдник! — Монахиня улыбнулась. Она, видно, хорошо знала толк в подобных делах. Блеск серебряного слитка притягивал ее. Она протянула руку к деньгам.

— Если господин не погнушается нашими жалкими кельями, он может остаться на день-другой.

— Но я уже сказал, хозяйка должна составить мне компанию в вечерние часы.

— Несносный повеса! — Монахиня засмеялась. — Впрочем, никто и не заставляет вас коротать ночь одному!

Слова красавицы вселяли радостную надежду. Гость и хозяйка нашли общий язык, и монахиня осталась с ним на ночь. Надо ли говорить, сколь неуемную жадность они показали в любовных утехах и сладострастных игрищах. А потом, склонившись друг к другу, как птицы луань и фэн[80], они заснули и проснулись, когда уже совсем рассвело. Ван Цзюэ, вернувшись в гостиницу, снова послал стражника Ли на розыски, а Ван Хуэй, как и накануне, остался сторожить вещи. Едва дождавшись вечера, Ван Цзюэ вновь направился к монахине.

Страсть разгорелась с такой силой, что любовники уже не могли жить один без другого. Каждую ночь Ван покидал гостиницу и шел в скит, а Ван Хуэй и Ли Бяо, уверенные, что хозяин ночует в домах ив и цветов[81], не задавали лишних вопросов, как и Чжан Шань, которому было решительно все равно, где проводит ночи его постоялец.

Прошло несколько дней. Стражник Ли с утра уходил на розыски и возвращался поздно вечером, но все без успеха.

— Как видно, в Кайхэ следов его нет. Попробую завтра отправиться в Цзинин.

— Ну что же, сходи! — согласился Ван и отмерил стражнику серебра на дорожные расходы. Стражник ушел.

«Сколько времени ищет, а все без толку!» — подумал Ван. Невольно вспомнилась ему поговорка: «В делах у служивых нередко таится злодейство — они вора ловят, они же его отпускают!»

— Эй, Ван Хуэй! — крикнул он. — Нагони стражника и пойди вместе с ним. Что-то не очень он прыткий!

Слуга, получив приказ, удалился, а хозяин остался в гостинице.

«Придется ночевать нынче здесь, ничего не поделаешь — надо сторожить вещи!» — подумал он и направился в скит, чтобы предупредить монахиню.

Чжэньцзин прильнула к нему, не хотела его отпускать, и сюцаю пришлось проявить немалую твердость, чтобы с ней расстаться. Наконец он вернулся в гостиницу. Вечером хозяин принес ему ужин и приготовил постель, после чего отправился запереть ворота. Все отошли ко сну.

Когда отбили первую стражу, хозяин гостиного двора вдруг услышал скрип черепицы на крыше. Как все деловые люди, человек он был осторожный и спал чутко. Он замер в темноте и прислушался. Через мгновение раздался шум — будто кто-то прыгнул со стропил на пол. Чжан Шань, поспешно накинув одежду, вскочил на ноги и закричал:

— Вставайте! Вставайте! Кто-то забрался в дом!

Не дожидаясь слуг, он выбежал из комнаты. Вдруг послышался скрип открываемых ворот. «Наверное, вор, — подумал хозяин, но преследовать жулика один побоялся. — Пойду взгляну, что делается у сюцая». Дверь в комнату Ван Цзюэ была распахнута настежь.

— Беда! — закричал Чжан Шань. — Господин Ван, живей вставайте! Проверьте свои вещи!

На крики никто не отозвался. В это время у ворот раздался чей-то голос.

— Что здесь творится? — Видимо, человек очень спешил и едва переводил дыхание. — Почему в такой час распахнуты ворота?

Чжан пошел на голос и, приглядевшись, узнал стражника Ли.

— Я услышал подозрительный шум и решил, что здесь вор. Побежал поднять господина Вана, — сказал хозяин и спросил: — Ты же ушел в Цзинин. Почему возвратился?

— Оставил свой нож на постели, вот за ним и вернулся… Слушай, а может быть, что-то украли?

— Вот об этом я и хотел спросить господина Вана.

— Пошли вместе, разбудим!

Они вошли в комнату, где спал сюцай, и окликнули его, но не получили никакого ответа. Зажгли огонь, взглянули на ложе…

— Беда! — крикнули оба в один голос. Ван Цзюэ лежал на постели мертвый.

— Твоих рук дело! — вымолвил Ли, придя в себя. — Ты порешил сюцая! Знал, что мы оба ушли, а он остался один.

Чжан Шань переменился в лице.

— Что ты! Я же спал, спросонья услышал шум. Встал узнать… Никого не увидел, только тебя… — проговорил он. — А ты почему здесь очутился? Ты же шел в Цзинин… Наверное, это ты его убил, а сейчас хочешь свалить на меня.

— Я позабыл здесь нож, за ним и вернулся, — Ли Бяо даже вытаращил глаза от возмущения. — Вижу, ночь на дворе, ворота не заперты. Кликнул тебя… А ты, как видно, уже успел его прирезать!

— Твой нож, значит, ты его и убил! А на меня еще сваливаешь! — Хозяин гостиницы затрясся от гнева.

— Мой нож остался на постели, я до него даже не дотронулся… — Стражник подошел к изголовью и вытащил оттуда нож. — Вот, взгляни! — Стражник поднес нож к лампе. — Разве им зарезали? На лезвии нет ни капельки крови.

Как все служивые люди, стражник говорил складно, и Чжану трудно было его переспорить.

— Чего ты на меня поклеп возводишь? Я сам гнался за вором и тут столкнулся с тобой… Мы же вместе вошли в комнату Вана. Вот тогда я и увидел, что он убит.

Их крики и споры, взаимные обвинения переполошили соседей, которые сбежались узнать, из-за чего шум. Стражник и хозяин гостиницы принялись объяснять каждый по-своему. Видя, что дело касается убийства, выборные из соседей сказали:

— Хватит шуметь! Завтра утром поведем вас обоих в управу! И не вздумайте бежать!

Их связали и бросили в кладовку, а когда занялся рассвет, потащили в окружной ямынь. Едва начальник округа занял место в присутствии, местные выборные доложили ему об убийстве.

— Ночью в гостиничном дворе зарезали проезжего купца, — сказали они чиновнику. — А эти двое пререкались друг с другом и сваливали вину один на другого. Мы их привели. Допросите их, ваше благородие!

— Господин начальник! — вскричал Ли Бяо. — Я — тот стражник, которого вы определили к сюцаю Вану для поимки вора. Мы остановились в Кайхэ на постоялом дворе Чжан Шаня, но следов злодея нам найти не удалось. Вчера вместе с дворовым сюцая по имени Ван Хуэй мы отправились в Цзинин на розыски, а господин сюцай остался дома один. Хозяин двора, видно позарившись на вещи, его убил…

— Ложь! — закричал Чжан. — Я — хозяин той гостиницы, где господин Ван живет вот уже несколько дней, поскольку никаких следов вора они еще не обнаружили. Вчера господин сюцай отправил стражника вместе со слугой в Цзинин, а сам остался дома. Поздно вечером слышу — скрипят ворота. Я поднялся, чтобы узнать, — ведь я же хозяин и, понятно, беспокоюсь о своем заведении. Смотрю, а там стоит стражник. Говорит, что вернулся обратно за ножом. Потом пошли мы в комнату господина сюцая, а он, видим, валяется мертвый…

— Ли Вяо! Почему ты вернулся обратно? — спросил начальник округа. — И откуда ты узнал, что сюцая убил хозяин Чжан?

— Я и не знал! А дело было так… — Стражник стал рассказывать: — Я, ничтожный, в дороге вдруг вспомнил, что оставил на постоялом дворе свой нож, который обычно держу за поясом. Сказал об этом Ван Хуэю и велел ему ждать, пока сбегаю за оружием. В гостиницу я вернулся, когда прошла уже первая стража. Вижу, ворота настежь, а хозяин Чжан Шань мечется по двору… Ну, а потом я увидел, что господин сюцай лежит мертвый. Ваша светлость, кому, как не Чжану, его убивать!

Начальник уезда не мог разрешить эту загадку и велел учинить им обоим пытку. Ли Бяо, хорошо знавший порядки управы, пыток не боялся и отвечал на вопросы бойко и уверенно. Что до Чжана, то он, как человек торговый, к боли был непривычен и подобных мучений пережить, конечно, не мог. Он взял вину на себя.

— Убил я сюцая, позарившись на богатства! — вымолвил он.

Начальник округа, сняв с него показания, приказал бросить в камеру смертников, после чего отослал начальству бумагу для окончательного приговора. Ли Бяо остался в тюрьме в ожидании поручителя и решения о дальнейшей своей судьбе.

Между тем рассказывают, что Ван Хуэй в это время ожидал Ли Бяо на постоялом дворе в Цзинине, чтобы продолжать поиски преступника. Прошли ночь и день, а стражник все не появлялся. Встревоженный слуга решил возвратиться в Кайхэ, узнать, что случилось. Пришел в гостиницу, а там шум и паника.

— Сюцая Вана убили! А нашего хозяина пытают! — объяснили Ван Хуэю. Перепуганный слуга бросился в комнату господина и видит: сюцай лежит мертвый, а рядом валяется нож. Горько плача, слуга побежал к вещам и принялся пересчитывать, все ли цело.

Оказалось, что исчезло мелкое серебро — целых восемьдесят лянов — и два золотых украшения. Не мешкая Ван Хуэй купил гроб и положил в него тело, убрав его как положено. Слуга торопился из опасения, что власти не позволят ему заколачивать гроб, так как труп, мол, может понадобиться для дознания. Однако все обошлось благополучно. Колоду поместили в одну из комнат гостиницы, слуга поставил на алтаре поминальную таблицу, чтобы утром и вечером подносить дары и оплакивать жертву. Зная, что Чжан Шань находится в тюрьме, а стражник ждет, когда его выпустят на поруки, Ван Хуэй решил действовать на свой страх и риск.

«Местное начальство вряд ли разберется в этом запутанном деле. Истца нет, о пропаже денег не заявлено, обвинили в убийстве Чжан Шаня, а где доказательства? Надо обратиться к высшим властям, может, они помогут», — подумал он.

Ван Хуэй много слышал о выездном следователе Сюе, о нем молва шла, что он мастерски разрешал такие каверзные дела, в которых, как говорится, нет ни начала, ни конца. Как раз в это время знаменитый судья (уроженец Линбао в Хэнани), он же начальник ведомства Сюй, имеющий почетный титул сянъигуна[82], приехал по служебным делам в провинцию Шаньдун. Ван Хуэй составил жалобу и передал ее в ямынь столичного вельможи. Господин Сюй, ознакомившись с делом об убийстве сюцая, потребовал от окружного начальства чинить повторный допрос. Однако в окружном ямыне держались прежнего решения — преступление совершил Чжан Шань, а украденные деньги, которые пока не найдены, следует еще искать. Как мы знаем, хозяин гостиницы признался в преступлении, боясь новых пыток, но при встрече с Ваном он ему шепнул, что ни в чем не повинен, а потом рассказал, что в тот злосчастный вечер, когда услышал скрип ворот, он столкнулся у входа с Ли Бяо. Этот рассказ породил у Ван Хуэя подозрения, которые, однако, слуга не решался высказать.

Выездной следователь Сюй, ознакомившись с прошением Ван Хуэя, вызвал обоих подсудимых на допрос, но они отвечали то же, что и прежде.

Чжан Шань! — сказал следователь Сюй. — Если ты подозреваешь Ли Бяо, почему при допросе в окружном ямыне ты взял вину на себя?

— Не выдержал пыток, ваша светлость, потому и признался, — сказал Чжан. — Ничтожный — простой домовладелец. Конечно, у меня есть свои упущения, за которые следует взыскать, но чтоб украсть или тем паче убить человека — на такое я не способен. Да и куда я после этого денусь, где спрячусь?.. Дело же было так. В тот день кто-то открыл ворота, а я побежал к выходу. Вот там-то я и столкнулся нос к носу со стражником… Почему-то его не винят, а взыскивают с меня!

Тут вмешался Ли Бяо:

— Ваша светлость! Я — государев стражник! Окружной начальник приказал мне ехать с господином сюцаем, чтобы поймать вора. Мог ли я убивать сюцая, коли был с ним связан? Ведь тогда мне никак нельзя было бы вернуться обратно!.. А пришел я в гостиницу потому, что свой нож там оставил. В ворота вошел я пустым. Что ж, я голыми руками его зарезал? Нож свой я потом нашел на постели, и все это видели. Не этим ножом убивали сюцая… Человек зарезан в заведении Чжана, значит, с него и спрос.

— Ну, а ты что скажешь? Кто из них виноват? — спросил следователь Ван Хуэя.

— Не могу знать, ваша светлость! Вконец запутался!.. Как будто оба они вызывают подозрение, но и оба имеют оправдания.

— А по-моему, они не виноваты. Здесь какая-то другая причина… — промолвил вельможа Сюй и, взяв кисть, написал заключение: «Стражник Ли Бяо и хозяин гостиницы Чжан Шань хотя и были связаны с покойным, однако к убийству вряд ли причастны, а посему должна быть другая причина. Подозреваемых людей держать в заключении до поимки настоящих преступников». Ли Бяо и Чжан Шаня снова отправили в окружную тюрьму.

Господин Сюй покинул присутственную залу весьма удрученный тем, что дело осталось неразрешенным. Вечером, когда он лег спать, ему сквозь дрему почудилось, что перед ложем его появился сюцай с красавицей девой. Они протягивают ему прошение и говорят о каком-то убийстве.

— Я как раз хотел вас кое о чем расспросить! — сказал Сюй.

И вдруг женщина сказала ему странные слова — будто стихи:

Безволосы, темны-темны,

Сразиться друг с другом должны.

Олень бежит по земле,

Все видно в ясной ночи.

Сюй постарался запомнить слова. Кивнув головой, он хотел было спросить, что они означают, но видение исчезло. Он в испуге вскочил, — оказалось, что это был лишь сон. Однако следователь хорошо запомнил странные фразы, правда, смысла их, как ни гадал, так и не смог понять. И вдруг он подумал: «В своей первой фразе женщина говорит о волосах. Безволосая женщина — это, конечно же, монахиня… Быть может, какая-нибудь монашка учинила злодеяние? Завтра надо хорошенько все разузнать. Чудится мне, в этих строках и таится разгадка преступления».

На следующий день следователь Сюй, открыв присутствие, вызвал Чжан Шаня на повторный допрос.

— Скажи, этот сюцай все время ночевал в твоей гостинице?

— Никак нет! Постоянно ночевали только стражник да челядинец господина сюцая — Ван Хуэй, а сам он проводил ночь где-то в другом месте. Правда, в тот самый вечер он остался дома, потому как стражник со слугой ушли в Цзинин. Вот тут-то его, несчастного, и порешили!

— А ходил он в здешние храмы или какие скиты?

Чжан Шань, немного подумав, ответил:

— В тот день, когда они приехали, господин сюцай пожелал посетить какое-нибудь тихое место, чтобы немного успокоиться и развеять уныние. Я проводил его в здешний скит.

— С монахинями?.. А каковы они внешностью? Молоды ли?

— Нас встретила одна — обликом весьма прелестная.

«Вот и разгадка!» — втайне обрадовался Сюй и спросил:

— Как зовут эту монахиню?

— Ее кличут Чжэньцзин — Истинное Безмолвие.

Следователь, на мгновение задумавшись, вдруг стукнул ладонью по столу:

— Вот и ответ на первые две фразы! В них говорилось: «Безволосы, темны-темны, сразиться друг с другом должны». Первые слова намекают на монахиню, а иероглифы «темный» и «сразиться» в соединении означают «безмолвие». Несомненно, преступление связано с этой монахиней.

Он тут же выдал стражнику Ли Синю бирку на арест монахини, которую следовало немедленно доставить в суд. Ли Синь, исполняя приказ, направился в скит. Перепуганная красавица монахиня попыталась узнать причину ареста, на что стражник ответил:

— Дело нешуточное! Господин следователь вызывает тебя по подозрению в убийстве.

— Батюшки! — воскликнула монахиня. — К какому еще убийству меня приплели?

— У Чжан Шаня на постоялом дворе зарезали сюцая Вана, и Чжан показал, что убитый будто бы бывал в этой обители. Вот мне и велели доставить тебя на допрос.

Монахиня стояла как громом пораженная.

«Я еще подивилась, почему сюцай эти два дня не появлялся. А его, оказывается, убили! — думала она. — Какое несчастье!»

— Господин стражник! Я же монахиня, никогда не выхожу за ворота скита. Откуда мне знать, что случилось на постоялом дворе. — В голосе женщины слышались просительные нотки. — Пожалейте меня, господин служивый, скажите начальству, чтобы меня не вызывали в суд, а я вас щедро отблагодарю!

— Ничем не могу помочь! Следователь требует тебя в суд, а с ним шутки плохи!

Женщина заплакала, бросая на стражника жалостные взгляды. Потом она подсела к нему поближе, рассчитывая, что стражник ее пожалеет и сделает послабление. Ли Синь понимал эти хитрые ходы, но, боясь ослушаться начальства, не уступил.

— Если ты не причастна к этому делу, тебе нечего бояться, — успокоил он женщину. — Поговори сама с начальником — и все определится.

Монахине пришлось подчиниться и пойти вслед за стражником в ямынь. Когда она предстала перед следователем, тот, хлопнув ладонью по столу, воскликнул:

— Поразительно! Это, конечно, она — та самая женщина, что я видел во сне!

Он велел монахине подойти ближе и встать перед ним на колени.

— Ответствуй! Имела ли ты греховную связь с сюцаем Ваном и как ты убила его? Если расскажешь правду, освобожу тебя от наказания! Если в чем-нибудь солжешь, забью до смерти!

Экзекуторы, стоявшие в зале присутствия, отозвались на эти слова громкими криками. Молодая монахиня — а ей не исполнилось еще и двадцати лет — никогда не бывала в суде и не видела грозное начальство вблизи. Насмерть перепуганная, она тряслась от страха. Скрывать от судьи свою тайну она побоялась.

— Однажды господин сюцай зашел к нам в скит, наверное, отдохнуть и рассеяться. Увидев меня, он снова появился в тот же вечер. Дал мне слиток серебра и сказал, что останется на ночь. Конечно, мне не следовало его принимать, но так уж получилось… После этого он приходил несколько дней кряду, потому как меж нами возникли любовные чувства. Как-то он сказал мне по секрету, что в гостинице у него схоронено несколько десятков лянов и два золотых украшения, которые он собирается мне подарить. А в последний вечер он сообщил, что ночью ко мне не придет и останется в гостинице. Какое-то у него было дело… Ушел и больше не вернулся. Я долго ждала его и, конечно, понятия не имела, что он уже мертвый.

Следователь понял, что молодая монахиня говорит правду. Несомненно, эта прелестница путалась с сюцаем, но убить его она не могла. Как же связать концы с концами? И еще эти деньги, украшения… Ведь их как раз и украли. Следователь находился в замешательстве.

— Скажи, когда сюцай говорил о серебре и вещах, рядом был кто-нибудь еще, кто мог бы подслушать?

— Никого! Мы тогда лежали в постели!

— Ну, а ты сама рассказывала об этом кому-нибудь?

Чжэньцзин смешалась и вспыхнула:

— Такое было! — Она опустила голову. — Видно, зря я сказала тому проходимцу. Наверное, он и убил сюцая.

— О чем ты? — Сюй стукнул кулаком по столу.

— Ничтожная достойна смерти! — вскричала монахиня. — Все скажу без утайки! Я привечала у себя одного монаха. Но только когда появился господин сюцай, я монаха принимать перестала. Однако в тот вечер, после того как ушел господин сюцай, он снова вдруг появился и стал расспрашивать о наших отношениях. Я ему сказала, что мы любим друг друга, что сюцай обещал дать мне деньги и два золотых украшения и я, мол, его бросать не хочу. Монах спросил, где остановился сюцай, я ответила, что в заведении Чжан Шаня. Тут монах поднялся, и быстро ушел. С тех пор я его не видела. Может быть, он и убил?

— Как зовут монаха?

— Учэнь.

Следователь даже подпрыгнул от изумления, услышав имя монаха.

— Ясно! — вскричал он. — «Олень бежит по земле» — эта фраза связана с именем монаха: «Учэнь» означает «без пыли»[83]. В какой обители он живет?

— В храме Осиянной Доброты!

Следователь приказал стражникам тотчас идти в названный храм и арестовать монаха Учэня.

— Монах, совершив гнусное преступление, конечно, скрылся, — сказал он. — Потому надобно допросить его ученика. Постарайся ничего не напутать, ведь у монахов имена часто бывают похожие.

Следователь обратился к монахине:

— Знаешь ли ты, как зовут его ученика?

— Юэлан — Лунный Отрок, а живет он позади храма.

Следователь задумался.

— Вот еще одна разгадка. Последняя фраза, что я услышал во сне, звучала: «Все видно в ясной ночи». Слова «ясная ночь», несомненно, намекают на имя послушника — Лунный Отрок. Таким образом, сейчас все слова сошлись, но, чтобы окончательно убедиться, надо допросить Юэлана.

Стражник Ли Синь с тайным приказом начальства об аресте монаха Учэня поспешил в храм Осиянной Доброты. Как предполагал следователь, монаха на месте не оказалось.

— Несколько дней назад учитель куда-то исчез, — объяснил послушник, который оказался Юэланом. Стражник, связав ему руки, повел в присутствие. На вопрос следователя, куда исчез монах, ученик с готовностью ответил:

— Похоже, он у своих родственников. Но только если его вспугнуть, он может убежать. Ваша светлость, я помогу стражникам его разыскать.

Следователь дал согласие и повелел стражнику Ли Синю отправиться с послушником на розыски монаха.

— У него очень много родни. Трудно сказать, где он сейчас, — сказал стражнику послушник. — Если он пронюхает, что идет служащий управы, он, конечно, удерет. Лучше всего вам переодеться, например даосом, мы вместе будем ходить по домам и просить подаяние. Узнаем, где он, тогда можно и действовать.

— Согласен! — сказал Ли Синь и одел на себя халат, даосского инока.

Несколько дней кряду бродили они с Юэланом, однако следов Учэня обнаружить так и не удалось. Однажды, когда в незнакомой деревне они, прося подаяние, подошли к какому-то дому, послушник заметил монаха, который сидел за столом и распивал вино.

— Вон он, мой учитель Учэнь, — шепнул парень стражнику.

Ли Синь, не привлекая лишнего внимания, сбегал за местными выборными и, предъявив им ордер на арест, вернулся с ними обратно. Они ворвались в дом и мигом скрутили монаха веревкой.

— Господин следователь требует тебя в суд! Узнали про твое злодеяние.

Монах похолодел от ужаса, руки и ноги у него задрожали. Однако, увидев перед собой человека в одежде даоса[84], он быстро пришел в себя.

— Почтенный инок! У нас с тобой не было ссор и обид. Отчего ж ты хочешь тащить меня в суд?

— Плешивый злодей! Ты что, потерял глаза? Какой я тебе инок! — заорал стражник и отвесил монаху здоровенную оплеуху.

Он откинул полу халата и показал бирку, висящую на поясе:

— Гляди! Распахни свои ослиные глазищи!

Монах рванулся было бежать, да разве удерешь, когда кругом люди. Злодей сник и покорно пошел за стражником в ямынь. Вдруг ему на глаза попался послушник Юэлан.

— Ах ты паскудник! — Монах выругался. — Значит, это ты их навел на меня!

— Я себе не подвластный. Начальник приказал, я и пошел. К тому же вы натворили — вы и отвечайте! Я-то при чем?

Стражник Ли Синь вместе с соседями и выборными доставил Учэня в управу, а когда следователь открыл присутствие, ввел его в судебную залу.

— За что ты убил сюцая Вана? Признавайся!

Монах начал было юлить и отказываться. Следователь приказал принести пыточную снасть и вызвал на очную ставку монахиню Чжэньцзин.

— Об украшениях и деньгах, что сюцай мне обещал, я говорила только тебе и больше никому, — сказала монахиня, которая была очень зла на Учэня. — Когда ты ушел от меня, в ту же ночь ты его, наверное, и порешил! Нечего отпираться!

Стражник Ли Синь добавил, что по пути в управу Учэнь то и дело ругался со своим учеником и они в чем-то укоряли один другого.

Следователь распорядился привести послушника Юэлана и приказал учинить ему пытку.

— Ваша светлость, господин начальник! Не пытайте меня! — взмолился Юэлан. — Серебро и украшения схоронены в храме, в сундуке спрятаны. Допросите учителя!

Тайна монаха всплыла наружу. Он понял, что упорствовать дальше — значит навлечь на себя новые пытки, и во всем признался.

— Досада меня взяла, что сюцай завладел моей монашкой и она от меня отвернулась. Ну, конечно, позарился я и на богатство… Словом, в ту самую ночь проник я в гостиницу, зарезал его, а украшения и серебро унес.

Показания монаха записали на бумагу, а его самого отправили в тюрьму. Восемьдесят лянов серебра и два украшения внесли в казну Цаочжоуского округа, с тем чтобы впоследствии передать их хозяевам. Монаха Учэня, как положено, приговорили к смерти, а с красавицы монахини был взят выкуп за проступок, после чего ее записали в мирянки, изгнали из скита и продали в услужение. Что до Чжан Шаня, сыщика Ли Бяо и послушника Юэлана, то их отпустили на свободу, поскольку вины за ними не было. Итак, все встало на свои места, а произошло это благодаря прозорливости и мудрости следователя Сюя, без которого, возможно, погибли бы невинные люди. Вот почему говорят:

Две разных судьбы —

и крайне странен их путь,

Разные встречи —

и трудно постигнуть их суть.

А как догадаешься,

кто убийца и почему?

Ответ: любострастье

одна причина всему.

Слуга Ван Хуэй подал прошение на получение украденных денег, однако следователь Сюй ему решительно отказал.

— Краденое серебро тебе получать не положено, поскольку оно принадлежит твоим хозяевам, а они умерли. Живей поезжай на родину и возвращайся обратно с их сыновьями. Тогда получите деньги!

Ван Хуэй, поклонившись, удалился и направился в гостиницу Чжан Шаня. До его слуха донеслись крики радости:

— Его светлость господин судья прозорлив, как само Небо! Какое счастье!

— Он раскрыл и выяснил все до конца!

— Благодаря его мудрости не пострадали безвинные люди!

Хозяин Чжан Шань возжигал бумажные полоски с благодарственными надписями. Увидев Вана и Ли, он потащил их к столу и напоил допьяна.

На следующий день Ван Хуэй имел беседу со стражником.

— Со дня на день должен приехать мой названый брат — приятель Ван Энь с молодыми господами из нашего дома. Поедем им навстречу по западной дороге, быть может, по пути что-нибудь узнаем о воре.

Ли Бяо ответил согласием.

Ван Хуэй, накрепко заколотив гроб с телом хозяина, оставил его под присмотром Чжан Шаня, а сам собрал пожитки и вместе со стражником отправился по дороге, ведущей в родные края. Они добрались до уездного городка Чанъюань, который входил в округ Кайчжоу провинции Северная Чжили[85], и решили зайти в придорожную харчевню закусить. Вдруг в дверях заведения появился человек. Оказалось — Ван Энь. Ван Хуэй окликнул его. Побратимы бросились друг другу навстречу.

— Господа здесь же, в доме, — сообщил Ван Энь.

Ван Хуэй поспешил внутрь, где находились оба молодых господина. Поклонившись, слуга проговорил:

— Ваши батюшки оба скончались.

Утирая слезы, выступившие у него на глазах, он рассказал о несчастьях, которые произошли за это время. Молодые господа огласили воздух плачем. Вместе с ними плакали и оба слуги. Они долго бы еще горевали и печалились, если бы не Ли Бяо, который подошел и принялся их утешать.

— Это сыщик Ли, — объяснил Ван Хуэй юношам, с недоумением смотревшим на незнакомца. — Окружной начальник повелел ему изловить вора. Мы давно уже ищем злодея, но, как ни старались, следов обнаружить не смогли. Все же усилия наши, видно, не пропали даром — хоть вас повстречали… Я ведь знал, что вы должны скоро приехать, вот мы с ним и пошли навстречу, а оба гроба сейчас в Кайхэ… В окружном ямыне лежат восемьдесят лянов серебра и два золотых украшения. Начальник сказал, что выдаст их только вам. Это из денег на дорожные расходы, правда, часть пошла на покупку гроба… Ну, а шкатулка, где хранились пятьсот лянов, бесследно исчезла. Придется, как видно, еще потревожить служивого Ли.

— Когда я уходил, у хозяина было много денег. Странно, что остались лишь эти… — вмешался Ван Энь.

— Господин Ван Цзюэ прятал деньги сам, — ответил Ван Хуэй. — Мне тогда тоже показалось странным, что денег так мало. Я спросил старшего хозяина, а он мне ответил, что он, мол, их хорошо схоронил и достанет дома. Сейчас, когда он умер, мы уже ничего не узнаем.

— Сколько было денег — и вдруг все пропали неизвестно куда! — проговорил Ван Энь, обращаясь к молодым хозяевам. В его голосе слышалось сомнение. — Вот и Ван Хуэю тоже кажется странным. Молодым господам надо взять сие на примету и хорошенько проверить. Однако ж по дороге говорить об этом, пожалуй, не стоит.

Все пятеро вышли из харчевни, с тем чтобы немедля идти в Кайхэ. В пути их неожиданно настиг вихрь чудовищной силы. Тучи пыли с песком, поднятые страшными порывами ветра, слепили глаза. Дорога куда-то пропала. Где север, где юг — неизвестно. Путники, цепляясь друг за друга, медленно продвигались вперед. На счастье, появилась деревня, где они смогли остановиться и перевести дух. Теперь только бы найти харчевню. Выпить по чарке вина, закусить и снова тронуться в путь. Пыльная буря стала стихать, и небо посветлело… Вот и харчевня, а в ней сидит женщина, как видно хозяйка.

— Чудеса! — вдруг воскликнул Ван Хуэй, указывая на что-то в доме. Он потянул стражника за рукав и шепнул: — Взгляни, вон там… на столе. Это же наша шкатулка… В ней хранилось серебро. Как она здесь оказалась? Дело нечисто!

К ним подбежали Игао, Икуй и Ван Энь.

— Что там такое? — спросили они. Ван Хуэй объяснил.

— Зайдем будто бы выпить и закусить, — сказал стражник, — а там все и разведаем.

Они вошли в харчевню и уселись за столы. К ним подошла хозяйка.

— Сколько отмерить вина? — спросила она.

— По твоему разумению. Сколько нальешь, столько и выпьем! — сказал Ли.

— Скажи-ка, — вдруг спросил Ван Хуэй, — а где твой хозяин?

— Муж-то? Он с сыном Вангэ пошел за долгом. Нынче вернутся.

— А кличут вас как?

— Наша фамилия Ли.

Ван Хуэй покачал головой:

— Какая досада, что раньше не встречались… — и тихо добавил в сторону сотрапезников: — того возницу звали Ли Ваном… Будем сидеть здесь, пока он не придет.

Путники выпили и закусили, с нетерпением ожидая хозяина дома. Как говорится в этих случаях: копья они заточили, стрелы они навострили. Солнце уже склонилось к западу, когда на пороге харчевни показались две мужские фигуры. К этому времени гости, покончив с едой, праздно сидели в сторонке.

— Ба! Да у нас никак гости! Кто ж такие? — спросил один из вошедших пьяным голосом. В том, кто был помоложе, Ван Хуэй сразу же узнал возничего Ли Вана.

— Не узнаешь? — Он подошел к парню и схватил его за шиворот.

Ли Ван, признав слугу сюцая, растерялся и сразу обмяк.

— Вот ты и попался, злодей! — закричали все в один голос.

Стражник Ли показал ордер на арест возничего Ли Вана, который украл серебро. На шею мошенника набросили цепь и замкнули.

— Искали возничего, а он, оказывается, притаился здесь и вином торгует! — проговорил стражник и принялся вязать старика отца, чтобы тот никуда не сбежал. Поднаторевший в судебных делах стражник вытащил из кучи дров, что лежала возле очага, здоровенную палку и изо всей мочи хватил парня по хребту. — Куда девал серебро — отвечай!

Ли Ван, стерпев удар, промолчал. Такова уж воровская натура: сколько ни бей вора, все равно рта не раскроет.

— Молчишь? Признавайся! Вон шкатулка — доказательство твоего воровства, — сказал Ван Хуэй.

Они продолжали допрос, как вдруг женщина сделала знак глазами, показывая на пол возле очага, и будто что-то пробормотала. Как оказалось потом, она доводилась парню мачехой и пасынок (парень злой и дикий) ни во что ее не ставил. Понятно, что сейчас женщина решила его разоблачить, однако открыто сказать побоялась и делала только знаки. Игао с Икуем это заметили.

— Подождите бить! — крикнул один из них. — Поройтесь возле плиты, может быть, что и найдете.

Ван Хуэй быстро подбежал к очагу и, схватив большой кухонный нож, принялся разрывать глину. В углублении что-то блеснуло.

— Здесь! — крикнул он.

К нему подошел Ван Энь со шкатулкой. Они принялись считать серебро и складывать его в шкатулку, после чего Игао вместе с двоюродным братом приклеили на нее полоску бумаги с цифрой и надписью. Один из братьев, обернувшись к стражнику, сказал:

— Благодаря твоим стараниям наши многодневные поиски нынче увенчались успехом. Нашли и злодея, и деньги! Теперь надо срочно ехать в округ для окончательного решения дела.

Стражник позвал местных выборных и велел им тащить арестованных в окружной ямынь. Начальник округа, пересчитав серебро, положил его в казну с тем, чтобы потом отправить следователю Сюю для проверки. Деньги поручили везти Ли Бяо, который особенно отличился в поимке преступника.

В назначенный день, когда следователь Сюй занял свое место в присутственной зале, туда ввели всех причастных к делу об ограблении. Подчиненные доложили: — Сын убитого Игао и племянник И куй в пути обнаружили злодея и украденные деньги. Вместе со стражником они схватили преступника и доставили в ямынь!

После допроса, учиненного мошеннику Ли Вану, ему назначили тридцать батогов и вместе с монахом Учэнем отправили в окружную управу для дальнейшего дознания и определения приговора. Отца Ли Вана по старости лет от наказания освободили. В тот же день Игао и Икуй подали прошение о возвращении им украденных денег. Господин Сюй наложил на бумагу свое заключение.

Надо сказать, что во время беседы с братьями следователь отметил, что оба юноши держатся с редким достоинством и обладают изысканными манерами.

— Чем вы занимаетесь, юноши? — спросил вельможа.

— Мы оба учимся, — ответили они, и такой ответ весьма понравился господину Сюю.

— Ваши отцы, — сказал он назидательным тоном, — вели себя не вполне достойно, за что и поплатились жизнью на чужбине, причем обстоятельства смерти мы распознали с трудом, и то лишь благодаря вещему сну, который дал нам намек на злодея. Можете считать, что вам повезло. С помощью доброго провидения удалось обнаружить в дороге вора и поймать его, а нынче вернулись деньги, с коими можете возвращаться домой. Теперь вам следует усердно учиться и, продвигаясь по дороге славы, не повторять ошибок родителей.

Юноши низко поклонились вельможе и, смахнув слезы, невольно набежавшие на глаза, поблагодарили его за внимание.

— Ваша светлость! У нас есть одна небольшая просьба, — сказал один из братьев. — Мой батюшка перед смертью прислал письмо, из которого мы поняли, что у него было очень много денег. А сейчас оказалось — всего-навсего около шестисот лянов, что лежат в казне на сохранении. По словам нашего челядинца Ван Хуэя, кроме двух гробов, что стоят сейчас в гостинице Чжана, у нас как будто ничего больше и нет. Нам кажется, здесь кроется еще какое-то злодеяние, и мы просим вас расследовать его. Помогите нам разыскать исчезнувшее серебро. Уповаем на вашу милость!

— А кто оставался с вашим отцом?

— Один лишь Ван Хуэй, — ответил юноша.

Следователь вызвал челядинца на допрос.

— Твой молодой хозяин заявил нам, что у его родителя было много серебра перед смертью. Куда же оно делось?

— Деньги прятал тогда сам старший хозяин, господин Ван Цэюэ, а то, что осталось, он спрятал в повозке. Мне тоже в тот раз показалось странным, и я его даже спросил. А он мне ответил, что есть, мол, у него один ловкий план, как надежнее схоронить серебро. И еще он сказал, что достанет деньги, когда мы приедем домой. Сейчас, когда хозяина убили, не у кого больше спросить. Вот все, что я знаю.

— А может быть, ты из коварных побуждений утаил эти деньги?

— Ваша светлость! Я же здесь один, где мне прятать серебро? — воскликнул Ван Хуэй. — К тому же в гостинице Чжана, когда был еще жив хозяин, он сам следил за вещами и гробом. А потом я был всегда на глазах у Чжан Шаня, стражника Ли и нового возничего. Разве здесь что утаишь!

— В день, когда Ван Лу клали в гроб, ты присутствовал при обряде?

— Нет! Старший хозяин сказал мне, что нынче, мол, день несчастливый и смотреть на покойника не положено.

— Вот теперь ясно, что ты невиновен! — рассмеялся Сюй. — Я знаю, где серебро! — С этими словами он взял полоску бумаги и что-то на ней написал, а потом приказал служащим вложить ее в конверт и сверху поставить печать.

— Вот здесь ваше серебро. — Он протянул конверт братьям. — Когда приедете домой, вскройте конверт, тогда и узнаете, где ваши деньги… Здесь больше не задерживайтесь, иначе может опять что-нибудь случиться!

Братья не решились задавать лишних вопросов и, взяв конверт, возвратились в заведение Чжан Шаня. Как положено, они совершили поклоны перед останками родителей, после чего с бумагой начальства отправились в окружную казну за серебром. Начальник округа, — как известно, он был их земляком — помог им поскорее уладить дела, а служащие ямыня, не посмев чинить лишних препятствий, выдали из казны положенные деньги. Двадцать лянов братья отдали Чжан Шаню в награду за то, что он согласился держать у себя оба гроба, и за причиненные ему в суде неприятности. Они попросили хозяина подыскать им честного возничего, который довез бы останки родителей до дома. На следующий день они устроили обряд жертвоприношения, после чего все дары, положенные перед гробом, отдали Чжан Шаню и вознице. Затем колоды поставили на повозки, и они тут же тронулись в путь. Через несколько дней братья добрались до родных мест. Домашние со скорбными криками и плачем вышли им навстречу. Эту печальную картину можно изобразить такими словами:

Когда покидали свой дом,

в здравии были оба,

А потом вернулись домой

два деревянных гроба.

Жизни сгубили свои,

погрязнув в пучине разврата.

К богатству лютая страсть

в их смерти была виновата.

Надо вам сказать, что родители погибших были еще живы. Находился в здравии и их дед — сюцай, занимавший когда-то пост начальника уезда. Стоит ли говорить, как горевали и плакали все они, узнав, что два молодых человека привезли останки своих отцов. Юноши подробно рассказали о злоключениях, приведших родителей к смерти, о прозорливости господина Сюя, который разрешил множество загадок в этой темной истории. Все родственники воздали должное мудрости чиновника, благодаря коей никто из безвинных не пострадал. Само собой, вспомнили и о серебре. Молодые люди объяснили:

— По поводу исчезнувших денег мы подали господину Сюю прошение. Он дал нам какую-то бумажку в конверте, велел вскрыть его лишь по приезде домой.

Они достали небольшой конверт и, распечатав его, обнаружили полоску бумаги с такой надписью: «Серебра было слишком много, чтобы один слуга мог его утаить. Ваш родитель сказал, что спрятал его весьма хитро. Несомненно, оно находится в гробу, который вам разрешается вскрыть. К сему дается это постановление».

— Я помню, что господин Ван Цзюэ не позволил тогда нам присутствовать при положении тела в гроб, — проговорил Ван Хуэй. — А когда гроб закрыли, деньги почему-то сразу исчезли. И вот сейчас благодаря господину следователю все стало ясно.

— Если есть разрешение начальства, я, его родитель, даю позволение вскрыть гроб! — сказал отец. Он велел Ван Хуэю принести инструмент, с помощью которого слуга осторожно снял крышку колоды. Все свободное пространство гроба было заполнено слитками серебра.

— Вот так господин Сюй! — закричал Ван Хуэй. — Если бы на его месте оказался какой-нибудь бестолковый чиновник, много бед он натворил бы, да и мне бы не поздоровилось!

Игао вместе с Икуем принялись пересчитывать деньги. Оказалось три тысячи пятьсот лянов, разделенных на две равные части — доли обоих братьев. Кроме них был еще сверток с тысячей лянов и к нему приложена записка: «Первоначальные деньги возвращаю моим родителям». Серебро напомнило о погибших на чужбине, и все всплакнули. Гроб снова заколотили, а серебро разделили согласно воле покойного. Престарелый сюцай, бывший уездный начальник, возжег благовония в честь столичного следователя Сюя, приславшего разрешение на вскрытие гроба, и совершил несколько поклонов.

— Хвала тебе, господин Сюй! — воскликнул он. — Твоя прозорливость помогла отмстить злодею и вернуть серебро законным владельцам. Да будет счастье твое безмерно, а служебное благополучие безгранично. Пусть дети и внуки твои обретут благоденствие!

И все родственники присоединились к хвалебным воззваниям старого сюцая.

Из нашей истории видно, сколь многотрудны и темны иногда бывают судебные дела и с какой осторожностью следует их разрешать. Есть стихи в доказательство этих слов:

В мире давно утвердилось мнение —

но так ли уж верно оно? —

Что колебание или сомнение

казаться обидным должно.

А мы к судебным чинам взываем:

осторожны будьте всегда!

Много душ людских пострадало

от неправедного суда.

Человечья нога[86]

В стихах говорится:

Источник корысти[87] сулит беду

тем, кто пьет из него.

И воля Небес таким не страшна —

не боятся они ничего.

Ни пост строжайший и ни раскаянье,

ни смиренье неведомы им.

Ради наживы обманут одних,

принесут несчастье другим.

Из стихов видно, что, если кого-то обуяла алчность, ее не смогут обуздать даже сто тысяч загробных стражей Цзиньганов[88]. Этого человека ничто не остановит — даже самые страшные пытки. Недаром в книге мудреца Ле-цзы[89] есть такие слова: «Не видит людей, но зрит лишь злато». Вот уж истинная правда! Коли кем-то завладела мысль о наживе, он готов устремить к ней все жизненные силы и всю душу свою. Какое ему дело до мнения других!

В свое время в Ханчжоу жил сюцай Цзя Ши — человек, как рассказывают, предприимчивый и находчивый. Имея довольно большое состояние, он тем не менее оставался мужем по-рыцарски щедрым и великодушным. Не удивительно, что и друзья у него были такие же благородные, бескорыстные люди. Цзя Ши охотно помогал тем, кто по бедности не мог сыграть свадьбу, или оплачивал чужие долги. Когда сюцай видел какую-то несправедливость, он не раздумывая вступал в бой. Он придумывал также всяческие хитроумные планы, чтобы посрамить какого-нибудь хвастуна, кичившегося своей силой. Трудно перечислить все отважные деяния, которые он совершил в жизни. Сейчас мы расскажем одну из таких историй — как Цзя Ши помог приятелю выкупить свое хозяйство.

В то время в Цяньтане[90] проживал один ученый муж по фамилии Ли. Хотя он и посвятил свою жизнь конфуцианской науке, ему так и не посчастливилось прогуляться по школьному двору[91]. Цзя часто помогал своему приятелю-книгочею, который бился в нужде, стараясь при этом выполнять и свои сыновние обязанности. Однажды Цзя Ши пригласил Ли отведать вина. Ученый муж пришел расстроенный и унылый. После нескольких чарок, видя удрученное состояние гостя, хозяин не выдержал и спросил:

— Брат Ли! Почему нынешнее застолье тебя не веселит? Что у тебя стряслось? Расскажи, может быть, я смогу хоть отчасти разделить твое горе и помочь тебе!

— Как-то неудобно говорить о своих заботах, — вздохнул Ли. — Но если ты настаиваешь… Возле храма Осиянного Счастья на берегу Сиху[92] я присмотрел в свое время небольшой домишко, который продавался за триста лянов. Чтобы купить его, я занял у одного знакомого монаха, Хуэйкуна, пятьдесят лянов серебра. За три года набежали проценты, и сейчас я должен ему целых сто. Нужно тебе сказать, монах этот очень жадный. Его можно смело поставить во главе всех обирал. Чуть ли не каждый день он меня донимал, а я ничего не мог поделать. Мне оставалось одно — отказаться в его пользу от домика, но он уперся — и ни в какую. Знал, негодяй, что я в безвыходном положении, и продолжал тянуть из меня деньги, а от дома для вида отказывался. Короче говоря, я уступил ему дом за бесценок и в результате потерял на этом еще тридцать лянов. Сейчас монах уже занял домик, а я со старухой матушкой вынужден снимать в городе угол… А тут другая беда: хозяин выгоняет меня, потому что я задержал плату. Матушка ото всех этих передряг заболела и слегла… Вот отчего я расстроен.

— Вон, оказывается, что приключилось… Почему же ты сразу не обратился ко мне? — спросил Цзя. — Между прочим, сколько ты задолжал?

— Должен я за три года по четыре ляна в год.

— Пустяки, с таким долгом расплатиться нетрудно! Завтра мы что-нибудь придумаем, а пока давай веселиться!

Они выпили вина, а потом гость ушел.

На следующее утро сюцай Цзя пошел в особую комнату, где у него хранились деньги, отвесил сто сорок два ляна серебра и, велев слуге следовать за ним, направился к приятелю. Ученый Ли только проснулся и даже не успел привести себя в порядок. Он хотел было попотчевать гостя чаем и велел матери его приготовить, однако в доме не оказалось ни чая, ни дров. Хозяева разволновались, началась суета. Догадавшись о причине шума, сюцай велел слуге вызвать хозяина на два слова.

Ли вышел из внутренних комнат:

— Брат Цзя! Я очень тронут, что ты посетил мое скромное жилище. Чем могу служить?..

Цзя Ши подозвал слугу, держащего шкатулку, и вынул из нее два свертка серебра.

— В этом пакете двенадцать лянов. Их тебе хватит расплатиться с хозяином, у которого ты живешь. А вот здесь — сто тридцать лянов. Отдай их монаху и выкупи свой дом. Это избавит тебя от необходимости снимать жилище, а твою матушку — от ненужных тревог и волнений. У вас будет пристанище. Прошу тебя, сделай это.

— Что ты! Что ты! — вскричал Ли. — Я такой бестолковый, что не могу как надо содержать даже мать и все пользуюсь помощью друзей! Ты уже не раз мне помогал… Вот и сейчас, когда я снова попал в беду, ты готов заплатить такие большие деньги. Нет-нет, я не могу принять такого подарка. Меня будет мучить совесть, если я останусь в доме, который ты за меня выкупил. В знак нашей дружбы я готов позволить лишь одно — взять у тебя двенадцать лянов, чтобы расплатиться за аренду. Что до остальных денег, то я их принять никак не могу!

— Ошибаешься, брат. Дружба покоится совсем не на деньгах, а на доброте и благородстве. Вот почему ты обязан взять их и вернуться к своему прежнему занятию. Прошу, не отказывайся! — С этими словами Цзя положил серебро на стол и быстро вышел за дверь.

Ученый Ли устремился за ним:

— Брат Цзя! Вернись! Позволь мне хотя бы поблагодарить тебя!

Но сюцай уже шагал прочь.

«Наверное, во всей Поднебесной не найдешь столь преданного и благородного друга! — подумал Ли. — Если я не приму его дара, он может обидеться. Возьму деньги и выкуплю дом, а если мне только повезет, тогда уж щедро его отблагодарю!»

Рассказав о случившемся матери, он отправился в храм Осиянного Счастья, чтобы уладить дело с домом. Возле ветхого строения, стоявшего слева от храма, он вошел в ворота и спросил настоятеля. Услышав голос и думая, что это пришел кто-то из богомольцев-жертвователей, настоятель Хуэйкун поспешно вышел к гостю, однако, увидев Ли, сразу же замедлил шаги. На его лице появилось отчужденное и брезгливое выражение. Небрежно поздоровавшись, он что-то буркнул под нос и даже не предложил чая. Но едва Ли заговорил о выкупе дома, настоятель оживился.

— Продавая мне дом, вы не сказали, что собираетесь выкупать его обратно. Однако если вы все-таки это решили, то условия остаются старые: сто и еще тридцать лянов серебра. Только вот что учтите. В последнее время мне пришлось кое-что сделать: соорудил несколько пристроек, привез материал — все это стоит денег. Поэтому, если желаете получить дом обратно, вам придется заплатить сверх этих ста тридцати лянов еще кое-какую сумму.

Есть поговорка: «У человека, который находится в крайней бедности, дорога совсем узкая». Зная, что книжник Ли сидит на мели, монах открыто издевался над ним. Никаких работ в доме он, конечно, не делал, но простодушный ученый принял все за чистую монету.

«Неужели снова занимать деньги у Цзя? — подумал он. — Нет! Ни за что! Я и так не хотел их брать, а сейчас тем более. Появился хороший предлог их вернуть. Скажу, монах поставил-де дополнительные условия и выкупить дом мне не под силу. Верну деньги — с гора с плеч!»

Простившись с монахом, он отправился к сюцаю и все ему рассказал.

— Какой негодяй! — возмутился Цзя. — Этот лысый ублюдок потерял стыд и совесть. Думает не о четырех достоинствах монашества[93], а только о наживе! Дом выкупают за ту же цену, на каком же основании злодей набавляет?.. Сумма, конечно, не слишком велика, но дело не в деньгах, а в том, что монах творит беззаконие. Этого терпеть нельзя, надо найти на него управу! Дом ему все равно придется вернуть, только нужно что-то придумать…

Сюцай предложил гостю закусить, а сам с двумя слугами направился в храм Осиянного Счастья.

Двери дома, где сейчас жил монах, оказались распахнутыми. Цзя Ши переступил порог и спросил у послушника, где настоятель.

— Наставник наверху, спит. У него утром был какой-то гость, и они изрядно выпили.

Оставив слуг внизу возле входа, сюцай подошел к лестнице и, стараясь не шуметь, полез наверх. До него донесся храп. Монах, совершенно голый, сладко спал на топчане. Рядом лежала его одежда. Сюцай огляделся. Все четыре окна комнаты оказались закрытыми. Цзя подошел к одному и посмотрел в щелку. Напротив стоял высокий дом, по всей видимости принадлежавший богатому человеку. В верхнем окне он заметил женщину за рукоделием. Цзя задумался, и в его голове родился план. Бесшумно приблизившись к ложу настоятеля, он взял его рясу и шапку и, облачившись в монашеское одеяние, подошел к окну. Легонько распахнув его, он высунул голову наружу. Расплывшись в улыбке, он принялся подмигивать женщине. Разгневанная женщина бросила рукоделие и побежала вниз. Поспешно сняв монашеское облачение, сюцай положил его на прежнее место, а потом без лишнего шума спустился во двор и ушел.

Хуэйкун продолжал спать. Через некоторое время внизу раздались крики и грохот: в комнату монаха ворвались около десятка дюжих молодцов. Монах открыл глаза.

— Плешивый осел! Негодяй! Как ты смел безобразничать! — заорали они. — Зачем заглядывал во внутренние комнаты, как ты смеешь заигрывать с хозяйкой! Это уже не в первый pas! До сих пор мы молчали, но нынче терпение лопнуло. Держись! Будет тебе хорошая взбучка, а потом стащим тебя к судье. Скажем, чтобы гнали тебя из этого дома!

Гости принялись громить все вокруг и в клочья изорвали одежду монаха. Настоятель сидел на ложе ни жив ни мертв от страха.

— Я несчастный инок… никуда не заглядывал… — взмолился он.

Но его никто не слушал, градом сыпались затрещины.

— Плешивый злодей! — закричал один из мужчин. — Убирайся отсюда прочь, чтобы духу твоего тут больше не было. Иначе так тебя отделаем — только держись!

Монаха вытолкали взашей из дома, и он трусцой побежал в монастырь. Монах знал, что с Богачом Хэ — так звали соседа, жившего напротив, — шутки плохи.

План Цзя Ши вполне удался, и ликованию его не было границ. Через пару дней сюцай отправился к ученому Ли. Он рассказал о ловкой проделке, и книжник хохотал до упаду. Приятели взяли сто тридцать лянов и направились к монаху.

— Мы пришли выкупить дом! — сказал Цзя Ши монаху.

Увидев перед собой почтенного гостя в сопровождении слуг, а не бедолагу книгочея, монах дал согласие. «Если я останусь здесь, покоя не жди, — подумал он, вспомнив потасовку, — Сосед Хэ будет меня то и дело донимать. Надо отдать дом, тогда я сразу избавлюсь от неприятностей».

Монах получил свои сто тридцать лянов и возвратил закладную учёному Ли.

Как мы видим, монах хотел поживиться за чужой счет, но попал впросак и за свою жадность понес заслуженное наказание. Что касается приятелей, то один из них, Цзя Ши, сдав очередные экзамены, стал советником государственной канцелярии, а Ли получил чиновничье звание. Они по-прежнему были дружны и дружбу эту сохранили до самой смерти.

Высокое благородство

сулит и большой успех.

От замыслов злобных

непременно случится беда.

Монах Хуэйкун

ловчил, обманывал всех.

Цзя Ши оставался

достойным и честным всегда.

История, которую мы вам только что сообщили, предваряет главный рассказ, о чем и пойдет речь.

Случилось это в столичном городе Цзиньлине[94] — у Золотого холма, в месте, где постоянно происходят чудеса и где, как говорится, даже простая рыба может превратиться в дракона. Известно, что город одной своей стороной обращен к Каменной горе — Шишань, вот почему его другое название — Каменный град. Городская стена, сложенная из горных пород, начинаясь у Водяных ворот — Шуймынь, подходит к реке Циньхуайхэ, вдоль берега которой на протяжении десяти ли стоят высокие, словно башни, дома и прочие постройки. Здешнее озеро, вырытое в давние времена по приказу императора Цинь Шихуана[95], а потому получившее название Циньхуайху, соединяется с водами реки Янцзы. Утром и вечером прилив выносит на берег множество разных предметов. По озеру скользят разукрашенные лодки со знаменитыми певичками, доносятся звуки шэнов[96] и трели флейт, веселый говор и смех. По берегам озера в тени ив вьются дорожки, сверкают яркими красками изящные павильоны. У многочисленных цветников, забранных легкой оградой, возле бамбуковых рощиц можно слышать голоса поэтов, декламирующих стихи. Из-за резных дверей, прикрытых бамбуковым занавесом, то и дело выглядывают прелестные женские лица. Как говорится о подобных местах: питейные заведения соседствуют с чайными домиками; здесь повсюду царят оживление и радость.

Рассказчик! Пока ты только описал красоты Циньхуайху, а до истории так и не добрался.

Э, нет, уважаемые! Вам невдомек, что моя история уже началась. Рассказывают, что в недавние времена возле озера Циньхуайху проживал один богатый человек — Чэнь Хэн, имеющцй звание сюцая. У него была жена по фамилии Ма, доброжелательная и мудрая женщина, к тому же бережливая и рачительная хозяйка. Кроме основного дома, в котором жили супруги, они имели еще летнее поместье, расположенное на другом конце озера.

Надо вам сказать, что сюцай питал большую склонность к ветру и луне[97], а также очень любил заводить разные знакомства. Со своими приятелями и дружками он часто отправлялся в зеленые терема[98] к певичкам или распивал вино, катаясь в лодке. Возле него постоянно вились собутыльники, а застолья никогда не обходились без «красных юбок». Певички развлекали гостей песнями, цветочницы подносили свежие цветы, повара изощрялись в кулинарном искусстве. Верно говорят: все тянутся туда, откуда веет выгодой. Так и здесь. Поскольку сюцай Чэнь слыл большим кутилой и транжирой, ему то и дело предлагали что-нибудь купить, да и среди гостей его не было скупердяев. Словом, сюцай Чэнь считался знаменитой личностью, его знал каждый в городе. Надо вам сказать, что Чэнь Хэн неплохо слагал стихи, умел писать торжественные оды. Был он человеком приветливым и доброжелательным. Сестрички из веселого квартала души в нем не чаяли — еще бы! Все они тянули из него деньги и веселились за его счет! Жизнь сюцая текла, как в поговорке: «Днем — праздник Холодной Пищи, ночью — праздник Фонарей».

Время летит словно резвый скакун. Семь-восемь лет беззаботной и бурной жизни среди «цветов подлунных» не прошли бесследно. В конце концов сюцай пустил на ветер все свое состояние. Госпожа Ма не раз его укоряла, но своего нрава он так и не переменил. Сегодня скажет одно, завтра сделает другое. Правда, сейчас он уже не позволял себе веселиться, как прежде, но, когда деньги ненароком попадали к нему в руки, он их тратил так же беспечно и легко. Однако такие счастливые случаи бывали все реже и реже.

«Он, видно, не остановится, пока вконец не разорится. Благо еще, что у нас есть пристанище!» — думала супруга, хорошо знавшая нрав мужа. И она перестала его донимать. Между тем сюцаю, который привык жить на широкую ногу, действительно измениться было очень трудно. Денег становилось все меньше и меньше, вскоре их и совсем не стало. Тогда кто-то из приятелей посоветовал ему, составив договорную бумагу на триста лянов, пойти на улицу Трех Гор к некоему Вэю из Хуэйчжоу — владельцу долговой лавки, человеку, надо заметить, весьма алчному — сущему дьяволу. Поскольку сюцай еще не успел запятнать свою репутацию, ростовщик выдал ему нужную сумму из расчета тридцати процентов годовых, не сомневаясь, что Чэнь ее рано или поздно вернет. Получив деньги, Чэнь принялся их тратить, как и раньше. Но об этом можно не говорить.

А теперь мы расскажем о ростовщике Вэе. Когда этот злыдень впервые приехал в Нанкин, у него была лишь скромная долговая лавка. Но Вэй умел извлекать выгоду любыми способами, не брезгуя ни ложью, ни обманом. Скажем, приходит к нему человек заложить вещь. Вэй расплачивается с ним низкопробным серебром, выдавая его за самое чистейшее и лучшее. Мерил он серебро самыми маленькими весами, непременно забывая поставить несколько гирек. Но зато, когда кто-то выкупал вещь, Вэй притаскивал большой безмен и требовал, чтобы клиент рассчитался с ним серебром лучшего качества. Если же в расчете у клиента случалась промашка, ростовщик оставлял вещь у себя. Иногда ему приносили в заклад драгоценную вещицу из золота, серебра или же украшения из жемчуга и редких каменьев. Увидев, что золото высшего качества, Вэй тут же изготовлял подделку и отдавал ее вместо ценной вещи. Крупные жемчужины он подменял мелкими, редкостные каменья — дешевыми стекляшками. Трудно сказать, сколько подобных мошенничеств он совершил!

Триста лянов серебра он дал Чэню, конечно, не задаром, но под залог заозерного дома. Какое-то время он не требовал денег обратно, но вот прошли три года, и проценты сравнялись с основной суммой. Этого-то момента Вэй и ждал. В один прекрасный день он послал посредников за долгом. В это время сюцай Чэнь снова сидел на мели, в доме его — хоть шаром покати. Как говорится: кубки сухие, кувшины пустые. Примирившись с бедностью, сюцай читал книги, готовясь к экзаменам. Услышав о том, что пора расплачиваться, он растерялся и велел домашним сказать, что его нет дома, а когда вернется — рассчитается. Так он отговаривался несколько раз. «От долга не скроешься, от привидения не убежишь!» — гласит поговорка. Ростовщик, конечно, не верил тому, что говорили в доме Чэня, и посылал своих людей чуть ли не каждый день. Но сюцай продолжал скрываться. Тогда Вэй велел посредникам подкараулить сюцая возле дома, да еще хорошенько припугнуть его. Чэнь пошел на попятную.

А сейчас послушаем стихи:

Не страшили его могучие духи,

когда он был при деньгах.

А теперь остался без всяких средств —

и бесенок внушает страх.

Знал давно, что наступит день —

и придется стерпеть позор —

Всей его прошлой беспутной

жизни справедливый укор.

Итак, сюцай, не выдержав домогательств ростовщика, в конце концов вынужден был встретиться с его доверенными.

— Мой долг вместе с процентами составил шестьсот лянов. Такую крупную сумму я выплатить сейчас не в состоянии, — сказал он. — Но у меня есть поместье на другой стороне озера, которое оценивается в тысячу лянов, а может быть, и больше. Я могу уступить его под залог. Пусть ростовщик дает тысячу лянов — и дело с концом. Прошу вас, почтенные, постарайтесь договориться с ним, а я вас, разумеется, отблагодарю.

Посланцы Вэя, поняв, что из сюцая все равно денег не выжмешь, пошли доложить ростовщику.

— Что вы городите! — воскликнул Вэй. — Видел я этот дом и поместье! Никакой тысячи они не стоят. Этот Чэнь слишком широко разевает пасть! Красная цена его хозяйству — шестьсот лянов, да и этого будет много.

— Почтенный Вэй! Такое поместье вам никогда не купить за шестьсот лянов. Чэнь Хэн сейчас сидит на мели, и вы можете заполучить его дом по дешевке, приплатив какую-то лишнюю сотню лянов. Уступите! Не ровен час, подвернется другой покупатель с деньгами — и прекрасное поместье от вас уплывет.

— Вы мне уже как-то посоветовали одолжить этому Чэню, но до сих пор я не видел ни денег, ни процентов. А сейчас вы снова хотите вогнать меня в расход! Не нужно мне никакого дома, тем более этой развалины! Я возьму его лачугу — и то в ущерб для себя! — только за шестьсот лянов — ни на медяк больше. Или пусть возвращает долг!

Посредники вместе с приказчиками из лавки отправились к Чэню и передали ему, чего хочет ростовщик. Сюцай от возмущения не мог вымолвить слова. Да и что ему сказать! Ведь когда-то он сам совершил оплошность! Где же ему сейчас тягаться с ростовщиком, как с ним рассчитаться? Приняв беззаботный вид, сюцай проговорил:

— Ну что ж, если поместье не стоит тысячи лянов, я согласен продать его за восемьсот. В свое время, когда я строил дом, он обошелся мне в тысячу двести или тысячу триста лянов. Понятно, об этом сейчас не стоит говорить, но все же… Прошу вас, почтенные, передайте ему мое предложение.

— Невозможно! Никак невозможно! — вскричали посредники. — Мы ему уже советовали накинуть хоть сотню лянов, так он даже в лице переменился. Сказал, что дома ему никакого не нужно, пусть, мол, возвращает деньги обратно. А вы говорите восемьсот! Он ни за что не согласится, хоть тресни!

— Крупная покупка — дело, конечно, ответственное, сразу не решишь, — заметил Чэнь. — Возможно, первоначальная сумма показалась ему слишком высокой, но ведь сейчас я сбросил двести лянов. Неужели он откажется?

Посредники, жалея сюцая, снова пошли к ростовщику, но тот и на этот раз наотрез отказался. Он удалился во внутренние комнаты дома, а вскоре оттуда вышли пять приказчиков.

— Господин Вэй поручил нам идти вместе с вами за долгом. Он запретил даже упоминать о доме.

Расстроенные посредники в сопровождении приказчиков пошли к Чэню. На сей раз посредники молчали, а все переговоры вели приказчики.

— Хозяин приказал нам оставаться здесь до тех пор, пока вы не вернете ему долг! — сказали они сюцаю.

Смущенный хозяин не знал, что ответить, лицо его горело от стыда.

— Почтенные! — обратился он к посредникам после длительной паузы. — Уговорите их вернуться, а я постараюсь что-нибудь предпринять.

Посредники кое-как уломали служащих Вэя, и те согласились уйти.

Сюцай был в отчаянии, никакого выхода он не видел. Направившись во внутренние покои, он подошел к столу и, тяжко вздохнув, в сердцах ударил по нему рукой. Госпожа Ма понимала состояние мужа.

— Сударь мой, вы, кажется, вздохнули, — не без умысла проговорила она. — Если вам не по себе, сходите к певичкам, на цветочную улицу. В чуских павильонах и циньских башнях[99] вы сможете испить вина и послушать веселые песни. Развеялись бы ночь-другую… Или, быть может, ветер с луной уже не такие, как прежде?

— Спасибо за утешение! Мне сейчас самое время развлекаться! Прежде я не слушал твоих советов, бросал деньги на ветер, и вот результат — попал в лапы к этому хуэйчжоускому псу. Сейчас придется отдать наш второй дом. Я уступаю ему целых двести лянов, а он ни в какую, требует денег — и все тут. Сегодня прислал своих служащих и велел им меня сторожить. Еле-еле упросил их уйти. Завтра, наверное, придут снова… Наше поместье, конечно, стоит намного больше шестисот лянов, но что поделаешь!

— Ты транжирил деньги, словно их у тебя бездонная пропасть. Время шло, а ты тратил тысячу за тысячей… Странно, что ты расстроился, когда к тебе пришли требовать какие-то сто — двести лянов. Ну, стоит ли впадать в отчаяние! Отдай дом — и дело с концом. Ведь три года назад ты все равно продал бы наше поместье. Непонятно, почему ты убиваешься сейчас.

Слова жены задели сюцая за живое, и он ничего не ответил. Погруженный в тяжелые думы, он поужинал, совершил вечернее омовение и лег спать.

Как говорится:

В радости

и ночь коротка.

В несчастье

особенно грусть горька.

Сюцай ворочался с боку на бок и едва дождался рассвета. Наступила пятая стража, и пропели петухи, а он лежал в постели совершенно разбитый, с тяжелой головой. В дверь постучал мальчишка-слуга. Он сообщил, что люди Вэя снова пришли за долгом. Через некоторое время вновь раздался стук. Слуга доложил, что хозяина ждут в зале. Сюцай с трудом поднялся и вышел к гостям. Посредники показали бумагу, которую он сразу же подписал: «Такое-то поместье продается такому-то лицу за шестьсот лянов серебра». Сюцай не мог подавить досады и успокаивал себя лишь тем, что наконец-то сбросил с себя тяжкую обузу. Довольные посредники поспешили к ростовщику. Вэй ликовал. Он только делал вид, что дом не нужен ему. Ростовщик просто воспользовался безвыходным положением Чэня, твердо зная, что в конце концов поместье попадет к нему в руки. Так и случилось. Запутавшись в долгах, Чэнь был вынужден отдать поместье за бесценок. Как же ростовщику не радоваться! Но об этом мы пока помолчим, а вернемся к сюцаю.

После продажи поместья Чэнь потерял покой. У него пропал сон, аппетит. Он ходил насупленный, часто сидел в задумчивости, стиснув зубы, или шептал: «Только бы мне встать на ноги — я бы с тобой рассчитался!» Услышав проклятья по адресу Вэя, жена сказала:

— Винить нужно не других, а себя!.. У кого есть деньги, тот старается употребить их с пользой. А ты? Получил деньги в долг и ничего с ними путного не сделал, попросту растратил. А сейчас отдал поместье почти задаром — разве тебя принуждали?

— Ах, как я раскаиваюсь! Но кайся не кайся, а беде не поможешь!

— Изъясняешься ты красиво! Только все это одни слова! В древности говорили: «Кающийся транжира — все равно что бес, обернувшийся человеком». Так и ты, просто сейчас тебе укоротили руки — и весь ты поджался, втянул голову в плечи, сидишь дома и предаешься унынию. А получить бы тебе пару сотен лянов, снова начнешь тратить их на развлечения!

— Нет! Ты не понимаешь, что творится сейчас у меня в душе! — вздохнул сюцай. — Человек не чурбан, у него есть чувства. Прежде я действительно ничего не понимал. Меня подбивали на удовольствия, и я упивался ими, веселился с утра до вечера. Нынче, когда я разорился, оказалось, что я никому не нужен. Как ты думаешь, могу я, как раньше, быть спокойным и думать о развлечениях? Нет! Я действительно в полном отчаянии!

— Ну что ж, если ты говоришь правду, значит, еще не все потеряно! Вспомни поговорку: «Пока не подошел к реке Уцзян, твое сердце не умерло! Ну а коли приблизился к ней, значит, все кончено»[100]… Я хочу спросить: если бы у тебя снова появились деньги, что бы ты с ними сделал?

— Прежде всего выкупил бы поместье и сбил спесь с хуэйчжоуского пса. Успокоился бы немного и дух перевел. Потом я открыл бы лавку, купил землю. Вот так бы и жил, пока (в один прекрасный день) не добился бы известности. Думаю, мне хватило бы и тысячи лянов… Только откуда их взять? Мечтать о таких деньгах — все равно что пытаться утолить жажду, взирая на дикую сливу, или рисовать лепешки в надежде избавиться от голода.

Сюцай в сердцах ударил кулаком по столу и горестно вздохнул. Госпожа Ма улыбнулась:

— Если ты и в самом деле стал так рассуждать, тысячу лянов достать можно.

Почувствовав в словах жены намек, Чэнь спросил:

— Где же их взять? Снова залезть в долги или просить у друзей? Деньги же не упадут с неба!

— Брать в долг — значит снова кланяться ростовщику, — усмехнулась жена. — Что касается друзей, то вряд ли они устроят складчину, видя теперешнее твое состояние. Недаром говорят: «В жизни ищут место, где потеплее, а среди людей — тех, кто поважнее». Словом, надо искать не где-то на стороне, а у себя дома. Кто знает, может, найдем какой-нибудь выход!

— Дома? Откуда?.. Будь добра, подскажи, объясни, что делать?

— Сколько у тебя было друзей-собутыльников, с которыми ты вместе кутил! Где они теперь, почему ни один не пришел помочь? А сейчас ты обращаешься ко мне за советом! А ведь я всего лишь слабая женщина…

— Моя госпожа, помоги, я сделаю все, что ты захочешь! — воскликнул Чэнь.

— Ты действительно решил образумиться?

— Неужели ты еще сомневаешься? Клянусь, если я хоть один только раз пойду к певичкам, пускай никогда не будет у меня счастья, или нет — пусть лучше я погибну!

— Ну что ж, тогда я выкуплю поместье и верну его тебе.

С этими словами жена взяла ключи и открыла дверцу в боковую пристройку, куда шел узкий темный коридор. Вскоре госпожа Ма вынесла кожаную сумку.

— В ней лежат деньги, возьми и выкупи дом, а остальные верни мне.

В сумке белели брусочки серебра — больше тысячи лянов. Сюцай остолбенел, он не верил своим глазам.

— Ты что-то загрустил, — улыбнулась жена.

— Ничтожный и гадкий я человек! — На глазах мужа показались слезы. — Пустил на ветер все наше состояние! И что я вижу сейчас? Своими стараниями ты сумела сберечь такие деньги и даешь их мне, чтобы я поправил наши дела! Мне стыдно за себя! Как я низок!

— Мой господин! Твое решение исправиться большая для меня радость. Прошу тебя, завтра же немедля сходи и выкупи поместье.

Прошла ночь. Рано утром Чэнь, охваченный радостным волнением, послал человека к посредникам просить, чтобы они уговорили ростовщика взять шестьсот лянов и вернуть поместье. Однако сюцай не подумал о том, что Вэй, совершив выгодную сделку, вовсе не собирался отдавать дом.

— Когда я покупал поместье, там был не дом, а развалина, не земля, а сущий пустырь, — сказал он посредникам. — За это время я сделал пристройки, произвел повсюду ремонт, навел порядок. Сейчас все вокруг так и сверкает. К тому же я посадил деревья, цветы, вы сами можете убедиться. Одним словом, за шестьсот лянов я дом не отдам. Хочет выкупить — пусть выкладывает тысячу.

Посредники передали разговор сюцаю.

— Придется мне самому посмотреть, действительно ли он там понастроил и сделал ремонт, как говорит. Собственными глазами проверю, а тогда будем решать, — сказал Чэнь и вместе с посредниками направился в поместье. Пришли, спросили ростовщика. Служанка, которую они заметили, сказала, что хозяин пошел в лавку, жена в доме одна, поэтому входить неудобно.

— Тогда мы снаружи посмотрим, — предложил кто-то из посредников.

Служанка пропустила гостей во двор. Они посмотрели по сторонам: ничего не изменилось. Тот же старый дом, только в отдельных местах заменены доски, сделан сток для дождевой воды да построен заборчик. Словом, осталось почти все по-старому.

— Как видите, почтенные, он ничего здесь не сделал, — обратился сюцай к посредникам, — за что же дополнительные деньги? Вы, наверное, помните, когда я закладывал дом, я просил восемьсот лянов, а он не согласился. Зная мое бедственное положение и стремясь присвоить поместье, он наступил мне тогда на горло. Теперь поместье у него в руках, и он собирается снова нагреть руки. Разве это справедливо? Получается как в поговорке: «Кошачью пищу перемешал, да ту же и подал»… Но сейчас он меня не одурачит! Я уже не тот, что прежде! Прошу вас, почтенные, отдайте ему эти деньги и скажите, чтобы он вернул мне поместье. Он и так крепко нажился — одних процентов триста лянов.

Посредники помялись, не решаясь идти к ростовщику, однако крупная сумма, которую выложил Чэнь, сделала свое дело — менялы всегда остаются менялами.

— Господин Чэнь, вы нас убедили, и мы согласны поговорить с ним еще раз!

Они взяли серебро и отправились к Вэю.

— Мало! — отрезал ростовщик, однако деньги все-таки взял, хотя и не сказал, когда вернет дом.

— Полдела сделано! Деньги он взял! — доложили посредники сюцаю и передали ему расписку ростовщика.

Прошло несколько дней. Сюцай послал людей поторопить Вэя с выездом.

— Пускай он сначала восполнит мои затраты на ремонт и дополнительные работы, иначе не уеду, — ответил ростовщик.

Так повторилось несколько раз. Чэнь Хэн кипел от ярости. «Каков негодяй! Как ловко пользуется положением!.. А что, если обратиться в суд? — подумал сюцай, но тут же отверг эту мысль. — Нет! Глядишь, власти еще скажут, что я не прав, и дело обернется в его пользу. Надо спокойно все обдумать, взвесить. Ясно одно: его нужно выставить из поместья… А потом я с ним расквитаюсь, уж слишком много я от него натерпелся, и сейчас он снова меня дурачит. До каких пор я буду сносить унижения!»

Была середина десятого месяца, когда обычно светит ясная луна, такая красивая — будто на картине. Как-то поздним вечером Чэнь вышел из дома и стал прохаживаться по берегу залитого лунным светом озера, обдумывая план действий. Вдруг из черной пучины вынырнул какой-то предмет. Сюцай пригляделся и остолбенел — то был труп, который пригнали в озеро воды Янцзы. У сюцая мелькнула мысль: «Выход найден!»

Он быстро вернулся домой и позвал своего преданного слугу Чэнь Лу, с которым часто советовался по разным вопросам.

— Этот Вэй, собачья его душа, доставил мне кучу неприятностей, а я с ним до сих пор не могу расквитаться, — сказал он. — Сейчас, например, он не хочет возвращать мне поместье! Надо что-то придумать!

— Хозяин! Как вы только терпите этого смердящего пса? Вы же из знатного рода, не какой-нибудь простолюдин. Даже мы не выдержали, решили отомстить за вас. Все время думаем, как бы ему насолить!

— У меня возник один план. Если ты сделаешь все, что я скажу, получишь щедрое вознаграждение.

Сюцай рассказал, что он придумал.

— Вот здорово! — обрадовался слуга и обещал сделать все, что велел ему хозяин.

На следующий день Чэнь Лу надел свое лучшее платье и отправился к ростовщику наниматься в услужение. Вместе с ним как поручитель пошел давнишний приятель сюцая — некий Лу. Вэю пришелся по душе Чэнь Лу — бойкий на язык, опрятно одетый парень. Он оставил его у себя, выделил угол в доме и поручил дела с должниками.

Слуга выполнял свои обязанности ревностно и старательно. Прошло больше месяца. Однажды утром ростовщик решил послать Чэнь Лу за дровами. Стал его искать, но в доме не нашел. Пошел во двор. Видит, ворота открыты. Вэй приказал слугам искать Чэнь Лу, те обегали всю округу, но вернулись ни с чем.

— Нигде не нашли! — доложили они хозяину. Ростовщика не огорчило исчезновение Чэнь Лу, поскольку он не слишком потратился на нового слугу. Но все же интересно, куда девался этот мошенник. Вэй решил узнать у поручителя Лу. Он собрался было уже послать к нему своих людей, как вдруг у ворот дома появились несколько дюжих слуг из дома сюцая Чэня.

— Месяц назад из нашего дома сбежал слуга по имени Чэнь Лу, — сказали они ростовщику. — Нам сообщили, что его привел сюда поручитель Лу. Мы требуем слугу обратно, да поживей. И не вздумайте его прятать, а то подадим в суд. Наш хозяин уже приготовил бумагу.

— Верно! Месяц назад он нанялся ко мне на работу. Но откуда мне знать, что он был из вашего дома?.. Только здесь его больше нет, он нынешней ночью сбежал, неизвестно почему. Я говорю правду!

— Как сбежал? Наверняка прячется в доме! Думаешь нас провести? Все перероем, а найдем!

— Пожалуйста, обыскивайте! — Ростовщик сделал жест рукой. — А не найдете, получите взбучку.

Слуги Чэня ринулись в дом, принялись рыскать по всем углам, но ничего не обнаружили, только мышей распугали. Ростовщик злорадствовал, предчувствуя удовольствие от взбучки, которую он собирался устроить гостям. И вдруг один из челядинцев сюцая закричал:

— Нашел! Нашел!

Ростовщик, теряясь в догадках, поспешил к куче рыхлой земли во дворе, у которой столпились люди Чэня. Из земли торчала человеческая нога. Ростовщик выпучил от ужаса глаза.

— Э! Ростовщик, как видно, прикончил его и закопал по частям, — предположил кто-то. — Пошли скорее за хозяином! Дело пахнет судом!

Один из слуг опрометью побежал к Чэнь Хэну, который не замедлил явиться.

— Ты что, не знаешь, что жизнь человеку дарована Небом? Как ты смел убивать моего слугу? — закричал сюцай громовым голосом. — Я заявлю на тебя в суд!

Сюцай приказал выкопать ногу из земли.

— Ваша светлость! Я не убивал его! — проговорил дрожащий от страха ростовщик.

— Гнусная ложь! А откуда нога? Попробуй отопрись на суде!

Надо вам знать, что богачи до смерти боятся судебных тяжб, особенно если дело связано с убийством.

— Подождите! Поговорим по-хорошему! — взмолился Вэй. — Господин Чэнь, пощадите меня, не доводите до суда! Ведь здесь даже головы нет. Что я скажу на суде?

— Наглец! Ты еще просишь пощады? Отнял у меня поместье, не хотел брать деньги, что я давал… Сейчас завладел моим домом и собираешься снова вогнать меня в расходы! Злодей! Ты пригрел у себя беглого раба, а потом прикончил его. Нет тебе пощады! Твои злодеяния требуют возмездия!

— Ваша светлость! Виноват, кругом виноват! Готов сей же миг вернуть вам поместье!

— А не ты ли твердил, что сделал новые пристройки, произвел ремонт?.. Так и быть. Ты даешь мне триста лянов на ремонт и напишешь расписку. Может быть, тогда мы как-то поладим… А ногу я сожгу, так что и следов от нее не останется. Но если не сделаешь так, как я сказал, пеняй на себя! Ногу видели все — ведь сейчас ясный день. Пойдут разговоры, правда рано или поздно выплывет наружу. Тебе не выпутаться из этой передряги!

У ростовщика не было выхода. Чтобы замять дело, он отдал Чэню триста лянов и расписку. В тот же вечер он покинул поместье и вернулся в свою меняльную лавку на улице Трех Гор. Теперь сюцай Чэнь мог сказать, что он расквитался с Вэем за все обиды.

Вы спросите, почтенные, откуда взялась человечья нога? А помните утопленника, которого в десятый месяц увидел сюцай, когда гулял лунной ночью по берегу озера? Его слуга Чэнь Лу прихватил ногу с собой, когда шел наниматься к ростовщику, и незаметно зарыл ее в землю. Потом, как вы знаете, слуги эту ногу обнаружили. Ростовщику грозил суд. Перепугавшись, он был вынужден возвратить поместье, да еще приплатить триста лянов серебра.

В этом и состоял план Чэнь Хэна.

Впоследствии сюцаю все же удалось поднять свое хозяйство. Пустив свободные деньги в оборот, он снова стал богатым человеком. А потом он получил ученую степень сяоляня[101] — Почтительного и Бескорыстного Мужа. Когда же настало время, он умер, правда, так и не став чиновником. Чэнь Лу, которому довольно долго пришлось жить в чужих краях, в конце концов снова вернулся в дом Чэня. Однажды на улице он нос к носу столкнулся с ростовщиком. Только тогда Вэй понял, что его ловко провели. Однако жаловаться было поздно, ведь ростовщик отдал все бумаги, и у него не осталось никаких доказательств. Словом, он допустил большую промашку. А о тайне человеческой ноги он так ничего и не узнал, и с тех пор его постоянно грызли сомнения, увы, пустые.

Вот и пришел конец нашей истории о сюцае Чэнь Хэне, который с помощью ловкого плана вернул себе дом. Послушайте в заключение стихи:

Непременно ждет разорение

транжиру и лгуна.

Вряд ли похвал достоин

унизивший бедняка.

Подлые, злые деяния

случаются наверняка

Оттого, что люди посеяли

ядовитые семена.

Украденная невеста[102]

В стихах говорится:

Чистый рассвет

пары благодати струит.

Взвился жемчужный занавес,

музыка где-то звучит.

Толпы святых небожителей

покидают остров Пэнлай[103] —

Упряжка фениксов и луаней

до земли их быстро домчит.

Грациозные, нежные

идут небесные феи,

Легкий ветер повеял —

Слышно, как мелодично звенит

Драгоценных подвесок нефрит.

Выступают одна за другой,

гибкие, словно ивы,

Подобных красавиц нет на земле —

прекрасны они на диво.

Рядом с девами юные мужи,

хороши собой несказанно.

Деревья яшмовые растут,

Все ярким блеском озарено,

благодатью все осиянно.

Невольно спросишь, кто же создать

красоту подобную смог?

Смех звучит беспрестанно:

То веселятся мужи,

вошедшие в «ветр и поток»[104].

Весна наступила,

радость суля и забавы,

Кони будто драконы,

Ленты цветные вьются,

благоухают травы.

Вместе с друзьями в этой стране

Жизнь прожить хотелось бы мне.

Это стихотворение под названием «Похвала женихам» сочинил сунский поэт Синь Цзясюань[105] по случаю одного свадебного застолья. Вам, конечно, известно, что из всех радостных событий, которые происходят в жизни, самым ярким считается свадьба, когда в комнатах новобрачных ночь напролет горят цветные свечи, а в доме царит праздничное веселье. Надо вам, однако, напомнить, что во время свадебной суматохи нередко случаются и кражи. Подобная история, к примеру, произошла в окружном городе Аньцзи[106], что в Усине, в доме одного богача, где как-то справляли свадьбу.

В ту самую ночь, о которой пойдет сейчас речь, в дом проскользнул жулик, сумевший воспользоваться праздничной кутерьмой. Прошмыгнув внутрь, он мигом забрался под кровать молодоженов и стал ждать, когда гости разойдутся и он, улучив подходящий момент, сможет заняться своим непотребным делом. Но кто мог подумать, что молодожены прободрствуют до самого рассвета, зажигая любовные огни. Их свадебное ложе непрестанно находилось во власти туч и дождя[107], а после утех они заводили сокровенные беседы. За вопросом одного следовал ответ другого, который вызывал новый вопрос, и так без конца. Устав от бесед, молодые супруги вновь приступали к любовным игрищам. Словом, влюбленным было совсем не до сна. Вор, сидевший под ложем, вконец извелся, слушая над собою звуки, которые, казалось, не утихали ни на мгновение. В такой обстановке нельзя даже ускользнуть незаметно, не то что что-нибудь скрасть. Мошенник лежал прижавшись к полу и затаив дыхание. Когда наступил день и молодожены, спустившись с ложа, вышли из комнаты, вор, не в силах больше терпеть страшные муки, наконец с удовольствием помочился в темном уголке. Но вот наступила вторая ночь, за ней пришла третья, а мошеннику так и не удалось совершить кражу. За три дня он ничего не ел и уже едва дышал от слабости. И тогда он решился рискнуть, невзирая на великую опасность, которая ему грозила. Когда голоса обитателей дома немного стихли, он, собравшись с духом, выполз наружу, намереваясь улизнуть. Вот тут-то его и заметил хозяйский сторож.

— Воры! — завопил он.

Крики сторожа подняли всех обитателей дома. На жулика посыпались тумаки да пинки. Его схватили, чтобы назавтра стащить в управу.

— Я ничего не украл, не тащите меня в суд! — взмолился мошенник. — А за то, что я к вам забрался, вы меня порядком наказали, значит, мы в расчете. Отпустите меня! Я вам еще пригожусь, а при случае и отблагодарю!

— Кому нужна твоя благодарность, прохвост? Твое место в суде! — крикнул хозяин. — Убить тебя мало, злодей!

— Не дадите мне пощады, я в суде на вас наплету — расскажу кое-что для вас нежелательное. Потом пожалеете!

Наглость проходимца возмутила хозяина, и на мошенника обрушилась новая порция ударов. Связанный, он просидел в доме всю ночь, а утром его поволокли в суд в сопровождении местных выборных. Начальник уезда начал допрос.

Известно, что у жуликов ум весьма острый.

— Ваша светлость, господин начальник! Не обижайте понапрасну ничтожного. Не грабитель я и не вор! — сказал мошенник спокойно, без тени смущения. — Прошу вас, разберитесь во всем хорошенько!

— Как же ты не грабитель, если проник в чужой дом и оказался под ложем?

— Дело в том, что я — лекарь, — ответствовал вор. — Скажу вам по секрету, ваша светлость, что молодая страдает одним тайным недугом, который доставляет ей порою изрядные беспокойства. Только я один и могу справиться с ее хворью, однако ж для этого я должен быть все время рядом, не отходя ни на шаг. Опасаясь, что злокозненная хворь внезапно вспыхнет, молодая и упросила меня в свадебную ночь быть поблизости, имея под рукой нужное снадобье. Вот почему мне и пришлось залезть под ложе. А родня жениха приняла меня за грабителя.

— Какие у тебя доказательства? — спросил уездный начальник.

— Могу назвать вам молочное имя невесты: Жуйгу[108]. А родилась она от наложницы. В доме о ней особенно не заботились, только мать ее одна и любила! Быть может, от всех ее бед да невзгод и родился злой недуг, для чего меня и приглашали в их дом. Если вы, господин начальник, пошлете за ней и расспросите, она сразу же меня признает и скажет, что никакой я не вор, а лекарь.

Мошенник говорил столь убедительно, что начальник уезда ему поверил.

— Если действительно все так, как он говорит, не должно обижать безвинного человека, — проговорил судья. — Следует вызвать в суд женщину.

Надо сказать, что, сидя три ночи под свадебным ложем, вор узнал много интересного из разговоров молодоженов. И верно, что у молодой был какой-то недуг, от которого она постоянно лечилась. Она рассказала о нем мужу, а вор запомнил и выложил все на суде в отместку за то, что его не простили. Хитрец знал, что домашние, скрывая порок невесты, не захотят срамить женщину в суде. Начальник уезда попался на уловку мошенника. Когда он распорядился вызвать молодую в управу, ее отец всполошился и стал просить об отмене приказа, однако чиновник остался неумолим. Тогда богач сказал, что он отказывается от обвинений. Начальник уезда рассвирепел:

— Ты же сам назвал этого человека грабителем, а теперь, когда надо предъявить доказательства, отвергаешь свои собственные обвинения! Значит, ты возвел клевету на невинного человека! Если не приведешь молодую в суд, ответишь по всей строгости за облыжное обвинение!

Богач растерялся. «Если б знал, отпустил бы пройдоху с миром, — подумал он. — Теперь греха не оберешься!»

Один служивый человек из управы, поднаторевший в казенных делах, спросил богача о причине его расстройства. Тот ему объяснил.

— Разоблачить мошенника совсем нетрудно, — сказал служивый. — Если я как надо доложу начальнику, жулик сразу сознается… Только, само собой, за этим должна последовать благодарность.

Богач дал служивому десять лянов, и тот сей же час направился к начальнику уезда.

— Ваша светлость! — сказал он. — Молодая, можно сказать, только-только вышла за ворота дома. Если ее допрашивать вместе с грабителем, она совсем растеряется от стыда и смущения. Надо пожалеть ее!

— Не допросив ее, мы ничего не узнаем. Откуда известно, настоящий он вор или нет?

— На сей счет у меня есть одна неразумная мыслишка. Мне кажется, жулик не знает женщину в лицо, потому как все это время просидел под топчаном, ну а его речи о сговоре с ней — чистые враки. По-моему, молодую вызывать не обязательно, а вместо нее на очную ставку с мошенником выставить кого-то другого. Если вор ничего не заподозрит, значит, ясно: он обманщик и клеветник. Мы его выведем на чистую воду и сохраним честь доброй семьи.

— Пожалуй, ты прав, — кивнул начальник уезда и велел подчиненным тайно найти подходящую певичку, которая бы сыграла роль женщины из приличного дома. Певичку обрядили в скромную одежду, повязали голову платком и повели в зал суда на очную ставку с мошенником.

— Женщина по имени Жуйгу доставлена! — гаркнули стражники.

— Жуйгу! Жуйгу! — обратился к женщине подсудимый, не догадываясь о подвохе. — Ты же сама велела мне прийти к тебе для лечения. А твой свекор схватил меня как вора, да еще притащил в суд. Что ж ты молчишь?

— Узнал ее? — спросил начальник уезда. — Это Жуйгу?

— Как не узнать! С малых лет ее знаю!

— Вот ловкач! — рассмеялся уездный начальник. — Едва не провел меня. Ты же совсем не знаком с Жуйгу, а наплел, будто тебе приказали ее лечить. Знаешь ли, кто сейчас перед тобою? Певичка из веселого заведения!

Мошенник сразу же прикусил язык, а когда начальник уезда приказал доставить пыточную снасть, во всем сознался. Он рассказал все как было, не забыв, конечно, добавить, что он ничего не украл и потому просит снисхождения. Начальник уезда приказал бить его тяжелыми батогами, после чего надеть кангу и выставить на торжище для всеобщего обозрения. Однако ж, поскольку кража не совершилась, на каторгу мошенника не послали. Ну а что до невесты из богатого дома, то она в суд так и не попала.

Мы вам рассказали забавную историю, которую можно посчитать за веселое вступление к нынешнему нашему рассказу. Он по случайности тоже касается одной невесты. Надо вам сказать, что из-за этой истории возникло до крайности запутанное судебное дело, которое долго никто не мог разрешить. Но сначала послушайте стихотворение:

Радостен свадебный пир,

горят разноцветные свечи,

Но море страданий и слез

в жизни пребудет вечно.

Если б не воля небесная,

не Неба Великого сети,

Эту загадку труднейшую

не решил бы никто на свете.

Рассказывают, что в Цзядинском уезде Сучжоуской[109] области в свое время проживал торговый человек по фамилии Чжэн, не так чтобы очень богатый, но и не бедняк. У Чжэна была дочь Жуйчжу, что значит Жемчужина в Бутоне, — девушка необыкновенной красоты и редкого очарования. Как говорится в подобных случаях, она походила на рыбку в пучине, на лебедя в поднебесье и красотой своей могла затмить цветы и луну. Девушка была помолвлена с Третьим Се — юношей из их же уезда. Обе семьи выбрали счастливый день для свадьбы, когда жених должен забрать невесту в свой дом. За три дня до праздника, как предписывали нравы тех мест, невесту полагалось особым образом нарядить, или, как говорят, «украсить лик», для чего родители послали за цирюльником.

Надо вам знать, что, по заведенным в Цзядине обычаям, женщины из простых семей, когда хотели сделать прическу или выщипать лишние волоски на лице, всегда обращались к цирюльникам-мужчинам. Так и на этот раз родители Чжэн позвали в дом некоего Сюй Да — молодого человека, отличавшегося беспутным поведением и злоковарным нравом. Этот вертопрах умел выведать любые секреты о женщинах и прекрасно знал, какая хороша собой, какая безобразна. Он специально постиг искусство цирюльника, которое давало ему возможность пролезать во внутренние покои дома и беспрепятственно пялить свои воровские глаза на молодок. Не гнушался мошенник и должностью виночерпия на свадебных пирах или простого разливателя чая. Вы спросите, кто такой виночерпий или разливатель чая? Отвечу: особый слуга при женихе иль невесте. Во время свадебного обряда он обычно стоит рядом, громко восклицая: «Прошу отведать чая!» — или: «Прошу отведать вина!» Вот отсюда и появилось название самого ремесла. Итак, Сюй Да освоил оба ремесла с одной лишь целью — потереться возле молодых красоток.

Как мы уже сказали, родители Чжэн пригласили Сюй Да, чтобы он «украсил лик» невесты. В назначенный срок Сюй Да появился в доме со своим инструментом. Заметим, что цирюльник раньше никогда не видел Жуйчжу, и понятно — ведь она была девицей. Сейчас, занимаясь «украшением», он с наслаждением разглядывал девушку вблизи. Сюй Да не терял времени даром. Он успевал работать руками и лишний раз кинуть взгляд на красотку. Он совсем разомлел и стал походить на слепленного из снега льва, которого придвинули к горящему очагу. Между тем то самое, о чем обычно не говорят, приобрело необыкновенную крепость и стало похоже на птицу-буревестника, проглотившую твердую кость. Но вот досада! Рядом то и дело сновали люди. Пройдохе никак не удавалось обнять молодую и погладить ее как бы ненароком. Старый Чжэн, который все время стоял поодаль, наверное, разгадал нечистые помыслы вертопраха и, как только тот кончил работу, быстро отправил его прочь. Сгорая от страсти, Сюй Да удалился, втихомолку проклиная хозяина. Мысль о красотке запала в душу мошенника. Узнав, что Жуйчжу отдают в дом Се, он решил подрядиться туда виночерпием. Когда наступил день отправлять дочь «за ворота», старый Чжэн с удивлением обнаружил, что за невестой приехал все тот же цирюльник Сюй Да, который сейчас выступал уже в роли слуги при женихе и невесте.

«Снова этот прохвост!» — с неудовольствием подумал отец.

Когда невеста вышла из паланкина, начались положенные церемонии. Сюй Да постарался придвинуться к невесте поближе. Он что-то ворковал и нашептывал ей. На свадебный обряд он не обращал ни малейшего внимания и в конце концов перепутал порядок поклонов. Об этом можно сказать:

С западом он перепутал восток,

Где лево, где право, ему невдомек.

Что-то кричал невпопад без конца,

Вместо матери

помянул ненароком отца.

Слов тех не знал, что следует знать,

Вместо: «Склоните колени» —

изрек: «С коленей вставать!»

Обряд для горы Тайшань[110]

свекра заставил свершать.

Родители отдали все поклоны,

а он вновь пригласил их в зал.

Жениху внимания не уделил,

на невесту жадно взирал.

Итак, Сюй Да провел церемонию, как говорится, из рук вон плохо, перепутав все правила и порядки. Но вот обряд цветных свечей[111] кончился, и невеста направилась в свадебные покои. Сейчас полагалось обнести родственников невесты вином перед тем, как они отправятся домой.

Надо сказать, что Се принадлежали к простым семьям и многочисленной дворни в доме не имелось. Поэтому глава дома — отец вместе с сыном-женихом сидел с гостями, в то время как мать с двумя прислужницами хлопотала в кухне, готовя закуски и напитки. Угощения в гостевую залу приносил человек, которого специально пригласили в этот торжественный день. Бедняга непрестанно сновал туда и сюда и совсем сбился с ног. Сюй Да, как положено, следил в это время за порядком в гостевой зале. Однако ж, когда пришло время возглашать: «Просим отведать напитки!», «Просим отведать вина!», он вдруг куда-то исчез. Слуга приносил напитки уже два или три раза, и хозяину всякий раз приходилось потчевать гостей самому. Сюй Да предстал в зале лишь в конце застолья, выскочив откуда-то сзади и бормоча на ходу несколько положенных фраз. Но вот трапеза кончилась. Старый Се, хозяин дома, остался очень недоволен тем, как проходило застолье. Он злился на Сюя и решил отчитать его со всею строгостью, но цирюльника и след простыл.

— Он только что куда-то ушел, — сказал слуга, приносивший угощения.

— Он ничего не смыслит в своей профессии, к тому же ведет себя непристойно, — пробормотал Се.

Гости, не дождавшись виночерпия, поднялись и, поблагодарив хозяина за угощение, откланялись. Жених направился к невесте, однако молодой почему-то не оказалось. Решив, что она уже спит, он откинул полог, но свадебное ложе пустовало. Третий Се осмотрел все уголки, но невесты нигде не нашел — даже тени ее не увидел. Жених бросился на кухню, спросил женщин.

— С какой стати ты нас спрашиваешь? — удивились они. — Мы все это время хлопотали на кухне, а невеста после обряда со свечами пошла к себе в комнату.

Жених позвал прислужника, с которым они обыскали весь дом. Само собой, осмотрели и заднюю дверь, но она оказалась запертой. Третий Се поспешил в гостевую залу. Новость об исчезновении невесты привела всех в изумление и растерянность.

— Очень подозрительно вел себя виночерпий. По-моему, он дурной человек, — проговорил прислужник. — Называл церемонии не как положено, и на невесту странно поглядывал, и уходил куда-то два раза, а сейчас и вовсе исчез. Не иначе, он имел злодейский план выкрасть нашу молодую.

— И верно! Виночерпий, по всей видимости, мошенник, — согласился почтенный Чжэн. — На днях он причесывал мою дочку и вел себя при этом столь нагло, что я сразу заподозрил недоброе. А сегодня, как оказалось, вы наняли его своим виночерпием.

— Он известный паскудник и мастер заговаривать зубы, — сказал кто-то из дворовых, — своему ремеслу он научился совсем недавно, и специально, чтобы обманывать, — этим он и живет. Ясно, он что-то замыслил… Но мы можем еще его догнать. Он не мог уйти далеко!

— Наверное, он утащил девицу через заднюю дверь, а оттуда вывел в проулок, — снова вмешался прислужник. — Однако ж дверь была заперта. Значит, он, возвратившись, замкнул ее изнутри, чтобы не вызвать подозрений. Сделал же он это тогда, когда в последний раз появился в гостевой зале. Помните? Еще что-то пробормотал впопыхах. А потом он вышел через парадную дверь и побежал в задний проулок. Конечно, он жулик!

В доме, где играется свадьба, непременно найдутся факелы из бамбуковой щепы. Больше десяти слуг во главе с хозяевами, вооруженные самодельными светильниками, выбежали через черный ход на дорогу. Задний проулок, прямой как стрела, не имел ни единого изгиба и ни одного ответвления. От многочисленных факелов в проулке стало светло как днем. В дальнем конце все сразу заметили три удаляющиеся фигуры. Два человека скрылись в какой-то щели, и в проулке остался один, тот, что бежал позади. Люди толпой бросились вдогонку и быстро настигли беглеца. Подняли факелы, осветили человека — оказалось, это виночерпий Сюй. Что здесь делаешь? — спросили его.

— У меня были дела, поэтому я и вышел до конца трапезы, — ответил Сюй. — Вот сейчас хотел вернуться обратно.

— Если были дела, почему заранее не предупредил хозяев? Почему исчез и очутился здесь? Куда увел молодую? Признавайся!

— Я следил за обрядом, а не за невестой! — ответил цирюльник.

На него обрушились пинки и зуботычины.

— Паскудник! Наглый болтун! — раздавались крики разъяренной родни. — Тащи его домой, там и допросим!

Цирюльника потащили обратно в дом и учинили ему строгий допрос. Однако Сюй Да твердил, что ему ничего не известно о невесте.

— Разве этот упрямый прохвост просто так сознается, — сказали хозяева. — Мы тебя сейчас привяжем к столбу, а завтра отведем в суд. Там ты не отвертишься!

И Сюй Да связали, с тем чтобы утром отвести в управу. Несчастный Сюй Да! Однако больше всех, конечно же, убивался жених, Третий Се, о коем можно сказать такими словами:

Влагою туч, небесным дождем

не успел насладиться он,

Но уже оказался в судебную тяжбу

неожиданно вовлечен.

Все во время брачного пира

величали его женихом,

А теперь один коротает ночь

в брачном покое пустом.

Густая толпа людей, обступивших Сюй Да со всех сторон, кричала и галдела. Некоторые стращали негодника, другие пытались уговорить по-хорошему, но цирюльник ни в чем не признавался. Прошла ночь, но никто так и не сомкнул глаз. Когда наступил рассвет, отец и сын Се вместе с соседями повели Сюя в управу, не забыв, как водится, заранее составить жалобу на имя начальника уезда.

— Странные дела творятся в нашем мире! — воскликнул уездный чиновник, узнав о случившемся, и приказал немедля доставить цирюльника в залу.

— Куда утащил девицу Жуйчжу из семьи Чжэн? Признавайся!

— Ваша светлость! Ничтожный всего только виночерпий, прислуживающий на свадебных пирах, мне ведомо лишь одно — вести застольный обряд. О невесте знать ничего не знаю!

Тут вмешался почтенный Се и рассказал, что Сюй Да во время застолья куда-то исчез, никого не предупредив, а потом его нагнали в проулке. Начальник уезда приказал внести орудия пытки. Надо сказать, что цирюльник Сюй Да, этот прощелыга и сластолюбец, был отнюдь не храбрец. При допросе он пытался еще спорить, когда ж его заключили в тиски, он не выдержал боли и разом во всем признался.

— Недобрая мысль у меня родилась еще тогда, когда я увидел невесту в первый раз — в тот день, когда я украшал ее лик, — сказал он. — Узнав, что она выходит за Се, я решил проникнуть в их дом на правах виночерпия и заранее договорился с двумя дружками, чтоб они меня ждали у заднего хода. После всех церемоний, когда гости садились за стол, я пробрался во внутренние покои к невесте, которая сидела одна. Я ей сказал, обманув, конечно, что полагается совершить еще один обряд, для чего, мол, ей должно идти за мной, и повел ее прямехонько к задним воротам. Поскольку в доме она впервые и все ей чужое, она, понятно, не догадалась, куда мы идем. Когда подошли к черному ходу, я толкнул ее за ворота — прямо в руки дружков. Она было кричать, но я уже успел захлопнуть дверь. Дружки поволокли ее прочь, а я побежал к парадному входу. Пока я метался туда и сюда, запирая двери, приятели ушли вперед. Я припустился за ними. Бегу и вдруг вижу, что сзади дома запылали факелы и за мной гонятся люди. Мои дружки, сразу бросив невесту, куда-то исчезли — будто на крыльях улетели, — а я остался с девицей. И вдруг я заметил старый колодец. Я девицу в обхват — и туда, в колодец. Вот тут меня и схватили, ну а потом потащили сюда… А невеста осталась в колодце. Все, что сказал, — истинная правда!

— Почему об этом не рассказал тогда, когда тебя допрашивали в доме Се? — спросил начальник уезда.

— Это верно, промолчал я. Думал, что потом я ее вытащу и немного попользуюсь… Ну а сейчас пыток не выдержал и все вам раскрыл.

Записав показания мошенника, судья приказал стражникам вместе с подсудимым и людьми из обоих домов идти к колодцу, после чего немедленно прийти обратно доложить…

Почтенный Чжэн бросился к колодцу и заглянул в его черное чрево. Из колодца не доносилось ни звука. «Неужто погибла?» — пронеслось в голове старика.

— Душегуб! Ты убил мою девочку! Жизнью своей заплатишь! — На цирюльника посыпались удары.

— Довольно шуметь! — стали успокаивать старика соседи. — Есть суд, он и определит наказание. А пока надо вытащить ее из колодца.

Куда там! Старый Чжэн от возмущения и обиды вцепился зубами в руку цирюльника и изо всей мочи укусил. Сюй Да завизжал, как поросенок, в которого всадили нож. В это самое время по приказу старого Се его люди принесли бамбуковую плетенку и моток веревки.

Один из слуг похрабрее обвязался веревкой и полез вниз. В колодце было сухо, хотя и темно. Храбрец принялся шарить рукой. Вдруг он что-то нащупал — будто человека, сидящего на корточках. Дворовый легонько толкнул человека рукой, но тот остался недвижим. Слуга взял тело в охапку и сунул в корзину, которую сей же миг вытянули наверх. Все обступили плетенку и обомлели — в ней оказалась не женщина, а мужчина, к тому же бородатый. Его голова была в нескольких местах пробита, и он был весь залит кровью. Присутствующие онемели от страха.

— Что скажешь? — Старый Чжэн отвесил цирюльнику здоровенную затрещину. Сюй молчал, охваченный страхом.

— Еще одна загадка, и престранная, — вымолвил почтенный Се. Он наклонился к отверстию колодца и крикнул:

— Эй! Есть там еще кто?

— Никого больше нет. Вытаскивайте! — Снова опустили в колодец корзину, и слуга вылез наружу.

— Что там, на дне? — стали расспрашивать его.

— Там сухо, и на дне одни только камни. Темень страшнейшая! Нащупал кого-то, да только в темноте не разобрал, что за человек, да и живой ли. Ну так как наша невеста?

— Какая там невеста! Там мертвый мужик с бородой. Вон, взгляни!

— Хватит шуметь, пес вас возьми! — вмешался стражник. — Надо поскорей доложить начальнику. Видно, убитый тоже на совести этого негодяя, мать его так! А невесту нам все же придется искать!

— Дело говоришь, — поддакнули Се и Чжэн.

Стражник приказал кому-то из местных старейшин охранять тело, а сам быстро отправился в ямынь. Начальник уезда вызвал Сюй Да на новый допрос.

— Ты сказал, что столкнул Жуйчжу в колодец, между тем в нем обнаружили труп мужчины. Ответствуй! Кто сей человек, тело которого нашли, и куда девалась девица?

— Я уже говорил, что, заметив погоню, я столкнул женщину в колодец. Что до этого трупа — знать ничего не знаю.

— Ты рассказывал о своих дружках. Кто они, как зовут? Наверняка это их рук дело!

— Одного зовут Чжан Инь, а второго — Ли Бан, — ответил Сюй.

Начальник уезда, записав имена и место жительства, послал стражников по указанным адресам. Само собой, их тотчас схватили — ну прямо как ту черепаху, которую изловили в глиняном чане. Пойманным отмерили батогов, и они признались:

— Мы договорились с Сюй Да, что будем ждать его у черного хода. Когда он вытолкнул из ворот женщину, мы ее тотчас схватили в охапку и поволокли. Сюй Да задержался, а потом побежал следом за нами. Вдруг мы заметили, что сзади замелькали факелы, и до нас донеслись громкие крики. Мы струхнули, оставили женщину на дороге, а сами бросились наутек. Что случилось потом, нам ничего не известно.

Начальник обратился к Сюй Да:

— Так куда же ты все-таки девал невесту? Почему не вернул ее обратно? Что ты всем голову морочишь?

Сюй Да молчал.

— Мерзкий раб! — вскричал уездный начальник, ткнув в цирюльника пальцем. — Пытать злодея!

— Сжальтесь надо мной! Зря умру я, несчастный!

Под пытками Сюй Да снова повторил то, что уже сказал, и ни слова больше. Начальник уезда с пристрастием допросил обоих родителей, а также сватов, опросил он дворню, соседей. Ни один ничего нового не добавил. Убитого человека никто не опознал. Начальник уезда дал объявление о том, что родственники могут взять тело и предать погребению. Но на бумагу никто не откликнулся. Тогда дали новое объявление, в котором говорилось о розыске девицы Чжэн Жуйчжу. Обе семьи обещали вознаграждение тому, кто подаст о ней весть, однако и на сей раз ответа не последовало. Начальник уезда, так и не разгадав дела, отправил подсудимого в тюрьму, но каждые пять дней его вызывали на допрос. Жених по-прежнему донимал начальника жалобами, и тот, не видя иного выхода, устраивал мошеннику новую пытку, и раз в пять дней цирюльник терпел жестокие мучения. А все отчего? От своей же промашки и по своей вине. Дело запуталось так, что никто не знал, к чему подступиться и где искать разгадку. О подобных судебных делах обычно говорят, что в них ни начала, ни конца.

Теперь на какое-то время прервем наш рассказ и поведаем о девице из дома Чжэн — о красавице Жуйчжу, или Жемчужине в Бутоне.

Мы рассказывали, что в тот злополучный вечер Сюй Да обманом увлек ее к черному ходу и препоручил двум своим знакомцам, а дверь мигом захлопнул. Молодая женщина, конечно же, сразу сообразила, что она попала в руки злодеев. Она решила закричать, но подумала, что крики бесполезны. Ведь она лишь сегодня пришла в этот дом и даже имен его обитателей толком не знает. К тому же ее вряд ли услышат, так как дверь плотно закрыта.

— Беда! — только и смогла пролепетать невеста, но голоса ее, конечно, никто не услышал. Тащившие ее парни продолжали быстро идти. Перепуганная женщина не знала, что делать. Но вот сзади послышался шум погони, и мошенника бросили ее, а сами пустились прочь. Подбежавший Сюй Да быстро схватил ее и толкнул в придорожный колодец. К счастью, колодец был неглубокий и сухой. Женщина, упав, почти не ушиблась. Наверху послышались крики. Она подумала, что это, верно, прибежали родные. Потом замелькали огни, и отблески факелов осветили внутренность ямы.

— Спасите! — крикнула женщина. Но люди наверху в это время сильно галдели и бранились, окружив схваченного ими Сюй Да, и ничего не услышали. К тому же нежный девичий голос слабо доносился из колодца. Разве его услышишь? Люди продолжали шуметь, а потом вдруг голоса стали удаляться, и наступила тишина. Невеста вновь закричала, только напрасно. Она заплакала навзрыд.

Прошло какое-то время, и небо стало светлеть. «В такую пору на улице должны появиться прохожие», — подумала молодая женщина и громко крикнула:

— Спасите! — Из глаз ее полились слезы.

И что же вы думаете? На сей раз ее голос услышали двое прохожих, которые в это время шли мимо колодца. Но об этом лучше всего сказать стихами:

Случайный гость,

бредущий по желтой пыли[112],

Духом стал,

погребенным в колодце-могиле.

Невеста, чьи локоны

украшены лентой цветною,

В чужедальнем краю

стала чьей-то женою.

Надо сказать, что возле колодца оказались два купца из уезда Цисянь, что находится в Кайфынской области провинции Хэнань. Одного звали Чжао Шэнь, а второго Цянь И. Оба они, имея в руках порядочные деньги, ездили по торговым делам в Сусун и, получив добрые барыши, сейчас возвращались обратно. Так случилось, что в это утро им довелось идти мимо колодца, и они, конечно, услышали стенания и плач, доносившиеся оттуда. Торговцы перегнулись через край колодца. Свет утра озарил внутренность ямы, и они заметили на дне едва различимую фигуру женщины.

— Кто вы? Как оказались в колодце?

— Я — невеста одного здешнего человека. Меня украли злодеи и бросили сюда. Спасите меня, вызволите поскорее! Я вас щедро отблагодарю, как только вернусь домой.

Купцы принялись совещаться.

— Говорят, что спасти человека от смерти лучше, чем построить семиярусную ступу в честь Будды[113], - сказал один. — А тут к тому же слабая женщина. Разве ей самой выбраться наружу? Непременно погибнет! И никто ее не спасет!

— Ее счастье, что мы вовремя здесь оказались! К тому же у нас есть и веревка. Спустимся вниз, вытащим!

— Полезу я, ведь я половчее, — предложил Чжао Шэнь.

— И то верно! — согласился Цянь И. — Грузный я слишком, мне не спуститься. Зато есть у меня в руках сила — я буду держать веревку.

Довольный, что ему первому выпало увидеть женщину, Чжао Шэнь (злосчастная доля его!) закатал повыше рукава, обвязался веревкой и полез вниз. Цянь, наступив ногами на свободный конец, придерживал веревку обеими руками и понемногу ее отпускал. Чжао достиг дна и с удовлетворением обнаружил, что в колодце сухо.

— Ну вот я вас и спас! — сказал он.

— Премного вам благодарна! — промолвила Жуй-чжу.

Мужчина развязал веревку, которой он был обвязан, и обмотал ее вокруг пояса женщины.

— Держитесь за нее обеими руками, мой приятель вас вытащит. Не бойтесь, веревка крепкая, она выдержит. Ну, поднимайтесь живей, а потом киньте конец вниз.

Жуйчжу (она уже совсем отчаялась выбраться из ямы), собрав все свое мужество, схватилась за веревку, которая сразу же натянулась, и Цянь понял, что наступила пора приложить силы. Напрягшись, он принялся тянуть. Когда женщина предстала перед его глазами, он обмер от неожиданности. Красота молодой незнакомки его поразила. Как говорят:

Пусть в беспорядке ее прическа,

пусть шпильки воткнуты криво,

Но подобной ей не сыскать нигде —

она несравненно красива.

В высохшем старом колодце нашел

ее случайный прохожий

И сразу решил, что она на фею

из дворца Дракона похожа.

Дурно, когда в душе человека рождаются корыстные чувства, потому как в его голове в сей же миг возникают недобрые замыслы. Так случилось с Цянь И. Как и Чжао, он поначалу имел доброе желание спасти женщину, однако ж стоило ему увидеть прелестное лицо ее, как в мозгу его пронеслась мысль коварная и злая: «Как только Чжао вылезет наружу, у нас из-за этой красотки начнется раздор. В любом случае попользоваться ею одному мне уже не придется… К тому же здесь в кошельке у него денег немало, ведь он человек богатый! Сейчас его жизнь в моих руках. Если он останется в колодце, деньги и девица станут моими».

— Эй! Бросайте веревку! — послышался из колодца голос Чжао.

«Прикончу его!» — решил Цянь. Подняв здоровенный булыжник, лежавший подле колодца, он бросил его в сруб. В это время несчастный Чжао стоял на дне и смотрел наверх, готовясь принять веревку. Не ожидая ничего дурного, торговец не успел увернуться, и булыжник раскроил ему череп. Увы! Столь печален оказался конец бедного Чжао!

А в это время девица Жуйчжу, счастливая, что снова увидела ясное небо, уже совсем успокоилась и привела себя в надлежащий вид.

Страшный поступок Цянь И привел ее в ужас.

— Амитофо![114] — прошептала она, чувствуя, что ее покидают силы.

— Не пугайся! — проговорил Цянь. — Он был моим смертельным врагом. Я заманил его туда специально, чтобы прикончить!

«Твой враг, но мой благодетель!» — подумала девица, однако вслух этого не сказала и попросила торговца проводить ее домой.

— Прелестные речи! — усмехнулся Цянь. — Я тебя вызволил вовсе не для того, чтобы возвращать домой. Теперь ты, голубка, принадлежишь мне! Станешь моей женой и будешь жить в моем доме в Кайфыне, что в провинции Хэнань. Человек я богатый, так что у тебя будут почет и слава. Ну а теперь следуй за мной!

В этот момент все перемешалось в голове несчастной женщины — будто небо с землей поменялись местами. И не в толк ей, куда ведет дорога и далек ли отсюда ее дом. Словно память ей отшибло. Что делать, как поступить?.. А незнакомый мужчина ее торопил.

— Если со мной не пойдешь, снова брошу тебя в колодец, а потом прибью насмерть камнями, как этого. Уразумела? — с угрозой проговорил он.

Перепуганная Жуйчжу, не видя другого выхода, последовала за купцом. Вот уж действительно:

От сластолюбца одного

судьбой избавлена была

И тут же, с места не сойдя,

нежданно встретилась с другим.

А он — совсем не пара ей,

она тотчас же поняла,

Но не посмела отказать —

безропотно пошла за ним.

По дороге Цянь И давал женщине разные наставления. Если родственники дома спросят, откуда ты, отвечай — из Сучжоу. А если кто пожелает узнать о Чжао, говори, что он, мол, остался в Сучжоу.

Через несколько дней они добрались до Цисяня Кайфынской области, и вот уже перед ними дом Цянь И. Пришла Жуйчжу в этот дом — и что же? Оказалось, что у торговца есть жена по фамилии Вань, а прозвание ее — Жучок. Видно, получила она это прозвище за злобный и коварный нрав. При виде Жуйчжу Вань сразу же дала волю рукам. Она сорвала с ее головы украшения, потом содрала нарядное платье и заставила одеться в грубую холщовую одежду. Она велела Жуйчжу таскать воду, готовить обед, исполнять непосильную работу. Если же молодая женщина делала что-то не так, на нее сыпались удары палки.

— За что вы надо мной издеваетесь? — пыталась образумить ее Жуйчжу. — Я же пришла в ваш дом не как жена и даже не куплена как наложница за деньги. Ваш муж привел меня силой!

Однако Жучок не слушала объяснений. Ее нисколько не интересовало, как Жемчужина попала в дом. Для нее вновь прибывшая была просто наложницей, к которой она ревновала мужа, а потому измывалась над ней и преследовала. Надо вам сказать, что о злобном характере женщины знали все соседки и ругали ее за это нещадно. Одна из них очень жалела Жемчужину, видя, какие мучения той приходилось терпеть. Как-то, услышав жалобы красавицы, она подумала: «Если Жуйчжу не просватана и не куплена, значит, ее украли! Совершили мерзкое дело, а теперь еще и измываются над бедняжкой!» Эта мысль запала в голову соседки.

Как-то Жуйчжу собралась идти по воду (а случилось это в отсутствие Цянь И, который куда-то уехал по торговым делам) и зашла к соседке за бадьей. Соседка усадила ее на лавку и завела такой разговор:

— Смотрю я на тебя, сердечную, и думаю. Ведь ты, по всей видимости, из хорошей семьи. Почему же отец твой с матерью отдали тебя в далекие края, где приходится тебе терпеть жестокие муки?

— Родители вовсе не отдавали меня сюда. — Красавица заплакала.

— Как же ты тогда попала в их дом?

Чжзн Жуйчжу поведала ей о том, как она была просватана за Се, но в день свадьбы ее украли, а потом бросили в колодец.

— Значит, из колодца тебя вызволил Цянь, вот ты за него и пошла… — сказала женщина.

— Какой там Цянь! — воскликнула девица. — Ко мне спустился совсем другой человек — он меня и спас… Только злосчастная его доля! Он думал, когда я поднимусь, тот, второй, что наверху, кинет ему веревку. Вместо этого злодей вдруг поднял булыжник и швырнул в яму. Одним словом, убил он моего спасителя, а меня уволок с собой. Что мне оставалось делать? Звать на помощь? Я никого там не знала, да и страх меня обуял перед этим убивцем. К тому ж он сказал, что хочет сделать меня женой… Вместо того вон как все обернулось, какие только муки не приходится мне терпеть!

— В тот раз они уехали торговать вместе с Чжао, который почему-то до сих пор не вернулся. Когда спросили твоего хозяина, он ответил, что Чжао остался в Сучжоу. Ему поверили. А теперь, по твоим словам, получается, что погибший в колодце и есть тот самый Чжао. Почему же ты не пожаловалась в управу? Тебя непременно вернули бы домой, и ты бы не мучилась.

— Боялась я, что меня осудят, ведь я добровольно пошла за ним.

— Разве ты виновата? Ты всего лишь слабая женщина, тебя привели сюда силой, к тому же обманули… Слушай! Все, что ты поведала мне, я расскажу родителям Чжао, а они пускай пишут прошение. Они и за тебя напишут, ты станешь главной истицей. Только на суде говори всю правду. Ручаюсь, что вины за тобой не найдут и вернут родителям.

— Если бы только так получилось! — воскликнула Жуйчжу. — Я бы снова увидела ясное небо!

Сказано — сделано. Соседка отправилась в дом Чжао, а родственники Чжао тотчас побежали с жалобой в уездную управу. Туда же пришла со своим прошением и Жуйчжу. Начальник уезда, сняв с нее показания, послал стражников за Цянь И. В суде торговец пытался юлить и от всего отрекался, но Жуйчжу его уличила во лжи, и он в конце концов сознался.

— Я тебя спас, а ты меня хочешь погубить, — прошипел он с ненавистью.

— Меня спас другой, а ты его убил!

Цянь И прикусил язык.

Родственники Чжао требовали приговора и незамедлительного наказания, но начальник уезда сказал:

— Обстоятельства убийства описаны правдиво, однако же они известны лишь с ее слов. Пока мы не видели труп, суд вершить нельзя. К тому же это дело касается властей Цзядинского уезда, откуда родом девица Чжэн Жуйчжу и где, очевидно, находится тело убитого. Все показания, записанные в нашем ямыне, мы перешлем в тот уезд. Туда же будет отправлен подсудимый и свидетели, а также нужные бумаги. Суд будет там.

Начальник уезда приказал отмерить Цянь И тридцать ударов тяжелыми батогами и бросить в тюрьму. Что до Жуйчжу, то ее взяла к себе соседка, дав за нее поручительство. Молодая женщина ликовала, что ей не придется больше видеть свою мучительницу Жучок. Но вот цисяньские власти составили положенную бумагу, определили конвой, который повел преступника и свидетелей в Цзядинский уезд Сучжоуской области. Они прибыли в Цзядин как раз в то время, когда кончился еще один пятидневный срок[115], цирюльника уже привели из тюрьмы в ямынь для очередного допроса и пытки. Стражники из уезда Цисянь передали начальнику бумагу с перечислением всех лиц, замешанных в деле. Стали выкликать имена. Когда очередь дошла до Чжэн Жуйчжу, мошенник Сюй Да взглянул на молодую женщину и сразу же узнал ее. Ну конечно, это была та красавица, Жемчужина в Бутоне, которую он наряжал в день свадьбы.

— Обидчица! — завопил он истошным голосом. — Сколько мук я через тебя претерпел! Где ты скрывалась все это время?.. А может быть, ты дух, а не человек?

— Откуда тебе известна эта женщина? — спросил уездный начальник.

— Она и есть та невеста, которая осталась в колодце. Прошу вас, не пытайте меня больше!

— Ну и дела! — проговорил начальник уезда растерянно и подозвал девицу к своему столу. Жуйчжу подробно рассказала все. Начальник сверился с бумагой из Цисяня. Сомнений не оставалось: в колодце было тело Чжао Шэня, которого прикончил Цянь И. Начальник уезда приказал чиновнику еще раз освидетельствовать труп и выяснить происхождение раны на голове. Чиновник доложил, что Чжао погиб от удара камнем, который разбил череп. Цянь И объявили повинным в убийстве Чжао Шэня. Что до Сюй Да, то его приговорили к трем годам каторги за злодейский план, который, правда, не осуществился. Чжан Инь и Ли Бан были наказаны батогами. Ну а девица Жуйчжу от всех судебных исков освобождалась. Ведь ей и так довелось испытать немало мук и лишений. Она возвратилась к своему мужу, Третьему Се, дабы исполнить свой супружеский долг. Тело убитого купца было передано родственникам для захоронения, после свершения которого они могли отправиться домой. Когда огласили приговор, начальник уезда сказал:

— Да, если бы в Цисяне не расследовали это дело, не выдали нам преступника, не прислали свидетелей, вряд ли бы нам удалось распутать такой сложный клубок!

Слухи об этой истории распространились по всему уезду Цзядин. Над женихом иногда посмеивались. Еще бы! Такая ладная невеста, а попала к нему немного попорченная, да к тому же лишь через долгое время. А вот две человеческие жизни оказались загубленными. А с чего все началось? С прохвоста цирюльника, который пришел в дом «украсить лик» невесты. В заключение мы скажем одно: в своей семье, равно как и за стенами дома, следует быть очень осторожными в поступках. К этому есть и поучение:

Как можно, чтоб перед свадьбой невесту

украшал посторонний мужчина?!

В мире столько разных мошенников,

и всякое может случиться.

Ароматным бутоном решили сегодня

в первый раз насладиться,

Но вскрыт оказался конверт, запечатанный

словно Ханьгу-теснина[116].

Сожжение храма Драгоценного Лотоса[117]

В рясе, обривши голову,

совершенствуй жизненный путь,

Возжигай благовония Будде,

сердцем благостен будь!

Избегни греховных деяний

в пошлой мирской суете.

Свое беспорочное имя

всегда храни в чистоте!

Чти великого Будду,

ревностно пост соблюдай.

Стремясь к блаженной нирване,

священные сутры читай!

Путы сбросив земные,

превзойдешь бессмертных вполне.

Не завидуй тем, кто имеет

тысячи слитков в мошне!

В стародавние времена в ханчжоуском храме Золотой Горы жил один монах, принявший в постриге имя Чжихуэй, что значит Постигший Мудрость. Он постригся еще в юном возрасте и к тому времени, о котором сейчас пойдет речь, успел скопить немалые деньги, словом, разбогател. Как-то на улице он встретил красавицу, чей лик всколыхнул всю его душу, да так, что он сразу как-то обмяк и стал похож на пучок конопли. И захотелось ему крепко обнять девицу и прижать к груди. Но как проглотить лакомый кусочек? Он шел своей дорогой и миновал уже домов десять или больше, а все нет-нет да оглянется назад.

«Кто она, эта красотка? — мучился он. — Переспать бы с ней одну только ночь! И был бы я счастлив до конца своих дней». А далее он рассуждал: «Конечно, я монах, однако ж меня, как и всех, родили мать с отцом. Так неужели мне совсем не дано познать женщину, и все только из-за того, что у меня бритая голова?.. Нет. Наш Будда наговорил какую-то чушь! Другое дело, если кто сам хочет стать бодисатвой или святым наставником, пусть себе устраивает разные запреты! К чему же заставлять других исполнять правила да блюсти ограничения? Почему от них должны страдать простые смертные вроде меня?.. Или вот еще чиновники, которые составляли законоположения. Ведь эти негодники сами не гнушались благами: обряжались в шелка, выезжали в каретах, запряженных четверкой. А ведь лучше бы они из добродетели помогали тем, кто стоит внизу. Вместо этого чинуши придумали какие-то паршивые законы, из-за которых монахов перестали считать за людей. Почему нас следует наказывать, если мы немного побалуемся? Что мы, из другого теста сделаны? Зачем за это вязать веревкой и бить батогами?»

Так думал с обидой монах и даже помянул недобрым словом своих родителей. «Понятно, что им трудно было меня растить. И все же лучше бы я умер в малолетстве. По крайней мере сразу бы все кончилось. Так нет, они таки вырастили меня и отдали в монахи. И что же? Я ни то и ни се, шага не могу ступить по-человечески. Разве не обидно? А может, пока не поздно, бросить монашество, подыскать себе жену, которая родит мне детей, и жить с нею в счастье и довольстве?» Но тут на ум пришли мысли о радостях монашеской жизни. Верно говорят: монах ест, а хлеба не сеет; носит одежду, а сам ее не ткет. Он живет в чистой и светлой келье, воскуряет благовония да распивает чаи. Кажется, чего еще нужно? Все есть у него!

В конце концов мысли в голове у Чжихуэя совсем перепутались. Он медленно брел по дороге, пока не дошел до своего монастыря. В голове по-прежнему царил сумбур, а душа была объята унынием. Едва дождавшись вечера, он отправился спать, но так и не сомкнул очей, все вздыхал и стенал, а перед глазами стоял образ красотки, которую он возжелал. Монах маялся, гнал от себя бредовые мысли… Ведь он даже не знал, кто та девица и где живет. И вдруг его осенило: «Ее можно отыскать, и совсем нетрудно! С такими спеленатыми ножками наподобие маленького лука она не могла далеко уйти от своего дома. Значит, она живет где-то поблизости! Потрачу-ка несколько дней, расспрошу о ней. Может, судьба сжалится надо мной и я встречу ее на улице. Тогда я пойду за ней следом и узнаю, где ее дом. А там договорюсь с кем-нибудь из ее знакомых, и она наверняка будет моя».

Монах пришел к этому решению, когда забрезжил рассвет. Он встал и умылся, потом облачился в новую шелковую рясу, надел туфли и чистые носки. Принарядившись, вышел из кельи. Проходя мимо зала богини Гуаньинь[118], он вдруг подумал: «Узнаю у бодхисатвы, будет ли мне сегодня удача или она обойдет меня стороной?» Преклонив колена, он сделал два поклона. Его рука потянулась к деревянному сосуду с дщицами[119], что стоял на столе. Несколько раз он встряхнул сосуд, отчего одна из дщиц упала на землю. Монах поднял ее — оказалось, на ней стоит цифра 18, которой соответствовало такое заклятие: «Небо дарует тебе брачную нить, а посему не случайна твоя встреча сегодня. Умерь алчность и лень, проявляй усердие, и тогда нынешний день станет лучше, чем прошедший». Слова заклинания очень обрадовали монаха. «Судя по надписи, я нынче непременно встречу красавицу. Такого случая пропустить никак невозможно». Монах отвесил несколько поклонов и, поставив сосуд на место, поспешил к тому месту, где повстречал девицу. И вдруг видит, что издалека к нему приближается какая-то женщина. Присмотрелся — она, вчерашняя незнакомка, предмет его вожделений и волнений. Женщина шла совершенно одна — за ней ни единого человека. Монах ошалел от счастья. Он, конечно, сразу вспомнил о надписи на дщице, которую ему предопределила богиня. Удача шла прямо в руки. Он устремился следом за красавицей. Женщина подошла к двери какого-то дома и, откинув в сторону бамбуковый занавес, переступила порог, а потом обернулась и, улыбнувшись, помахала рукой. Монах задрожал от радостного возбуждения. Оглядевшись по сторонам и никого не заметив на улице, он раздвинул занавес и шмыгнул в дверь. Он вежливо поздоровался с женщиной, но та даже не ответила на приветствие. И вдруг, взмахнув рукавом халата, она сбила с его головы шапку и поддела ее своей маленькой ножкой, да так, что шапка далеко откатилась в сторону. Красавица захихикала. Монах почувствовал сладкий аромат ее тела.

— Госпожа, прошу вас, не смейтесь надо мной! — взмолился он, подняв шапку и водрузив ее на голову.

— Монах! Зачем ты пожаловал сюда, к тому же днем?

— Ах, госпожа! Вы же сами дали знак! Зачем же спрашивать!

Любовная страсть раздирала монаха. Не выдержав, он бросился к женщине и заключил ее в объятия, нимало не думая, нравятся ей его ласки или нет.

— Ах ты лысый злодей! — засмеялась красавица, когда монах принялся стаскивать с нее одежду. — Невежда и грубиян! Сразу видно, что тебе не приходилось иметь дело с порядочными женщинами! Ну уж так и быть, следуй за мной!

Она повела его по извилистой дорожке к небольшому домику. Быстро раздевшись, они улеглись на ложе и, тесно прильнув друг к другу, собрались было приступить к приятным занятиям, как вдруг в дверях появился здоровенный детина с топором в руке.

— Плешивый осел! — заорал он. — Как ты смеешь поганить честную женщину?

Монах затрясся от страха и упал на колени.

— Виноват! Простите ничтожного инока! Перед ликом всемилостивейшего Будды проявите жалость к моей собачьей жизни! Вернувшись в свою обитель, я прочитаю все десять книг «Лотосовой сутры»[120] и буду молить богов, чтобы они даровали вам безмерное долголетие и богатство!

Но верзила ничего не хотел слушать. Он взмахнул топором и — трах! — прямо по макушке. Вы спросите, остался ли монах жив после этого удара… Оказывается, все это случилось во сне. От ужаса монах проснулся. Страшный сон стоял у него перед глазами. «Блуд до добра не доведет! — подумал он. — Лучше уж просто вернуться к мирскому бытию и вкушать жизнь спокойную и тихую!»

Так он и сделал. Отрастил волосы, взял жену, но сам через три года скончался от чахотки. Еще в тот день, когда он уходил из монастыря, он сложил такое стихотворение:

Шляпу ученого не захотел

надеть в молодые года.

Всей душою к священным запретам

обратился уже тогда.

В убогой келье ночует один,

мерзнет ночь напролет.

До костей продрогнул, метельным днем

бритоголовый бредет.

В красных палатах красотки живут,

но мимо он держит путь:

На нежные лица в румянах и пудре

не смеет даже взглянуть.

Скоро умрет, станет духом бесплотным,

изгложет его тоска…

На Западном Небе[121] — чернеющий мрак,

словно в былые века.

Мы поведали вам о монахе Чжихуэе, который хотя и нарушил запреты, вернувшись к мирской жизни, однако ж сохранил чистоту и не запятнал имя свое.

А теперь мы расскажем другую историю про учеников Будды, которые не блюли святых заповедей, из-за чего случилось дело весьма громкое и неприятное. Как говорит одно изречение: «Облик буддийской святости потерял свое чистое сияние, и потускнели краски Горных Врат[122]». Вы спросите, о чем повествует наша история? Об одной святой обители — храме Драгоценного Лотоса, который находился в уездном городе Юнчунь области Наньнин провинции Шэньси. Построенный еще при прошлых династиях храм по-прежнему сохранял свое великолепие. При нем были сотни построек, притворов и келий. Кругом лежали монастырские угодья: свыше тысячи му[123] земли. В его казне хранились деньги и ценности в виде дорогих одеяний и утвари. Да, знаменита была сия древняя обитель! В храме иночествовали более сотни монахов, занимавшихся каждый своими обязанностями, а всю эту бритоголовую братию возглавлял настоятель с именем в постриге Фосянь, что означает Явление Будды.

Каждого, кто приходил в храм помолиться, обязательно встречал монах, который прежде всего вел богомольца в чистую, опрятную келью и потчевал чаем. После этого инок показывал храм, доставляя гостю большую приятность этой прогулкой. Затем они возвращались в комнаты, где богомольца ждали чай, фрукты или другие угощения. В своем услужении монахи проявляли большую вежливость и соблюдали редкую почтительность, особенно к высоким чинам и людям со званием. Их радение и обходительность возрастали, когда появлялся какой-нибудь знатный чиновник или богач. В этом случае они устраивали пиршество, которому могла бы позавидовать сама государыня Люй[124], и выставляли угощения такие редкостные, что их даже совестно было проглотить!

Вы спросите: как это все получалось? Дело в том, что хотя обитатели монастыря и считались ушедшими из мира[125], однако души их были привязаны к земным радостям и наживе крепче, чем у простых смертных. Чай да фрукты для гостей служили приманкой, которой точно так же пользуются при ужении рыбы. Стоило кому-нибудь из богатеев или даже человеку скромного достатка появиться в храме, как перед ним возникали книги с записью пожертвований на нужды храма: в одном месте обители надобно было что-то подкрасить, в другом — позолотить изваяние Будды, в третьем — подновить молельню. Если даже делать было нечего, оказывалась нужда в покупке лампадного масла и благовонных свечей. Когда встречался человек, готовый на пожертвование, монахи старались «потревожить» его особо — всячески обхаживали и дурили ему голову. А если кто отказывался давать деньги, о нем распускали слух как о скупердяе и гнусно его поносили, а проходя мимо, смачно сплевывали. Алчность монахов не знала границ. Не удивительно, что находились люди, которые, отказывая в помощи своим родственникам, заносили несколько лянов в книгу пожертвований храма. Глупцы, забывшие о корнях своих и думающие лишь о ветвях[126]! На сей счет есть хорошее стихотворение:

На людей глаза не поднимает он,

созерцает лишь Будды лик.

Людям простым не спешит помочь,

помогать монахам привык.

Но раз уж ты милосерден и добр,

родных не оставь в беде.

Помоги убогим своей добротой,

одари того, кто в нужде.

Храм Драгоценного Лотоса не походил на другие монастыри. Здесь никогда открыто не клянчили деньги на строительство или ремонт монастырских построек. Люди, живущие рядом с монастырем, или жители других мест часто говорили о доброй обходительности здешних монахов и их вежливости. Вот почему охотников вносить пожертвования было во много раз больше, чем противников. Кроме того, храм имел одну достопримечательность, которая привлекала богомольцев, особенно женщин, — Чадодарственную залу, где, по слухам, творились настоящие чудеса. Скажем, если приходила сюда бездетная женщина, то стоило ей помолиться и поставить свечку, как ее желание обязательно исполнялось: у нее рождался мальчик или девочка — как она просила. Вы, конечно, спросите: как происходили столь странные вещи? Очень просто. Оказывается, к обеим сторонам залы примыкали домики-кельи, с десяток и больше, в которых стояли кровати с пологом. И вот какая-нибудь бездетная женщина, молодая и здоровая, после семидневного поста шла в храм помолиться. Преклонив колена перед изваянием Будды, она бросала на пол деревянный чурбачок, и, если он показывал благоприятный знак, женщина оставалась в келье на ночь. Если знак оказывался несчастливым, значит, в ее поступках или молении таилось недоброе. Тогда монах, помолившись за нее, назначал ей еще семь дней поста, после чего женщина приходила снова.

Кельи были заперты, со всех четырех сторон — ни единой дырки, ни щелки. Если женщина приходила со слугами, монахи внимательно осматривали их, потом оглядывали женщину и только вечером ее допускали в келью, а слуги оставались снаружи у двери. Понятно, при такой строгости ни у кого не рождалось ни малейших подозрений. Самое удивительное то, что по возвращения домой женщина через какое-то время оказывалась беременной, а затем рожала ребенка красивого и крепкого. Подобное чудо и заставляло женщин, будь то из чиновных семей или простолюдинок, идти в храм помолиться в Чадодарственной зале. В зале всегда толпилось множество богомольцев, пришедших из дальних уездов и областей, и царило большое оживление. Пожертвований от прихожан нельзя было счесть. Само собой, женщинам по возвращении домашние задавали вопрос: как, мол, ночью бодисатва явил свою благодать. Одна отвечала, что во сне ей привиделся Будда с младенцем. Другая рассказывала, что к ней приходил святой алохань[127]. Третья говорила, что она никого не видела, а больше отмалчивалась. Четвертая, стыдливо улыбаясь, отказывалась отвечать на вопросы. Некоторые старались ходить в храм пореже, а другие клялись, что ноги их там больше не будет. А теперь подумайте: разве Будда или бодисатва, вставший когда-то на стезю очищения и порвавший со всеми земными желаниями, будет по ночам являться во храме и, отягощенный мирскими страстями, приносить младенцев? Пустая болтовня! Все дело в том, что люди этих мест верили не врачам, но знахарям да всяким колдунам, а бесовские учения считались у них Великой Истиной. Они находились в слепоте и заблуждении, и ум их не поддавался просветлению. Вот отчего их жены шли в монастырь, чем охотно пользовались лысые разбойники. Вот уж действительно:

Известно давно, что эта трава

причиняет здоровью вред,

А многие верят, что лучше ее

на свете лекарства нет.

В храме Драгоценного Лотоса под личиной почтительности и смирения скрывались злодеи и распутники. В кельи, казавшиеся закрытыми со всех сторон, на самом деле вели тайные лазы. Как только монастырский колокол отбивал положенное число ударов, возвещая о наступлении ночи, монахи, зная, что женщины уже уснули, прокрадывались в кельи и творили свое непотребное дело. Богомолки, конечно, просыпались, да только поздно. Разумеется, они могли заявить властям, да что толку — лишь себя ославить, и женщины предпочитали скрывать свой позор. Были и другие причины. Надо сказать, что после семидневного поста женщины были чисты духом и телом. Монахи же, крепкие и годами не старые, все были молодцы как на подбор. К тому же они за большие деньги покупали возбуждающие снадобья, которые давали женщинам, отчего девять из десяти обязательно зачинали. Некоторые богомолки понимали, что впали в грех, но они таились от мужа и молчали, прямо как тот немой, который съел желтый корень хуанлянь[128]: ему горько, а он сказать ничего не может. Что до бесстыдниц и распутниц, то им посещение храма приходилось по вкусу, и они были готовы вкушать удовольствие еще и еще.

Такой блуд и разврат продолжались многие годы, и братия бритоголовых злодеев уже привыкла, что все пакости сходят с рук. Но вот нежданно-негаданно Небо послало в эти места одного чиновника, который получил должность начальника уезда. Вы спросите, кто он? Некий Ван Дань из Цзиньцзянского округа провинции Фуцзянь. Получив ученую степень еще в юные годы, он отличался ясным умом и прозорливостью. Он знал, что править уездом трудно, так как здесь живут не только ханьцы[129], но и многие инородцы и жители этих мест отличаются мятежным нравом. Вот почему, заступив на должность начальника уезда, Ван действовал решительно, стараясь выявить скрытые недуги и нисколько при этом не страшась влиятельных лиц. Через полгода он навел в уезде строгий порядок: лихоимства исчезли, грабежи прекратились, чему люди были несказанно рады. Разумеется, Ван Дань слышал о храме Драгоценного Лотоса и о тех чудесах, которые там происходят во время моления, но слухам этим не верил.

«Если бодисатва действительно являет чудо после того, как женщина хорошо помолится, зачем ей оставаться в храме на ночь? — думал он. — Что-то здесь не то!» Однако, поскольку никаких подозрительных фактов не обнаруживалось, он не стал поднимать шума и решил, что сходит в храм сам и определит все на месте. Выбрав для визита начало девятой луны, он поехал воскурять благовония.

К храму шли густые толпы богомольцев. Подъехав ближе, начальник уезда огляделся. Храм был окружен белой стеной, возле которой росли старые ивы и могучие ясени. Центральные ворота, выкрашенные красным лаком, венчала высокая башня. На ней красовалась надпись, сделанная золотыми иероглифами: «Буддийский храм Драгоценного Лотоса». Напротив ворот — стена наподобие экрана, возле нее на земле стояло множество паланкинов. Кругом сновали богомольцы, которые, заметив начальника уезда, бросились врассыпную, пропуская кортеж вперед. Носильщики, всполошившиеся при виде высокого начальства, схватились за поручни паланкинов, намереваясь унести их в сторону от дороги. Ван Дань, видя волнение, которое вызвал его приезд, приказал слугам не поднимать лишнего шума. Однако настоятель уже знал о приезде начальника. Он приказал бить в колокол и барабаны и, созвав всех монахов перед воротами храма, велел им пасть на колени. Паланкин начальника уезда проследовал к главному зданию. Начальник уезда сошел на землю. Да, действительно, монастырь содержался в большом порядке и выглядел внушительно.

Высоки-высоки

беседки и терема.

Открытые галереи

опоясывают дома.

Главного храма

пышен наряд —

Облаками летящими густо расписаны

красные створки врат.

Красоту построек

ни с чем не сравнишь;

Дым благовоний окутал

бирюзу черепичных крыш.

Ясень древний

листвою укрыл

Балок узоры искусные,

резьбу деревянных стропил.

Под сосною и под туей,

в тени ветвей,

Видны крутые изгибы

переходов и галерей.

Воистину здесь, в Чистой Земле[130],

смертные не живут.

В глубинах священных гор Поднебесной

монахи нашли приют.

Ван Дань возжег перед Буддой благовонные свечи и совершил поклоны, втайне моля, чтобы божество помогло ему раскрыть секреты здешних чудес. Настоятель Фосянь во главе монашеской братии склонился перед начальником уезда и предложил пройти в его келью, куда тотчас принесли чай.

— Я слышал, что святые отцы из вашей обители благодаря вашему необыкновенному радению проявляют большое старание в исполнении обрядов и строго блюдут все запреты, — обратился Ван Дань к настоятелю. — Поскольку подобные нравы царят у вас уже много лет, я решил послать высшим властям бумагу, в коей испросить о даровании вам грамоты на получение чина, дабы вы могли управлять этим монастырем впредь и всегда.

Обрадованный монах низко поклонился и поблагодарил начальника за доброту. Ван Дань продолжал:

— До меня дошли слухи, что в вашем храме происходят чудеса: будто исполняются просьбы о чадорождении. Это правда?

— Да, в нашей обители есть придел, где является подобное чудо. Это — Чадодарственная зала.

— А какой обет должна соблюсти женщина, которая испрашивает дитя?

— Никакого особого обета не требуется. Даже сутры читать не обязательно. Надо только одно: чтобы женщина отличалась крепким здоровьем и была искренней в своих мыслях и поступках. Исполнив семидневный пост, она должна потом молиться перед ликом Будды, и, если ей выпадет благодатный знак, она остается на ночь в одной из здешних келий. Ее моление ниспосылает ей сон, после коего она рождает дитя.

— А удобно ли женщине оставаться одной?

— Вполне удобно и весьма надежно! Ведь кельи со всех сторон закрыты, и в каждой комнате находится лишь одна женщина. Снаружи ее сторожат слуги, так что ни один посторонний не может проникнуть внутрь.

— Так-так! — проговорил уездный начальник. — Знаете ли, у меня ведь тоже нет наследников… Но, думаю, моей супруге приезжать сюда не вполне удобно.

— Пусть вас это не волнует! — успокоил его Фосянь. — Вы можете сами возжечь благовония и помолиться, испрошая себе чадо. Что же до вашей супруги, то ей следует блюсти дома пост и наложить на себя кое-какие запреты, после чего явится чудо.

— Странно! — удивился Ван. — Обычно просьбы исполняются лишь тогда, когда женщина остается в келье. Ведь именно так происходит у других. Если моя жена сюда не приедет, вряд ли свершится чудо!

— Ваше превосходительство! Вы неровня обычным людям. Вы — хозяин тысяч и тысяч людей, к тому же вы чтите буддийский закон. Если ваше моленье будет преисполнено искренности. Небо сразу это оценит.

Вы спросите, почему Фосянь не хотел, чтобы супруга начальника уезда приехала в храм? На сей счет есть такая поговорка: «Мошенник хоть и хитер, но сердце у него пугливое». Монах опасался, что вместе с супругой уездного приедет много людей и кто-нибудь случаем пронюхает о пакостях, которые творятся в монастыре. Только не ведал он, что начальник уезда человек проницательный, способный даже в простом разговоре уловить скрытый смысл.

— Все, что вы говорите, очень интересно! Как-нибудь на днях я специально приеду на богомолье, а сейчас хочу прогуляться по монастырю.

Ван Дань поднялся и в сопровождении настоятеля пошел осматривать монастырь. Пройдя через главную залу, они вышли с ее другой стороны и оказались перед Чадодарственной залой. Узнав начальника уезда, богомольцы, мужчины и женщины, разбежались и попрятались по углам.

Чадодарственная зала представляла собой величественное сооружение из трех помещений. Куда ни посмотришь, повсюду резные балки и разукрашенные столбы, расписные стропила и легкие, словно летящие ввысь, колонны. Яркие краски и позолота слепили глаза. В центре залы — возвышение в виде очага. Возле него — изваяние богини, глава которой прикрыта шляпой с жемчужными подвесками и украшениями из нефрита. На руках богини — младенец. Подле нее еще четыре или пять изваяний матушек чадодарительниц. Над очагом — расшитый полог из желтого шелка, сколотый серебряными пряжками. На полу множество ярких туфель, несколько сотен или больше. Зала украшена разноцветными стягами и дорогими балдахинами, расставленными строгими рядами. На особых подставках горят цветные свечи и мерцают лампады. Курильницы источают дым благовоний, разливающийся по всему помещению. Слева от очага видно изображение небожителя Чжан Сяня[131], дарующего младенцев, а справа — бога долголетия Шоусина[132].

Отвесив поклон перед божествами, правитель Ван прошелся по зале, а потом попросил Фосяня проводить его к кельям, где женщины оставались на ночь. Это были маленькие домики, отделенные один от другого небольшим пространством. В них, как положено, был пол, потолок, а в центре — ложе, забранное пологом. По бокам — стол и стулья. Комнатки выглядели чисто и опрятно. Ван Дань внимательно осмотрел кельи, но ничего подозрительного не заметил, ни единой щели, куда могли бы спрятаться не только мышь, но и самая жалкая букашка или муравей. Не обнаружив ничего такого, что раскрыло бы ему секрет, правитель направился к главной зале, где стоял его паланкин. Монахи во главе с настоятелем вышли его проводить и встали у ворот на колени. Правитель уехал.

Всю дорогу Ван Дань находился в задумчивости. «Кажется, там нет ничего подозрительного, — думал он. — Кельи действительно надежно закрыты со всех сторон. Но тогда откуда все эти чудеса? Неужели их творят глиняные и деревянные истуканы? А может быть, здесь замешан какой-то злой дух, который морочит голову людям, прикрывшись именем бога?» Долго думал Ван Дань, и наконец в его голове созрел план. Вернувшись в ямынь, он немедленно вызвал чиновника для поручений.

— Найди мне двух певичек из заведения и вели им переодеться в знатных дам. Пусть нынче же вечером они отправляются в храм Драгоценного Лотоса и останутся там на ночь. Дай им два пузырька с тушью. Если ночью к ним кто-нибудь заявится и станет развратничать, пусть они незаметно выкрасят ему голову. Завтра утром я поеду туда сам и проверю. Только учти, чтобы об этом не знала ни единая душа! Сделай все осторожно!

Чиновник нашел двух знакомых певичек, по имени Чжан Мэйцзе и Ли Ваньэр, и рассказал им о поручении начальника. Женщины не посмели перечить. Под вечер, переодевшись в дам из знатных семей, певички сели в паланкины, возле которых выстроились слуги с постельными принадлежностями. Пузырьки с жидкой тушью были спрятаны в шкатулке среди прочих мелочей. Процессия вошла в монастырь. Порученец, выбрав две подходящие комнатки, оставил возле дверей слуг, а сам отправился доложить начальнику уезда о выполнении приказа.

Через некоторое время появились монахи с послушниками, которые несли фонари и чай. В этот вечер в кельях было свыше десяти женщин, пришедших молить богов о потомстве. Среди них находились и две певички, но они вовсе не собирались молиться и даже возжигать благовонные свечи в Чадодарственной зале. Загудел монастырский колокол, забили барабаны, возвещая наступление первой стражи. Женщины приготовились отойти ко сну, в то время как их слуги остались подле дверей. Монахи, заперев двери, удалились.

Чжан Мэйцзе, проверив засовы, положила под подушку пузырек с тушью и зажгла лампу поярче. Она разделась и легла в постель, но заснуть не могла. Ожидание необычного отгоняло от нее сон, и певичка то и дело поглядывала по сторонам. Прошло около двух часов. Стихли голоса людей, раздававшиеся снаружи, и вдруг певичка услышала шорох, доносившийся откуда-то из-под пола возле изголовья, будто скреб жук. Тут она заметила, что одна из половиц тихо отодвинулась в сторону и в отверстии показалась голова человека. Выбравшись наружу, он встал возле ложа певички. «Монах! — тихо прошептала перепуганная певичка. — Значит, все эти проделки — их рук дело. Вот как они оскверняют женщин из добрых семей! Не удивительно, что у начальника возникло подозрение и он придумал этот ловкий план!»

Тем временем монах бесшумно подобрался к светильнику и задул огонь. После чего разделся, откинул полог и шмыгнул под одеяло. Чжан Мэйцзе прикинулась спящей. Когда же монах попытался на нее взобраться, певичка сделала вид, что проснулась.

— Кто это? — вскрикнула она, пытаясь отстраниться. — Кто здесь смеет развратничать?

Монах, крепко, обнимая женщину, прошептал:

— Я златоглавый архат, пришел даровать тебе младенца.

Ученик Будды оказался очень опытным в любовном искусстве, и певичка, казалось бы сведущая в подобных делах, не могла за ним угнаться. Когда страсть монаха дошла до предела, Чжан Мэйцзе незаметно помазала его бритую голову краской. В любовном угаре монах ничего не заметил. Они дважды сыграли в любовную игру, и только тогда монах встал с ложа.

— Вот здесь, — сказал он, протягивая женщине бумажный пакет, — лекарство, которое помогает работе детородных органов. Каждое утро принимай его по два цяня[133], запивая горячей водой. Пить следует несколько дней подряд, дабы окрепла утроба и роды прошли бы легко.

Монах исчез, а обессиленная певичка закрыла глаза и погрузилась в забытье. Вдруг она почувствовала, что ее кто-то трясет. Монах, очевидно, вошел во вкус.

— Уходи! — оттолкнула его певичка. — Я устала и хочу спать. Ты уже приставал ко мне дважды. Ненасытный!

— Как — ненасытный? Ты обозналась, голубка! Я пришел к тебе впервые и еще не испробовал вкуса любви.

Певичка поняла, что перед ней другой человек. По всей видимости, монахи появлялись в келье чередой, один за другим. Женщину охватило беспокойство.

— Я не привыкла к таким делам и плохо себя чувствую. Не приставай ко мне!

— Не тревожься! У меня есть редкое любовное снадобье под названием «весенние пилюли». Прими их — и ты сможешь резвиться хоть целую ночь!

Монах достал из-за пазухи бумажный пакетик, который, однако, певичка не взяла, побоявшись, что в нем какой-нибудь яд. Во время любовного сражения ей удалось выкрасить и второго гостя. Под утро, когда пропели петухи, монах ушел, и доски на полу встали на место.

А теперь мы расскажем о Ли Ваньэр, которая, как и ее подруга, лежала в своей келье и не смыкала глаз. Ее окружала темнота, поскольку свеча недавно погасла от удара крыльев ночной бабочки. Прошло более двух часов, прежде чем певичка услышала шум позади ложа. Кто-то отодвинул полог, лег на ложе и залез под одеяло. Женщина очутилась в крепких объятиях мужчины и почувствовала прикосновение его губ. Певичка протянула руку и наткнулась на круглую и гладкую, как тыква, голову.

— Ты, кажется, монах? — спросила Ли, ощупывая макушку. В ее руке уже была кисть, смоченная краской.

Монах ничего не ответил. Надо сказать, что Ли была моложе подруги и очень охочая до любовных утех. Ласки монаха пришлись ей по вкусу.

«Я давно слышала, что монахи знают толк в любовных делах, только не верила. Сейчас убедилась сама!» — подумала она, вступая в любовную битву. Но вот сражение подошло к концу, и, как говорится, дождь кончился, а тучи рассеялись[134]. И вдруг у ложа появилась еще одна фигура.

— Повеселились — и хватит! — сказал мужчина сиплым голосом. — Дайте и мне позабавиться, доставьте удовольствие!

Первый монах, хихикнув, удалился, а его место занял второй. Он стал гладить и щупать певичку, а потом полез с поцелуями. Ли Ваньэр сделала вид, что его приставания ей не по душе.

— Мой приятель, как видно, тебя вконец заморил! — проговорил новый гость. — Не горюй! У меня с собой «весенние пилюли», от которых сразу взыграет кровь!

От снадобья исходил тонкий аромат. Проглотив любовное зелье, певичка почувствовала, что ее тело стало удивительно мягким и податливым. От ласк она испытала настоящее блаженство. Однако даже в пылу любовной битвы она не забыла о приказе начальника уезда. Гладя монаха по его бритой голове, она шептала:

— Какая круглая, какая гладкая! — а сама мазала голову краской.

— Голубушка моя! — сказал монах. — Я большой мастер в любовных делах, не то что мои приятели — все это грубияны и невежды. Если я тебе пришелся по нраву, приходи сюда почаще.

Певичка сделала вид, что предложение монаха пришлось ей по вкусу. Но вот заголосили петухи. Монах поднялся и протянул женщине снадобье, помогающее зачатию, а потом, пожелав ей здоровья, исчез. Можно при этом сказать:

Монах и певичка ночь провели

в утехах любовных без сна.

А кто сосчитает, сколько ночей

любятся муж и жена?

Здесь мы оставим наших певичек и вернемся к начальнику уезда Ван Даню. Получив необходимые сведения от подчиненного, он на следующее утро — только-только ударили пятую стражу — покинул ямынь и в сопровождении сотни стражников и ополченцев, снаряженных пыточным инструментом и веревками, направился в монастырь. К этому времени уже совсем рассвело, однако ворота храма были закрыты. Оставив большую часть людей в засаде с двух сторон обители, Ван Дань приказал всем ждать сигнала, а сам с дюжиной слуг приблизился к воротам и велел подчиненным стучать. Узнав о приезде начальства, настоятель Фосянь привел в порядок одежду и поспешил навстречу высокому гостю в сопровождении десяти мальчиков-послушников. Паланкин уездного начальника остановился возле главной залы, куда, однако, Ван Дань не зашел, а направился в комнату настоятеля. Усевшись в кресло, он потребовал списки всех монахов. Фосянь, поклонившись, отдал приказание бить в колокол. Перепуганные иноки, толком не пробудившиеся от сладкого сна, выскочили из своих келий. Узнав, что начальник уезда собирается делать перекличку, они всполошились еще больше. Когда вся братия собралась во дворе, начальник приказал всем снять колпаки. Недоумевая, монахи выполнили приказ. Тут-то и выяснилось, что у двух монахов голова выкрашена в красный цвет, а у двух — в черный. Начальник уезда приказал стражникам надеть на четырех монахов колодки и подвести к нему.

— Почему у вас головы в краске? Отвечайте!

Монахи молчали, испуганно переглядываясь. Остальные стояли, ошалев от страха и удивления. Ван Дань повторил свой вопрос несколько раз, и тогда один из них ответил, что, наверное, это шутка кого-то из братии.

— Сейчас я позову этих шутников! — усмехнулся начальник уезда и велел порученцу привести певичек. В это время обе певички еще сладко спали, измученные ночными играми с монахами, и их не могли поднять с постели ни оглушительный стук в дверь, ни громкие крики. Разбудить их удалось лишь с большим трудом.

— Отвечайте! Что вы видели нынешней ночью? — спросил Ван Дань у певичек, которые стояли перед ним на коленях. — Говорите правду.

Женщины принялись подробно рассказывать, как они блудили с монахами, которые дали им возбуждающее средство, как вымазали им головы краской. Рассказывая о событиях ночи, одна из певичек вынула из рукава пакетик с любовным зельем. Монахи, поняв, что их проделки раскрылись, застыли от ужаса, а те четверо грохнулись на колени и стали молить о пощаде.

— Плешивые ослы! — отругал их начальник уезда. — И вы еще смеете молить о прощении! Вы дурили голову простакам, позорили добрых женщин, прикрываясь именем божества! Какая гадость!

Настоятель, поняв, что дело принимает дурной оборот, приказал всем встать с колен.

— Ваше превосходительство! Монахи нашей обители истово чтут святые заповеди и блюдут все запреты. Лишь эти четыре развратника упрямо не принимали советов и уговоров. Мы уже давно хотели от лица всей братии написать вам жалобу, но вы сейчас сами разоблачили негодяев. Это настоящие преступники, достойные смерти. Однако другие к сему безобразию не причастны. Явите свою милость, ваша светлость!

— А не странно ли, что эти четыре распутника побывали именно в одном месте — там, где были певички, хотя, как мне известно, вчера здесь было много богомолок? Наверняка и в других кельях есть тайные лазы.

— Нет-нет! В других кельях нет скрытых ходов! Они только в этих двух!

— Это не трудно проверить! Мы соберем всех женщин и подробно их расспросим! Если они ничего не заметили ночью, значит, другие монахи не виноваты.

И начальник уезда послал стражников за богомолками. Женщины в один голос заявили, что они ничего не видели и не слышали, никакие монахи-де к ним не приходили. Однако начальник хорошо понимал, что женщины боялись худой молвы и позора. Начальник приказал обыскать их. У каждой обнаружили пакетик со снадобьем.

— Если вы не блудили с монахами, то откуда все эти пилюли? — усмехнулся Ван Дань. Женщины залились краской стыда.

— Ну а любовное снадобье вы, конечно, уже испробовали?

Женщины молчали, словно воды в рот набрали. Начальник уезда прекратил допрос и отпустил их по домам. Родственники и близкие чадопросительниц, возмущенные тем, что привелось им услышать, повели их домой, но мы об этом рассказывать не будем, а вернемся к начальнику уезда. Ван Дань во всем сейчас хорошо разобрался, хотя монахи и твердили, что снадобья они дали еще тогда, когда женщины пришли в монастырь, однако певички доказала, что получили их уже после соития.

— Факты налицо! Будете по-прежнему отпираться? — вскричал начальник уезда и приказал стражникам связать всех монахов, кроме лампадника да двух малолетних послушников.

Видя, что дело приняло плохой оборот, настоятель Фосянь решил было идти напропалую — прибегнуть к силе, но в самый последний момент испугался. Как-никак стражников было много, к тому же свита уездного начальника имела оружие. Тем временем Ван Дань, приказав подчиненным отправить певичек в их заведение, занял место в паланкине и направился в ямынь. Впереди шли связанные монахи. Процессия вызвала большой интерес у окрестных жителей, которые сбежались посмотреть на удивительное зрелище. Вернувшись в управу, Ван Дань тотчас открыл присутствие и приступил к допросу, для чего велел принести пыточные орудия. Монахи, привыкшие к изнеженной жизни, испугались предстоящих мучений и сразу во всем сознались, едва на них надели колодки. После того как были записаны их показания, Ван Дань отправил их в тюрьму и составил бумагу начальству с подробным отчетом о том, что произошло. Но об этом мы рассказывать не будем.

А теперь вернемся к настоятелю Фосяню. Оказавшись в тюрьме, он вместе с другими монахами стал обсуждать план спасения.

— Мы совершили оплошность и сейчас раскаиваемся в своей ошибке, — сказал он как-то старшему тюремщику Лин Чжи. — Когда мы отсюда выйдем — никому не известно. А у нас с собой ничего нет. Ведь схватили нас как есть, мы даже вещей своих не успели захватить. Между тем в монастыре осталось немало денег. Если бы вы позволили кому-то из нас, хотя бы трем-четырем, сходить за деньгами, мы бы в долгу не остались, заплатили за все, как положено, и вы бы получили сто лянов серебра.

У Лин Чжи разгорелись глаза, и он сразу клюнул на удочку.

— Я здесь не один, нас много. Одна сотня лянов на всех недостаточна. Если разделить, на каждого придется самая малость. Пустой звук, да и только. Нет! Вы даете двести лянов на всех и еще сотню мне одному. Если согласны, пойду с вами нынче же.

— Не стану спорить, — согласился настоятель. — Но только договоритесь с остальными!

Лин Чжи, рассказав тюремным стражам о сделке, отправился с четырьмя монахами в монастырь. Пошли по кельям. Действительно, денег там было не счесть — и золотых и серебряных. Как договорились, Фосянь сразу же отдал Лин Чжи триста лянов, тот наделил деньгами тюремщиков, чем они остались весьма довольны.

— Ну а теперь, — сказал настоятель тюремным стражам, — надобно принести в тюрьму постели, уж очень без них неудобно спать.

Тюремщики согласились и на это. Все те же четыре монаха снова отправились в монастырь. Собирая постельные принадлежности, они незаметно сунули в них топоры, ножи и другое оружие. Затем велели лампаднику найти нескольких носильщиков, и процессия двинулась в тюрьму. Монахи купили вина и мяса, устроили пиршество, на которое пригласили всех тюремщиков, начиная от младших чинов и до самых старших. План настоятеля состоял в том, чтобы вечером, когда тюремщики опьянеют, попытаться устроить побег. Поистине:

Ловкий предприняли ход, и вот —

дорога к освобожденью:

Найден выход из адских ворот —

путь избавленья.

А в это самое время начальник уезда Ван Дань, довольный тем, что ему наконец удалось распутать грязный клубок, при свете лампы сочинял реляцию вышестоящим властям. Вдруг его охватило тревожное предчувствие: «Эти злодеи сейчас собрались в одном месте. Случись что-нибудь — и с ними не сладишь!» Ван Дань тут же написал приказ, повелевающий стражникам быть начеку и находиться возле управы в полном вооружении. Гонцы побежали выполнять поручение.

Наступила первая стража. По условному знаку монахи, вооруженные ножами и топорами, оглашая воздух воинственными криками, набросились на пьяных тюремщиков и, разделавшись с ними, в тот же миг устремились к воротам. Тюремные врата рухнули, и все заключенные, которых успели выпустить монахи, с гиканьем и ревом вырвались наружу. По всему городу раздались громкие крики.

— Месть! Месть! Отомстим за обиды!

— Смерть уездному!

— Не трогать простой люд!

— Кто не сопротивляется, того пощадим, кто встанет поперек — убьем!

Как раз в это время подоспели вооруженные солдаты, и разгорелся настоящий бой. Начальник уезда, встревоженный шумом на улице, направился в присутственную залу, возле которой собралась толпа горожан, вооруженных копьями и ножами. Узнав о побеге заключенных, они пришли на подмогу. Между тем бой продолжался, но монахи, несмотря на отвагу и прыть, с какой они дрались, понемногу стали сдавать. Вооруженные лишь ножами да топорами, они не могли противостоять солдатам с пиками и терпели большой урон. Поняв, что игра проиграна, настоятель приказал прекратить сражение, спрятать оружие и отходить к тюрьме.

— Среди нас был десяток подстрекателей, — объяснил он солдатам, — но они уже мертвы. А мы совсем не хотели бунтовать. Доложите об этом в управе!

Узнав, что бунт прекращен, правитель Ван приказал служащим из сыскного приказа вместе с солдатами и стражниками ямыня обыскать тюрьму. Через некоторое время правителю доложили, что найдено оружие. Ван Дань рассвирепел.

— Мало того, что эти плешивые злодеи занимались непотребными делами и развратом, но они еще учинили бунт! Если бы не меры предосторожности, которые я заранее принял, плохо бы пришлось не только мне, но и всем жителям города. Все бы мы испытали на себе их звериную злобу. Поэтому их следует незамедлительно казнить! Только этим можно предотвратить новые беды! — Он отдал распоряжение солдатам раздать жителям города найденное оружие.

— У этих злодеев план на сей раз сорвался. Однако же если не принять мер, потом с ними будет трудно совладать. А посему я повелеваю: за мятеж, который они учинили, всех обезглавить, кроме нескольких человек, нужных для следствия.

Солдаты и горожане с зажженными факелами, подобно пчелам, растревоженным в улье, устремились к тюрьме.

— Это не мы замышляли бунт! Не мы! — закричал настоятель Фосянь при виде разъяренной толпы. Но не успел он договорить, как голова его упала с плеч. Через некоторое время было покончено и с остальными монахами. Головы их раскатились по земле, как тыквы. Вот уж действительно:

И за добро и за зло

возмездие нам суждено.

Обязательно — поздно иль рано —

оно совершиться должно!

На следующий день правитель уезда приступил к допросу преступников. Прежде всего он хотел знать, откуда в тюрьме оказалось столько оружия. Все, как один, рассказали о старшем тюремщике, который, получив взятку, позволил монахам принести из монастыря постели. В них-то и было спрятано оружие. Тщательно допросив нескольких человек, Ван Дань послал людей в тюрьму, но оказалось, что Лин Чжи и другие тюремщики уже мертвы. Той же ночью правитель сочинил бумагу, в которой описал все происшедшее и объявил о своем решении сжечь храм.

В докладе говорилось: «Нами расследовано, что монах Фосянь и другие, погрузившись в море похоти и влекомые злодейскими замыслами, с помощью хитроумного плана ловко морочили богомолок, вымаливавших себе чад, по ночам появлялись перед ними из подземелий и склоняли ко греху. Держа в грубых объятиях хрупких дев, они называли себя бодисатвами, спустившимися с небес, или архатами, являющимися во сне, и никто не решался прогнать монахов прочь. Несчастные трепетные лепестки молодых цветов пытались стряхнуть с себя обезумевших от страсти мотыльков, но, увы, слабый аромат мягкой яшмы уносился прочь порывами буйного ветра. Белую ленту, испачканную грязью, уже нельзя отстирать! Трудно передать, какой стыд довелось пережить темными ночами! Посему мы повелели певичке Ли Ваньэр красной краской вымазать монахам макушки, а Чжан Мэйцзе приказали черной тушью покрасить их темя. Нам известно из жизни, что, когда растекается алая влага, любой очертя голову бросится к этой красной водице. Когда же является цвет, подобный черному углю, монах в страсти безмерной припадает к этому черному источнику. Известно также, что попавший в обитель блаженства с удовольствием вкушает сладость плода боломи[135], в мире же смертных его уста немеют в молчании, как твердеет кусок бобового сыра… Ножи и мечи монахи затаили в кожаных сумах и вместо святого недеяния предались разбойному злодейству. Возле стены из терновника в ход пустили они оружие и обратили печаль и милосердие в жестокую смуту. В темной ночи они, блюстители буддийского закона, открыли врата узилища, а когда раздался удар колокола, одержимые яростью Цзиньгана, разорвали путы. Рыба, попав в котел и стараясь вырваться наружу, делается своенравной; тигр, очутившийся в капкане, дабы освободиться, стремится сожрать человека. За осквернение прелестных дев, растление добропорядочных жен они достойны смерти; за убийство тюремных стражей и увечья, нанесенные людям, грядет жестокое наказание. Разврат в храме и бунт в тюрьме — таково их великое преступление. А посему казнь через отсечение головы есть заслуженная ими кара! Повелеваем: монаху Фосяню, главарю преступного отродья, кости раздробить! Храм Драгоценного Лотоса, прибежище злодейства и логово разврата, предать огню! Благодаря этому освободятся пленники Дицзана[136] и непорочная чистота Будды явит себя».

Постановление правителя уезда, зачитанное во всех уголках города, было встречено с ликованием. Что же до женщин, которые ходили в храм испрашивать чад, то с ними получилось по-разному. Мужья не признали рожденных ими детей за своих наследников, многие выгнали жен из дома, а младенцев предали смерти путем утопления. Некоторые женщины, не стерпев позора, приняли добровольную смерть. Нравы этих мест все же заметно улучшились. В других округах и областях в назидание людям были обнародованы указы, в коих женщинам запрещалось ходить в храмы для воскурения благовоний. К таким строгим запретам власти прибегают и поныне, причиной чего является рассказанная история. Впоследствии правитель уезда Ван Дань стал очень известным человеком и по высочайшему распоряжению получил должность столичного прокурора.

А в заключение послушайте стихи:

Коль вам от природы детей не дано,

значит, вас постигла беда.

Однако нельзя из-за этого в храме

блудить, не зная стыда.

Раскрытый секрет дурмана любовного

запомнится вам навсегда.

Так знайте, что воды Вэйшуй и Цзиншуй[137]

не смешиваются никогда.

Опрометчивая шутка[138]

Вся жизнь человека предрешена,

случайностям не бывать.

Пошутишь однажды, а шутка твоя

обернется правдой — как знать!

Толкуют, что все деяния человека будто бы предрешены заранее. Скажем, кто-то однажды пошутил ненароком или что-то смехом сказал, глядишь, а через некоторое время так оно и вышло. Или, например, гадания, которые устраиваются в канун Нового года. Все они часто сбываются. А что это значит? То, что во время разговора и шутливой беседы где-то рядом затаились духи иль бесы, не видимые глазом. Они-то и творили тот разговор. А значит, происходил он не случайно.

Вот, к примеру, в годы Высокого Успокоения[139] династии Сун проживал один состоятельный молодой человек по фамилии Ван, уроженец Чжэси — Западного Чжэцзяна. Сдав очередные экзамены, он отправился как-то на весенние испытания в столицу и однажды под вечер оказался в квартале Яньлифан, где у него была назначена пирушка с друзьями. Проходя случайно мимо какой-то жалкой хижины, он заметил юную и весьма привлекательную девицу, которая жалась к воротам, бросая по сторонам беспокойные взгляды. По всей видимости, она кого-то ждала. Ван воззрился на красотку, но тут на улице послышались громкие крики и показалась группа всадников. Девушка тотчас спряталась за ворота. Ван потоптался на месте в нерешительности. Ему очень хотелось узнать, кто эта девица, как зовут — Ли или Чжан, но, как на грех, поблизости никого не оказалось, и он последовал дальше. Было уже начало первой стражи, когда Ван, изрядно захмелевший, возвращался домой. По случайности ему вновь пришлось идти мимо того же самого дома, ворота которого на сей раз были закрыты, а внутри царила тишина. Не то что голоса человеческого не было слышно — не доносилось даже ни единого звука. «Интересно, есть здесь другой ход или нет?» — подумал Ван и рассмеялся. Приблизившись к левой стене, он пошел вдоль нее. Прошел всего несколько шагов и вдруг заметил дверцу, а перед ней площадку в чжан[140] с небольшим. Дверь оказалась на запоре. «Красотка, которую я нынче увидел, непременно живет в этом доме… Эх, взглянуть бы на нее еще разок!» Он с тоской посмотрел на калитку. Уходить ему не хотелось. Вдруг возле него что-то шлепнулось, едва его не задев, — видно, со стены что-то упало. Он наклонился и поднял кусок черепицы. Как раз в это время появилась луна и стало светло как днем. На поверхности черепка молодой человек разобрал несколько слов: «Увидимся в этом месте поздней ночью». Хмельному Вану показалось это весьма забавным.

— Интересно, кто же с кем договаривается?.. Подшучу-ка я над ними!

Он отломил от стены кусок известки и, нацарапав на обратной стороне слова: «Выходи после третьей стражи», закинул за стену. Затем отошел на несколько шагов в сторону и стал наблюдать, что будет дальше. Через какое-то время он заметил молодого человека, который приблизился к стене и принялся шарить по земле. Его поиски, по всей видимости, оказались напрасными. Ничего не найдя, он посмотрел на стену и, тяжело вздохнув, медленно удалился. Ван, стоявший в тени, хорошо это видел.

«С ним, наверное, и была у нее договоренность! Любопытно, кто там за стеной? Подожду немного, может, она и появится!» — решил он.

Высоко в небе сияла луна. Однако в третью стражу со всех сторон надвинулся густой туман. Вану, который уже успел протрезветь, очень хотелось спать. Он потянулся и зевнул. «Вместо того, чтобы идти отдыхать, я глупостями здесь занимаюсь. Вздумал неизвестно кого караулить!» — подумал он и улыбнулся. Он собрался было уходить, как вдруг послышался скрип. Калитка отворилась, и показалась женская фигура. Луч луны осветил прелестное лицо. Позади девушки стояла старая женщина, наверное мамка, с бамбуковой корзиной на спине. Женщины куда-то торопились. Ван вышел из своего убежища. Приглядевшись внимательнее, он узнал ту самую красавицу, которую днем видел возле ворот. Девушка, казалось, не проявила никакого испуга. Однако, когда Ван подошел к ней вплотную, она закричала:

— Это не он, не он! — и в полной растерянности посмотрела на служанку. Мамка, приблизившись к юноше, протерла старые подслеповатые глаза.

— Никак чужой?.. Обратно в дом! Живей!

Но Ван, загородив калитку, отрезал им путь к отступлению.

— Попробуйте теперь убежать!.. Подобает ли девице из порядочной семьи ночью устраивать свидание? Стоит мне сейчас подать голос — и вас тотчас потащат в суд. Вас ославят, и позор падет на всю вашу семью!.. Словом, бежать вам нет никакого смысла!.. Должен сказать, хотя оказался я здесь случайно, однако эта встреча, как видно, была предрешена заранее. Так что следуйте за мной и не робейте. Знакомство со мной вас никак не унизит, ибо сам я цзюйжэнь[141], а приехал сюда на экзамены.

Девушка дрожала всем телом, из глаз ее ручьем лились слезы. Она не знала, что делать.

— И верно! — проговорила мамка. — Если поднимется шум, греха не оберешься! Следуй за господином цзюйжэнем, голубушка! Делать нечего! К тому же рассвет не за горами. Не ровен час, увидит кто тебя, и тогда быть беде!

Девушка продолжала плакать, но, когда Ван взял ее за руку, она послушно пошла за ним. Они пришли в гостиницу, где молодой ученый остановился на постой, и он проводил девушку в комнату на верхнем этаже. Мамка осталась при ней. Когда девушка немного пришла в себя, Ван обратился к ней с вопросами.

— Я из семьи Цао, — рассказала красавица. — Отец мой давно скончался, и жила я с матушкой, у которой была единственной дочерью. Понятно, она очень любила меня и хотела выдать выгодно замуж… К нам в дом захаживал сын тетки, с этим приятным и умным молодым человеком я не прочь была обручиться. Как-то попросила я свою кормилицу (ту старушку, что вы знаете) рассказать о моем желании матушке, но мать воспротивилась, потому-де, что семья юноши слишком простая, ведь нет у них ни одного чиновника. Тогда я велела мамке снестись с молодым человеком и нынешней ночью при помощи черепка дала ему знать, что открою калитку и с ним убегу. На куске известки, что он мне кинул, он писал, чтобы я вышла к нему в третью стражу. Ну, я и вышла, а там вовсе не он, а вы. Как это все приключилось — ума не приложу!

Ван, улыбнувшись, поведал ей о том, что произошло. Кусок известки шутки ради бросил он сам. Потом появился тот юноша, поискал черепицу, но, не найдя, повздыхал и удалился.

— Это был он! — проговорила девица.

— А мне повезло! — рассмеялся молодой цзюйжэнь. — Наша встреча была предрешена лет пятьсот назад, и вот нынче она произошла!

Что оставалось делать бедной девице? Она уступила молодому ученому, которого к тому же нашла весьма непохожим на других. И так случилось, что молодые люди, нежданно встретившись, крепко полюбили друг друга. Но вот подошла пора экзаменов, на которых цзюйжэнь Ван, увы, провалился. Однако он нисколько не огорчился, потому что его целиком захватила любовь к девушке. Радуясь, что они с утра и до вечера вместе, он позабыл о возвращении домой. Само собой, он иногда испытывал затруднения в деньгах, но его всякий раз выручала девушка, которая доставала их из бамбуковой шкатулки, где у нее хранилось золото, серебро и прочие драгоценности. Прошло несколько месяцев.

Отец Вана с нетерпением ждал возвращения сына. Но время летело, а сын все не приезжал. Отец расспросил тех, кто вернулся из столицы, и ему рассказали:

— Ваш сын живет сейчас с одной девицей и души в ней не чает. До возвращения ли ему?

Разгневанный родитель послал в столицу двух слуг со строгим письмом, где требовал от сына возвращения. Вместе с этим он отправил своим столичным знакомым записку, в которой просил их поторопить Вана с отъездом, а чтобы он не задерживался, дать ему денег на дорогу.

Что было делать юноше? Пришлось ему проститься с возлюбленной.

— Я должен ехать! — сказал он ей. — Но при удобном случае я непременно вернусь! Быть может, мне удастся уломать отца, чтобы он разрешил взять тебя в дом. Тогда я приеду за тобой быстрее. А ты пока живи здесь с мамкой и терпеливо жди моего возвращения.

Они простились в слезах. Приехав домой, Ван узнал, что отец получил повышение и должен вот-вот уехать в Фуцзянь. Сыну он наказал следовать с ним. Молодой цзюйжэнь побоялся говорить о девушке и отправился за отцом, терзаясь душой и поминутно вспоминая свою возлюбленную. Но об этом мы пока помолчим, а расскажем о красавице Цао.

Девушка по-прежнему жила с мамкой на постоялом дворе, ожидая возвращения молодого Вана. Деньги быстро таяли. Почти половину того серебра, что она взяла с собой, истратил Ван, а то, что осталось, шло сейчас на пропитание, и денег становилось все меньше. От Вана по-прежнему не было вестей. Встревоженная красавица велела кормилице узнать, что происходит в ее родном доме. Не возвратиться ли ей обратно? И вдруг печальная новость — матушка, оказывается, скончалась. После исчезновения дочери она целыми днями плакала, а потом ее свалил недуг, и она умерла. Что до ее бывшего возлюбленного, сына тетки, то он, испугавшись, куда-то скрылся, и о нем не было ни слуху ни духу. Узнав печальные новости, молодая женщина разрыдалась, а потом, посовещавшись с мамкой, решила:

— Здесь у нас нет ни родных, ни знакомых. Значит, надо ехать к Вану на родину. К тому же от Бяньцзина до Чжэси путь не слишком велик… У нас осталось немного денег, как раз хватит на дорожные расходы. Другого выхода нет!

И она велела мамке нанять лодку.

Выехав из столицы, они добрались до Гуанлина, и здесь неожиданно оказалось, что деньги у них на исходе. А тут, на беду, заболела старая мамка, видно, схватила она в пути простуду. Проболела самую малость и умерла. Молодая женщина растерялась. Что делать, куда податься?

Надо вам знать, что Гуанлин, или нынешний Янчжоу, — город богатый и достославный. Еще в древних стихах встречались такие строки: «Приехав в Янчжоу во вторую луну, увидишь множество „дымных цветов“[142]». А есть еще и такие слова: «Двадцать четыре моста, над ними луна в вышине. Красавицы будто из яшмы. И слышатся звуки флейт».

Издавна так повелось, что, если высокие чиновники или служивые люди, не говоря уже об отпрысках знатных фамилий, хотели найти себе прелестную наложницу, они непременно ехали в Янчжоу. Не случайно поэтому здешние улицы прямо кишели своднями, они так и шастали взад и вперед. Одна из них сразу приметила красивую девицу, которая сидела в лодке и проливала горючие слезы. Сводня ловко сумела к ней подъехать, и красавица ей рассказала:

— Я еду из Бяньцзина в Чжэси, мужа своего ищу. Со мной вместе ехала кормилица, но она вдруг умерла. Деньги у меня кончились, и теперь я не знаю, что делать. Вот я и плачу.

В этот момент подошла еще одна сводня.

— В таком деле надо непременно посоветоваться с Су Да, — проговорила она.

— А кто он, этот Су Да? — поинтересовалась девица.

— Весьма знаменитый в наших местах человек! Всякому может помочь в разных щекотливых делах.

Красавица пребывала в полной растерянности.

— Прошу вас, почтенные, сведите меня к этому человеку, не сочтите за труд! — попросила она.

Одна из женщин ушла, а через короткое время возвратилась с мужчиной. Подробно расспросив девушку, он позвал нескольких человек, которые подняли тело умершей старухи и зарыли тут же на берегу.

— А теперь собирайте ваши вещи и следуйте за мной! — сказал мужчина и, расплатившись с лодочником, добавил: — Поживете несколько дней у меня, а там решим, что делать дальше!

Он подозвал носильщиков паланкина и помог молодой женщине взобраться. Своей серьезностью и степенным видом он произвел на нее благоприятное впечатление, и она решила, что человек он, видно, хороший, а потому отправилась за ним без страха. Да и что ей оставалось делать, когда не было рядом советчика? Разве могла она догадаться, что идет за известным янчжоуским мошенником и хитрецом, главарем местных угуев[143] и начальником над «дымными цветами»? Одним словом, Су Да содержал певичек, которые завлекали в его заведение молодых богачей.

Когда паланкин приблизился к одному из домов, навстречу вышли несколько «напомаженных головок». Молодая женщина сразу поняла, что попала в ловушку. Но что делать? Куда деваться, кому жаловаться? Так она стала певичкой и получила имя Су Юань.

Тем временем цзюйжэнь Ван жил с отцом в Фуцзяни, домой он вернулся только через два года. Снова подошел срок столичных экзаменов, и он, сложив свои вещи, отправился на север. Случилось так, что путь его лежал через Янчжоу, где в одной судебной управе служил его родственник. Хозяин устроил в честь гостя угощение. Когда Ван сел за пиршественный стол, появились казенные певички, которые с низким поклоном поднесли гулявшим чару с вином. Ван заметил, что одна из певичек бросает на него украдкой взгляды, будто приглядывается к нему.

«Как она похожа на мою Цао из столицы!» — подумал он, внимательно посмотрев на женщину. Охваченный тревожными думами, он спросил у хозяина, как зовут певичку. Имя Су Юань ему ничего не говорило, и все же он не мог отвести от женщины взор. И чем больше он на нее смотрел, тем больше убеждался, что это его возлюбленная. Захмелевший, он приподнялся со своего сиденья, словно собираясь уйти. Су Юань тут же подошла к нему с чаркой вина. Она взглянула на него как-то по-особенному, но ничего не сказала, и только несколько слезинок, покатившись по щекам, упали в чару с вином. Ее лицо исказило страдание.

— Значит, это ты… — промолвил Ван, все сразу поняв. В его глазах стояли слезы. — Как ты здесь очутилась?

Молодая женщина во всех подробностях рассказала ему, что с ней произошло после того, как они расстались в Бяньцзине. Как покинула она столицу и отправилась искать его в Чжэси, как кончились у нее деньги, и тогда ей пришлось стать певичкой. Смущенный и опечаленный юноша едва сдерживал слезы. Он отказался от вина и, сославшись на внезапный недуг, простился с хозяином. Молодая женщина пошла за ним. Они пришли в гостиницу, где он остановился, и возлегли на ложе. И каждый рассказал о своих обидах и поведал о своих чувствах.

На следующий день Ван попросил своего родственника — янчжоуского судью — припугнуть угуя судом за то, что он взял в певички женщину из порядочной семьи. Так Су Юань вырвалась из низкого заведения. Потом они вместе отправились в столицу, а вскоре она родила ему сына, который со временем стал начальником крупного ведомства. Впоследствии они часто вспоминали свою историю. Да, подумать только, пьяная шутка с куском известки окончилась браком! Правда, красавица Цао чуть было не поплатилась жизнью, но, по счастью, все обошлось благополучно.

Ну а сегодня я поведаю вам другую историю, где опрометчивое слово обернулось большой путаницей, которая, однако, закончилась для героя счастливо, и он в результате даже приобрел себе жену. Если рассказывать ее от начала до конца, она может показаться вам еще забавнее, чем первая. Но прежде послушайте стихи:

Пошутил — и думать о шутке забыл,

о проделке своей шальной.

Никто б не поверил, что будет красавица

вправду его женой.

Назвался зятем шутя, для вида,

глядь — он и вправду зять!

Так может случайная оговорка

удачей нежданною стать.

В нашем рассказе пойдет речь о некоем Цзян Тине, или Цзян Чжэньцине, уроженце Юйхана Ханчжоуской области провинции Чжэцзян, который жил в эпоху Завершенного Преобразования[144] нашей династии. Принадлежа к сословию ученых-конфуцианцев, этот человек обладал, однако, нравом свободным и даже немного легкомысленным, был лишен какой бы то ни было мелочности и весьма горазд до всякого рода затейливых шуток. Дома он сидеть не любил, а больше путешествовал по водам и горам, проводя на лоне природы не только многие дни, но даже и месяцы. Однажды ему в голову пришла мысль побывать в Шаньине, о котором он был понаслышан. «Толкуют, что это превосходное место, — думал юноша. — Там, говорят, необыкновенной красоты высокие кручи, а в расселинах скал журчат горные ручьи. Почему бы мне туда не съездить? Да и от Шаосина[145] это совсем недалеко!»

В это время два купца, его земляки, как раз собирались по торговым делам в Южноречье, и он присоединился к ним. Переправившись через Цяньтанцзян, они взяли в Сисине ночную лодку, которая быстро доставила их до Шаосина. Купцы занялись своими делами, а молодой человек отправился по окрестностям. Юноша посетил беседку Ланьтин, пещеру Юя, горы Цзишань, Зеркальное озеро[146] и много других дивных мест, которые доставили ему безмерное удовольствие. Но вот его знакомцы закончили торговые дела, и они вместе двинулись в обратный путь.

Случилось так, что однажды под вечер им пришлось проходить мимо места под названием Чжунзи. Вокруг путников расстилались зеленые поля, но людей нигде не было видно. Внезапно с неба упало несколько капель, а через мгновение разразился ливень. Путники, как на грех, не захватили с собой ничего от дождя. Они бросились со всех ног к лесу и, когда добежали, запыхавшись, до его опушки, заметили дом.

— Какая удача! Укроемся здесь!

Они подбежали к воротам, крытым двускатной крышей с желобами для стока воды. Одна створка ворот была заперта, вторая — полуоткрыта. Цзян, шагнув вперед, толкнул ее рукой.

— Экий ты бесцеремонный, брат Цзян, — сказал ему один из торговцев. — Лезешь в чужой дом, не узнав даже, кто в нем живет! Давай лучше постоим под воротами!

— Еще чего! — рассмеялся молодой человек. — Здесь живет мой тесть!

— Что ты городишь? Беду накличешь! — вмешался второй купец. А дождь все усиливался.

Вдруг обе половинки ворот широко распахнулись, и к путникам вышел нетвердой походкой старец. Вы спросите, каков был его вид. А вот послушайте:

Пальцы — имбирные корни —

посох сжимают резной,

Рукоять его странно схожа

с бородатою головой.

На шапку из веток бамбука

косо наброшен плат,

Седые длинные пряди

из-под шапки торчат.

С широченными рукавами

длинный на нем халат.

Туфли с высокими каблуками

довершают его наряд.

Ноги то вскидывает, как журавль,

выступая гордо вперед,

То, волоча их, как черепаха,

еле-еле бредет.

Похож на старца, что отдал Чжан Ляну[147]

книгу некогда встарь,

Или на старцев, которых звал[148]

ко двору Гаоцзу-государь.

Как потом оказалось, старца звали Тао и слыл он в здешних местах богачом. Человек прямой и честный, он был к тому же гостеприимным, доброжелательным хозяином. Вот и сегодня, услышав голоса на дороге, он решил посмотреть, кто схоронился под воротами и пытается их открыть. Тут-то он и услышал шутку, которую опрометчиво бросил молодой человек. Рассерженный старик, так и не дойдя до ворот, вернулся в дом и рассказал об этом жене.

— Каков наглец, невежа!.. Нет, не стану приглашать в дом таких грубиянов!

Заметив, однако, что дождь усиливается, он пожалел путников и скрепя сердце решил впустить их, но только не того острослова, на которого сильно осерчал. Увидев, что путников трое, старик, потоптавшись на месте, спросил:

— Кто из вас сказал, что я его тесть?

Цзян, поняв, что сел в лужу, вспыхнул, даже мочки ушей заалели.

— Простите! Извините! — кричали купцы, видя, что старик сильно рассержен.

Хозяин по их поведению сразу понял, кто допустил глупую шутку.

— На вас, почтенные, я не обижаюсь, потому прошу в свою скромную хижину. Отдохните! Что касается этого господина, который годится мне в сыновья, то, судя по его поведению, он вам не чета, а посему в дом ему идти не обязательно. Пускай обождет снаружи!

Он потянул за рукав растерявшихся и смущенных торговцев и, едва они переступили порог, с шумом захлопнул ворота. Оба купца вошли в гостевую комнату и сели, а потом, как водится, завязали с хозяином разговор и назвали себя. Гости рассказали о том, как все трое попали под дождь и решили укрыться под навесом.

— Ваш попутчик, — заметил старик с возмущением, — вел себя до крайности невежливо. Сразу видно, что от него можно ожидать любой пакости. Я так считаю, что вам не стоит с ним знаться.

Купцы извинились за юношу.

— Его зовут Цзяном, — сказал один. — Он еще молод годами и несколько опрометчив в поступках. Но поверьте, он не хотел вас обидеть и пошутил без всякого злого умысла. Не стоит принимать его слова близко к сердцу.

Но хозяин стоял на своем. Он поставил перед гостями вино и закуски, однако ж того, кто стоял у ворот, так и не позвал. Гости не стали перечить хозяину, который, как видно, был сильно рассержен, и сидели не раскрывая рта. К чему заступаться за этого невежу и упрашивать старика? Пускай пеняет на себя! Как будет, так и будет!

А Цзян один-одинешенек стоял под навесом запертых ворот, раскаиваясь в глупой шутке, которая так обидела старика. Тем временем стемнело. Юноша решил покинуть пустынное место, но побоялся идти один в такой поздний час, да еще под дождем, и, смирившись с судьбой, стал ждать попутчиков. Между тем дождь перестал, и в просветах меж тучами появилась луна. Через некоторое время голоса в доме стихли.

«По всей видимости, пошли спать! — подумал Цзян. — Чего же я здесь торчу? Надо уходить, покамест светит луна! Вон какая дорога светлая!» Однако в голову пришла и другая мысль: «То, что на меня осерчал старик, — это понятно. Но как могли мои спутники бросить меня одного? О себе только думают!.. А может быть, они все-таки и обо мне позаботились, может, стоит их подождать?» Молодой человек находился в нерешительности. Вдруг по другую сторону стены послышался голос:

— Не уходи!

«Так и есть, не забыли меня!» — сказал себе Цзян, а вслух промолвил:

— Понял!.. Не ухожу!

— Прими-ка вещи! Ну-ка, держи! — сказал тот же голос.

«Вот мошенники! Сначала поели за счет старика, а потом решили его ограбить!» — подумал молодой ученый.

— Понятно! — сказал он.

Цзян ждал, что последует дальше.

Со стены что-то шлепнулось наземь. Юноша подошел и увидел два узла из одеял. Он поднял один и прикинул в руке — узел оказался довольно тяжелым, в нем что-то было завернуто, очевидно золотые или серебряные украшения. Цзян вскинул узлы на спину и пошел прочь, боясь, как бы не появился хозяин. Пройдя больше сотни шагов, он остановился и обернулся. Ворота были уже далеко. И тут он заметил на стене две человеческие фигуры. Люди спрыгнули со стены вниз.

«Вот и они! Пойду-ка я вперед, не буду дожидаться! Не ровен час, за ними еще погонятся!» — решил он и вновь зашагал по дороге. Через некоторое время он вновь оглянулся. Оба человека не спеша шли следом. Цзян прошел еще какое-то время. «Если меня нагонят, содержимое этих узлов придется делить поровну! — с огорчением подумал он. — А что, если заглянуть в тюки и, пока они плетутся позади, взять самое ценное? Все равно ведь ворованное!»

Остановившись, он развязал узел, достал какие-то золотые украшения и сунул в свою поклажу, а деньги и разные ткани положил обратно. Подхватив узел, он снова двинулся в путь. Оба человека шли по-прежнему сзади. Он приметил, что, когда он возился с узлом, они остановились, но стоило ему пойти, они тут же двинулись следом. Их темные фигуры все время находились в некотором отдалении и хорошо различались на прямой, будто стрела, дороге. Так они прошагали почти полночи. Занялся рассвет. Цзян увидел, что оба человека ускорили шаг, будто собирались его нагнать.

«Теперь можно их обождать. Вместе пойдем!» — решил Цзян. Когда они подошли ближе, он, к своему изумлению, увидел, что перед ним не купцы, а две незнакомые женщины. Одна из них, одетая в темную шелковую кофту и повязанная линьцинским[149] платком, была настоящей красавицей. Вторая, с двумя торчащими пучочками на голове, в синем бумажном халате, похоже, была служанка. Обе женщины разглядывали юношу с удивлением и страхом, а потом, повернувшись, бросились прочь.

— Куда? — Цзян преградил путь красавице. — Следуйте немедленно за мной, надо поговорить! Если станете сопротивляться, отправлю в суд!

Красавица низко опустила голову и, не проронив ни звука, пошла за ним следом. Скоро на их пути показалась харчевня, в которой Цзяну удалось снять для женщин тихую светлую комнату на верхнем этаже.

— Это моя жена, а идем мы на богомолье, — объяснил он хозяину, скрыв от него правду. — Приготовь-ка нам, любезный, завтрак!

У хозяина, понятно, не возникло никаких подозрений. Да и какие могли быть сомнения? Мужчина и женщина вполне приличные, да еще со служанкой! Он принес путникам завтрак.

Цзян тихо спросил молодую женщину, кто она.

— Я из семьи Тао, а зовут меня Юфан — Юный Аромат, — промолвила девушка. — Я дочь того человека, которого вы видели возле ворот, а матушка моя из фамилии Ван… Еще в детстве меня обручили с неким Сюем из нашей волости, а он вдруг возьми да ослепни. Я не захотела выходить замуж за слепца и сговорилась убежать со своим дальним родственником Ваном. Есть один такой красавец юноша, которого я избрала своим суженым. Мы назначили срок — бежать нынешней ночью. Но так получилось, что за вчерашний день от него не было вестей, а когда наступил вечер, отец вдруг сказал, что возле ворот стоит какой-то человек. «Кличет меня своим тестем! — сказал он. — Всякий вздор городит, даже противно!» Ну, я и смекнула, что это, конечно, мой Ван, с которым я назначила свидание. Собрала поживее вещи, и мы со служанкой Шицуй перелезли через стену. Вижу, вдали по дороге идет человек с узлами. Думаю, значит, это он, однако приближаться не стала, потому как боялась, что кто-нибудь увидит. И только когда подошла ближе, поняла, что совершила ошибку… Вот и получилось, что и дом, и любимого своего потеряла. Нельзя мне туда возвращаться!.. Потому и пошла за вами. Что мне оставалось делать?

— Видно, само Небо предназначило нам эту встречу! — воскликнул обрадованный Цзян. — Слова мои оказались пророческими! Беспокоиться вам, однако, не следует, так как я живу один, без семьи. Спокойно идите за мной!

Цзян расплатился с хозяином за завтрак и нанял лодку. Купцов-попутчиков он дожидаться, понятно, не стал. Они тронулись в путь и с несколькими пересадками добрались до Юйхана. Его домашние, конечно, расспросили о молодой женщине, и Цзян объяснил, что ее просватали за него друзья с соблюдением всех положенных церемоний.

Надо вам знать, что Тао Юфан, войдя в новую семью, во всех делах проявляла большой ум и радение, а с Цзяном они жили душа в душу. Через год она родила ему сына. Но всякий раз, когда она вспоминала свой дом и престарелых родителей, ее охватывала печаль и она не могла сдержать слез. Как-то она сказала мужу:

— В свое время я думала, что совершила недостойный поступок, отвергнув слепца, но сейчас не раскаиваюсь в содеянном, потому что нашла вас. Единственно, что меня огорчает, — это мои старые родители, которые остались одни, без всякой опоры. После моего бегства они, наверное, очень тоскуют… Прошло больше года, а я о них ничего не знаю. То и дело я их вспоминаю и не нахожу покоя. Если так будет продолжаться и дальше, я, наверное, заболею… Думаю, что они не станут меня особенно корить, если узнают, что я стала чьей-то женой, — они ведь очень любили и лелеяли меня, будто жемчужину. Прошу вас, придумайте что-нибудь, чтобы получить от них весточку!

— Есть у меня приятель Юань Тайши, который занимается учительством. Он часто бывает в Чжуцзи. Я с ним посоветуюсь! — ответил муж после некоторого раздумья.

Он тут же отправился к другу и во всех подробностях рассказал ему историю своей жены.

— Я знаю этого Тао. Мы несколько раз с ним встречались. Очень достойный старик! — проговорил Юань. — При случае я непременно замолвлю за тебя слово и постараюсь уладить дело. Думаю, что все обойдется!

Цзян, поблагодарив хозяина, отправился домой, чтобы поскорей успокоить жену. Но об этом мы пока умолчим.

А сейчас вернемся к тому злополучному дню, когда старый Тао принимал заезжих купцов. Итак, все отправились па покой. На следующий день старик принес гостям завтрак, который они с благодарностью съели. Потом поднялись из-за стола и откланялись. Старик вышел их проводить за ворота.

— Интересно, где ночевал тот вчерашний шалопай? — засмеялся он. — Поделом ему, может, впредь не станет безобразничать!

— Нас не дождался и, видно, ушел, — заметил один торговец. — Когда его разыщем, непременно дадим ему нагоняй! А вы, почтенный, не слишком близко принимайте его слова к сердцу!

— Я немного остыл!.. А вот вчера действительно взорвался. Очень крепко на него озлился!

Они распрощались, и гости ушли, а старик отправился в дом. Только он вошел во двор, как видит, бежит навстречу перепуганная служанка.

— Хозяин! Хозяин! — кричит, а сама едва не задыхается. — Беда! Дочка твоя пропала!

— Чего ты мелешь? — Обеспокоенный старик поспешил в дом, где его встретила плачущая жена.

— О Небо!.. Дочка моя! Где ты, моя ненаглядная! — закричала она в голос и грохнулась оземь.

Из дальнейших расспросов старик Тао узнал:

— Ночь она как будто проспала в своей комнате. А вот когда встала, сказать не могу, так как готовила завтрак для гостей. Когда они ушли, я велела служанке позвать дочку завтракать, а ее там нет, и все сундуки настежь. И служанка Шицуй исчезла вместе с ней. Куда они делись, ума не приложу!

— Как же так случилось? — встревожился старик. Одна из служанок сказала:

— А может, ее утащили нынешние постояльцы? Что, если они какие злодеи?

— Не городи! — обрезал хозяин. — Они впервые в наших краях, и расстались мы по-хорошему. Не могли они этого сделать! Да и тот, третий, которого я обидел, тоже вряд ли причастен. Он ведь остался за воротами! Скорее всего, она с кем-то сговорилась, а нынче, пока сидели гости, под шумок и убежала… За это время ничего за ней не замечали?

— Хозяин! Догадка ваша верная! — проговорила одна из служанок. — Дочка твоя сильно страдала из-за того, что ее выдают за незрячего, и плакала часто. А мил ей был один парень из семьи Ван. Она часто через Шицуй передавала ему всякие весточки. Может быть, с ним она и ушла?

Старик нашел, что в словах служанки что-то есть, и послал к Ванам человека тайно все разузнать. Оказалось, молодой Ван как ни в чем не бывало сидел в это время дома, и посланец ничего подозрительного не заметил. Старик растерялся.

«Видно, лучше помалкивать и сор из избы не выносить! — сказал он себе. — А что до слепого Сюя, то договор с ним надо расторгнуть, а если он не согласится, придется отдать ему в жены служанку. Одно только плохо: дочку мы потеряли, и будет теперь в доме пусто!»

Он рассказал о своем решении жене, и они, расстроенные, всплакнули.

Через какое-то время слепец Сюй умер, и эта смерть добавила старикам печальных дум и волнений.

— Видно, оттого рано умер, что потерял нашу дочку, — сокрушались старики.

Прошло более года. Однажды у дома Тао появился гость. «Юань Тайши из Юйхана», — прочитал старик в визитной карточке и вышел гостю навстречу.

— Каким ветром вас занесло в наши края, почтенный Юань?

— Давно не видел здешних друзей. Дай, думаю, их проведаю. А тут как раз подвернулась оказия… Вот и переправился через реку.

Старик проводил гостя в дом и угостил вином. Они поделились последними новостями, и взаправдашними, и сомнительными.

— С год назад случилась у нас одна странная история, причем толкуют, что произошло это как будто на самом деле!

Старик заинтересовался.

— Один юноша, решив развеяться, надумал странствовать в чужих краях. На обратном пути в одном доме он допустил опрометчивую шутку, которая, как ни странно, принесла ему жену, и живет он с ней душа в душу. Говорят, что женщина будто бы из ваших краев. Вы об этом не слышали, почтенный?

— А как фамилия девицы? — полюбопытствовал старик.

— Вроде Тао… как и ваша.

— Неужели моя дочь? — воскликнул хозяин в изумлении.

— А имя у нее как будто было Юфан. Лет ей около восемнадцати. При ней еще была служанка, молоденькая Шицуй!

— Точно, моя дочка! — промолвил старик Тао и даже вытаращил глаза. — Как же она там оказалась?

— А разве вы забыли тот вечер, когда в непогоду к вам постучали в ворота? Один из путников сказал тогда, что здесь, мол, дом его тестя, и вы оставили его за воротами.

— Верно, было такое!.. Только я раньше с ним никогда не встречался, да и после того ничего о нем не слышал… Как могло случиться, что дочка ушла с этим человеком? Ума не приложу!

Юань рассказал старику все, что велел ему Цзян.

— Удивительная история! — добавил он. — Один пошутил, другой осерчал, третий обознался… а в результате — свадьба. Сейчас у них уже растет младенец. Не хотите ли их проведать?

— Понятно, хочу!

Весь этот разговор слышала старая Ван, которая в это время стояла за ширмой. Не выдержав, она выбежала из своего убежища и, рыдая, упала перед гостем на колени.

— Она у нас одна-единственная дочка! Как ее потеряли, все время по ней плачем не переставая… Жизнь нам, старикам, совсем опостылела! Ваша милость, сделайте так, чтобы мы свиделись с дочкой! Век вас не забудем и щедро отблагодарим!

— Понимаю, что вам не терпится с ней увидеться! — проговорил Юань. — Но только мне кажется, что вы еще сердитесь на Цзяна. Из-за этого он не решается с вами встречаться!

— Какие могут быть обиды? — воскликнул Тао. — Поскорее бы увидеть дочку… Счастье-то какое!..

— Между прочим, ваш зять происходит из славной и досточтимой семьи, и брак с этим человеком совсем не позор… Словом, если вы не таите против него зла, я возьму вас с собой!

Обрадованный старик быстро сложил пожитки, и они отправились в Юйхан. У ворот дома Цзяна они остановились, и Юань вошел один. Он рассказал приятелю обо всем, а затем они вместе вышли к гостю. Хозяин проводил старика в гостевую залу, куда пришла и Юфан. Когда Юань удалился, отец с дочерью, плача, бросились друг к другу в объятия. Старик пригласил дочь с мужем к себе, и дочь, сильно соскучившаяся по матери, с радостью согласилась. Все вместе они отправились в Чжуцзи. Наконец мать и дочь встретились после долгой разлуки.

— Я уж решила, что больше тебя не увижу! — проговорила старуха, заливаясь слезами. — Думала, не доживу до этого дня!

Несколько служанок, стоявших рядом, вытирали слезы. Но вот прошла первая радость встречи, и Цзян Чжэньцин, склонившись перед тестем и тещей в низком поклоне, попросил у них прощения.

— В тот раз, во время своего путешествия с купцами, я допустил глупую шутку, чем вызвал ваш гнев. Простите меня!.. Ваша дочь приняла меня за другого, наша неожиданная встреча привела к счастливому браку, и так оказалось, что вы и на самом деле мой тесть. Трудно было предположить, что шутка повлечет за собой такие события…

— Как видно, те слова вложило в твои уста само Небо! — рассмеялся старик. — Потому все так складно и получилось! Ваш союз, по всей видимости, был предначертан заранее! А коли так, за что мне тебя винить!

В это время у ворот появился Юань с подарками по случаю радостного события. Старый Тао достал парчовую ткань и несколько лянов серебра и попросил его быть сватом. Тут же устроили пир, на который пригласили всю родню. Цзян Чжэньцин и его жена, как положено, совершили поклоны Небу и Земле и были наречены супругами, после чего получили богатые дары. Они уехали к себе домой, где дожили до глубокой старости.

Таким образом, если бы в тот раз молодой Цзян не обронил своей шутки и не остался бы из-за нее за воротами, а, наоборот, вместе с обоими приятелями пошел в дом и стал распивать вино, вряд ли бы ему удалось приобрести себе жену. И неизвестно, с кем бы ему пришлось жить теперь. Отсюда следует, что все предопределяется заранее, как хочет Небо, так все и получится.

Наш рассказ восходит к истории, помещенной в книге Чжу Чжишаня «Вольные истории с Западной горы Дровосека»[150], содержание которой, весьма презабавно. Беда только в том, что какой-то неуч придумал еще одно повествование под названием «Записи о супружеском покрывале», в котором соединил три-четыре сюжета из юаньских драм[151], например о том, как в ските Нефритовой Чистоты происходит ошибка с супружеским одеялом, или о цирюльнике Сюй Да из Цзядина, который пытался украсть невесту[152]. Словом, надергал оттуда и отсюда, из-за чего все у него перепуталось, так что трудно связать концы с концами. Вот почему я сегодня вновь поведал миру эту историю, взяв за основу старое и истинное повествование. А доказательством этому служит стихотворение:

Думал, что шутит, но вдруг — женат!

Судьба решает за нас.

Жизнь человека расчислена впрок —

об этом и наш рассказ.

Некий писака, не ведая истины,

лживую повесть наплел,

Поэтому нам и пришлось ее вновь

правдиво поведать сейчас.

Чжан Проныра попал впросак[153]

В стихах говорится:

Коварные замыслы, тайные планы

бывают повергнуты в прах.

Хитрые козни и злые решенья

всегда постигает крах.

У преступных деяний итог один —

горе и гибель везде.

Глупо ждать от коварства удачи —

как месяц ловить в воде.

Некоторые считают, что самые дурные люди на свете — мошенники, а другие думают, что разбойники. Этих-то больше всех и надобно опасаться. Да так ли это? Вот, к примеру, живет рядом какой-нибудь мошенник, ходит под одним небом с тобой, а ты будто его и не видишь, словно он дух бесплотный, — ведь даже тень не падает от него. И не подумаешь, что затеял он пакость или какой-то обман, а он взял и устроил. Часто ни мудрец, ни прозорливец святой не распознает пройдоху и верит ему всем сердцем, пока тот не сотворит свое мерзкое дело. Иногда все же удается разгадать, но уже поздно. Да, истинно, мошенник не похож на грабителя, который, словно нечистая сила, выползает на дорогу, не похож он и на разбойника, что затаился в каком-нибудь месте укромном.

Мы поведем наш рассказ об одном человеке, который проживал за северными воротами областного города Ханчжоу, что находится в провинции Чжэцзян.

Звали его Ху, и было ему лет пятьдесят. Жена его давно умерла, и он остался с двумя женатыми сыновьями. Их жены (надо заметить, совсем не дурнушки) весьма почитали свекра. Так вот, однажды — а было это в шестнадцатый год эры Нескончаемые Годы[154] — отец с сыновьями уехали в другие места, и дома остались лишь две женщины. Они заперли дверь, и каждая занялась своим делом. Лил проливной дождь, дорога была пуста — ни одного прохожего. Вдруг в полдень они услышали снаружи странный плач, жалобный и тоскливый. Плакала будто женщина. Странные звуки продолжались до самого вечера, пока хозяйки, которым уж стало невмоготу, не вышли наружу посмотреть. Верно говорится:

И двери запрешь, и дома сидишь,

и не ходишь уже никуда,

Но обязательно словно с неба

сваливается беда.

Эх, если бы рассказчик был одних лет с ними да плечами пошире, расставил бы он руки и не пустил бы их из дому. И не случилось бы с ними беды, ни большой, ни малой. Я так полагаю, что женщине нужно быть осмотрительной и осторожной и не совать нос во всякие пустые дела. Когда дома муж — дело другое, но когда его нет, лучше сидеть в дальних комнатах — и ни гугу. Тогда не будет у нее ни бед, ни печалей. Если же по своему легкомыслию она ввяжется в какую историю, непременно случится неприятность. Так получилось и сейчас. Молодым женщинам, конечно, не следовало открывать дверь, а они возьми да открой. Вышли наружу, а там у порога сидит женщина средних лет, с виду довольно приличная. Ну, коли женщина, значит, как будто бояться и нечего.

— Мамаша! Откуда вы и почему так убиваетесь? — спросили они незнакомку. — Поведайте нам!

— Ах, голубушки, послушайте мою историю, — ответила женщина, вытирая слезы. — Живу я за городом, в деревне. Старик умер, и осталась я с сыном. Он женат, да только жена его очень хворая. Ну а сам он — парень совсем никудышный, нет в нем ни почтительности, ни уважения к людям. То и дело ругает меня, старую, и клянет, а относится ко мне хуже некуда. Если сегодня поем — хорошо, а завтра — хоть ноги протягивай с голоду. Так вот, нынче я сильно осерчала на него, и решили мы с братом, что надо идти жаловаться на сына в уезд. Брат говорит, иди, мол, вперед, я тебя нагоню. Жду его, жду, целый день прождала, а его все нет и нет. А тут, как на грех, дождь разошелся. Возвращаться домой как будто негоже, сын с невесткой совсем засмеют. Словом, плохо дело! Вспомнила я о своей горькой доле, стало мне тяжко, заплакала я… Не думала, что вас потревожу… Всю правду я вам рассказала, ничего не утаила.

В голосе незнакомки слышалась такая обида, а печаль ее была столь неподдельна, что женщины сразу ей поверили и предложили:

— Матушка, обождите у нас, пока ваш брат не пришел, — и повели женщину в дом.

— Устраивайтесь и посидите, — сказали они. — Переждите дождь, а потом вернетесь к себе. Как-никак там ваши родные, люди вы близкие, что кости и мясо. Конечно, всякое может в семье случиться, но дело можно решить полюбовно. Стоит ли беспокоить власти и терять лицо?

— Спасибо вам за советы, — ответила женщина, — пожалуй, я и вправду вернусь, потерплю еще…

Поговорили они, потолковали, а на дворе тем временем стало смеркаться.

— Ай-я! Уже стемнело, а брата все нет, — запричитала женщина, — мне одной не дойти. Что делать?

— Не беда! — воскликнули хозяйки. — Оставайтесь у нас, переночуете. Чай у нас, правда, дешевый, да и угощения скромные, но все же перекусите немного и деньги свои сбережете.

— Как-то неудобно беспокоить, — проговорила гостья, но осталась.

Закатав рукава своей кофты, она принялась разводить печь и хлопотать по дому: вместе с хозяйками отмерила рис, приготовила ужин, вытерла стол и лавки, принесла и вскипятила воды.

— Матушка, не хлопочите, сидите спокойно, мы сами все сделаем, — говорили ей женщины.

— Я привычная, дома все время приходится работать одной. Когда что-то делаешь, и на душе радостней, а сидишь сложа руки — скука одолевает. Ах, голубушки мои, если есть у вас какое-то дело, я вам помогу, не стесняйтесь.

К ночи гостья отправила молодых женщин на покой и, умывшись, пошла спать сама. Утром она встала чуть свет, раньше хозяек. Вскипятив воду, она приготовила из остатков ужина завтрак и принялась накрывать на стол, вытирать скамьи. Она хлопотала и трудилась, пока не навела во всем доме порядок. А когда поднялись хозяйки, она была уже возле них и выполняла каждое их поручение, так что им не надо было ступить лишнего шагу. Женщины были от нее без ума.

— До чего же наша гостья работящая! А какая услужливая! — переговаривались они. — Жаль, конечно, что у нее дома неладно. А может, ей остаться здесь? Как раз нет у нас человека в помощь. К тому же свекор когда-то говорил, что собирается жениться. Вот и надо ему посоветовать: пусть возьмет ее в жены. Так, глядишь, можно сразу двух зайцев убить. Только ей об этом говорить неудобно. Пусть остается до приезда свекра, он сам и решит.

Наступил день, когда старик с сыновьями вернулись домой. Видят, в доме хлопочет посторонняя женщина. Спросили, кто такая, те объяснили и рассказали про домашние неурядицы гостьи.

— Ей некуда возвращаться, муж ее умер, а сын совсем непутевый. Бедная женщина, а ведь какая работящая и нравом добрая, — сказали они и, поделившись с мужьями своими планами, велели им переговорить с отцом о сватовстве. Однако старый Ху, услышав предложение, возразил:

— Такие дела нельзя решать с ходу, ведь мы даже не знаем, кто она и что за человек. Пусть поживет у нас, присмотримся, тогда решим.

Отклонив предложение сыновей, старик, однако, был совсем не прочь иметь при себе эту ладную и чистоплотную женщину. Прошло два дня, и ему стало невтерпеж, будто его охватил зуд. Вечером, когда стемнело, он попытался погладить да пощупать гостью. Невестки сразу это приметили.

— Надо их поженить, — сказали они мужьям. — Свекор и сам все время твердил, что возьмет себе жену. Нечего больше тянуть и забивать голову пустяками. К тому же деньги сэкономим.

Мужья согласились и стали уговаривать отца. Наконец все пришли к общему согласию. Накрыли свадебный стол, сели за него и на радостях выпили вина. Так старый Ху и гостья стали мужем и женой.

Через несколько дней в дом постучали два незнакомца. Один назвался братом женщины, а второй — ее сыном.

— Сколько дней мы искали ее и вот только сейчас случайно узнали, что она здесь, — сказали они.

Женщина, услышав голоса, вышла из дома. Увидев ее, сын упал на колени и принялся молить о прощении. Дядя, заступаясь за племянника, также просил сестру вернуться домой. Однако разгневанная женщина обрушилась на мужчин с бранью. Старый Ху попытался как-то их помирить, но не тут-то было.

— В этом доме мне и простая вода по душе, — сказала женщина сыну. — А вернусь я обратно, придется просить у тебя каждый кусок. Разве не так? Посмотри, как за мной ухаживают невестки, как они почтительны со мной…

Только сейчас сын догадался, что мать вышла замуж за хозяина дома. Тем временем Ху велел невесткам приготовить вина и закуски и стал потчевать гостей. Сын, поклонившись ему, сказал:

— Значит, теперь вы мой отчим. Какая радость, что моя матушка нашла себе опору в жизни!

Наконец мужчины простились и ушли, но еще не раз приходили они в последующие два-три месяца.

Однажды сын появился нежданно-негаданно.

— Завтра будем сватать вашего внука, — сказал он матери, — приходите отведать праздничного вина.

— Мы, конечно, придем, и сыновья тоже, а вот невесткам идти пока неудобно, — сказала мать.

На следующее утро они отправились на празднество и вернулись вечером довольные и навеселе.

Прошло более месяца. Однажды в доме появился внук. Едва вошел в дверь, сказал:

— Завтра я женюсь, приходите посмотреть, как горят свадебные свечи… Просим всех пожаловать: вас, дедушка и бабушка, и вас, тетушки…

Женщинам и раньше хотелось познакомиться с новой родней, и они очень жалели, что не пришлось пойти в гости в прошлый раз. Сейчас они с удовольствием приняли приглашение.

На следующий день, празднично одетые, все отправились в путь. Их встретила невестка, тощая, с желтым лицом, — по виду и впрямь очень болезненная. После полудня сын попросил мать и жену идти встречать молодую и обратился с такой же просьбой к гостьям-невесткам.

— У нас в деревне такой обычай: вся женская половина должна встречать невестку, иначе нас обвинят в непочтительности.

— К чему тревожить гостей? — возразила мать. — Пусть пойдет со мной старшая невестка. Она хотя и недужная, но все-таки твоя жена. Ей полагается идти в первую очередь.

— Очень уж вид у нее неказистый, будто дурная болезнь у нее, — сказал сын. — К тому же, глядишь, что-нибудь не так сделает, новые родственники могут еще обидеться. А младшие невестки все равно уже здесь, что им стоит пойти, хотя бы ненадолго. И почет будет…

Мать согласилась, тем более что женщины были сами не прочь посмотреть на молодую и познакомиться с ее родней.

Итак, четыре женщины сели в лодку и двинулись в путь. Прошло свыше двух часов, а они все не возвращались.

— Странно, очень странно, — проговорил сын. — Поеду узнаю, куда они запропастились.

Через некоторое время из внутренних комнат вышел внук, разодетый и довольный, как положено жениху.

— Дедушка! — сказал он. — Вы посидите, а я выйду за ворота, их встречу. — И он вразвалочку, небрежно вышел из дома, оставив старика и его сыновей в зале возле свадебных фонарей. Прошло довольно много времени, но никто не возвращался. Гости недоумевали. Голодные сыновья отправились на кухню в надежде найти съестное и закусить. Видят — очаг без огня, а в печи только холодная зола, совсем не так, как бывает в семьях, где ожидается свадьба. Вернувшись к отцу, сыновья поделились своими подозрениями. Взяв фонари, они втроем бросились в дом, а там пусто: ни ларей, ни корзин, ни одежды, ни утвари. Стоят лишь пустые столы да стулья.

— Непонятное дело! — всполошились мужчины. Они хотели разузнать у соседей, но час был поздний, окна и двери в соседних домах закрыты. Несчастные метались, как муравьи на сковородке, суетились вплоть до самого утра. А когда рассвело, спросили соседей, куда, мол, могли подеваться женщины.

— Не знаем, — ответили соседи в один голос, будто сговорились.

— Ну а дом, чей он?

— Дом принадлежит Яну, который служит в городском ямыне. Пять или шесть лун назад эта семья сняла у него дом, вот только не знаем, зачем он им… Впрочем, что мы вам рассказываем? Вам лучше знать — вы их родня, не раз бывали в гостях…

Расспросили нескольких человек, но ответ получили примерно такой же. И тут кто-то из догадливых смекнул:

— Не иначе, это шайка мошенников, которые увели ваших женщин. Вы попались на удочку.

От этих слов отца и сыновей пробрала дрожь. Словно побитые псы, они побрели домой, а потом разошлись во всё стороны на поиски. А куда идти? Написали жалобу властям, оттуда пришла бумага, что преступников будут ловить. Но темное это дело ничуть не прояснилось.

Старый Ху проклинал себя за то, что на старости лет решил жениться. «Дело выгодное, почти задаром взял, а что получилось? — думал он. — Из-за одной старухи двух молодых потерял. Не зря говорят: негоже заглядываться на то, что плохо лежит, позаришься на малое — потеряешь крупное».

По этому поводу есть такие слова:

Не будь никогда легковерным,

помни суровый урок:

Доброта показная опасна,

прямотою хвастает лгун.

Знай: на луну глазеют

те, кому невдомек,

Что истинное богатство

лежит у собственных ног.

Сейчас мы оставим в стороне нашу историю и поведем рассказ о другом мошеннике, который весь свой век обманывал людей, пока в конце концов сам не попал впросак. Произошло это в Тунсянском уезде Цзясинской области провинции Чжэцзян. Жил здесь в свое время один сюцай по фамилии Шэнь, а по имени Цаньжо, и было ему двадцать лет от роду. Известный во всей округе своими разнообразными талантами, он имел к тому же привлекательную внешность и отличался благородством. В школу он пошел в двенадцать лет, а уже в пятнадцать удостоился стипендии, миновав при этом положенные ступени. Юноша, поражавший всех блеском и остротой ума, сам понимал свою незаурядность и стремился всегда и во всем быть впереди. Под стать ему была и его супруга из рода Ван, женщина не только очень красивая, но и деловая. Правда, она была хрупкой, слабенькой и часто болела. И все же именно благодаря ей в доме царил порядок и был достаток. Супруги очень подходили друг другу и часто говорили об этом сами. И действительно, разве плохая пара: красавица и талантливый юноша! Не удивительно, что их союз был на редкость крепкий и были они неразлучны, как рыба с водой.

Сюцай имел друзей, с ними он развлекался, проводя время за вином и чтением стихов, или любовался видом окрестных гор и вод. Надо сказать, молодые люди во время встреч вели себя свободно и веселились без удержу. Среди приятелей было четверо сюцаев, с которыми Шэнь особенно дружил. Издревле говорится:

Как для одной звезды

сияет другая звезда,

Так одному таланту

нужен товарищ всегда.

Вот эти друзья: Хуан Пинчжи из Цзяшаня, Хэ Чэн из Сюшуя, Лэ Эрцзя из Хайяня и Фан Чан из той же местности, что и наш герой. Молодые люди дружили по-настоящему. Каждый из них любил все, что было по душе приятелю. Само собой разумеется, Шэнь Цаньжо общался с талантливыми людьми и из чужих уездов и областей. Словом, знакомых у него было очень много, просто не счесть.

Начальник уезда Цзи по имени Нин, уроженец Цзянъиньского уезда Чанчжоу, почитал экзаменационную ученость и благоволил к талантливым людям. Не удивительно, что он познакомился и с Шэнем и стал ходить к нему в гости. Они подружились, как нередко дружит учитель с учеником. Начальник уезда часто повторял, что Цаньжо — человек выдающийся, один из тех, что окутаны синими облаками[155]. В год, о котором пойдет речь, проходили экзамены в области. Шэнь Цаньжо решил ехать в Ханчжоу и стал готовиться в путь. Госпожа Ван в то время была нездорова, но помогала мужу собираться.

— Господин, твой путь далек. Пораньше выезжай, поскорей возвращайся, — сказала она, и на глазах у нее выступили слезы. — Не знаю, суждено ли нам вместе вкусить радость твоих почестей и славы.

— Что ты говоришь! — воскликнул муж, и глаза его увлажнились. — Береги себя, ты ведь сейчас нездорова.

Они простились. Госпожа Ван вышла за ворота и долго смотрела вслед, пока муж не исчез из виду. Смахнув слезу, она вернулась в дом.

Тем временем Цаньжо ехал в Ханчжоу, и грустно было у него на душе. Через несколько дней он добрался до города и остановился на постоялом дворе. Быстро прошли три круга экзаменов, результаты были очень хорошие. Как-то раз Цаньжо с друзьями веселился на озере и вернулся домой лишь в полночь, сильно навеселе. Только лег, как послышался стук в дверь. Он встал, накинул халат. Видит, у двери стоит человек, по виду монах-даос: в высокой шапке и в халате с широкими рукавами.

— Учитель! Что привело вас ко мне в столь поздний час? — спросил сюцай.

— Простите, сударь, что вас потревожил. Я приехал с юго-востока и в это позднее время не мог найти ночлега. Пришлось постучать в вашу дверь. Бедный скиталец, я узнаю судьбу, определяя ее по состоянию жизненного духа. Я решаю дела, принадлежащие к сфере двух стихий[156] — темной и светлой, и предрекаю, откуда исходит зло, а откуда явится счастье.

— Если вы, учитель, ищете место для ночлега, оставайтесь у меня. А коли вы к тому же мастер гадания, вы, может, предскажете мне судьбу по знакам моей жизни. Ведь скоро объявят результаты экзаменов. Ждут ли меня почести и слава?

— Я не буду гадать вам по знакам жизни. Я выясню особенности вашего жизненного духа, ведь почести и слава имеют свою первопричину. Надо сказать, что ваши успехи придут лишь с пределом небесных годов вашей почтенной супруги. А посему вам следует хорошенько запомнить две строки из стихов, которые объяснят путь вашей дальнейшей жизни: «Когда птица пэн[157] в небе кружит, она поет о думах своих; клей птицы луань[158] скрепил брачную нить, и две неразлучницы-утки[159] в танце сошлись».

Цаньжо, не поняв смысла этих строк, хотел было спросить, что они означают, как вдруг снаружи послышался шум — будто кошка гонялась за мышью. Цаньжо вздрогнул от неожиданности… и проснулся. Оказывается, все это приснилось, как в свое время приснился сон некоему герою, ставшему правителем области Нанькэ[160].

«Странный, удивительный сон, — подумал Цаньжо. — Даос ясно сказал, что мои успехи и слава придут с кончиной жены. Так пусть же я навеки останусь скромным книжником! Ради своей карьеры я не стану рушить нашу любовь!.. Надо побыстрей возвращаться!»

Тут снаружи раздались какие-то крики и звон медных тарелок. Скоро выяснилось, что Цаньжо получил третье место на экзаменах. Гонцы, приехавшие сообщить радостную весть, потребовали вознаграждения. Когда они получили свое и удалились, молодой человек, умывшись и причесавшись, поспешил сесть в паланкин и отправился с визитом к начальнику экзаменационной палаты — оказалось, что это начальник уезда Цзи Цин. Потом пришлось встретиться с другом — Хэ Чэном, который в то время уже имел ученое звание цзеюаня[161], а также с приятелями Хуан Пинчжи, Лэ Эрцзя, Фан Чаном, которые прославились на ученой ниве. Так за делами и весельем прошел день, и лишь под вечер Цаньжо вернулся к себе.

— Господин Шэнь! — вдруг послышался голос хозяина, который, оказывается, давно бежал за паланкином. — Вас целый день ждут. Приехали из дома со срочным письмом!

Услышав о послании, Цаньжо тут же вспомнил слова даоса. Его охватило тревожное предчувствие. Сердце бешено застучало в груди — будто сразу загрохотали пятнадцать ведер. Правильно говорится:

Белый тигр и синий дракон[162]

всегда появляются вместе,

Потому-то сразу и трудно понять,

где горе, где добрые вести.

Выйдя из паланкина возле постоялого двора, он увидел человека в белой одежде — это был слуга Шэнь Вэнь.

— Кто тебя послал? Здорова ли госпожа? — спросил он.

— Меня послал управляющий Ли, — ответил слуга. — Вот прочтите письмо — и вы сразу все поймете. Мне трудно вам объяснить…

На конверте был начертан знак несчастья, и сердце Цаньжо пронзила острая боль — словно ножом резануло. Пробежав письмо, он узнал, что двадцать шестого числа госпожа Ван скончалась. Молодой человек окаменел, охваченный страшным горем. В подобных случаях говорят:

Словно кости его надломились,

оборвалось нутро,

Будто бы вылили на него

холодной воды ведро.

Цаньжо стоял как громом пораженный, не в состоянии издать ни звука, а потом как подкошенный рухнул на землю. Когда его подняли и привели в чувство, он зарыдал, да так горько, как не плачут на похоронах много-много плакальщиц вместе. У всех, кто находился на постоялом дворе, невольно выступили на глазах слезы.

— Если бы я знал, что случится, ни за что бы не поехал на экзамены! Кто мог подумать, что нам суждено навеки расстаться! — восклицал несчастный, задыхаясь от рыданий. — Почему жена не прислала мне весточку сразу, как только поняла, что тяжело заболела? — спросил он слугу.

— После вашего отъезда она чувствовала себя как обычно, ничуть не хуже, чем раньше. А вот двадцать шестого вдруг упала и скончалась. Той же ночью я поспешил к вам…

Цаньжо, горько заплакав, велел слуге побыстрей нанять лодку. О других делах он сейчас не думал. И тут ему вспомнился странный сон. Двадцать шестого числа скончалась жена, а двадцать седьмого объявили результаты экзаменов. Точь-в-точь как в стихе: «Когда птица пэн в небе кружит, она поет о думах своих».

Едва он отъехал от постоялого двора, как встретил Хуан Пинчжи в паланкине.

— Брат мой, ты, кажется, чем-то расстроен? Что случилось? — спросил Хуан. Его вопрос был вполне естественным, ведь они были приятелями и коллегами по учению.

Цаньжо, едва сдерживая слезы, рассказал о вещем сне и о несчастье, которое заставляет его возвращаться на родину.

— Возьми себя в руки, не убивайся! — сказал Хуан, вздохнув. — Поезжай домой, а я здесь все объясню — вот только нанесу визит экзаменатору и повидаю друзей.

Они простились, и Цаньжо продолжал свой путь. Приехав домой, он, обливаясь слезами, бросился к телу усопшей. От плача и стенаний у него помутилось сознание…

И вот наступил день, когда прах был положен в гроб, который поставили в особое помещение, куда Цаньжо теперь приходил по ночам и плакал над умершей супругой. Прошло три или четыре недели. К сюцаю иногда заходили друзья, чтобы выразить соболезнование. Некоторые напоминали ему о предстоящих экзаменах, но Цаньжо всякий раз отвечал:

— Моя ученая слава столь ничтожна, что может поместиться в рожке улитки. К тому же она пришла ко мне через смерть жены — из-за того, что были порваны нити любви и разъединены ветви согласия. Если бы сейчас мне бросили под ноги самую высокую ученую степень, я прошел бы мимо, даже не оглянувшись.

Так говорил сюцай в начале своего траура. Но быстро промчались семь седмин[163], и вновь в его доме появились друзья, которые стали его уговаривать:

— Твоя супруга умерла, и никакие силы не вернут ее к жизни. Брат, ты напрасно презрел свои жизненные обязательства. Какой прок сидеть одному в тоскливом одиночестве и печально вздыхать? Поедем с нами в столицу. В новых местах ты немного развлечешься, и грусть твоя развеется в беседах с друзьями. Если же будешь бесцельно сидеть дома, ты можешь потерять самое важное дело жизни.

Цаньжо решил больше не противиться и дал согласие.

— Я принимаю ваше доброе предложение — еду с вами, — сказал он и повелел управляющему Ли каждый день ставить на поминальный столик подношения и возжигать благовонные свечи.

Свершив последний поклон перед гробом, он с четырьмя приятелями отправился в дорогу. А было это в середине одиннадцатой луны. Молодые люди с утра трогались в путь, а в сумерки останавливались на ночлег. Через несколько дней они прибыли в столицу, где сразу же окунулись в веселую и разгульную жизнь. Целыми днями они занимались сочинительством стихов или слагали песни, а то порой шли в квартал цветочных улиц и ивовых переулков[164], где проводили время в праздном веселье с певичками, но Цаньжо так никто и не приглянулся. Время летело быстро. Незаметно прошел Новый год, за ним праздник Фонарей[165], а там наступила пора, когда вокруг разлился волнами аромат персиковых цветов. Однажды вывесили экзаменационный щит, который определил начало экзаменов. Все друзья Цаньжо преодолели три круга, чему они, разумеется, были очень рады, и они хвастались друг перед другом своими успехами. Один Цаньжо оставался грустным, задумчивым и экзамены провел неважно. Они не принесли ему славы, чему он, впрочем, не придавал никакого значения. Между тем четыре друга после оглашения результатов получили высокие должности и звания. Хэ Чэн, удостоившийся степени цзиньши[166], стал одним из двух начальников военного ведомства. Получив этот пост, он сразу же привез в столицу семью. Хуан Пинчжи попал в Академию Ханьлинь[167]. Лэ Эрцзя был назначен доктором Вечного Постоянства при Училище Сынов Отечества[168], а Фан Чан стал инспектором по особым поручениям. Этот год был удачным и для начальника уезда Цзи, которого выдвинули на должность главы уголовного управления. Разумеется, каждый отправился на новое место службы, о чем мы пока рассказывать не станем, а вернемся к Шэнь Цаньжо.

После долгого пребывания в чужих краях он вернулся в Тунсян. Едва войдя в дом, он поспешил к алтарю с поминальной таблицей и, всплакнув, сделал несколько глубоких поклонов. Через два месяца он пригласил геоманта[169], который определил место для захоронения. Наконец все обряды закончились, и в доме Цаньжо появились свахи с предложениями о новой женитьбе. Только разве сыщешь ему жену под пару? Он считал себя первоклассным талантом, а покойную жену величал любимой супругой, которую, увы, безвременно потерял. Сюцай сказал свахам, что дело о женитьбе он станет решать лишь тогда, когда сам повстречает невесту, которая придется ему по душе. Словом, с новой женитьбой он не спешил.

Время стрелою летит, солнце с луною снуют, как челнок. Если рассказывать нашу историю, она покажется длинной, молчание сильно ее укоротит. Итак, прошло ровно три года. Наш герой снова решил ехать на экзамены в столицу. Его беспокоило лишь то, что некому смотреть за домом. Верно гласит поговорка: «Коли нет хозяина в доме, все в нем вверх дном». Действительно, со времени кончины жены в доме не было порядка. И питался Цаньжо кое-как, а это уж совсем никуда не годилось! Все чаще ему приходила в голову мысль о «продлении нити», то бишь о хозяйке в доме, да только не находил он женщины себе по вкусу, что теперь немало его удручало. Оставив домашние дела на управляющего, он собрал вещи и отправился в столицу. Стояла восьмая луна. Как иногда бывает в природе, золотой ветер[170] вдруг переменился и повеяло прохладой, что сделало путешествие Цаньжо более приятным. Однажды ночью молодой человек сидел в унылом одиночестве, взирая на окрестный пейзаж. В высокой пустоте сияла луна. Чистые волны лунного света заливали все вокруг на тысячи ли[171]. Внезапно Цаньжо охватила тоска. Невольно в голове сложились стихи на мотив «Желтая иволга»:

Пустое осеннее поле

росою увлажнено.

Занавеска бамбуковая

не закрывает окно,

Светом ясной луны

все в доме озарено.

Отбросив брачное одеяло,

Одинокий, в дальнем краю

скитаюсь давным-давно.

К солнечной пристани разве причалит

утлый мой плот?

Взор к луне поднимаю —

В небесной пустыне

она одиноко плывет,

А тот, кого хочу отыскать,

там, на луне, не живет.

Прочитав стихи, он выпил вина и, захмелевший, уснул. Впрочем, все это лишь праздные разговоры.

Цаньжо проплыл двадцать с лишним дней и наконец добрался до столицы. Он снял комнату к востоку от экзаменационной палаты и расположился там со своими пожитками.

Как-то раз наш герой отправился с друзьями в харчевню, что у ворот Вечных Изменений — Цихуамынь. Вдруг он заметил женщину в белом, ехавшую на колченогом ослике. Позади следовал слуга, который нес короба с едой и бутыль вина. Как видно, они возвращались с кладбища. Облик женщины можно описать такими словами:

Ослепительна ее белизна,

Нарумянены ярко щеки.

Одежда так ладно сидит на ней —

ни коротка, ни длинна.

Ни в чем не отыщешь изъяна —

прелести дивной полна.

Словно тончайшая пряжа,

прозрачна, нежна.

Сердце трепетать заставляет

чистый лукавый смех,

Едва посмотрит — и тотчас

замирает душа у всех.

Даже завистницы признают,

что прекрасна она,

Говорят, что больше не встретишь такую —

такая в мире одна!

Прелестная красавица повергла молодого человека в трепет. Все девять душ его всколыхнулись и покинули бренное тело. Он сбежал от друзей, нанял осла и устремился вслед за женщиной, пристально рассматривая ее на расстоянии. Заметив преследование, женщина несколько раз обернулась и бросила на юношу взгляд, схожий с осенней волною[172]. Они проехали немногим более ли и остановились в уединенном месте. Женщина вошла в дом. Юноша, охваченный волнением, спешился и подошел к воротам. Он долго стоял, вперив взор в дверь, за которой исчезла красавица. Однако она так и не появилась. И вдруг из дома вышел какой-то мужчина.

— Почтенный господин! — обратился он к Цаньжо. — Что это вы уставились на наши ворота?

— В дом вошла молодая женщина в белом, за которой я ехал вслед. Скажите, кто эта красотка? Вы знаете ее? Она живет здесь?.. Мне не у кого больше спросить!

— Это моя двоюродная сестра Лу Хуэйнян. Недавно она овдовела, а сегодня только что вернулась с кладбища… Она собирается выйти замуж снова. Я как раз подыскиваю ей жениха.

— Как вас зовут, уважаемый?

— Моя фамилия Чжан. Поскольку во всех делах мне очень везет, меня зовут Пронырой.

— Скажите, а за кого хочет выйти ваша сестра? Согласна ли она иметь мужа из чужих мест?

— Главное, чтобы это был человек ученый и молодой. А откуда он, из далеких мест или близких, — ей все равно.

— Не скрою от вас, — сказал Цаньжо, — на прошлых экзаменах я, позднорожденный[173], удостоился степени цзюйжэня, а сейчас приехал сдавать столичные экзамены. Необыкновенная красота вашей сестры меня потрясла до глубины души. Если бы вы, уважаемый, согласились быть моим сватом, я щедро бы вас одарил.

— Проще простого! — воскликнул Чжан Проныра. — Мне кажется, вы ей тоже приглянулись. Постараюсь выполнить вашу просьбу — устрою вам свадьбу.

— Очень прошу вас, расскажите ей о моих горячих чувствах, — воскликнул обрадованный Цаньжо. С этими словами он вытащил из рукава слиток серебра[174]. — Это — скромный дар, но он идет от самого сердца, — проговорил он, протягивая серебро. — Если дело завершится удачей, я награжу вас более щедро!

По всей видимости, молодой человек не страдал скупостью и тратил деньги широко. Проныра стал было отказываться от серебра, но тут же смекнул, что сума у молодого цзюйжэня, наверное, полная.

— Завтра мы продолжим разговор, господин! — сказал он.

Шэнь Цаньжо, переполненный радостными чувствами, вернулся в гостиницу.

На следующий день Шэнь снова отправился к дому красавицы, чтобы узнать, как дела. В воротах показался Проныра.

— А вы, как я вижу, сегодня поднялись ни свет ни заря! Мечты не дают покоя? — расплылся в улыбке Проныра. — Вчера, как вы просили, я разговаривал с двоюродной сестрой. Оказывается, она тоже вас приметила, и вы ей весьма приглянулись. Мне не пришлось ее долго уговаривать, она сразу же согласилась. Вам придется только позаботиться о свадебных церемониях и некоторых подарках. Моя сестра — женщина самостоятельная и сама себе хозяйка, поэтому она тоже не постоит за расходами. И вы, сударь, должны потратиться!

Шэнь отдал Проныре тридцать лянов серебра и еще некоторую сумму для покупки нарядов и украшений. Со стороны невесты не было никаких проволочек, поэтому день свадьбы назначили быстро. Легкость, с какою все совершилось, вызывала подозрения. Невольно Шэню вспомнилась одна поговорка: «Если берешь жену на севере, получишь бесовку».

«Вот отчего так быстро и получается», — подумал он. Подошел день, когда под грохот барабанов появился паланкин с Лу Хуэйнян, приехавшей в дом жениха для свершения брачной церемонии. А там наступил миг, когда при свете фонарей и светильников перед Шэнем предстала красавица невеста, которую он встретил всего несколько дней назад. Все сомнения его разом отпали, и его охватило сладостное чувство восторга. Совершив поклоны Небу и Земле, молодые выпили чарку свадебного вина. Когда гости разошлись и наступила ночная тишина, муж и жена отправились в свои покои. Но странное дело — вместо того чтобы ложиться в постель, молодая жена села на стул.

— Пора спать, дорогая, — сказал муж. После долгого поста молодой Цаньжо весь пылал от страстного желания.

— Нет, сначала ложитесь вы, господин. — Голос Хуэйнян походил на щебетание ласточки или иволги.

— Ты, может быть, стыдишься меня и поэтому не ложишься? — С этими словами Шэнь подошел к постели и лег, но, конечно, не уснул. Прошло не менее часа, а Хуэйнян продолжала сидеть.

— Ты за день устала, моя дорогая. Тебе надобно отдохнуть, — взмолился Шэнь. — Какой смысл сидеть там одной!

— Спите, спите! — проговорила жена и пристально на него поглядела.

Цаньжо понял, что перечить сейчас не стоит, и закрыл глаза. Но через какое-то время он не выдержал и подошел к ней.

— Почему ты все-таки не ложишься?

Бросив на мужа внимательный взгляд, молодая женщина спросила:

— Скажите, есть у вас в столице какой-нибудь знакомый из влиятельных и знатных людей?

— Круг моего знакомства очень широк. У меня в столице много друзей по учению, есть приятели-одногодки. Что до обыкновенных знакомств — тех просто не счесть!

— Значит, я вышла за вас замуж на самом деле?

— Глупости ты говоришь! Я приехал издалека — за тысячи ли, чтобы взять тебя в жены, нашел свата, приготовил свадебные дары. Словом, сделал все, как надо! А ты словно сомневаешься в том, что свадьба настоящая!

— Ах, господин! Вам совсем невдомек, что этот Чжан — страшный прохвост и мошенник. Я вовсе не сестра его, а жена. Поскольку я недурна собой, он решил с моей помощью приманивать разных мужчин. Он говорил им, что я, мол, вдова, хочу выйти замуж и что он-де может сосватать. Многие охотники до женского пола не прочь были взять меня в жены, а он ради выгоды охотно отдавал меня им и даже сговорных подарков не брал. Мне было нестерпимо стыдно, я никогда не ложилась в постель к чужому мужчине, чтобы не подвергать себя еще большему позору. Проходило несколько дней, и Проныра вместе со своими дружками, такими же мошенниками, как и он, являлся к тому человеку и начинал угрожать, говоря, что тот, мол, обманом захватил чужую жену. Затем он отбирал у него все, что было, а меня уводил с собой. Поскольку тот человек находился на чужбине, ему вовсе не хотелось влезать в судебные дрязги, и оставалось лишь смириться с обидой и проглотить пилюлю. Такой обман удавался ему много раз.

Как-то на днях я собралась съездить на кладбище — к матушке на могилу (вовсе не к мужу, который будто бы умер). На обратном пути я встретила вас, господин. И тут у Проныры снова родился коварный план. Тогда я подумала: неужели всю свою жизнь придется мне жить обманом? Ведь рано или поздно правда всплывет наружу, и будет беда. А если ничего и не произойдет, все равно мне больше невмоготу терпеть эти тайные встречи, грубые ласки, хотя я и сохранила чистоту и не дала себя испоганить. Несколько раз я говорила Проныре, но он даже слушать не хотел. Тогда я решила действовать на свой страх и риск — клин надобно вышибать клином! Если встречу человека, который придется мне по душе, отдам себя ему и убегу с ним отсюда. И вот сейчас я встретила вас. Мне нравится ваша мягкость, ваша искренность и честность, ваши изысканные манеры. Я хотела бы уехать отсюда, но боюсь, что муж отыщет меня и станет вас запугивать. У вас, господин, большие связи в столице, поэтому я охотно вверяю себя в ваши руки. Но только здесь я не буду в безопасности. Прошу вас, этой же ночью увезите меня в другое место — куда-нибудь к вашим друзьям, чтобы никто об этом не знал. Вы видите, я сватаю сама себя! Оцените же мои чувства!

Цаньжо находился в полной растерянности.

— Как я признателен тебе! — вскричал он, придя в себя от изумления. — Если бы не ты, я попал бы в ловушку.

Он подбежал к двери и, позвав слугу, велел ему немедленно складывать вещи. Хуэйнян села на ослика, слуга поднял короба с вещами, и они тронулись в путь. Перед уходом Цаньжо сказал хозяину, что срочные дела заставляют его вернуться домой.

Шэнь Цаньжо знал, что его друг Хэ Чэн живет в столице со своей семьей, и этой же ночью направился прямо к нему. На их стук ворота тотчас открылись. Шэнь в подробностях рассказал о том, что произошло, и попросил убежища для себя и жены. Дом Хэ Чэна был просторный, и гостям отвели помещение с двумя двориками. Но об этом мы рассказывать не будем, а вернемся к Проныре.

Действительно, на следующий день Чжан Проныра вместе со своими дружками бездельниками появился в гостинице, надеясь поживиться за счет Шэня. Видят, комнаты, где жил молодой ученый, пусты, все двери распахнуты настежь. Шэнь и его жена исчезли. Проныра бросился к хозяину.

— Куда девался тот цзюйжэнь, что вчера поженился? — закричал он.

— Ночью уехал, — ответил хозяин.

В столичном городе было такое правило: если ты дал хозяину арендные деньги за дом, то живи себе на здоровье. Куда ты уходишь, куда направляешься — хозяина не касается. Вот и сейчас гость куда-то уехал, а куда — хозяина совсем не интересовало.

— В погоню! — заорали мошенники после минутного замешательства.

С шумом и гамом они побежали к пристани, что у затона Чжанцзявань. Однако же место это большое, где искать беглецов — неизвестно.

В доме Хэ Чэна Шэнь Цаньжо с молодой женой прожили два месяца. Все это время Шэнь читал книги, готовясь к испытаниям. Но вот вывесили щит весенних экзаменов и возвестили о результатах. Цаньжо успешно прошел все три тура. Воистину: весенний гром прогремел, и все услышали его первые раскаты! Появился «золотой щит» с именами выдержавших кандидатов. Шэнь Цаньжо удостоился звания цзиньши третьей степени и должности начальника уезда Цзянъинь, где, как известно, в свое время служил Цзи Цин. Так Лу Хуэйнян нежданно-негаданно стала женой уездного начальника. Через несколько дней, когда была выдана грамота на должность, Шэнь вместе с молодой женой тронулся в путь к месту назначения. В это время его друг Фан Чан как раз должен был ехать в командировку в Сучжоу. Он предложил Шэню казенное судно. Вот так и сбылись слова, сказанные сюцаю во сне: «Клей птицы луань скрепил брачную нить, и две неразлучницы-утки в танце сошлись».

Впоследствии Шэнь Цаньжо стал генерал-губернатором. Лу Хуэйнян родила ему сына, который в свое время получил ученую степень. До нынешнего дня весь их род процветает и живет в высоком почете. Есть такие стихи:

И дева-рыцарь, верно, должна

высоко оценить Хуэйнян —

В случайном встречном смогла она

обрести достойного мужа.

Мошенник использовать не сумел

хитро задуманный план —

Честные люди способны раскрыть

и самый ловкий обман.

Красотка Мо просчиталась[175]

В стихах говорится:

Слива вянет с годами,

высыхает персика ствол,

Баран меняет свой облик,

и умирает вол.

Но вечно живет обида:

сколько б ни минуло лет,

В сердце она оставляет

неисчезающий след.

Рассказывают, что в эпоху Сун жил один чиновник-письмоводитель Хуан Цзе — уроженец уезда Даюй области Наньань[176]. Он был женат на некоей Ли Четвертой, женщине, к слову сказать, легкомысленной и склонной к любовным связям с мужчинами из породы ветротекучих[177]. Ли Четвертая, родив письмоводителю сына (ему исполнилось сейчас вот уже три года), нисколько не заботилась о ребенке и по-прежнему занималась своими любовными делишками. Как-то раз письмоводителю пришлось по служебным делам отправиться в управу и провести там дней десять или более. Ли Четвертая не замедлила воспользоваться отсутствием мужа. Она спуталась с каким-то шалопутом (имя его мы запамятовали) и убежала с ним из дома, прихватив с собой ребенка. Когда они вышли за городские ворота, ребенок, испугавшись непривычного, принялся плакать. Мать немедля засунула мальчика в придорожную траву, а сама с полюбовником отправилась дальше.

Как раз в то же время шёл из города ремесленник по имени Ли-сань — Третий Ли, который направлялся по делам в деревню. Невдалеке от городской стены услышал он плач младенца, доносившийся из зарослей трав. Поспешил на крики — точно, ребенок, и заливается во весь голос. А рядом с ним никого: ни отца, ни матери. Ли-сань пожалел дитя и взял его на руки. Почувствовав ласку, ребенок сразу же замолчал, хотя человек был чужой. И понятное дело — долгое время лежал он один-одинешенек и горько плакал от страха.

Надо вам сказать, что Ли был человеком бездетным и сейчас очень обрадовался, решив, что само Небо дало ему сына. Завернув ребенка в тряпицу, отнес он его домой. Симпатичный и смышленый, мальчик понравился всем родственникам. Так ребенок остался в доме Ли и стал его сыном.

А теперь нам пора вернуться к письмоводителю Хуан Цзе. Закончив дела в управе, он вернулся домой, а там все пустынно и тихо, не видать ни души: ни жены нет, ни сына. Встревоженный, бросился он к соседям, а те объяснили, что дня через два-три, как ушел он на службу, жена взяла ребенка и куда-то ушла.

«Мы смотрим, — сказали соседи, — ворота закрыты, в доме тихо, — видно, пошла к своей родне».

Больше они ничего не сказали.

Хуан Цзе не на шутку перепугался. И понятно, кому-кому, а ему-то уж было известно о нраве супруги. Побежал к одним родственникам, к другим, но нигде и следов не обнаружил. Пришлось писать бумагу о розыске, в которой он обещал десять связок монет тому, кто принесет хоть какую-то весть.

Однажды случайно он проходил мимо дома Третьего Ли, как раз в то время, когда тот играл с мальчиком возле ворот. Письмоводитель внимательно посмотрел на дитя. Сомнений не было — его сынишка!

— Это мой ребенок! Как он попал сюда? — спросил письмоводитель. — Где его мать?

— Какая мать? — удивился ремесленник. — Я его подобрал в траве.

— У меня пропала жена, все знают об этом — я дал объявление. Если ребенок здесь, значит, и женщина недалече. Видно, ты с ней спутался и она сейчас хоронится у тебя! Говори по-хорошему!

— Ничего я о ней не знаю! А дитя я нашел!

Хуан Цзе, вцепившись в Ли-саня, принялся громко кричать об обиде, нанесенной ему. Крики, понятно, всполошили соседей. Все сбежались на шум, и появились местные власти. Хуан начал им объяснять. В разговор вмешались соседи.

— У Третьего Ли детей не было, и где он подобрал младенца — не очень понятно, — говорили в толпе. — Кто мог подумать, что это ваше дитя!

— Если мой ребенок у него, значит, и жена моя здесь. Они вместе его утащили!

— А вот этого мы знать никак не можем, — сказали соседи.

— Никакой женщины я не видел! — разволновался Ли. — Я подобрал ребенка в траве. Вижу, плачет младенец, я пожалел его и принес домой. Если он ваш, забирайте, только, конечно, привык я к нему. Что до женщины, то зря на меня наговариваете!

— Зря, говоришь? Мать твою так! А ты знаешь, что я повсюду развесил бумагу о розыске! Я тебя заставлю сознаться в управе! Распутник! — Хуан Цзе снова обратился к соседям: — Придется вас потревожить, почтенные! Помогите мне стащить его в уездную управу. Здесь человека украли, и вы все ответите, если преступник уйдет от возмездия!

— Нет на мне никакой вины, и я не собираюсь никуда убегать! — сказал Ли. — Пойдем к начальнику, там все разъяснится!

Хуан Цзе вместе с соседями повел ремесленника в управу, прихватив с собою и ребенка.

Письмоводитель написал жалобу, в которой подробно изложил обстоятельства дела, и подал начальнику уезда. Чиновник тотчас приступил к допросу Третьего Ли, который не таясь рассказал, что подобрал дитя в траве у дороги и принес к себе домой.

— Больше ничего я не знаю! — закончил он.

— Ложь! — воскликнул начальник уезда. — Из дома письмоводителя исчезли двое, из коих один оказался у тебя. Куда же девался второй? Не иначе, ты учинил мерзкий сговор и кражу! Под батогами сознаешься!

По приказу начальника стражники поволокли беднягу к пыточному стану и принялись нещадно бить. Били долго, пока, как говорится, один будда не появится на свет, а второй не взлетит на Небо. Но ремесленник стоял на своем.

Надо вам сказать, что в уездной управе служили больше двадцати чиновников, таких же, как наш письмоводитель Хуан. Желая сохранить лицо и поддержать сослуживца, они пришли к начальнику уезда и, пав на колени, умолили его допросить преступника со всей строгостью. Начальник усилил наказание, и Третий Ли, не выдержав пыток, признался:

— Я уже давно приметил жену Хуана с младенцем. А поскольку своих детей у меня не было, я решил ребенка украсть, а женщину прикончить. Уж раз меня поймали и разоблачили, я готов принять смерть!

— Где тело? — спросил уездный начальник.

— Бросил в реку, побоялся, что могут найти.

Записав показания Ли, начальник уезда составил бумагу, в которой, определив состав преступления, повелел бросить ремесленника в узилище, предназначенное для смертников. Уездному стряпчему он приказал заготовить другой документ — сопроводительную бумагу в область. Стряпчий, который, как и все, стоял на стороне Хуан Цзе, расписал суд так, что придраться к чему-то было никак невозможно. Документ составили двадцать девятого дня восьмой луны в девятнадцатый год эры Наследованной Радости[178] и в сей же день преступника вывели из темницы, чтобы отправить в область. Поскольку злодей совершил убийство, его заковали в железа, а на шею надели тяжелую колодку — кангу. Он стоял на коленях в зале суда, ожидая, когда огласят решение.

Неожиданно все вокруг потемнело. На небе собрались черные тучи, средь них засверкали молнии, раздались раскаты грома. И тут случилось непонятное. Канга на преступнике вдруг развалилась на части. Послышался новый удар грома, и стряпчий, упав на пол, испустил дух. Снова загрохотал гром. Неизвестно откуда налетевший вихрь сорвал с двадцати чиновников-письмоводителей шляпы и унес их прочь. Начальник уезда дрожал от ужаса. Мало-помалу он пришел в себя и приказал осмотреть тело внезапно скончавшегося стряпчего. Подчиненные подбежали к трупу и увидели, что на спине начертаны старинной вязью четыре красных знака: «Третьего Ли осудили несправедливо!» Уездный начальник обратился к ремесленнику с вопросом, но тот будто потерял рассудок: стоит истуканом и ничего не соображает.

— Как случилось, что канга распалась на части?

Смысл вопроса наконец дошел до несчастного.

— Ваша светлость, не ведаю, как она развалилась! — сказал Ли. — У меня вдруг потемнело в глазах, словно одурь какая напала. Ничего я не соображал.

Начальник понял, что в деле допущена досадная ошибка.

— Отвечай, откуда все-таки взялся младенец? — спросил он.

— Его кто-то оставил в траве, а вот кто — я не знаю. Плакал он горько, ну, пожалел я дитя и взял его домой. А о жене Хуана, ваша светлость, я правда ничего не знаю. Сознался потому лишь, что не мог больше терпеть мучений.

Начальник уезда почувствовал, что подсудимый говорит правду.

— По всей видимости, ты и впрямь здесь ни при чем!

Чиновник, испытывая угрызения совести, повелел освободить Ли-саня, а стражникам вместе с письмоводителем Хуаном наказал заняться поисками женщины. Через какое-то время ее нашли, правда в чужих краях. Только тогда начальник уезда окончательно убедился, что вершить дела Поднебесной лишь по подозрению — значит напрасно обидеть невинного. Вряд ли бы смог оправдаться ремесленник Ли, если бы не дух грома, который явил перед всеми свое знамение.

А сейчас мы поведаем еще об одном человеке, от которого с чужим мужчиной убежала жена, из-за чего возвели напраслину на соседа и чуть было не довели его до гибели. Но, к счастью, все образовалось и правда в конце концов всплыла наружу. Как мы увидим, эта история напоминает предшествующую — ту, что случилась в уезде Даюй. Ну а сейчас ничтожный потихоньку да полегоньку расскажет ее вам. Вот только послушайте стих:

Тайную встречу в тутах[179]

не удалось утаить.

Из-за малой ошибки

протянулась подлунная нить[180].

А когда наконец собрались

давнюю тяжбу решить,

Не ведали, что случайность

сможет вес изменять.

Рассказывают, что в селении Чжанцзявань Северной Чжили проживал некий Сюй Дэ, служивший в городском приказе порученцем. У него была жена по фамилии Мо, по виду весьма симпатичная, но с небольшим изъяном — была она падка до вина, а стоило ей выпить, как сразу теряла голову и загоралась любовным нетерпением. Приманивая посторонних мужчин и всячески обольщая их, она договаривалась с ними о тайных встречах. По соседству с семьей Сюя жил молодой вертопрах Ян Второй, такой же, как и она, любитель ветра и луны. Склонный к легкомысленным развлечениям, этот бездельник и шалопай не имел никакого порядочного занятия. Ян Второй постоянно заигрывал с красоткой Мо, и она его ухаживания принимала весьма охотно. Словом, они очень быстро нашли общий язык, и само собой, соседи скоро об этом узнали. Красавица Мо дарила Яна пылкой любовью, но привечала и других мужчин, которые обычно проникали к ней в дом, пользуясь подставной лестницей.

Сюй Дэ часто подолгу отсутствовал: то был занят по службе в своем ямыне, то уезжал в другие места на месяц и больше. Отлучки мужа были любовникам кстати, и они проводили время как настоящие супруги. Скоро, однако, Сюй Дэ, обеспокоенный тем, что в доме у него неладно — все вкривь да вкось, решил найти себе на службе помощника. Теперь ему не надо было ежедневно ходить в управу, и он часто оставался дома. Муж очень скоро приметил, что жена занимается непотребством с Яном Вторым. Обратился к соседям по улице: спросил у одного, узнал у второго, и те рассказали — коротко, но ясно. Тогда Сюй Дэ решил поговорить с женой начистоту.

— Плохо ли, хорошо ли, а мы прожили с тобой много лет, и есть у нас в доме лишняя чашка риса, — сказал он. — А посему надобно соблюдать приличие, не смешить людей.

— Кого еще смешить? — притворилась жена.

— Если в колокол не ударить — он сам не загудит, в барабан не стукнешь — он не загремит, — ответил муж. — Одним словом, кто не хочет, чтобы люди знали о его безобразиях, пусть лучше их не делает. О твоих же шашнях все говорят в открытую. Поэтому голову мне не морочь! И запомни, с сегодняшнего дня веди себя пристойно!

Слова мужа попали в точку. Жена попыталась было словчить и отговориться пустыми фразами, однако спорить побоялась, чувствуя, что правда уже просочилась и надуть никого не удастся. Ее охватили печальные мысли: «Мы с Яном жили в свое удовольствие, как настоящие супруги, стараясь не разлучаться даже на мгновение. Сейчас мужу все стало известно, и он примет строгие меры. Что же делать? Надо посоветоваться с Яном… Лучше всего, наверное, собрать пожитки и бежать с ним в другую область. Там мы заживем припеваючи!» Эта мысль крепко запала ей в голову. Однажды в отсутствие мужа она договорилась с Яном о тайном свидании.

— Меня здесь ничего не связывает, мы можем пойти с тобой куда угодно, — сказал Ян Второй при встрече. — Но только чтоб идти в чужие края, нужны деньги — как-то надо кормиться!

— Я захвачу кое-что из одежды, — успокоила его Мо. — На первое время хватит. Нам бы только закрепиться, а там мы займемся каким-нибудь подходящим делом.

— Верно!.. Вот что, ты пока собирайся, а потом уж решим, куда нам податься.

— Я буду ждать подходящего случая, подам тебе знак — и мы убежим. Только не проговорись! — предупредила она.

— Уж это само собой! — сказал Ян.

Договорившись о делах, любовники нежно расстались.

Когда через несколько дней муж возвратился домой, он застал жену чем-то встревоженной. Узнав, что в его отсутствие снова наведывался Ян Второй, муж сказал:

— Если я его встречу, разрублю пополам!

Жена через близких людей сообщила любовнику, чтобы он не появлялся, и Ян с этих пор обходил дом Сюя стороной. Мысль о побеге с любовником так крепко вошла в голову женщины, что она совсем перестала думать о хозяйстве. Ну, а муж для нее стал как бельмо на глазу.

Надо сказать, что женщина по своей природе — существо непостоянное и даже шальное. Скажет одно, а сделает другое, да и в словах одна путаница. То она тупа и бесчувственна, как истукан, а иногда смотришь — в голове у нее что-то и есть, но толку-то все равно маловато. Такова была и красавица Мо. А тут еще, как на грех, пропал Ян Второй — ведь она не велела ему приходить. За обедом или за чаем она только и думала о возлюбленном и от этих дум совсем потеряла голову и вконец извелась.

Однажды она сказала мужу, что сговорилась с соседками поехать в храм на богомолье. Зная свою жену, Сюй не позволял ей покидать дом, но тут в простоте душевной (а северяне, известно, народ простодушный) он сказал себе так: «Все это время я держал ее в строгости, и она, по-моему, сейчас не в себе. Как бы еще не заболела. Пусть съездит, прогуляется!»

По обычаям, заведенным на севере, женщина свободно выходит из дома и может идти куда заблагорассудится. Муж, у которого всегда найдутся дела, ее не сопровождает. Так и сейчас: красавица Мо, купив изображения священных животных[181] и снедь для жертвоприношений, отправилась в горный храм с несколькими женщинами. Паланкины с богомолками торжественно выплыли из городских ворот. По этому поводу можно сказать:

В чертогах луны и дыма[182]

оказалась жена-блудница.

Узником стал счастливый любовник

в страшной темнице.

Только если воды отхлынут,

морское дно обнажится,

В тазу, только если он перевернут,

солнечный луч отразится.

Рассказывают, что за воротами Цихуамынь жил некий Юй Шэн, малый здоровый, крепкий и донельзя распутный. Наглый и коварный, он не знал никаких приличий и всегда был рад испоганить женщину из хорошей семьи. К тому же из всякой пакости он умудрялся извлечь выгоду и при любом случае свершить непотребное дело. Этот Юй Шэн (заметим, что он приходился красавице Мо родственником по линии дяди) часто захаживал в дом Сюй Дэ, давно ожидая удобного момента, когда красотка попадет к нему в лапы. Он чувствовал, что с ее стороны не встретит особого отпора. Эта мысль застряла у него в голове, не давая покоя. В тот день он, как обычно, праздно стоял у ворот, когда заметил приближающиеся паланкины. По-воровски вобрав голову в плечи, он стал разглядывать женщин и вдруг в одном паланкине через щелку в занавеске приметил свою родственницу Мо. Увидев связки бумажных денег[183], он сообразил, что женщины направляются в храм. Сзади с коробами и корзинами шли слуги. Богомолки, как водится, в храме собирались повеселиться и немного выпить и закусить.

«Если пойти за ними следом, вряд ли что получится. Пустая затея! — подумал беспутник. — Око, как говорится, увидит, да зуб не почувствует… К тому же с ней посторонние женщины, заигрывать при них неудобно. Лучше приготовлю дома вина и закуски и буду ждать ее здесь. Когда она поедет обратно, приглашу к себе, будто на обед. Вряд ли кто меня заподозрит — ведь все же я родственник… А уж сестрица Мо — это я знаю точно — любит пригубить чарку-другую. Женщина она щедрая и мужчине вряд ли откажет. А раз будет она под хмельком, я мигом ее подцеплю на крючок. Дельный план!»

Приняв такое решение, он со всех ног бросился в торговый ряд, купил там рыбы и мяса, орешков и свежих фруктов и всяческих других закусок. Принес покупки домой, разложил на столе, постарался, чтоб было поаккуратнее. На сей счет есть такая поговорка:

Ароматные яства — наживку —

приготовил он неспроста:

Ждет, когда на крючок

попадется самка кита.

Мо, вместе с подружками воскурив благовония и побывав во всех приделах храма, расположилась в сторонке на лужке. Носильщики принесли короба с закусками и бутыль с вином, и женщины принялись закусывать. Подруги Мо, к вину особенно не привыкшие, все же выпили по чарке-другой, но не больше. Зная, что Мо на выпивку горазда, они стали уговаривать ее не стесняться. Красавица не заставила себя долго упрашивать. Взяв чарку, она тут же ее осушила, а вскоре прикончила и всю бутыль, которую привезли с собой. Понятно, что она изрядно захмелела.

Тем временем стало темнеть. Женщины стали собираться и поспешили к паланкинам. Процессия тронулась в путь. Когда приблизились к дому Юй Шэна, он выскочил вперед и, встав перед паланкином Мо, отвесил низкий поклон.

— Сестрица! — сказал он. — Наверное, а пути тебя измучила жажда. Зайди в мое убогое жилище, испей чашку чая.

Возбужденная от выпитого вина, женщина благосклонно взглянула на родственника, к заигрываниям которого к тому же давно привыкла, и приказала носильщикам остановиться.

— Вот ты, оказывается, где живешь, братец! — проговорила она, выйдя из паланкина и поздоровавшись.

— Прошу в мой дом, сестрица, отдохни! — Юй Шэн расплылся в улыбке.

Красавица Мо, все еще под хмельком, направилась за хозяином в комнаты. Видя, что она встретила родственника, подруги уехали, а носильщики паланкина Мо остались возле ворот. Юй Шэн провел женщину в комнату, где она увидела стол, заставленный яствами и сосудами с вином.

— Братец! К чему такие расходы? Зачем все это? — воскликнула Мо.

— Ты у меня никогда не бывала в гостях, — ответил Юй. — Этим скромным угощением и бокалом легкого вина я хочу выразить свое уважение!

С этими словами он разлил вино в чарки и стал усердно потчевать гостью. Как он наметил заранее, никого из слуг в этот день за столом не было, он делал все сам. Здесь уместно вспомнить одну поговорку:

Чай — посредник для тех, кто хочет

любовью натешиться всласть.

Вино — это сводня для тех, кого

сжигает любовная страсть.

Красавица Мо была и раньше навеселе, а тут еще подбавил вина хозяин, перед просьбами которого она никак не могла устоять. Словом, она выпила еще и еще, при этом делая вид, что очень стесняется. А Юй Шэн, как говорится, умело работал веслом, медленно подводя лодку к ошалевшей рыбине. Выпитое вино скоро дало о себе знать. В сердце женщины вспыхнул огонь любострастия. Красотка Мо принялась закатывать глаза, бросать томные взгляды, откликаться на рискованные шутки. Юй Шэн подсел к ней поближе. Налив бокал, он предложил выпить его пополам и, вытянув шею, сделал глоток. Красавица Мо также отхлебнула глоток и при этом показала кончик своего язычка, который сладострастник не преминул чмокнуть. В их груди мигом вспыхнули весенние чувства. Тесно прижавшись друг к другу, они устремились к ложу, скинули лишние одежды и принялись за дело…

Она, опьяненная,

отдается любви без опаски,

Он, еще трезвый,

дарит страстные ласки.

Она во хмелю похожа на бабочку,

что вдохнула цветочный дурман.

Он бешеным шмелем рвется к бутону,

хотя не так уж и пьян.

Она, обуянная страстью,

разгорается все сильней.

Он, сохраняя рассудок,

наблюдает с улыбкой за ней.

Как их любовь непохожа,

как различны ее проявленья!

Но оба переживают

лучшие в жизни мгновенья.

В пылу любовного сражения женщина ненароком обмолвилась, назвав Юй Шэна Яном, и тот сразу сообразил, что у Мо есть полюбовник, имя которого она спьяну выболтала.

«Ах, потаскушка! Ты даже сейчас его вспоминаешь! — подумал мошенник. — Но я тебя одурачу — выведаю все твои секреты!» А вслух сказал:

— Скажи, а как мы будем делить наши радости впредь?

— Я на днях тебе говорила, что, как только сложу свои вещи, мы с тобой убежим. Дождаться бы удобного случая! — ответила пьяная женщина. — Подойдет осенний срок[184], и мой муж (чтоб его пристукнуло!) уйдет в свою управу по казенным делам. Вот тогда как-нибудь вечером мы и убежим.

— А если не получится? Что тогда?

— Главное — приготовь лодку. Когда он вернется из ямыня и догадается о побеге, будет поздно — нас не догнать.

— А знак какой дашь? Ведь осенние ночи темные!

— У ворот хлопнешь в ладоши, а я откликнусь и тотчас тебя впущу. Я уже давно все обдумала… Только не промахнись!

Она пробормотала еще что-то, но понять уже было трудно. Однако главное Юй Шэн ухватил и крепко запомнил.

Но вот, как говорится, дождь кончился, а тучи рассеялись. Красавица Мо привела в порядок прическу и спустилась с ложа. Голова у нее кружилась, перед глазами плыли круги. Юй Шэн позвал носильщиков, дал им выпить и закусить, затем помог красавице Мо влезть в паланкин, и процессия удалилась. Довольный, Юй Шэн вернулся в дом. Наконец-то его давнишние планы сбылись и ему удалось сорвать такой прекрасный куш. Еще бы не радоваться!

— Чудеса! Кто мог подумать, что она сговорилась бежать с этим Яном? — Он ухмыльнулся. — Разболтала мне все сокровенные планы, приняв за своего любовника. Смех, да и только! Само собой, надо воспользоваться! Той темной ночью найму я лодку и умыкну красотку — обрежу ленту, как говорится в этих случаях! Увезу голубку в дальние края и там уж попользуюсь всласть. Складно получилось! Очень складно!

У Юй Шэиа нрав был такой: раз что-то наметит — вынь да положь. Как говорят, где зудит, там и почешет. Словом, он нашел подходящую лодку и стал дожидаться срока. Но об этом мы пока умолчим.

Расскажем о том, что красотка Мо, вернувшись домой, весь следующий день провалялась от выпитого накануне вина. Свой визит к Юй Шэну она помнила плохо — будто во сне дело было. Все позабылось, думала она лишь об одном — о побеге. Нужные вещи она уже давно собрала и ждала лишь удобного случая, когда они с Яном смогут бежать. Кто бы, однако, подумал, что Ян не придаст всему этому большого значения, хотя он и помнил о договоре, так как обсуждали побег не раз и не два. В общем, Ян Второй никаких приготовлений не сделал.

Наступила пора осеннего срока. Поздно вечером во вторую стражу красавица Мо, с нетерпением ожидая условного знака, наконец услыхала снаружи хлопок в ладоши. Она подала ответный знак, как они заранее договорились, и, отворив дверь, вышла наружу. Чтобы никто не заметил, она погасила в доме огни и в темноте не разглядела, что за человек перед нею, — да и кому же быть, кроме Яна? Она поспешила в дом и принялась вытаскивать короба и корзины. Мужчина принимал вещи одну за другой и укладывал в лодку. Осталось лишь затворить за собой дверь. Он помог ей забраться в лодку, и суденышко, отойдя от берега, быстро устремилось в темноту. Беглецы тихо, почти шепотом перекинулись несколькими фразами. Красавица Мо, взволнованная событиями, не обращала внимания на спутника, она очень устала от всех дневных беспокойств и только сейчас постепенно приходила в себя. Беглецы поговорили немного, но разговор не клеился — мужчина отвечал как-то неохотно. Делать ей было решительно нечего. Красавица Мо, склонивши голову, задремала, не снимая одежды.

Забрезжил рассвет. Их лодка плыла по Лухэ и уже находилась в ста десяти ли от дома. Женщина разомкнула веки и, взглянув на своего спутника, к удивлению, обнаружила, что перед нею не Ян, а Юй Шэн, который живет за воротами Цихуамынь.

— Как ты здесь очутился? — В ее голосе послышался испуг.

— Чего забеспокоилась, сестрица? Ведь ты же сама назначила этот побег, — Юй Шэн рассмеялся. — В тот день по дороге из храма ты завернула к моему очагу и не погнушалась скромным столом. Благодарствую, что ты не отвергла мои ласки и одарила своею любовью. Ты что, запамятовала?

Красавица Мо сидела недвижимая, стараясь вспомнить, что произошло в тот злополучный день. В ее сознании всплыли отдельные картины.«…Я пила у него вино, потом мы побаловались любовью. А что было потом?.. Наверное, я обозналась и выболтала свой секрет, а когда пришла в себя, все позабыла. Думала, что договорилась с Яном, а на самом деле рассказала Юй Шэну. Если все это так, мне остается помалкивать и безропотно следовать за ним… Вот только как бы сообщить Яну?»

— Куда мы едем, братец? — спросила она.

— В Линьцин! Это большое селение с пристанью. Там у меня есть знакомый. Немножко поживем у него, пока я не подыщу себе занятие. Будем с тобой нежиться в одном гнездышке. Ах, какое это удовольствие!

— У меня среди вещей схоронены деньги. На какое-то время нам хватит. Можешь взять на прожитье.

— Прекрасно! — обрадовался Юй.

Итак, красавица Мо и Юй Шэн направились в Линьцин.

В этом месте наш рассказ о беглецах прерывается, и мы должны возвратиться к Сюй Дэ. Закончив в ямыне свои дела, он возвратился домой, а там тихо и пусто — все вещи, хранившиеся в сундуках да баулах, исчезли.

— Потаскуха! — выругался Сюй. — Наверное, убежала со своим полюбовником!

Он пошел расспросить соседей, а те сказали:

— Видно, она исчезла ночью. Утром мы посмотрели — дверь на запоре, а что творится внутри — нам неизвестно. Ты, верно, и сам понимаешь, с кем она убежала.

— Наверняка она сейчас у Яна. Больше ей негде быть!

— Догадаться нетрудно! Мы думаем то же! — поддакнули соседи.

— Почтенные! — обратился к ним Сюй. — Раньше я скрывал безобразие, что творится в моем доме, но сейчас все равно оно всплыло наружу. Ясно, что это делишки Яна Второго, и без суда здесь не обойдешься. Поэтому прошу двоих из вас быть у меня в свидетелях. А сейчас я пойду к этому Яну и устрою скандал. Пусть ответит, где моя жена.

— Если дойдет до суда, само собой, будем свидетелями, — сказал кто-то из соседей. — Твоя история всем известна.

— Очень прошу вас, почтенные, уж вы потрудитесь! — сказал Сюй. Кипя от злости, он устремился к дому Яна Второго и подошел как раз в тот момент, когда Ян выходил из ворот.

— Куда девал мою жену, где ее спрятал? — Сюй схватил соперника за грудки. Ян хотя и не понял, в чем дело, но все ж оробел, поскольку чувствовал себя виноватым.

— Чего пристаешь! Ничего я не знаю! — испуганно оправдывался он.

— Нечего юлить! У нас на улице все знают, что ты путался с моей женой. Вон и свидетели! Пойдешь со мной в управу!

— Знать не знаю, куда пропала твоя жена! Я сижу дома, а он, видите ли, требует жену! Да еще и в управу тащит неповинного человека!

Но Сюй Дэ не стал ничего слушать. Вместе с соседями потащил он Яна в сыскной приказ, где все его хорошо знали. Яна Второго сразу же бросили в темницу. На следующий день Сюй Дэ настрочил жалобу о краже жены и передал ее на имя столичного прокурора, откуда последовало распоряжение произвести самое строгое дознание. Чиновник по уголовным делам без промедления приступил к допросу, но Ян Второй все начисто отрицал. Тогда Сюй Дэ привел соседей, которые подтвердили, что Ян блудил с женой Сюя. Чиновник велел принести пыточный инструмент. Не выдержав истязаний, Ян сознался, что он имел с женщиной непристойную связь.

— Если с ней блудил, значит, ее и увел! — сказал чиновник.

— Блуд я с ней не скрываю, а вот что украл ее — этого на себя не возьму.

Чиновник допросил соседей и Сюя:

— А может быть, эта Мо еще с кем грешила? Кто-то еще был у нее?

— Больше как будто никого не было, — ответил Сюй. — Греховодила только с Яном Вторым.

— Крутил с ней лишь этот Ян, это все знают, — подтвердили соседи. — О другом разговоров вроде бы не было!

— И ты еще смеешь отрицать! — закричал чиновник. — Куда девал женщину? Признавайся.

— Нет ее у меня! Не знаю, куда она подевалась! — взмолился несчастный.

Рассвирепевший чиновник велел подчиненным усилить пытки, и Ян, не выдержав, признался:

— Мы договорились с ней о побеге, только до конца не решили, потому как сам я бежать не хотел. А вот что с ней стряслось потом — этого сказать не могу!

— Если вдвоем замыслили побег, а сейчас ее нету, значит, твое это дело. Ты ее где-то скрываешь, и вы распутничаете по ночам. А здесь изворачиваешься и хитришь! Ничего! Посидишь в темнице дней пять, может, тогда признаешься, где прячешь чужую жену!

Яна Второго бросили в тюрьму, а через несколько дней учинили новый допрос. Но Ян отвечал, как и прежде, ни в чем он другом не сознался. В управу то и дело наведывался Сюй Дэ, после его прихода заключенному учиняли очередную пытку и били нещадно батогами пониже спины, но дело так и не прояснилось. Об истории, в какую попал Ян, можно сказать поговоркой несколько простоватой, но точной:

Кусок украл черный кобель,

а белому — нагорело.

Беда непременно нагрянет

в наказанье за черное дело.

Ян Второй, несмотря на побои и пытки, не взял вину на себя и по-прежнему твердил, что на него возводят напраслину. Тогда его отправили на допрос в другой ямынь, но и там повторилось то же. Однако ж отпускать Яна на свободу было не положено. Как-никак, а блуд доказан, и женщина исчезла. Кое-кто сомневался в вине подсудимого и советовал Яну написать объяснение, наконец, заплатить кому надо и попросить учинить розыск пропавшей. Но в ямыне девять чинов из десяти были уверены, что жену Сюя умыкнул Ян, и, конечно же, никто из них не собирался за него вступиться. Видно, ему суждено было расплачиваться за свое любострастие. А сейчас послушайте стихотворение:

Издавна женские чары

таили в себе беду.

Распутство всегда порождало

горестей череду.

Хоть Ян и не был виновен,

что сбежала чужая жена,

Но злосчастья его причина

разве вам не ясна?

Итак, Ян Второй попал в весьма запутанную историю, которую трудно было разрешить и за несколько лет.

Здесь мы на какое-то время оставим Яна в стороне и вернемся к Юй Шэну, который, как известно, вместе с красоткой Мо приехал в Линьцин. Он снял домик, и беглецы прожили какое-то время, балуя друг друга любовными ласками. Но хотя красавица Мо и отдала свое тело Юй Шэну, она принимала его любовь без радости, так как постоянно вспоминала Яна Второго. Целыми днями она сидела задумавшись и тяжело вздыхала, а из груди ее нередко вырывались стоны. Так любовники прожили месяца два, и Юй в конце концов понял, что меж ними лада не будет. И он потерял покой. «Вещи и деньги, что мы привезли с собой, вот-вот кончатся, а я никакого ремесла не знаю. Что делать? А тут еще чужая жена — этакое неудобство! История с ней рано или поздно всплывет наружу. Одним словом, здесь оставаться нечего, надо подаваться в родные края. А женщину я продам — найду подходящего покупателя. Бабенка она смазливая, может, заработаю на ней лянов сто, а то и побольше. Этих денег вместе с ее вещами мне хватит надолго».

Вскоре Юй Шэн узнал, что у Линьцинской переправы, возле почтовой станции, находится веселое заведение какой-то мамаши Вэй, которая держит в нем довольно много «напомаженных головок». Узнав, что хозяйка нуждается в пополнении, Юй Шэн послал к ней знакомого для переговоров, и мамаша Вэй не замедлила пожаловать к Юю, чтобы самой оценить товар. Они сошлись на восьмидесяти лянах, которые хозяйка притона и передала Юй Шэну. Оставалось дело за красавицей Мо. Юй Шэн решил ее обмануть.

— Мамаша Вэй — моя дальняя родственница. Большой души человек, — сказал он Мо. — Надо поддерживать знакомство, почаще бывать у нее, да и тебе не будет скучно в дальних краях. Поскольку мамаша Вэй у нас побывала, нужно и ее навестить.

Как все женщины, красотка Мо была всегда не прочь выйти из дома и поразвлечься немного. Сразу же после разговора с любовником она принарядилась, привела в порядок прическу, а Юй Шэн вышел нанять паланкин. Мамаша Вэй встретила женщину без большого радушия. Ухмыляясь и хихикая, она принялась разглядывать гостью с головы до пят, словно прицениваясь. Когда Мо увидела стайку нарумяненных девиц, в ее сердце закралось сомнение. «Какая же это родственница! — подумала она. — Судя по виду, здесь притон с потаскухами!» Испив чашку чая, она поднялась и раскланялась.

— Куда изволите торопиться? — усмехнулась мамаша.

— Известно куда — домой!

— Какой еще дом? Теперь ваш дом здесь!

— То есть как? — удивилась женщина, и сердце ее захолонуло от страха.

— Ваш муженек, Юй Шэн, продал вас мне и получил с меня восемьдесят лянов серебра.

— Что за глупости? Как можно меня продать, если я сама себе хозяйка?

— Хозяйка или нет — меня не касается. Деньги уже уплачены!

— Я должна поговорить с ним, будь он неладен!

— Ищи ветра в поле! Он небось успел отмерить ли этак семь, а то и все восемь! Разве его теперь сыщешь? Словом, скрепите сердце и оставайтесь у нас, здесь даже очень неплохо! И не сердите меня понапрасну, а не то я возьмусь за палку!

Мо горько зарыдала, осознав все коварство Юй Шэна, который продал ее в заведение Вэй. Любовник нанес ей смертельную обиду. Мамаша Вэй прикрикнула на нее и велела замолчать, иначе, мол, будет ей взбучка. Нарумяненные девицы принялись ее утешать. Попав в капкан, легкомысленная женщина вынуждена была смириться. Она стала певичкой в блудилище мамаши Вэй, или, как говорится, «смешалась с пылью». Так явилось ей воздаяние за то, что она вела себя недостойно, совсем не так, как должно определять себя в жизни приличной женщине.

Не следует честной женщине

преступный вынашивать план,

Предаваться разврату и блуду,

мужа вводить в обман.

Теперь оказалась обманутой

сама блудница жена.

Такова небесная воля,

и всегда справедлива она!

С тех пор как Мо стала певичкой в заведении Вэй, ее часто грызло раскаяние. «Из-за того, что я проговорилась в хмельном угаре, этот Юй (чтоб его покарало Небо!) заманил меня сюда и продал в притон! — думала она. — А ведь я мечтала убежать с Яном и жить с ним припеваючи в чужих краях. Где ж он теперь, мой Ян?.. Интересно, что сделал муж, когда узнал, что я убежала?» Она постоянно думала об этом, а иногда даже рассказывала свою историю какому-нибудь гостю, особенно если тот пришелся ей по душе. Однако жалостливый ее рассказ и слезы не вызывали у мужчин большого сочувствия.

Время летит стрелой, и вот уже прошло года четыре или пять. Как-то в заведении Вэй появился гость. Пришел, как и все, чтобы выпить вина и провести ночь с певичкой. Заметив Мо, он бросил на нее пристальный взгляд, а потом принялся внимательно рассматривать, будто узнал. Лицо мужчины тоже показалось ей знакомым.

— Из каких мест пожаловали, уважаемый господин? — спросила певичка.

— Я из Чжанцзяваня. Мое ничтожное имя — Син Фэн.

— Из Чжанцзяваня? — На глаза женщины навернулись слезы. — А вы, часом, не знаете порученца из ямыня по имени Сюй Дэ?

— Как не знать? Он мой сосед!.. Несколько лет назад у него пропала жена… Не вы ли? Что-то лицо мне ваше очень знакомо!

— Я и есть! — ответила Мо. — Меня обманом увезли сюда, вот я и очутилась в этом притоне… Я тоже вас признала. Значит, вы Син, наш старый сосед!..

Надо вам сказать, что Син Фэн был большим блудодеем. В свое время он нередко засматривался на красотку Мо и всякий раз при виде ее глотал слюнки. Немудрено, что он сразу узнал ее при встрече.

— То, что вы здесь, — не страшно, — проговорил он, — худо, что человек из-за вас страдает!

— Как так? Кто же?

— Ваш муж подал в суд на Яна Второго. Судебное дело тянется уже несколько лет… Ян и сейчас в тюрьме. А уж били его — даже счесть невозможно!..

Эта новость сильно огорчила певичку.

— Я вам что-то хочу сказать, только вечером, — шепнула она, — на людях неудобно.

Ночью, когда они остались одни, Мо поведала Син Фэну:

— То, что у нас с Яном была любовь, — это правда. Но привез меня сюда совсем не он, а Юй Шэн, который обманно назвался Яном. Он-то и продал меня в заведение.

Она рассказала, ничего не тая, всю свою историю от начала до конца и попросила:

— Может быть, вы, как старый наш сосед, расскажете обо мне дома, и муж вызволит меня отсюда. Да и Яна, глядишь, освободят… Это доброе дело вам, конечно, зачтется… Ох, как мне хочется насолить Юй Шэну, через которого я столько претерпела.

— Обязательно о вас расскажу! Непременно! — обещал Син. — Как-никак, а тот и другой — мои земляки. К тому же объявлено вознаграждение. Я непременно сообщу властям, пусть знают правду! Этот шельмец Юй Шэн должен понести наказание! Подумать только, какая гадость!

— Только не забудьте, надо держать все в тайне, чтобы, как говорится, никакой ветерок не просочился! Иначе хозяйка куда-нибудь меня упрячет!

— Об этом знаем лишь мы двое, а я не скажу ни слова! Как только приеду домой, сразу заявлю в управу!

Так они и порешили. Син Фэн, вернувшись в Чжанцзявань, тотчас направился к Сюй Дэ.

— Ваша жена отыскалась! Видел ее собственными глазами!

— Где же она?

— Пойдем к начальнику, там расскажу!

Они направились в сыскной приказ, где Син Фэн подал челобитную. В ней говорилось: «Податель бумаги — Син Фэн из Чжанцзяваня. По делу о злоумышленной продаже человека. Сообщаю, что у жителя нашего селения Сюй Дэ в свое время пропала жена по имени Мо, о чем было тогда же доложено властям, однако женщину так и не нашли. На днях мы собственными глазами видели ее в Линьцине, где она „подпирает ворота“, торгуя собой в притоне некой Вэй. Вышеназванная Мо сообщила, что ее продал в заведение местный бездельник по имени Юй Шэн. С тех пор ей приходится заниматься подлым ремеслом, забыв о достойных деяниях. Все изложенное — истинная правда».

Начальник сыска принял челобитную и приобщил ее к делу. Направив докладную столичному прокурору, он наказал стражникам схватить Юй Шэна и доставить его на допрос. Мошенник, как ни юлил, не смог оправдаться и в конце концов рассказал все, как было. Его бросили в тюрьму до вынесения приговора, который должен был последовать после приезда Мо и ее показаний. Имея приказ свыше, начальник сыска послал в Линьцин стражников вместе с подателем жалобы Син Фэном и мужем Сюй Дэ. Им следовало опознать женщину, ставшую певичкой в заведении Вэй, и подать бумагу в местную управу. В помощь сыщикам из Чжанцзяваня начальник линьцинского ямыня выделил еще несколько стражников. Все они без промедления отправились в заведение мамаши Вэй, о чем можно сказать такими словами:

Руку в глиняный чан

запустили без страху

И вытащили оттуда

огромную черепаху.

Линьцинские власти, задержав замешанных в деле лиц, составили сопроводительную бумагу и направили их под стражей в сыскной приказ. Ян Второй, который все еще томился в тюрьме, узнав о новостях, сразу же написал прошение. В своей челобитной он повторял, что ни в чем не виноват и что нынче, мол, правда вышла наружу. Начальник сыска принял его прошение и присоединил к делу. В это время в управу доставили людей из Линьцина, и начальник приступил к допросу. Сначала вызвали Мо, которая во всех подробностях рассказала о том, как Юй Шэн обманом привез ее в Линьцин, а затем продал в притон. Вслед за Мо допросили мамашу Вэй.

— Как ты смела покупать женщину из порядочной семьи? — строго спросил начальник.

— Ваша светлость, такова уж моя профессия, — объяснила хозяйка заведения. — Ведь этими девицами-певицами я промышляю. Юй Шэн сказал, что она его жена, которую он хочет продать. Поскольку он ее хозяин, я ее и купила. Кто же знал, что он женщину украл?

В разговор вмешался Сюй Дэ:

— Ваша светлость! Когда жена убежала из дома, она прихватила с собой много ценных вещей. Поскольку злоумышленников схватили, прошу вернуть мне украденное!

Красотка Мо сказала:

— Когда Юй Шэн заманил меня в притон, у меня при себе ничего особенного не было, а что я взяла, то быстро истратила. Все ценности, которые я когда-то привезла с собой, попали к Юй Шэну. Мамаша Вэй здесь ни при чем.

— Каков негодяй! — Начальник сыска в сердцах ударил кулаком по столу. — Мало того, что увел чужую жену и принуждал ее с ним сожительствовать, он еще продал ее в притон, а ценности украл! Низость, безобразие!

Чиновник кликнул экзекуторов и приказал бить мошенника жестоко и нещадно.

— Ваше превосходительство, господин начальник! — взмолился Юй. — То, что продал ее в певички, — моя вина. Признаюсь и каюсь! А вот в ее побеге я не виноват! Сама пошла со мной, не обманывал я ее.

— Ты почему пошла за ним? — снова обратился начальник сыска к красавице Мо. — Говори правду — или получишь батогов.

Женщине ничего не оставалось, как сознаться в прелюбодеяниях с Яном Вторым и рассказать о своей промашке в злополучный день, когда она обозналась.

— Теперь понятно, почему твой муж подал жалобу на Яна! — усмехнулся начальник. — Оказывается, этот Ян совсем не такой уж безвинный и просидел в тюрьме эти несколько лет, видно, не зря. И гнусная кража Юй Шэна не случайна.

Чиновник отдал приказ. Юй Шэну за продажу в притон женщины из приличной семьи дать сорок тяжелых батогов, а украденное вернуть Сюй Дэ. Восемьдесят лянов серебра, полученных за красотку Мо, внести в казну. Мамашу Вэй решено было к суду не привлекать по причине незнания ею всех обстоятельств дела, однако ж денег ей не возвращать, потому как за многие годы от своего непотребного занятия она получила большие барыши. Яна Второго из заключения освободить, поскольку он, хотя и занимался прелюбодейством, к последующим событиям отношения не имел, к тому же за свою вину поплатился батогами и пытками. Син Фэна за подачу обоснованной и подтвержденной доказательствами бумаги было велено наградить. В приговоре было также сказано, что Мо должна возвратиться к своему супругу Сюй Дэ.

— Мне не нужна эта распутница, которая убежала от меня, неизвестно где скрывалась, а в довершение оказалась в блудилище! Отрекаюсь от нее! Пусть кто-нибудь другой ее берет!

— Дело твое! — сказал чиновник. — Но сейчас ты должен увести ее с собой. Когда найдешь ей мужа, тогда снова приведешь ее сюда.

Все разошлись по домам, в том числе и Ян Второй, который считал себя больше всех обиженным, — ведь ему довелось за чужое мошенничество просидеть несколько лет в тюрьме. Соседям он сказал напрямик, что намерен свести с Сюй Дэ счеты. Чувствуя себя виноватым, Сюй Дэ попросил соседей решить дело миром, и те, посовещавшись меж собой, согласились.

— По всей видимости, — сказали они, — Сюй Дэ со своей женой больше жить не станет, а посему ему придется искать ей мужа. Почему бы не выдать ее за Яна Второго? Все обиды тогда сразу бы разрешились!

Сказали об этом Сюй Дэ.

— Пусть будет по-вашему! — ответил он. — Я ему, и верно, много крови испортил.

Яну Второму такое решение также пришлось по душе.

— Ради такого дела готов просидеть еще несколько лет, — засмеялся он. — Обещаю никакого шума не поднимать!

От всех трех сторон составили бумагу и подали в ямынь на утверждение начальству. Начальник приказа чувствовал себя неловко из-за того, что Ян без вины просидел несколько лет в тюрьме. Он сразу же согласился и утвердил прошение Сюя о передаче супружеских прав Яну Второму. Надо ли говорить, как обрадовалась красотка Мо, узнав, что ее отдают за Яна Второго. Претерпев столько бед из-за легкомысленного поведения, она извлекла из своей истории горький урок и дала зарок вести себя смирно, дабы не породить новых несчастий, и обещала прожить с Яном Вторым достойно до самой кончины. Что до Яна, то все мытарства и горести, которые ему довелось испытать, по всей видимости, объяснялись несчастливой судьбой. Поэтому его история для потомков звучит как предостережение. К этому есть и стихи:

В мрачной темнице долгие годы

томиться он был обречен.

А ныне, к счастью, женские ласки

снова вкушает он.

Но если достойно себя вести,

не гнушаться домашней едой,

Сможешь ты избежать суда,

ни в чем не потерпишь урон.

Повесть о верной жене[185]

На небо гляжу, на землю —

Душа в глубокой печали.

О нынешнем петь, о былом ли —

Сердце теряет покой.

Стены суйских дворцов[186]

Давным-давно обветшали,

Солнца лучи косые

Скользят к переправе речной.

Радостно, горделиво

Звучат застольные строки,

Чарку вина осушишь —

Вспомнишь былые года…

Вместилище духов бессмертных —

Сердца порыв высокий,

Верность и благородство

Живут в человеке всегда.

Эти стихи, сложенные на мотив «Луна над Западной рекой», зовут нас идти стезею справедливости и человеколюбия и всегда помнить о верности долгу. С незапамятных времен существует убеждение, что богатство и знатность подобны пустоцвету, а слава и почет — все равно что тень от речной пены. Только преданность друга, сыновняя почтительность и супружеская верность пребывают в памяти людей тысячи лет. Любой, кто выкажет и обнаружит эти достоинства, сам достоин всяческого уважения, даже если место, принадлежащее ему в жизни, чрезвычайно низко.

А теперь мы расскажем повесть о верных супругах. Помните ли вы историю Сун Хуна[187], который не захотел расстаться со своею женою, или историю Лофу[188], не последовавшей за богатым чиновником? Разве не лелеяли они в своих душах ростки высокого долга? Случалось, однако же, и так, что эти ростки безжалостно вытаптывали. Вот хотя бы Хуан Юнь[189] — он прогнал жену, которая мешала ему вступить в новый, более выгодный, брак. Или жена Майчэня[190] — она бросила мужа, не ведая, что вскорости он возвысится. Да, сердца людей различны, подобно тому как не схожи чистые воды реки Цзин и мутные воды Вэй. Недаром говорится в стихах:

Хуан покинул верную жену,

И с ним судьба сыграла злую шутку;

Майчэня подло бросила жена,

И ей пришлось за это поплатиться.

Душой супруги походить должны

На неразлучных селезня и утку:

И по небу летят, и ночью спят

Всегда вдвоем — в разлуке гибнет птица.

Рассказывают, что в последние годы династии Сун жил человек по имени Чэн Ваньли; другое его имя было Чэн Пэнцзюй, а родом он был из города Пэнчэна. Его отец, Чэн Вэнье, исправлял должность начальника ведомства. И отец и мать скончались в один год — когда Чэн Ваньли исполнилось шестнадцать лет, а спустя три года он был принят в Государственное училище — в уважение к заслугам покойного его родителя.

Юноша вырос статным, смелым и смышленым. Он любил ученье, но был опытен и в ратных искусствах — в стрельбе из лука и в верховой езде. К этим достоинствам присоединилось еще одно — обостренное до крайности чувство долга. Его очень тревожило, что силы монголов растут день ото дня, и он подал ко двору три доклада — о мире, войне и обороне империи. Во всех трех он обличал неспособность министров вершить дела. Опасаясь, как бы эти резкие и откровенные речи в конце концов не навлекли на него беды, он один, без слуг, уехал из столицы.

Чэн Ваньли направился в Цзянлинскую область, чтобы поступить в войско под начало к Ма Гуанцзу, командовавшему Озерным округом. Но не успел он добраться до Ханькоу, как узнал новость, поразившую его, точно удар грома: монгольский полководец Уланхатай с отборными отрядами пересек границу и стремительно продвигался в глубь страны, сокрушая все на своем пути. Перепуганный Чэн Ваньли не знал, что ему делать. День склонился к вечеру, и наступила пора, о которой в стихах сказано:

Бледнеют заката лучи,

Меркнет заря, угасая.

Торопится в гнезда свои

Усталая птичья стая.

Чэн Ваньли решил, что прежде всего надо найти пристанище на ночь и разузнать правду о происходящем, только тогда можно будет сообразить, как действовать дальше. Дорога была забита беженцами, спасавшимися от врага. Они тянулись нескончаемой лентою и оглашали все окрест рыданиями и стонами, которые невозможно было слышать без содрогания. Юноша понял, что монголы совсем близко.

Ровно в полночь Чэн Ваньли вышел с постоялого двора, где он остановился на ночлег, и двинулся следом за беженцами. Когда уже совсем рассвело, он вдруг вспомнил, что забыл на постоялом дворе свои вещи. Он был уже довольно далеко от места ночлега, и возвращаться назад не хотелось, но денег у него не было вовсе, а пустой желудок уже давал о себе знать. «Попрошу поесть в каком-нибудь селении, иначе ноги дальше не понесут», — подумал Ваньли. Не успел он свернуть к ближайшему селению, как заметил мчавшихся по дороге всадников. Юноша стремглав бросился к леску и спрятался за деревом. Это был дозор темника Чжана Свирепого, одного из подчиненных Уланхатая. Конники успели заметить, как высокий, статный человек, к тому же и без поклажи за плечами, метнулся к лесу. Конечно же, этот малый — вражеский лазутчик! И дозорные устремились за ним. Без долгих слов они связали Чэна и потащили в лагерь. Чэн Ваньли клялся, что он не лазутчик, а самый обыкновенный беженец. Юноша приглянулся Чжану Свирепому; он пощадил Ваньли и взял его к себе в услужение. Чэн Ваньли не оставалось ничего иного, как со смирением принять свою судьбу. Ежедневно он видел, как монгольские полчища уничтожают все вокруг, подобно осеннему урагану, срывающему листву с деревьев, и сердце его наполнялось болью. Да, поистине верно сказано:

Уж лучше в годы мира быть собакой,

Чем в годы смуты человеком быть.

Темник Чжан был родом из Синъюаньской области; он отличался богатырской силою и был весьма сведущ в ратном искусстве. В молодые годы он отчаянно буянил в своих родных краях, и воинский начальник тех мест, зная о влиянии, которым пользуется Чжан, взял его к себе и дал чин. Однако же, когда монгольские войска пересекли границу, Чжан умертвил своего начальника, переметнулся на сторону врага и сдал город монголам. За это монгольский хан пожаловал Чжану звание темника и назначил его в передовые отряды Уланхатая.

С того времени Чжан совершил немало подвигов. Уже долгое время находился он в войске, и потому его мысли часто возвращались к родному дому. И вот он написал письмо и приказал двум младшим начальникам отвезти его послание на родину вместе с возом захваченной добычи и двумя десятками пленных. Так Чэн Ваньли вместе с остальными пленниками Чжана Свирепого, плача и стеная, побрел в Синъюаньскую область. Добравшись до дома Чжана, посланцы передали его жене письмо и добычу, а пленным приказали поклониться госпоже. Супруга Чжана отвела каждому из посланцев мужа по особому помещению и каждый день посылала слуг, чтобы они исполняли все желания гостей. Затем посланцы отбыли с ответным письмом к своему начальнику.

Незаметно минуло более года с тех пор, как Чэн Ваньли попал в Синъюань. Тем временем монголы договорились с императором о перемирии, военные действия прекратились, и солдаты возвратились восвояси. Вернулся домой и Чжан Свирепый. Он встретился и поздоровался с супругою, а потом на поклон к хозяину потянулась вся челядь, среди прочих — и Чэн Ваньли.

Прошло несколько дней. Из числа пленных Чжан отобрал тех, что казались покрепче телом, и оставил их у себя, а остальных продал. После этого он созвал слуг и обратился к ним с такими словами:

— Всем вам выпало на долю жить в смутные времена и изведать немало горя. У многих из вас были родители, жены и дети, которые, как видно, погибли от рук солдат. И все же вам еще повезло! Вы повстречали меня и остались живы. Будь на моем месте другой, вы давно бы уже лежали в могиле. И вот вы здесь, в моем доме. Хоть вы и вдали от родных мест, хоть вы и слуги, здесь к вам относятся как к родным! Сегодня я дам каждому жену, и впредь вы должны жить в полном спокойствии, не помышляя ни о каких переменах. Со временем я зачислю вас к себе в войско, и тот, кто отличится, получит чин, станет богат и знатен. Но если кто таит недобрые и преступные замыслы и попытается их исполнить, того ждет жестокая кара.

Слуги склонились в поклонах, заплакали и заговорили, перебивая друг друга:

— Кто посмеет затаить коварные мысли, видя великую милость нашего благодетеля?!

В тот же день Чжан вызвал к себе пленных женщин, и хозяйка одарила их одеждой. Потом хозяин с хозяйкою прошли в переднюю часть залы, ярко освещенную лампами. За ними следовали пленницы. По обеим сторонам залы, почтительно сложив руки на груди, стояли слуги. Чжан выкликал их по очереди, одного за другим, и каждый получал жену. Новобрачные кланялись хозяину в ноги, благодарили за милость и удалялись в свою комнату. Дошла очередь и до Чэн Ваньли. Он также повел жену к себе в комнату. Затворив за собою дверь, супруги обменялись поклонами, и тут только юноша разглядел свою жену. На вид ей было лет пятнадцать или шестнадцать. Она была удивительно красива и нисколько не походила на девушку низкого происхождения. Чтобы представить ее себе, послушайте стихи:

Тонкая выгнута бровь —

Серп молодой в ночи,

Пара мерцающих глаз —

Светят они далеко;

Пряжа волос длиной

В семь с половиной чи,

Страшно коснуться лица:

Нежное — ранить легко!

Богиня луны Чан Э[191]

Во мрак устремила взгляд,

Челнок остановит свой

Ткачиха[192] в осеннюю ночь…

Веселые речи слышны,

Брачные свечи горят,

И девушка входит в чертог,

Ей робости не превозмочь.

В осеннюю тихую ночь

Ткачиха ткет полотно,

Но остановит челнок,

Увидя, какая краса!

В чертоге светло расписном —

Там столько свечей зажжено!

Там все утопает в цветах,

Там радостные голоса.

И девушка слышит их,

Стыдливо отводит взгляд

И входит робко туда,

Где крики веселья звучат.

Увидев красоту молодой жены, Чэн Ваньли чуть было не лишился рассудка от радости.

— Как тебя зовут, девица? Ты, наверное, росла в богатой семье? — спросил он.

Девушка лишь тяжело вздохнула в ответ, и из глаз ее покатились жемчужины-слезы.

— Отчего ты плачешь? — снова спросил Ваньли и утер ей глаза рукавом своего халата.

— Я родом из Чунцина[193]. Меня зовут Бай Юйнян. Мой отец, Бай Чжун, был начальником конного отряда и носил звание тунчжи. Сычуаньский начальник Юй Цзе был послан оборонять областной город Цзядин. Но вышло так, что Юй Цзе внезапно скончался. Этим воспользовался Уланхатай и напал на город. У наших кончились припасы, и солдаты так ослабели, что не могли больше защищаться. Когда город пал, моего отца взяли в плен и вскорости казнили. Уланхатай очень гневался на отца за то, что он не сдал города добровольно, и приказал истребить всю нашу семью. Но я избежала гибели — темник Чжан сжалился над моим юным возрастом. Он сделал меня служанкою своей супруги. И вот сегодня меня отдали вам в жены. А вы откуда? Вы тоже пленник?

Рассказ девушки опечалил Чэн Ваньли, и он невольно прослезился. Он рассказал ей, кто он, и откуда родом, и как попал в плен. Объятые горестными воспоминаниями, супруги просидели недвижно до второй стражи. Наконец они разделись и легли. Ночь они провели в радости, и в их сердцах родилась взаимная приязнь.

На другое утро, умывшись и причесавшись, они явились на поклон к хозяину, после чего Бай Юйнян направилась в покои своей госпожи, а Чэн Ваньли, исполненный благодарности к темнику Чжану, принялся за работу со всем тщанием и усердием, на какие был способен, и Чжан с удовольствием взирал на его усердные труды.

На третий день после свадьбы Чэн Ваньли сидел дома в одиночестве, и его охватили печальные думы. Он думал о почете и славе, которых не успел достигнуть, о том, что стал слугою в чужих краях. Это оскорбляло память его предков и было изменой долгу перед государем. Надо бежать, но как? Как одолеть неисчислимые трудности? Юноша тяжело вздохнул, и на глазах у него навернулись слезы. В этот миг в комнату вошла Бай Юйнян. Чэн Ваньли поспешно вытер глаза и бросился навстречу, но лицо его сохраняло следы слез и печали. Юйнян была женщиной наблюдательной и разумной. Взглянув на мужа, она села подле него и поправила фитиль.

— Отчего ты такой печальный? — спросила она.

Ваньли отличался осторожностью и осмотрительностью и не решился открыть жене мысли, которые тяготили его. Но ведь с незапамятных времен известно:

Жене и слова муж не скажет, —

Так издавна заведено,

Но если их любовь связала,

Сердца их бьются как одно.

— Нет, тебе показалось, — принужденно улыбнулся Чэн Ваньли.

Юйнян догадалась, что муж что-то скрывает, но не стала досаждать ему расспросами.

Супруги закрыли дверь и погасили свет. Когда они легли в постель, жена ласково сказала Ваньли:

— Мой господин, я все время собиралась поговорить с тобою — и не могу решиться. Я догадываюсь, что тяготит тебя и печалит. Зачем ты таишься от меня?

— Нет, правда, меня ничто не печалит. Не тревожься!

— Человек с твоими дарованиями мог бы возвыситься в самый короткий срок. Тебе надо бежать отсюда, чтобы оправдать и умножить славу твоих предков. Разве будешь ты жить спокойно, оставаясь рабом?!

Услышав эти слова, Чэн Ваньли изумился. «Она рассуждает как мужчина! Она словно бы прочитала самые затаенные мои мысли. Обыкновенно, если между супругами есть хоть какая-то приязнь, они страшатся расставания. Мы прожили вместе всего три дня, наша любовь только-только родилась, и вот жена уговаривает меня бежать. Может быть, Чжан подговорил ее испытать меня?» — с сомнением думал Ваньли. А вслух он сказал:

— Что за глупости ты говоришь? Если бы не хозяин, меня бы прикончили солдаты! А он спас меня от смерти, оставил у себя в услужении, дал мне жену. Я век буду благодарить его за эту великую милость! Молчи, ни слова об этом!

Жена повиновалась беспрекословно, и Чэн окончательно уверился в том, что она подослана хозяином. Утром, как только супруги поднялись с постели, Чэн решил пойти к Чжану и рассказать ему о вечернем разговоре. «Если хозяин велел ей выведать мои тайные мысли, я сам перескажу ему вчерашнюю беседу и тем развею его подозрения. Без этого нечего и думать о бегстве!» Он умылся, оправил на себе платье и пошел к хозяину.

— Господин мой, — сказал он Чжану Свирепому, — ночью жена уговаривала меня бежать. Но я всегда помню великие милости господина, который спас меня от солдат, оставил у себя да еще жену дал, а я никак не отблагодарил господина за всю его доброту. К тому же куда мне бежать? Мои родители умерли, родичей у меня нет. Мой дом теперь здесь! Я уже выбранил жену, но боюсь, как бы она, обидевшись, не наклеветала на меня. Вот я и пришел доложить обо всем заранее.

Разгневанный Чжан приказал немедленно привести Юйнян.

— Подлая раба! — набросился он на нее. — Твой отец осмелился сопротивляться нашим доблестным войскам, и за это Уланхатай хотел свести под корень всю вашу семью! Но я спас тебя, пожалел твой нежный возраст и, чтобы тебя не убили, привез к себе. Потом выдал тебя замуж. И вот твоя благодарность! Ты подбиваешь мужа бежать! Теперь конец моим заботам и милостям!

Он приказал слугам вздернуть Юйнян на веревках и дать ей сто ударов кожаной плетью. Глаза молодой женщины наполнились слезами, но она не произнесла ни слова. Слуги принесли веревки и связали Юйнян. Верно сказано в стихах:

Она ни слова не лгала,

Была честна, но отчего ж

Ее правдивые слова

Воспринимались им как ложь?

Видя, что хозяин разгневан и жене грозит суровое наказание, Чэн Ваньли пожалел о своем доносе. «Она говорила от чистого сердца, а я ее погубил!» — подумал он, но просить за жену не осмелился. В этот миг в залу вбежала супруга Чжана. Она узнала, что муж в ярости хочет расправиться с Юйнян, и явилась, чтобы спасти свою любимую служанку. С первого же дня, как только Юйнян появилась в доме, хозяйка привязалась к ней за мягкий и покладистый характер, приятную наружность, сметливый ум и умелые руки: всеми этими качествами Юйнян выделялась меж остальных служанок. Госпожа испытывала к ней материнские чувства, забыв о том, что эта девушка — ее рабыня, и давно хотела подыскать ей хорошего мужа. Чэн Ваньли тоже выделялся среди остальных слуг и мог со временем возвыситься — он показался госпоже Чжан подходящим супругом для ее любимицы.

Наказание должно было вот-вот начаться, когда хозяйка вбежала в залу и остановила Чжана:

— За что ты хочешь наказать ее, мой господин?

Чжан рассказал ей о доносе Чэн Ваньли.

— Неужели это правда? — обратилась хозяйка к молодой женщине. — Я пожалела тебя, полюбила за сметливость, нашла тебе хорошего мужа. А ты подбиваешь его против хозяина? Мне не надо бы вмешиваться и заступаться, но ты совершила проступок впервые, и я попрошу господина простить тебя. Только смотри, чтобы это случилось в первый и в последний раз!

Юйнян ничего не отвечала и продолжала плакать.

— Господин мой! — сказал хозяйка мужу. — Юйнян совершила ошибку по молодости и неопытности, поэтому я прошу простить ее — хотя бы ради меня.

— Если за нее просит сама госпожа, я, так и быть, прощаю эту подлую рабу. Но помни: в другой раз ты получишь вдвое!

Юйнян, глотая слезы, поблагодарила хозяина и вышла.

— Ты человек преданный, — похвалил хозяин Чэн Ваньли, — и я этого не забуду.

Чэн Ваньли рассыпался в благодарностях.

Когда он вышел от хозяина, его снова охватили сомнения. «Нет, все-таки они хотели устроить мне ловушку. Иначе почему он отменил наказание, едва только хозяйка раскрыла рот и попросила помиловать Юйнян? И как быстро хозяйка пришла ей на помощь! Она ведь была во внутренних комнатах. Как же она узнала о случившемся и почему прибежала так скоро? Хорошо, что я вчера не проболтался».

Вечером, когда Юйнян пришла домой, муж заметил на ее лице следы огорчения, но никаких признаков обиды или же гнева не обнаружил. «Наверняка они меня проверяли!» — подумал он и наказал себе впредь проявлять еще большую осторожность.

Прошло еще три дня. Вечером супруги сидели вдвоем. Время от времени Юйнян пристально всматривалась в мужа, порываясь что-то сказать. Наконец она не выдержала:

— Я ведь от чистого сердца дала тебе совет, а ты донес на меня хозяину и едва не погубил. Счастье, что хозяйка вступилась! Истинно говорю тебе: ты со своими дарованиями заслуживаешь лучшей участи. Надо думать о будущем. Ведь если ты будешь медлить и колебаться, то останешься рабом на всю жизнь и уже никогда не поднимешься на ноги!

Настоятельные уговоры жены внушили Чэн Ваньли новые и еще более упорные подозрения. «Ей пригрозили двойною карою, а она не боится и по-прежнему убеждает меня бежать! Наверняка ее снова подослал хозяин». Ничего не сказав жене в ответ, Чэн Ваньли улегся спать.

На другое утро он доложил хозяину о новом разговоре с женой. Чжан пришел в неистовство.

— Подлая тварь! Немедленно приведите ее сюда и забейте насмерть у меня на глазах! — крикнул он слугам громовым голосом.

Слуги, не посмев ослушаться, бросились во внутренние комнаты и принялись звать Юйнян. Хозяйка, услышав их крики и сообразив, что служанка снова провинилась, решила не отпускать ее от себя. Непослушание жены распалило Чжана еще пуще, но ссориться с нею он все-таки не захотел. «Если эта подлая раба задумала бежать, я должен от нее избавиться, — иначе она собьет с пути честного малого!» — подумал Чжан и сказал Чэн Ваньли:

— Раз она дважды подбивала тебя на побег, значит, сама неотступно об этом думает. Ясное дело, она тебя погубит. Нынче вечером, как только она выйдет от жены, ее схватят, а завтра мы ее продадим. Тебе ж я подыщу другую жену.

Тут только Чэн Ваньли понял, что Юйнян и не думала его испытывать или предавать.

— Уважаемый господин, — сказал он, раскаиваясь во всем, что произошло, — вы уже дважды строго предупредили ее, и я думаю, она больше не осмелится ни на что подобное. А если она все-таки снова заговорит со мною об этом, я ее и слушать не стану! Пожалуйста, не продавайте ее, не то меня обвинят в жестокости. Скажут: прожил с женою всего шесть дней — и уже продал ее.

— Это я ее продам, а не ты! Тебя никто не посмеет осуждать! — отрезал хозяин и направился во внутренние покои.

Там его встретила жена. С первого взгляда она поняла, что гнев мужа еще не остыл. Боясь, что на Юйнян обрушится жесточайшее наказание, она поспешно приказала ей отойти в сторону и поднялась навстречу супругу. Спросить его о чем бы то ни было она не решилась. Промолчал о своем намерении и муж, зная, что жена не захочет по доброй воле расстаться с любимою служанкой.

Между тем мысль о скорой разлуке с женою приводила Чэн Ваньли в отчаяние. Вечером Юйнян возвратилась домой и, рыдая, сказала:

— Я открыла тебе все, что было у меня на сердце, как и полагается доброй супруге, а ты заподозрил меня в коварстве и рассказал обо всем хозяину! Ты ведь знаешь, он человек жестокий и мстительный! Теперь мне грозит смерть, и, может быть, самая злая! Но я не боюсь смерти, и одно мне больно — что ты, при всех своих высоких достоинствах, охотно несешь бремя раба и даже не думаешь о возвращении на родину!

Чэн Ваньли заплакал навзрыд.

— О моя мудрая супруга, ты открыла мне глаза! Как я ненавижу себя за свою ошибку! Я был уверен, что тебя подослал хозяин, и потому сам все ему рассказал. А выходит, что я погубил тебя!

— Я счастлива, что ты наконец поверил, внял моим словам! Даже если мне придется умереть, я не буду тебя винить!

Искренность, с какою говорила Юйнян, растрогала Чэн Ваньли до глубины души, но еще более глубока была его скорбь при мысли, что завтра они расстанутся навсегда. Он ничего не сказал ей о решении хозяина и чуть не плача направился к постели. Наступила уже четвертая стража, а он все не мог сомкнуть глаз.

— Отчего ты так грустишь? — спросила его Юйнян, видя, что муж еле сдерживает слезы, и догадываясь, что у этой грусти есть какая-то неведомая ей причина. — Наверное, хозяин решил расправиться со мною? Расскажи мне все!

— Ах я глупец! Я тебя погубил! Завтра утром хозяин тебя продаст, и его решения уже никакими силами не изменишь! Вот что меня гнетет! — воскликнул Чэн Ваньли.

Услышав это, Юйнян заплакала. Супруги прижались друг к другу, и оба тихо плакали, не смея выразить свое горе вслух. Еще не забрезжил рассвет, а они уже встали и оделись. Юйнян протянула Чэну вышитую ею туфельку и попросила дать ей одну из его туфель.

— Пусть эти разные туфли напомнят нам о нашей любви, если мы когда-нибудь свидимся вновь. А если мы расстаемся навеки, я велю положить их с собою в могилу, и мне будет казаться, что мы с тобою рядом.

Супруги обнялись, и каждый проливая слезы, спрятал памятные туфли.

Утром Чжан Свирепый велел привести Юйнян в залу. Вместе с ней, глотая слезы, пришел и Чэн Ваньли.

— Подлая раба! Я вырастил тебя и воспитал! Ты не видела от меня ничего, кроме добра, почему же ты дважды пыталась восстановить против меня своего мужа? Тебе следовало бы отрубить голову, но из уважения к моей супруге я дарую тебе жизнь. Мы найдем тебе новое место и новую службу! — Чжан обернулся к слугам. — Сведите ее на базар, к сводне, и пусть сводня пристроит ее у кого-нибудь из самого низкого звания! Да не вздумайте торговаться из-за этой неблагодарной твари, которая не понимает и не ценит доброты и ласки!

Юйнян хотела попрощаться с хозяйкой, но Чжан не позволил. Тогда она дважды поклонилась хозяину, пожелала счастья мужу, и они вышли. Сердце у Чэн Ваньли готово было разорваться от боли, но сделать он ничего не мог. Он проводил жену до ворот и вернулся к себе. Поистине верно сказано в стихах:

Во всей Поднебесной нет горше страданья —

С живым расставанье и с мертвым прощанье.

Когда госпожа Чжан услыхала о случившемся, Юйнян уже не было в доме. Зная нрав мужа, госпожа Чжан боялась за жизнь молодой женщины и даже обрадовалась тому, что Юйнян благополучно выскользнула из самой пасти тигра.

Между тем двое слуг привели Юйнян на базар, в дом сводни. В этот же день к ней заглянул человек, которому требовалась служанка. Ему приглянулась ладная девушка, а низкая цена, которую за нее просили, решила дело. Он тут же отсчитал деньги и повел Юйнян к себе. Но об этом мы пока рассказывать не будем, а вернемся снова к Чэн Ваньли.

Чэн Ваньли был постоянно погружен в печаль, переходившую порою в муки раскаяния. Каждый вечер, как только он возвращался в свою комнату, его сердце пронзала острая боль. Он доставал туфельку жены и любовался ею при свете лампы, пока глаза его не застилали слезы. Вскорости он узнал, что Юйнян продали на базаре какому-то простолюдину. Неоднократно порывался он сходить к сводне и узнать о жене, но страх, как бы кто его не увидел и не донес хозяину, всякий раз удерживал его от этого шага: он опасался, что опрометчивый поступок разрушит все его надежды. Хозяин же, зная, что юноша ни словом не заикается о жене, решил, что его смирение искренне. Он начал поручать ему различные важные дела и больше не принимал никаких предосторожностей. А Чэн Ваньли к любому поручению относился с сугубою внимательностью, не забывая, что надо быть начеку. Довольный его поведением, хозяин надумал снова женить юношу, но тот отказался.

— Пожалуйста, повременим немного, — сказал он. — Я хочу быть достойным своего господина. Вот отправлюсь с вами на границу, отличусь в боях — тогда вы найдете мне подходящую жену из хорошей семьи.

Время летело быстро, и незаметно промелькнуло более года. Уланхатай, который в эту пору командовал гарнизоном в Эчжоу, готовился отпраздновать пятидесятый день рождения. Чжан Свирепый, помня прошлую свою службу под знаменами монгольского полководца, стал готовить дорогие подарки. Он решил отправить смышленого гонца с поздравлениями к своему бывшему начальнику, но никак не мог выбрать, кого именно послать. Чэн Ваньли проведал о планах хозяина и, в свою очередь, решил не упускать счастливого случая.

— Уважаемый господин, — сказал он хозяину, — я слышал, что вы собираетесь послать подарки полководцу Уланхатаю, но еще не назначили нарочного. Все ваши слуги и подчиненные заняты, их нельзя отрывать от дела. А у меня никаких особенных дел нет, и я с радостью выполнил бы ваше поручение.

— Ну что же, ты человек надежный. Боюсь только, ты не привычен к таким долгим путешествиям, дорожные тяготы будут тебе не по силам.

— Тем более мне надо ехать — я должен испытать все трудности, как говорится, хлебнуть ветра и отведать инея, а то я слишком изнежился от домашней жизни! Случись надобность идти с вами в поход — и я действительно не перенесу испытаний!

Доводы Чэн Ваньли были настолько убедительны, что Чжан согласился, отбросив свои сомнения. Он написал полководцу поздравление и выдал Чэн Ваньли охранную грамоту, чтобы избавить его от ненужных задержек и расспросов в пути. Приготовления закончились, был назначен день отъезда. Чэн Ваньли собрал вещи, не забыв спрятать меж ними туфлю Юйнян.

Утром, перед самым отправлением, Чжан вынес подарки, передал их юноше и обстоятельно объяснил, как он должен себя вести. В провожатые ему хозяин назначил еще одного слугу — Чжан Цзиня; оба получили десять лянов серебра на дорожные расходы. Нежданный попутчик огорчил Чэн Ваньли. Он хотел было сказать хозяину, что обойдется без попутчика, но сдержался, боясь вызвать ненужные подозрения. Простившись с хозяином, гонцы навьючили лошадей и тронулись в путь. Ехали они долго, останавливаясь на почтовых станциях и получая там еду и корм для лошадей. Так, без особых приключений, они добрались до Эчжоу и расположились в гостинице. На другой день они взяли подарки и поздравительное письмо и направились в ямьнь Уланхатая, чтобы доложить о своем приезде.

Полководец Уланхатай был человек знаменитый. Не удивительно, что из разных мест к нему съехалось с поздравлениями великое множество гонцов и перед воротами собралась целая толпа. Но вот трижды прозвучали трубы, и ворота распахнулись, — начался прием. Сперва вошли известные военачальники и крупные чиновники, затем ввели гонцов с письмами и подарками.

Уланхатай внимательно осмотрел все подарки и велел своим приближенным написать ответные письма. Но это к нашему рассказу уже не относится; продолжим же его без отступлений.

После вручения подарков Чэн Ваньли еще раз обдумал план побега. Все стало гораздо сложнее из-за спутника, который был при нем неотлучно. Ваньли казалось даже, что все погибло, но судьба сжалилась над ним: Чжан Цзинь заболел от утомления, да к тому же еще и простудился в дороге. Чэн Ваньли обрадовался и хотел немедленно бежать, но задумался. «Человек разумный должен все предусмотреть и взвесить», — сказал он себе и решил дождаться ответного письма от Уланхатая.

Получив в ямыне ответ, он пришел в гостиницу. Болезнь Чжан Цзиня до того обострилась, что он впал в беспамятство. Ваньли написал короткую записку и вместе с посланием Уланхатая вложил ее в сумку Чжан Цзиня. Оставалось решить, что делать с серебром, которое дал им на дорогу хозяин, — желая задобрить Чжан Цзиня, Чэн Ваньли отдал деньги ему, чтобы тот вез их среди своих вещей. Теперь Ваньли решил, что деньги нужнее ему, чем его больному попутчику. Он вынул серебро из сумки Чжан Цзиня и положил в свою котомку. Покончив со всеми приготовлениями, Ваньли позвал хозяина гостиницы.

— Я и мой попутчик — гонцы темника Чжана. Мы были в Эчжоу с поздравлениями полководцу Уланхатаю по случаю дня его рождения. Отсюда мы должны ехать по служебному делу в Шаньдун, к наместнику Ши. На беду, мой товарищ не выдержал тягот путешествия и захворал. Ехать со мною он не может, а ждать, пока он выздоровеет, никак нельзя. Придется ему несколько дней полежать здесь, потом я вернусь, и мы вместе поедем домой. — С этими словами Чэн вынул пять цяней серебра и протянул хозяину. — Это тебе за труды и беспокойство. Очень прошу тебя, ухаживай за ним как можно заботливее, чтобы он скорее поправился. Когда вернусь, получишь еще.

— Я день и ночь буду ходить за вашим уважаемым попутчиком, но все равно возвращайтесь побыстрее, — отвечал ничего не подозревающий хозяин гостиницы. (Деньги он, разумеется, принял.)

— Ну конечно, — заверил его Чэн Ваньли.

Он велел хозяину принести еды и сытно поел. Затем он попрощался, вскинул на спину котомку и размашисто зашагал прочь. Верно сказано в стихах:

С крючка морская рыба сорвалась,

Хвостом вильнула и нырнула вглубь.

Чэн Ваньли направился к Цзянькану. С охранною грамотой в руках он шел без всяких задержек. К этому времени огромная область к востоку от реки Хуай[194] уже находилась под властью монголов, и это наполняло душу юноши печалью. Добравшись наконец до владений сунского двора, Чэн Ваньли двинулся в город Линьань. Здесь жил Чжоу Хань, помощник начальника военного совета, прежде служивший под началом у его отца. Чэн Ваньли остановился в его доме. При дворе шла раздача должностей. Чжоу Хань оказал Ваньли необходимое содействие, и юноша получил назначение в Фуцинский уезд провинции Фуцзянь. Он нанял слугу по имени Чэн Хуэй и выехал на юг, к месту службы. Но об этом мы пока рассказывать не станем.

Вернемся теперь к Чжан Цзиню, который остался в гостинице в Эчжоу. Он болел тяжело и довольно долго был без памяти, но в конце концов болезнь отступила, и он пришел в себя.

— А где же Чэн? — спросил он у хозяина гостиницы. — Почему его не видно?

— Дней десять назад господин Чэн отправился по делам к наместнику Ши в провинцию Шаньдун. Вы в это время были совсем плохи, и он поехал один. Он сказал, что, как только вернется, тут же поедет вместе с вами домой.

— Но у нас не было никаких дел в Шаньдуне! Этот злодей просто-напросто удрал, воспользовавшись моей болезнью! — вскричал перепуганный Чжан.

— Зачем же ему бежать? — изумился хозяин.

Тут Чжан со всеми подробностями рассказал ему историю Чэн Ваньли. Хозяин только сокрушенно качал головой. Внезапно Чжан вспомнил о своих вещах. Не ограбил ли его беглец, не оставил ли голым и босым в чужом городе? Он велел хозяину заглянуть в дорожную сумку. Там лежала записка и ответное письмо Уланхатая. Охранной грамоты и денег не оказалось, но одежда была в неприкосновенности.

— Разбойник с волчьей душою! — воскликнул Чжан. — Хозяин так к нему благоволил, а он, оказывается, только и думал что о побеге на юг. Теперь понятно, почему он избавился от жены!

Прошло еще несколько дней, прежде чем Чжан смог тронуться в обратный путь. Он доложил о случившемся Уланхатаю, получил деньги на дорогу и новую охранную грамоту. В ямыне полководца составили бумагу о розыске беглого Чэн Ваньли. Чжан расплатился с хозяином гостиницы и двинулся домой.

Приехал он поздним вечером, но тотчас явился к хозяину. Он передал темнику Чжану письмо Уланхатая и сообщил о бегстве Чэн Ваньли. В записке, оставленной беглецом, Чжан Свирепый прочитал следующее:

«Письмо недостойного слуги Чэн Ваньли, почтительно направленное всемилостивейшему господину хозяину:

Ваньли помнит о той доброте, которую вы проявили, когда сперва спасли его от смерти, а после взяли в услужение и сделали близким доверенным. Человек — не бездушная трава и не дерево, подобные благодеяния не могут оставить его равнодушным. Но известно, что южные птицы садятся на ветви, обращенные к югу, а когда подыхает лисица, голова ее обращена в сторону ее норы. Могилы моих предков на юге. Днем и ночью я с тоскою вспоминал родину, и в чужих краях пища мне казалась горькой. Я хотел поведать о своих муках всемилостивейшему хозяину и молить его, чтобы он отпустил меня на родину, но боялся встретить суровый отказ. И вот я осмеливаюсь уйти без разрешения. Что значит бегство одного человека, если у хозяина слуг больше, чем на небе туч! Ведь для вас дать мне волю — все равно что выпустить одного голубя из голубятни.

Я не успел отплатить вам за ваши милости, но долг благодарности я заключаю в своем сердце навсегда и непременно его исполню, подобно старику со связками травы[195] или птице, которая принесла кольца из яшмы».

— Этот негодяй обманул меня! — заревел Чжан и затопал в ярости ногами. — Пусть только попадется мне в руки — я изрублю его на десять тысяч кусков!

Но желанию Чжана Свирепого не суждено было сбыться. Власти уличили его в лихоимстве и лишили всех богатств. Супруги Чжан не смогли перенести этого удара и один за другим скончались. Впрочем, это случилось много спустя.

А теперь обратимся снова к нашему Чэн Ваньли. Вступив в должность, он, дни и ночи не переставая думать о верности и доброте Юйнян, гнал прочь мысль о новой женитьбе. Но разыскать Юйнян он не мог: северная половина страны была по-прежнему оторвана от южной. Быстро летело время, месяцы и годы проносились подобно стремительному потоку, и вот уже миновало больше двадцати лет. За честность и усердие Чэн Ваньли был назначен начальником военного округа в провинции Фуцзянь. В эту пору дни Сунской империи были уже сочтены. Монгольский хан Шицзу[196] двинулся на юг, не встречая никакого сопротивления. Последний сунский император бежал в Гуандун и укрылся на острове Яйшань. Лишь провинция Фуцзянь еще не была ввергнута в огонь войны. Но разве этот жалкий клочок земли мог остановить натиск врага? Власти провинции, желая избавить жителей от новых бедствий, приняли решение перейти на сторону монгольского государя. Хан повысил всех чиновников провинции в звании на три ступени, и Чэн Ваньли получил новое назначение — на должность советника при наместнике провинции Шэньси. Прибыв к месту службы, Чэн Ваньли узнал, что Синъюань, где он когда-то жил в плену, находится в его власти и подчинении. Он послал туда своего слугу по имени Чэн Хуэй, чтобы разузнать о жене, и передал ему подарок Юйнян — туфельку, вышитую ее руками.

А теперь наш рассказ возвращается к Юйнян. Вышло так, что на рынке, у сводни, ее купил зажиточный трактирщик по имени Гу. Трактирщику и его жене было уже под сорок, но детей у них не было. Жена Гу, урожденная Хэ, много раз советовала мужу взять служанку, которая народила бы им детей. Вначале трактирщик не соглашался, считая, что жена просто шутит, но тогда госпожа Хэ сама обратилась к сводне, и муж обещал исполнить ее желание. Именно в это время Чжан продал свою служанку.

Итак, Гу купил Юйнян и привел ее домой. Красивая и покладистая молодая женщина понравилась трактирщице с первого взгляда. Она постелила ей в комнате, а вечером сама приготовила ужин. Юйнян сразу разгадала намерения хозяйки, однако ж сделала вид, будто ничего не поняла, и осталась сидеть в кухне.

— Ты чего здесь сидишь? Ведь ужин в комнате, — сказала ей госпожа Хэ, входя в кухню.

— Мое место здесь, тут я и поем, — ответила Юйнян.

— Мы люди маленькие, живем без господских тонкостей, — возразила трактирщица. — Будь только прилежна и старательна. Мы будем называть друг друга просто сестрами.

— Я ничтожная рабыня и не осмелюсь равнять себя с госпожою. Если меня не будут бранить за всякие промахи и провинности — и того предостаточно.

— Не бойся и знай, что я нисколько не ревную. Наоборот, это я придумала взять тебя в дом. Мы уже в летах, а детей все нет, вот я и посоветовала хозяину взять наложницу. Если родишь мальчика или даже девчонку, будешь и правда со мною ровня. Не стесняйся, пойдем выпьем по чарке на счастье.

— Я очень благодарна госпоже за ее милость, но я была замужем, и, когда муж меня оставил, я поклялась не вступать в новый брак. А если меня насильно принудят к позору, я наложу на себя руки.

— Значит, ты хочешь остаться в служанках. Ну, гляди! Тяжело тебе будет, не вынесешь! — сказала трактирщица с угрозою в голосе.

— Я исполню любое приказание госпожи, а если в чем оплошаю, наказывайте меня со всею строгостью.

— Ну, гляди! Пока ступай к столу, будешь нам прислуживать!

И Юйнян последовала за новой своею хозяйкой.

Трактирщик Гу и его жена сели друг против друга, а Юйнян встала подле и принялась разливать вино. Госпожа Хэ то и дело старалась поддеть и уколоть служанку. Супруги сидели за столом до полуночи, и трактирщик сильно захмелел. Не раздеваясь, он повалился на свою постель и захрапел. Юйнян прибрала в комнате, закусила тем, что нашла на кухне, постелила себе и тоже легла, не сняв одежды.

Наутро хозяйка велела ей сучить пряжу и сроку дала ровно день. До самого вечера Юйнян, не поднимая головы от работы, выполняла урок. Трактирщица удивилась и дала ей работы на ночь — Юйнян просидела до самого рассвета. Так она трудилась несколько дней подряд, не выказывая ни признаков, ни даже следов усталости.

Видя, что Юйнян дни и ночи сучит пряжу и не обращает на него внимания, трактирщик решил, что причиною этому ревность его жены. Он ходил мрачный и недовольный, но поговорить с женою начистоту не смел. Несколько раз пытался он тайком полюбезничать со служанкою, но всякий раз встречал решительный отпор. И даже о своих неудачах не отважился он рассказать жене, опасаясь, что та поднимет его на смех. Прошло еще несколько дней, и наконец Гу не выдержал:

— Я взял служанку по твоему настоянию, и что же? День и ночь она у тебя за работой, когда же ей сойтись со мною поближе?

— Я тут ни при чем, — возразила жена. — В первый же вечер я пыталась ее уговаривать, но она уперлась и ни в какую. Вот я и допекаю ее, чтобы образумить. Все ради тебя стараюсь, а ты еще меня укоряешь!

Трактирщик, однако ж, не поверил.

— Вот что, — сказал он, — освободи-ка ее нынче от всякой работы и вели, чтобы она ложилась спать пораньше. Посмотрим, как она мне откажет.

Жена не стала спорить. Вечером, принимая от Юйнян очередной урок, трактирщица сказала ей:

— Ты трудилась много дней подряд. Сегодня можешь отдохнуть, а завтра снова возьмешься за дело.

Юйнян больше десяти ночей не смыкала глаз и очень утомилась. Когда после ужина хозяева отправились на покой, она прибрала дом и легла. Едва только ее голова коснулась подушки, она заснула мертвым сном. Трактирщик неслышно подкрался к ее постели и осторожно скользнул под одеяло. Рука его стала шарить по телу девушки, но оказалось, что та спит одетая. Хозяин попробовал было ее раздеть, но платье на Юйнян было туго стянуто кушаком, а узел трактирщик никак не мог развязать. Он начал нетерпеливо дергать и теребить кушак и в конце концов разорвал его. Тут молодая женщина проснулась и, насмерть перепуганная, попыталась подняться на ноги, однако трактирщик крепко обнял ее и не дал встать. Юйнян стала звать на помощь, но трактирщица прикинулась спящей и не произносила ни звука.

— Зря кричишь — ты ведь у меня в доме. Теперь будешь моя!

Видя, что спасения ждать неоткуда, Юйнян решилась на хитрость.

— Хозяин, — сказала она, — если вы меня опозорите, я завтра же лишу себя жизни. Жена господина Чжана очень меня любит, и вам несдобровать, когда она обо всем узнает. Она пустит вас по миру, а может быть, и в живых не оставит. Смотрите, как бы вам не раскаяться слишком поздно!

Трактирщик струсил, разжал руки и отправился на свою постель. Юйнян больше уже не смыкала глаз и не ложилась до рассвета. Но трактирщица, видя такую решимость и упорство, прониклась уважением к этой верной супруге. Мало-помалу Юйнян успокоилась, но спать по-прежнему ложилась всегда одетой.

Прошло около года. Дни и ночи Юйнян сучила шерсть. Она подсчитала, что стоимость пряжи, которую она спряла, раза в три выше той цены, что отдал господин Гу, покупая служанку. Юйнян решила попроситься на волю и уйти в монахини. Трактирщица не стала препятствовать и согласилась признать сделанную работу за выкуп. Супруги Гу вручили будущей монахине подношения и проводили ее в обитель Таньхуа[197] — Цветов Смоковницы.

Не прошло и трех месяцев, как понятливая Юйнян уже выучила все сутры и буддийские правила, но тайные ее думы, как и прежде, были с мужем: она тревожилась лишь об одном — удалось ли ему бежать. Юйнян сшила мешочек, вложила туда туфлю Чэн Ваньли и повесила под одеждою рядом с сердцем. Когда настоятельница отлучалась из монастыря, Юйнян доставала мешочек, и глаза ее застилались слезами. Позже она попросила старую настоятельницу разузнать о муже. Оказалось, что он благополучно бежал, и душа Юйнян наполнилась радостью. Утром и вечером, читая сутры, она молила небо защитить Чэн Ваньли. Часто, склонившись перед изваянием Будды, она благодарила трактирщика Гу и его жену за те доброту. Дошли до нее вести и о разорении и смерти Чжана Свирепого и его жены. Вспомнив, как добра была к ней госпожа Чжан в далекие годы, Юйнян заплакала и дала себе слово справить заупокойную службу по усопшим. Вот что сказано о ее чувствах в стихах:

Она госпожи не забудет,

Обласканная госпожой,

И молится об усопшей,

Лицо обращая к Будде.

Чужой был к тебе радушен —

Родным тебе станет чужой,

Близки человечьему сердцу

Творящие благо люди.

А что же Чэн Хуэй, которому хозяин поручил отыскать следы Юйнян? Поздней ночью, добравшись до Синъюаня, он переночевал на постоялом дворе, а утром отправился к трактирщику Гу. Трактирщику и его жене было уже лет по семьдесят, оба совсем поседели. Трактир они закрыли и целыми днями читали буддийские сутры, часто постились. Соседи звали старика Гу Праведным. Когда Чэн Хуэй подошел к дверям, старый Гу подметал пол. Чэн Хуэй поклонился и сказал:

— Почтенный старец, я хочу задать тебе один вопрос.

— Ты, наверное, хочешь спросить дорогу? — сказал старик, кланяясь в свою очередь; по выговору гостя он догадался, что тот из чужих мест.

— Нет, я хочу узнать о служанке, которая пришла к тебе много лет назад из дома Чжана Свирепого. Она все еще здесь?

— Зачем она тебе, путник? И откуда ты?

— Я ее родственник. Мы потеряли друг друга в смутное время, и теперь я стараюсь ее отыскать.

— Трудно мне рассказывать о ней! У нас с женою дети не рождались, и я надумал взять наложницу. Но только никак я не ждал, что, придя ко мне в дом, она будет спать, не снимая одежды. Несколько раз я пытался ее приласкать, но она была непреклонна. А потом я сказал себе: раз она дала зарок хранить верность мужу, не надо ей мешать. С моей старухой они жили как дочь с матерью. Прилежная была, трудолюбивая и часто пряла до самого утра. Не прошло и года, как она своею работой выкупила себя и решила уйти в монахини. Мы не стали ее задерживать — одарили, чем могли, и проводили в монастырь Таньхуа, что стоит к югу от города. И вот уже больше двадцати лет она там безвыходно. Мы с женой часто ее навещаем — она нам стала как родная. Старая настоятельница мне говорила, что и до сих пор она ложится спать одетая. Последнее время я хвораю и не могу ее навестить. А ты можешь с нею повидаться, если ты в самом деле ее родственник. Это недалеко. Увидишь ее — передай привет.

Получив нужные сведения, Чэн Хуэй простился со стариком и направился в обитель. Путь и правда был недолгий, и скоро Чэн Хуэй стоял перед небольшим строением. Он вошел в ворота, повернул налево и оказался перед залою Будды, разгороженной на три части. В зале он увидел монахиню средних лет и приятной наружности. Монахиня читала сутры. «Ты-то мне и нужна!» — подумал Чэн, но в залу не вошел, а присел на пороге. Он достал из рукава туфлю и, любуясь ею, промолвил:

— Хороша туфля, да жаль, маловата!

Монахиня (это была Юйнян), погруженная в чтение, сперва не заметила гостя, а когда он заговорил, подняла голову и увидела в руках незнакомца туфлю в точности такую же, какую хранила сама. Незнакомец, однако ж, не был похож на ее супруга. Удивленная, она поспешно закрыла книгу и, поднявшись, сложила руки в знак приветствия. Гость положил туфлю на порог и поклонился монахине.

— Благодетель, позволь мне взглянуть на эту туфлю, — попросила Юйнян.

Чэн исполнил ее просьбу.

— Откуда она у тебя?

— Мне дал ее хозяин, чтобы я разыскал одну женщину.

— А как зовут твоего хозяина? Откуда он родом?

— Его зовут Чэн Ваньли, а родом он из Пэнчэна. Сейчас он при наместнике провинции Шэньси.

Выслушав этот ответ, монахиня достала из заветного мешочка такую же точно туфлю и залилась слезами.

— Господин велел найти вас, — сказал Чэн и низко поклонился. — Я спросил про вас у старого Гу, и он мне все рассказал. И вот я здесь.

— Как же господину удалось сделаться таким важным чиновником?

Чэн Хуэй поведал ей историю ее супруга — как он получил должность в Фуцзяни и как его повысили, когда провинция признала власть монголов.

— Хозяин приказал привезти вас к нему, если только я вас разыщу. Складывайте ваши вещи, госпожа, а я пока найму паланкин.

— Я уже и не надеялась, что эти разрозненные туфли вновь соединятся. Но теперь моя мечта исполнилась. Возьми их и отвези господину и его супруге. Передай им привет. Скажи хозяину, чтобы он служил усердно и честно, хранил верность государю и не притеснял мелкий люд. А я уже более двадцати лет в монахинях, и мое сердце давно отреклось от мирской суеты. Пусть же и он от меня отречется.

— Но мой господин, почитая высокие достоинства своей супруги, дал обет не вступать в новый брак! Не упорствуйте, госпожа, не отказывайтесь! — воскликнул Чэн Хуэй, но Юйнян не стала слушать и удалилась.

Чэн обратился к старой настоятельнице, и та от его имени несколько раз просила Юйнян выйти к гостю, но всякий раз монахиня отвечала отказом.

Настаивать дольше Чэн Хуэй не посмел и, забрав обе туфельки, возвратился на постоялый двор. Он связал свою котомку и поехал обратно. Увидев Чэн Ваньли, он отдал ему туфли, подробно пересказал разговор с бывшим трактирщиком Гу и наконец сообщил, что Юйнян туфлю признала, но ехать отказалась. Это известие очень огорчило Чэна, и после долгих размышлений он решил написать начальнику провинции, с которым он когда-то служил в Фуцзяни и был связан узами дружбы. Прочитав письмо Ваньли, наместник пришел в великое изумление и тут же отдал распоряжение властям Синъюаньской области забрать Юйнян из монастыря, соблюдая при этом все правила вежливости. Они тут же приготовили торжественные одежды для госпожи, собрали подарки, наняли коляски из благовонного дерева и красивые повозки. Следом за повозками шли музыканты с флейтами, свирелями и барабанами, две служанки и многочисленные слуги из ямыня. Пышная процессия направилась к монашеской обители. Удивительная новость уже разнеслась по городу, и все жители от мала до велика высыпали на улицы, чтобы увидеть это зрелище. Когда шествие приблизилось к монастырю, правитель области и его подчиненные соскочили с коней. Оставив слуг у входа, правитель области вошел. Его встретила старая настоятельница. Чиновник объяснил, зачем он приехал, и велел передать госпоже Чэн, что коляска ждет ее. Настоятельница передала слова правителя Юйнян. Юйнян не посмела ответить отказом на просьбу самого правителя области и многочисленных чиновников и вышла к гостям.

— Власти провинции получили приказ советника Чэна, нам доверено усадить госпожу в экипаж и препроводить в главный город нашей провинции, к ее уважаемому супругу. Экипаж уже подан. Госпожа может переодеться и ехать, — сказал правитель области и приказал служанкам поднести госпоже подарки — одежду и украшения.

Юйнян поблагодарила знатных чиновников и попросила настоятельницу принять дары. Половину она отдала старой монахине, чтобы та спокойно дожила остаток своих дней, а другую половину — местным чиновникам и попросила их заново предать погребению останки Чжана и его жены: она хотела отблагодарить усопших за их доброту. Настоятельнице она поручила семь дней и семь ночей править заупокойную службу по всем ее родичам, погибшим в смутное время.

Когда с делами было покончено, служанки поднесли ей нарядные одежды. Юйнян переоделась, четырежды склонилась перед статуей Будды, простилась с настоятельницей и пошла к коляске. За нею последовали чиновники из уезда и области. По дороге Бай Юйнян велела, чтобы ее отвезли к старикам Гу, — она хотела проститься и с ними. Под грохот барабанов процессия приблизилась к воротам дома Гу. Бывший трактирщик и его жена уже шли навстречу с поздравлениями. Юйнян вошла в дом, поклонилась старикам и дала им богатые подарки — в благодарность за доброту, которую они выказали к ней в давние годы. Старики приняли подарки и, проводив гостью до дверей, зарыдали, не в силах с нею расстаться. Едва сдерживала слезы и Юйнян; с большою болью в душе села она в экипаж.

Они проехали десять ли. У почтовой станции чиновники должны были расстаться с Юйнян, но правитель области назначил ей в провожатые своего подчиненного Ли Кэфу и с ним триста солдат для охраны. Где бы ни появлялся экипаж с верною супругой, навстречу выходили местные чиновники и подносили Юйнян подарки.

И вот наконец экипаж приблизился к главному городу провинции. За десять ли до городских ворот стояли в почтительном ожидании военные и гражданские чиновники. В воздухе реяли флаги. Под грохот барабанов и пронзительный свист флейт появился советник Чэн, выехавший навстречу жене. Улицы города, разукрашенные гирляндами цветов и разноцветными фонарями, были полны народу. Процессия остановилась у жилых зданий позади ямыня. Чэн Ваньли, распорядившись, чтобы в этот день его не тревожили, вошел с супругою в дом. Двери за ними закрылись, и они остались вдвоем. Четырежды поклонились они друг другу, обнялись и заплакали. Осушив слезы, они принялись рассказывать друг другу обо всем, что произошло за время разлуки. Но вот раздался стук в дверь — это слуги извещали, что уже готов праздничный стол. Супруги пировали до второй стражи, а потом удалились в спальню. Эта встреча казалась им сном, призрачным видением. Ну да, ведь более двадцати лет они были в разлуке, прожив вместе всего шесть дней.

Наутро, едва советник Чэн поднялся в присутственную залу, к нему устремились чиновники с подношениями. Чэн Ваньли был со всеми ласков и благосклонен и устроил пир, который длился три дня, и все это время неумолчно звучала музыка. Надо ли говорить, что подчиненные Чэна из разных ямыней, узнав о радостном событии, прислали гонцов с поздравлениями?

В управлении домом своего супруга Бай Юйнян обнаружила высокую справедливость, и все домочадцы очень ее уважали. Из-за пожилых лет она уже не могла иметь детей, и потому Чэн взял наложницу, которая родила ему двух сыновей; оба впоследствии достигли громкой известности. Вскоре Чэн Ваньли получил звание старшего советника и титул гуна; почетное звание получила и Бай Юйнян.

В заключение послушайте стихи, сложенные неведомым поэтом:

Шесть лишь ночей продлилась радость,

Разлука выпала супругам;

Сталь, закаленная в горниле,

Не тверже верности и долга.

Две туфельки, что разлучились,

Опять встречаются друг с другом;

Волнующая эта повесть

Останется в сердцах надолго.

Проделки Праздного Дракона[198]

Талантливый вор

Выходит сухим из воды,

Искусство его

Мы можем сравнить с волшебством;

Служи он стране,

Сражайся с врагами ее —

Он жизнью своей

Какую бы пользу принес!

Издавна переходит из уст в уста история Мэн Чана[199]. У его стола кормилось ни много ни мало — три тысячи прихлебателей. Кого только среди них не было! Были даже такие, что умели кричать петухом или прошмыгнуть под воротами, словно собаки.

Исполнились времена и сроки, и вот циньский князь взял Мэн Чана под стражу. Вырваться из заключения не было никакой возможности. Была у князя любимая наложница, и однажды она сказала:

— Я слышала, что у Мэн Чана есть шуба из белой лисицы ценою в тысячу лянов. Пусть он подарит мне эту шубу, тогда я замолвлю за него словечко — и его отпустят.

Но увы! Эту самую шубу Мэн Чан уже преподнес в свое время князю, и ее спрятали в княжескую сокровищницу. А вторую такую же где достанешь? Тут один из прежних прихлебателей Мэн Чана и говорит:

— Я не хуже собаки смогу пробраться в сокровищницу князя и выкраду шубу.

Вы спросите, что это значит — «не хуже собаки»? А вот что: мошенник умел лаять по-собачьи и с собачьею ловкостью пробираться сквозь любую загородку. Вот и теперь он с непостижимою быстротой одолел одну ограду, потом вторую, и шуба оказалась у него в руках. Ее доставили наложнице князя, и та умильными речами добилась освобождения узника.

Мэн Чан без промедления покинул княжескую столицу. Не останавливаясь ни днем ни ночью, он скоро прибыл к заставе Ханьгу. Однако ж он опасался, чтобы князь не пожалел о своем решении и не послал погоню, а потому только об одном и думал — как бы поскорее миновать заставу. Но ворота заставы открывались лишь с пением петухов, и Мэн Чан места себе не находил от тревоги.

И тут его снова выручил кто-то из прежних прихлебателей.

— Я умею кричать петухом, — объявил он. — Сейчас это как нельзя более кстати.

И, прочистив горло, он закукарекал — ну точь-в-точь настоящий петух! Он прокричал раз, два, три — и в ответ со всех сторон зазвучало петушиное пение. Стражники решили, что пора открывать ворота, и Мэн Чан очутился на свободе.

В былые времена Мэн Чан кормил в своем доме много гостей, но теперь он спасся благодаря услугам двух маленьких людишек. Не явствует ли отсюда, что любое искусство и умение, даже самое неприметное, может принести немалую пользу? К сожалению, в наши дни уважением пользуются лишь те, кто обнаружит усердие на экзаменах и получит завидную должность. А любой другой, будь он даже семи пядей во лбу, прозябает в ничтожестве. Поэтому-то многие люди, одаренные остротою ума и ловкостью рук, не находя лучшего применения своим способностям, вступают на путь преступлений. А ведь если бы их использовать сообразно их дарованию, они бы, конечно, обратили свои силы на полезные дела и не оказались среди мошенников.

Во времена Сунской династии жил в городе Линьань знаменитый вор и грабитель по прозвищу Мое Почтение. Настоящего его имени не знал никто: он не оставлял после себя никаких улик, даже видимых следов его посещения в ограбленном доме не оставалось, и только перед самым уходом он всякий раз делал на стене надпись: «Мое почтение». Увидев эту надпись, пострадавший опрометью бежал к своему тайнику, в кладовую или в сокровищницу и убеждался, что его обокрали до нитки. Если бы не подпись, ни люди, ни злые духи не догадались бы, что в доме побывал вор, настолько искусна была его работа.

Жители Линьани, доведенные грабежами до отчаяния, обратились к властям с жалобой. Правитель области велел своим чиновникам-сыщикам учинить строгое расследование и как можно скорее задержать того, кто носит кличку Мое Почтение. Чиновники сбились с ног: есть на свете и Чжаны Третьи и Ли Четвертые, но кого прикажете хватать, если настоящее имя неизвестно? За всем тем, если начальство велело и назначило сроки, надо исполнить повеление во что бы то ни стало. Обычно бывает так, что мошенник, каким бы проворством он ни отличался, в конце концов все равно попадется. Рано или поздно власти отыщут его след. И теперь, после отчаянных поисков, сыщикам удалось арестовать преступника, но что это был именно таинственный Мое Почтение, а не кто иной, они доказать не могли. Задержанного притащили в линьаньскую управу. Когда присутствие открылось, сыщики доложили правителю, что вор пойман. Хотя имя его осталось неизвестным, они утверждали, что надписи на стенах — дело его рук.

— Откуда вы знаете? — спросил их правитель.

— Все расследовано в точности, ошибки быть не может, — заверяли сыщики.

Но тут заговорил арестованный:

— Помилуйте, господин правитель, я — честный горожанин! Ваши чиновники торопились поймать преступника в срок и схватили ни в чем не повинного.

— Это он самый и есть, господин правитель, не давайте веры его воровским речам, — воскликнули чиновники.

Но правитель области колебался, и, видя это, сыщики взмолились:

— Ничтожные положили столько сил, чтобы поймать злодея! Если вы его отпустите, уступивши лукавым уговорам, не видать вам его больше, как своих ушей.

Правитель и в самом деле был готов отпустить обвиняемого, но слова чиновников заставили его призадуматься. «А что, если я и впрямь освобожу закоренелого вора, — как потом его сыщешь? Главное, что у чиновников не будет никакой охоты начинать все сначала». И правитель приказал отправить задержанного в тюрьму.

Новый узник взялся за своего тюремщика.

— По доброму старинному правилу, если ты попал в тюрьму, дай тюремщику денег на расходы. Но видишь ли, стражники отобрали все, что у меня при себе было, и вот что я придумал. В одном горном храме, у подножья статуи божества, я припрятал немного серебра. Сходи за ним и возьми его себе, старший брат! А начальству скажешь, что ходил воскурять благовония.

Тюремщик сомневался, верить или нет. Но жадность взяла верх, и он поспешил в храм. Действительно, у подножья статуи, под камнями, он нашел сверток, а в свертке больше двадцати лянов серебра. Превеликая радость наполнила его душу, и с этих пор он оказывал своему узнику все знаки заботы и внимания. Вскорости они подружились. Однажды вор говорит:

— Ничтожный благодарен старшему брату за все его услуги, но до сих пор ничем не может ему отплатить. Хочу открыть тебе тайну. В одном месте у меня припрятано еще кое-что. Взял бы ты эти деньги себе, а я бы таким образом хоть как-то тебя отблагодарил.

И узник назвал место.

— Да ведь там постоянно народ! Как их унести незаметно, если вокруг столько глаз? — возразил тюремщик.

— А ты ступай к реке с корзинкой, а в корзинку положи грязное платье, как будто стирать собрался. Сунешь сверток в корзинку, сверху бельем прикроешь. Вот и все.

Тюремщик так и сделал, и никто не обратил на него ни малейшего внимания. Трудно описать его радость, когда в свертке, найденном под мостом, он обнаружил более ста лянов серебра. Он без конца благодарил своего узника и полюбил его, словно близкого родственника. В тот же вечер он купил вина, чтобы угостить узника. Во время попойки узник сказал:

— Сегодня в третью стражу я хотел бы побывать дома. В пятую стражу вернусь обратно. Прошу старшего брата отпустить меня!

«Ладно, пусть идет. Сколько денег он мне передавал! — подумал тюремщик, но тут же засомневался: — А вдруг он не вернется? Что тогда делать?»

— Не тревожься, брат! — успокоил его узник, почувствовав, что тюремщик в смущении. — Меня посадили вместо вора и грабителя по кличке Мое Почтение. Настоящего имени вора никто не знает, а улик против меня никаких нет. Рано или поздно, а правда все равно обнаружится. Так что с какой стати мне убегать? Будь покоен, ровно через четыре часа я вернусь.

Тюремщик рассудил, что узник говорит дело. «Вина его не доказана. Если он даже и убежит — беда невелика. А если кто будет недоволен, так тем нетрудно и рот зажать — стоит только раскошелиться и выложить малую толику денег из тех, что он мне дал. Вдобавок, может быть, он еще и вернется». Так подумал тюремщик и согласился.

Заключенный предпочел не проходить через тюремные ворота. Мигом забрался он на крышу и словно улетел — даже черепица не скрипнула. Всю ночь тюремщик потягивал вино и к рассвету совсем захмелел. Он задремал, и тут с крыши спрыгнул заключенный.

— Эй! Проснись! Я вернулся! — сказал он, расталкивая своего стража.

Тюремщик протер глаза.

— Ты человек слова! — промолвил он.

— Разве мог я поступить иначе? Ведь я бы тебя подвел. Спасибо, что ты мне поверил и отпустил меня. В благодарность я оставил у тебя дома небольшой подарок, пойди погляди. Наверно, скоро мы расстанемся, меня должны выпустить.

Тюремщик был в недоумении, но расспрашивать вора ни о чем не стал и тут же отправился домой. Едва он переступил порог, жена сказала:

— А я как раз думала за тобою послать. Случилась странная история. Ночью, когда на башне били последнюю стражу, меня разбудил шум на крыше. Вдруг сверху упал узел. Я развернула его, а там золотые и серебряные украшения. Не иначе как это дар неба!

— Тс-с! Молчи! Никому ни слова! — замахал руками тюремщик. Он-то знал, чей это дар. — Спрячь драгоценности подальше, мы будем продавать их по одной, чтобы никто не знал.

Потом он вернулся в тюрьму и снова горячо благодарил своего друга.

В тот же день правитель области открыл присутствие. Едва вывесили объявление о начале суда, в управу хлынули жалобщики. Из них шестеро, а не то и семеро доносили о кражах, которые произошли минувшею ночью. И в каждом из домов, где побывал вор, на стене нашли надпись: «Мое почтение». Жалобщики молили поймать преступника.

— Вы помните, я сразу не был уверен, что ваш арестованный и вор Мое Почтение — одно лицо. И вот пожалуйста: грабитель на свободе, а мы упрятали в тюрьму невиновного, — сказал правитель и распорядился немедленно освободить узника.

Чиновникам назначили новый срок для розысков преступника, но мог ли кто предполагать, что власти отпускают на свободу как раз того, кого сами же ищут? Только тюремщик обо всем догадался, но, восхищенный ловкостью своего друга и благодарный ему за щедрые подарки, он ни с кем не поделился своей догадкой.

Уважаемые читатели! Неужели действительно нельзя найти разумного применения уму и способностям подобных пройдох?

Оставим, однако же, в покое стародавние времена и обратимся к нынешней династии.

В годы Цзяцзин — Счастливого Успокоения — жил в Сучжоу неслыханно искусный вор по кличке Праздный Дракон. Несмотря на бесчестное и мрачное свое ремесло, он отличался большой справедливостью и очень любил всевозможные шутки. О его проделках ходило множество забавных историй.

Разве Праздный Дракон

Милосердья не знает? —

Бедняка наградит,

Богача покарает.

Он — главарь прощелыг,

Он и нищих опора,

Он совсем не похож

На обычного вора.

Дом, где он жил, находился в восточной части города, в одном из переулков подле даосского храма Сюань мяо — Сокровенной Тайны. Настоящего имени этого вора никто не знал. Сам он в шутку назвал себя как-то Праздным Драконом, и это прозвище так за ним и осталось. Рассказывают, что мать его была крестьянка. Однажды на дороге ее захватил дождь, и она укрылась от непогоды в храме Третьего Господина — покровителя жуликов Дао Чжи. Долго она сидела и ждала, а дождь все не переставал, и в конце концов женщина уснула. И приснилось ей, будто с нею насладился любовью дух. Спустя некоторое время женщина убедилась, что она беременна, и через девять месяцев родила.

Мальчик был невелик ростом, но зато очень ловок и отважен. Он отличался редкостной находчивостью и изобретательностью. Про него можно сказать стихами:

Гибок, словно нет костей,

Быстроног,

Легок, будто оседлал

Ветерок.

Если надо —

Пройдет незаметно по крышам,

Если надо —

Вдоль стен проползет — не услышим.

Он кричит петухом,

Лает псом

И котам подражает,

Под рукою его

Барабан загремит

Или чжэн[200] заиграет,

Он коровой мычит,

Издает лошадиное ржанье —

Нет подобных ему

В мастерстве подражанья.

Он уходит как дух —

И как дух появляется снова,

Он приходит как вихрь —

И как вихрь исчезает порой.

В Поднебесной вовек

Ловкача не бывало такого,

Среди тысяч пройдох

Он поистине первый герой.

Кроме этих замечательных качеств и способностей, Праздный Дракон обладал еще и другими, не менее редкостными. С детства он умел, обутый, пробежать по гребню глинобитной стены, знал наречия тринадцати провинций. Он мог бодрствовать много ночей, а потом несколько суток кряду спать без просыпу. Подобно Чэнь Туаню[201], он мог долго не есть и не пить, зато иной раз съедал несколько мер рису, пил вино ковшами и все никак не мог наесться. Он ступал совершенно бесшумно, в туфли его была насыпана зола от рисовой соломы. На противника он налетал словно вихрь и в борьбе был неодолим. Невольно вспоминается старец Белая Обезьяна из книги «Ратные удальцы»[202]. Даже Блоха на Барабане из сказания о речных заводях[203] едва ли мог тягаться в ловкости с Праздным Драконом.

Известно, что рыбак рыбака видит издалека. Праздный Дракон не делал тайны из своих удивительных дарований и вскорости сошелся и подружился с такими же молодыми бездельниками, как он сам. В ту пору было в Сучжоу трое знаменитых мошенников. Первого звали Камышинка. Он был стройный, словно стрела камыша, и считался непревзойденным мастером игры в камешки и в мяч. Второй, Колючий Ястреб, прятался в засаде с проворством скорпиона и лазил по крышам, как кошка. Третьим был Белый Кушак. Он опоясывался длинным кушаком из белого шелка, а к концу кушака был привязан большой железный крюк. Белый Кушак зацеплял крюк за какой-нибудь выступ и, подтягиваясь на руках, вскарабкивался наверх. Когда же приходило время спускаться, мошенник снова прибегал к помощи кушака с крюком и в мгновение ока оказывался на земле.

Так вот, эти трое считались самыми ловкими мошенниками в Сучжоу. Но когда они узнали таланты Праздного Дракона, дух их, как говорится, приник к земле, и они единодушно уступили первенство ему.

Праздного Дракона и прежде не привлекала спокойная жизнь на одном месте, когда же он сделался жуликом, любой уголок мог стать его пристанищем на ночь, и никто толком не знал, где он обитает. Днем он бродил по улицам, скрываясь в толпе. Мелькнет то здесь, то там — и снова исчезнет. А по ночам проникал в богатые дома, да тут и располагался на ночлег: свертывался в клубок, как еж, и спал где придется — под крышей на резных стропилах, за вышитым пологом, в расписной беседке. И, уходя, разумеется, прихватывал с собою все, что подвертывалось под руку.

Прозвище Праздный Дракон он принял потому, что владел даром внезапных превращений, и еще потому, что после своих проделок целыми днями отсыпался. Отсюда-то и пошло: Праздный Дракон. Но было у него и второе прозвище — Ветка Мэйхуа. Оно повелось от одной его причуды: уходя из дома, который он обворовал, Праздный Дракон непременно чертил на стене веточку мэйхуа — дикой сливы. Если стена была темная, он чертил мелом, белая — угольком.

В первые годы Цзяцзин из глубины Дунтинских гор вышел большой дракон. Он поднял жестокую бурю на озере Тайху[204]. Часть берега обвалилась и открыла старинную могилу. В ней нашли гроб, покрытый красным лаком, и бесчисленное множество всяких драгоценностей, но все без остатка сразу же растащили грабители. Как только слухи об этом происшествии достигли города, Праздный Дракон с друзьями переплыл озеро и поднялся к могиле. Они увидели взломанный гроб, оплетенный гибкими лозами, а в гробу скелет — и больше ничего. Рядом валялась расколотая плита со стершеюся, едва заметною надписью.

— Наверно, это могила какого-нибудь древнего князя, — промолвил Праздный Дракон, и в сердце его невольно закралась грусть.

Он закрыл гроб, созвал тамошних крестьян и, дав им денег, просил насыпать могильный холм и окропить его вином. Он уже двинулся назад, к лодке, как вдруг споткнулся обо что-то в траве. Наклонившись, он поднял старинное медное зеркало размером всего в четыре или пять цуней[205]. Праздный Дракон мигом спрятал свою находку в носок, а вернувшись в город, укрылся от посторонних взглядов и старательно очистил зеркало от грязи. Скоро поверхность его засверкала, а на обратной стороне, вокруг ручки, появились изображения страшного, ощетинившегося иглами быка, свирепого чудовища Таоте и водяного дракона в волнах. Сквозь темно-зеленую пленку виднелись крупинки киновари и капельки ртути. Стукнешь легонько в это зеркало пальцем — оно издает мелодичный звон. А ночью оно светилось так ярко, что вокруг все было видно, как средь бела дня. Когда Праздный Дракон обнаружил это чудесное свойство, он сделался во сто крат смелее, и воровское его искусство неизмеримо возросло. В самом деле, люди обычно боятся темноты, а для него самый густой мрак не был помехою. Надо ли изумляться, что с тех пор Праздный Дракон всегда носил волшебное зеркало при себе и никогда с ним не расставался.

Ремесло вора не истребило многих добрых качеств в душе Праздного Дракона. Он не развратничал с чужими женами, не грабил ни порядочных людей, ни бедняков, и если давал обещание, то непременно его исполнял. Он был справедлив, бескорыстен и способен в один миг отдать бедняку все, что украл. Больше всего Праздный Дракон донимал скопидомов и бесчестных богатеев, всякий раз проделывая над ними злые шутки. А простые люди часто находили у него помощь и поддержку и повсюду, где бы он ни объявился, валили к нему валом. И слава Праздного Дракона росла изо дня в день.

— Нет у меня ни родителей, ни жены, ни детей, заботиться мне не о ком, вот я и помогаю беднякам за счет богатых, — посмеивался он. — Отнимай там, где излишек, добавляй там, где нехватка, — такова заповедь Неба. Не я ее придумал, моей заслуги здесь нет.

Однажды Праздному Дракону стало известно, что торговец тканями Чжоу получил от другого богатого купца тысячу лянов. Праздный Дракон задумал похитить деньги, но дело было после обильной пирушки, и он спьяну забрался в дом какого-то бедняка. В комнате не было ничего, кроме голых стен и длинного стола. Улизнуть потихоньку, обнаружив ошибку, не удалось, и вор спрятался под столом. Скоро пришли хозяева, муж с женой. Они сели друг против друга и принялись за свой убогий ужин.

— Совсем задушили нас долги. Расплачиваться нечем. Как видно, придется помирать, — сказал муж с отчаяньем.

— Нет, лучше продай меня в рабство. Расплатишься с долгами, — как знать, может быть, все еще пойдет по-иному, — возразила жена.

Оба заплакали. И вдруг из-под стола выскочил незнакомец. Муж с женою чуть не умерли со страху.

— Не пугайтесь, я Праздный Дракон. Я метил в дом купца, а по ошибке попал к вам и случайно подслушал ваш разговор. Не ищите добровольной смерти, уважаемый! Я дам вам двести лянов, и вы подымитесь на ноги.

Супруги низко поклонились: они много слыхали о Праздном Драконе.

— Если добрый человек окажет нам такую милость, мы словно воскреснем из мертвых, — сказал муж.

Праздный Дракон удалился. Прошло около двух часов, и за дверями вдруг раздалось какое-то позвякивание. Супруги выглянули — и что же они видят? Перед ними мешок, а в мешке ровно двести лянов — из той тысячи, которую Праздный Дракон только что украл у торговца Чжоу. Радости супругов не было конца. Они начертали имя своего спасителя на поминальной таблице и до конца жизни приносили перед нею жертвы.

Жил в Сучжоу один неудачник. В молодые годы он бродяжничал вместе с Праздным Драконом, а потом вконец обнищал. Как-то раз Праздный Дракон встретил его на улице в лохмотьях. Стыдясь своего жалкого вида, оборванец прикрыл лицо веером и прошел мимо.

— Постой-ка, ведь мы знакомы, — остановил его Праздный Дракон.

— Боюсь в этом признаться, — отвечал нищий, не зная, куда деваться от смущения.

— До чего же ты дошел! Ну, не беда! Завтра наведаемся в один богатый дом, и я тебе кое-что подарю. Но только держи язык за зубами.

Бедняга знал, на что способен Праздный Дракон и как твердо держит он свое слово. Назавтра, под вечер, он разыскал Праздного Дракона, и вдвоем они направились к дому богатого сановника.

В сумерках спускаются вороны

На деревьев яшмовые кроны.

Дом затих, безмолвен дивный сад.

Сладостною дремой мир объят.

Праздный Дракон велел приятелю ждать, а сам взобрался на дерево, перемахнул через стену и исчез. Его не было долго, и все это время нищий приятель затаив дыхание сидел на корточках у стены. Вдруг откуда ни возьмись свора собак. Оскалив зубы, они бросились на несчастного, и тому не оставалось ничего иного, как спасаться бегством. Но тут за стеною послышался слабый всплеск, а потом из тени деревьев на землю упало какое-то существо вроде огромного баклана. Всмотревшись, нищий узнал Дракона, мокрого до нитки и огорченного.

— Смотри-ка, чуть не попался, — сказал он. — В доме столько золота, что хоть ковшом меряй. Я уже собрался уходить, когда снаружи истошно залаяли собаки и всех перебудили. Меня увидели, кинулись вдогонку. Пришлось все бросить и удирать с пустыми руками. Вот ведь неудача!

— Это моя неудача. Тебе всегда все удается, а сегодня из-за меня не повезло.

— Не печалься, что-нибудь придумаем, — пообещал Праздный Дракон, и бедняга ушел.

Примерно через месяц они снова повстречались на улице.

— Худо мне, — пожаловался приятель, — хуже не бывает. Но сегодня был я у гадателя, и он посулил мне большое счастье и богатство через чужого человека. Подумал я, подумал и решил, что чужой человек — это ты. Больше некому быть.

А Праздный Дракон в ответ:

— Хорошо, что ты мне напомнил. В тот день я все-таки унес сундучок с драгоценностями, да только не стал тебе отдавать. Пропажа обнаружилась бы, поднялся бы шум, а ты толком припрятать краденое не умеешь. Вот я и решил бросить сундучок в пруд и выждать время. Но видишь, прошло больше месяца, а все тихо. Наверное, хозяева расстались с надеждой вернуть свои драгоценности, так что теперь можно, ничего не опасаясь, их забрать. Вечером мы это и сделаем.

В сумерки, как и было условлено, они снова пришли к дому вельможи. Праздный Дракон исчез за стеною.

Он словно птица в облаках,

Он словно мотылек в лугах.

Не по волнам ли мчится он,

Отважный, ловкий, как дракон.

Через миг он возвратился с сундучком на плече. Приятели спрятались в укромном месте, откинули крышку, и Праздный Дракон посветил своим чудесным зеркалом. Сундучок до краев был полон золотом и драгоценностями. Но Праздный Дракон даже не заглянул в него. Все содержимое он отдал приятелю, а сам не взял ни монетки.

— Этого тебе хватит на всю жизнь, только гляди не пусти деньги на ветер. Не надо с меня пример брать: не умею жить бережливо.

Приятель ошалел от счастья и не знал, как благодарить Праздного Дракона. Позже он действительно вложил деньги в надежное дело и разбогател.

Вот каков был Праздный Дракон! Постой, постой, рассказчик. Неужто искусство этого вора было так совершенно, что все шло у него как по маслу и он не знал никаких трудностей? Конечно, нет, уважаемые слушатели! На его пути тоже встречались затруднения, ему тоже приходилось туго! Но только в трудные минуты он всегда находил выход и ловко ускользал от опасности.

Однажды, забравшись в чужой дом, Праздный Дракон увидел открытый платяной шкаф. Он мигом залез в шкаф, решив дождаться удобного момента и унести платье. Но, на его беду, хозяева, перед тем как лечь спать, заперли шкаф на огромный и тяжелый замок. Выбраться наружу было невозможно. Праздный Дракон оказался в ловушке. Но тут же он измыслил хитрый план. Часть одежды он натянул на себя, а остальную часть и кое-какие украшения связал в узел. Прислонив узел к дверце шкафа, он принялся скрести ногтем, подражая крысе, которая грызет ткань. Услыхав этот звук, хозяева кликнули старую служанку.

— Ты закрыла в шкафу крысу! — закричали они. — Она сгрызет всю одежду! Скорее отопри шкаф и выгони ее вон!

Старуха со свечою в руке подошла к шкафу. Едва она открыла дверцу, как прямо ей под ноги выкатился узел. (Не забывайте, все это происходило молниеносно — не то что в нашем рассказе!) Вслед за узлом выкатился и сам Праздный Дракон. Не раздумывая, он выбил у старухи свечу. Служанка в ужасе завопила. Этот крик мог поднять всех в доме, и тогда вывернуться было бы гораздо труднее. Поэтому Праздный Дракон мигом схватил узел, оттолкнул старуху и бросился наутек. Старуха осталась лежать на полу. Тут в комнату ворвался хозяин. Он наткнулся на служанку, решил, что это вор, и принялся колотить ее руками и ногами. Старуха истошно заголосила. Шум в доме услыхали соседи и бросились на помощь. Зажглись огни, и только тогда обнаружилось, что хозяин избивает не вора, а собственную служанку. Старуху подняли с полу едва живую, а Праздный Дракон был уже далеко.

Какой-то торговец получил от заезжего купца деньги на большую партию шелка. Он запер деньги в сундучок и поставил на кровать, где они с женою спали. Супруги берегли свое сокровище как зеницу ока, но Праздный Дракон проведал об этом и дал себе слово их обобрать. Ночью он проник в спальню, забрался на край кровати и потянул сундучок к себе. Жена купца проснулась. Она почувствовала, что на постели кто-то третий, пошарила в темноте и нащупала босую ногу. Крепко обхватив ее обеими руками, она закричала:

— Скорей вставай, муженек! Я держу вора за ногу.

Но Праздный Дракон в свою очередь ухватил торговца за ногу и изо всей силы ущипнул.

— Это моя нога, моя! — взвыл от боли купец.

Женщина решила, что обозналась, и разжала руки. Мошенник только этого и ждал: он вихрем вылетел из дома, унося на плече сундучок. Между супругами началась перебранка.

— Я поймала вора за ногу, а ты, дурень, велел его отпустить, — выговаривала жена мужу.

— Какого там еще вора? У меня до сих пор нога горит от твоего щипка, — отбивался муж.

— Да твои-то ноги у стены! А я схватила у края! И потом, я и не думала щипаться.

— Выходит, это был вор! — сообразил наконец торговец и обрушился на жену: — Что же ты его выпустила, растяпа?

— Ты закричал, а я и растерялась: подумала, что ошиблась, вот руки сами собой и разжались. А ему только того и надо! Да, попались мы на его удочку! Вот беда-то, видно, прощай наши денежки!

Женщина стала шарить по кровати, — действительно, сундучка как не бывало! Супруги обрушились друг на друга с упреками: муж винил жену, жена ругала мужа, и так без конца.

В другой раз Праздный Дракон залез в одежную лавку и отыскал дверь в кладовую. Он стал связывать в узел самые лучшие платья. В темноте, однако же, выбирать было трудно, пришлось воспользоваться чудесным зеркалом. Но верно гласят стихи:

Глаза и уши есть у стен порой —

Любой неловкий шаг грозит бедой.

Случилось так, что как раз на ту пору в соседнем доме, во втором этаже, супружеская чета предавалась любовным утехам и муж, уж и не знаю для чего, выглянув в окно, увидел, что в кладовой у соседа мелькнул яркий, как молния, луч света. Заподозрив неладное, он забарабанил по оконному переплету.

— Эй, сосед, проснитесь! В вашем доме воры! — закричал он.

Соседи проснулись и, едва продрав глаза, завопили:

— Держи вора!

Однако ж Праздный Дракон услыхал призывы неутомимого и зоркого супруга раньше, чем хозяева, и успел выскочить из кладовой. Он оглянулся и заметил большой чан с жидкой соей, сверху покрытой рогожей. Вор мигом откинул рогожу, прыгнул в чан и аккуратно поправил покрышку. Хозяева с зажженными фонарями обшарили все углы, но вора не нашли и кинулись в дальнюю часть дома. «Здесь они пропустили один только этот чан, — подумал Праздный Дракон. — Пока они там, надо спрятаться в таком месте, где они уже искали. Вот только одежда моя вся насквозь пропиталась соей. Как же быть? Повсюду останутся следы». Он сорвал с себя платье и оставил на дне чана, а сам нагишом подбежал к двери. На полу отчетливо отпечатались мокрые ступни. Хитрец открыл дверь, но из дому не вышел, а вернулся в кладовую и там спрятался.

Обыскав весь дом, хозяева вернулись обратно. Кто-то сдернул с чана рогожу, заглянул внутрь и вытащил одежду Дракона. Ее принялись разглядывать при свете фонаря и быстро убедились, что платье чужое. Не иначе как его бросил вор! И тут все увидели следы, которые вели к настежь распахнутой двери.

— Теперь все ясно! — воскликнул кто-то. — Когда мы прибежали сюда, он спрятался в чан, а когда ушли на ту половину, он разделся и улизнул. Эх, жаль, мы там задержались! Сейчас бы он был у нас в руках!

— Не беда, главное, что вовремя спугнули, — сказал купец. — Ну, довольно! Запирайте двери, и пора на покой.

Радуясь, что вор исчез, не успев ничего стянуть, они еще некоторое время потолковали, пошумели и отправились спать, никак не предполагая, что грабитель остался в доме. А между тем Праздный Дракон преспокойно ждал своего часа, любуясь на парчовые и шелковые халаты. Когда же все стихло, он натянул на себя лучшие платья, напялил сверху темный старый халат, а все самое ценное в кладовой сложил и завязал в кусок бумажной материи. Миновала полночь, вокруг царило спокойствие. Праздный Дракон бесшумно забрался на крышу и спрыгнул вниз, на дорогу. Он отошел уже довольно далеко, как вдруг столкнулся с тремя ранними прохожими: они появились совершенно неожиданно, точно родились из предрассветного тумана. Им показалось подозрительным, что одинокий пешеход тащит на спине тяжелый узел в такой ранний час.

— Кто ты такой? — спросили они, загораживая Дракону дорогу. — Отвечай: откуда и куда? Иначе не пропустим.

Не отвечая на слова, Праздный Дракон пошарил рукою у себя за плечом и вдруг швырнул на землю какой-то круглый сверток, похожий на мяч. Встречные дружно бросились к свертку и стали его разглядывать, а Дракон преспокойно отправился дальше. Сверток был плотно стянут. Один из прохожих сказал:

— Здесь, наверное, ценности, не иначе!

Все с остервенением принялись разматывать и развертывать сверток, сдирая слой за слоем, словно кожуру с бамбукового ростка. Вокруг уже валялась целая груда тряпья и ваты. Наконец в самой глубине они нащупали какую-то вещь величиной с кулак.

— Что это такое? — вскричали все с величайшим любопытством, и каждый попытался выхватить находку у другого.

Началась перепалка, и в этот миг на дороге появились еще люди.

— Вы ограбили нашу лавку, а теперь делите добычу! — завопили эти люди и тут же, без долгих слов, накинулись на первых с палками.

Те пытались оправдаться, но их никто не слушал, и они бросились врассыпную. На месте остался только один старик, которого потащили в лавку, награждая на каждом шагу тумаками.

— Не бейте меня, не бейте! Я ни в чем не виноват! Это ошибка! — взывал старик, но увидеть его лицо мешала темнота, а уши купцу и его слугам заложила ярость.

Между тем рассвело. Хозяин лавки взглянул наконец на своего пленника и узнал свата, который жил в деревне. Купец приказал слугам оставить старика, но его уже успели так отделать и отхолить, что все лицо перекосилось и распухло. Хозяин рассыпался в извинениях, усадил его за стол, велел подать вина. Разговор, конечно, пошел о ночной краже, и старик с тяжкими стонами принялся рассказывать:

— Мы с односельчанами — впятером или вшестером — отправились в город. Подходим мы к городу еще в потемках и вдруг видим — человек со здоровенным узлом на спине. Мы его останавливаем, расспрашиваем, куда, откуда, а он возьми да и кинь наземь какой-то сверток. Мы все бросились к свертку, а мошенник, не будь плох, мигом скрылся. Стали мы развертывать: развертываем, развертываем, а внутри одно тряпье да вата. Одним словом, остались мы в дураках, а тут еще твои домочадцы набросились на нас ни за что ни про что. Наши от страха и разбежались кто куда. Да, нечего сказать, повезло вору, — наверное, уже далеко удрал!

Рассказ старика нагнал на всех стыд, досаду и огорчение. А соседи с той поры повторяют удивительную, непохожую на правду историю о том, как купец вместо вора избил собственного свата. А что же это был за круглый сверток? Сидя в кладовой, Праздный Дракон скрутил его просто-напросто от скуки, а потом в миг опасности швырнул на землю, чтобы отвлечь внимание неожиданных встречных.

Все это свидетельствует о редкой сообразительности и поразительной ловкости Праздного Дракона. О том же говорят и стихи:

Цикаду схватит на лету,

Замок шутя откроет.

Он тьму приемов изобрел,

Искусен вор на диво!

Конечно, это ремесло

Расхваливать не стоит,

Но не ценить такой талант

И ум — несправедливо.

Молва о невероятных проделках Праздного Дракона разнеслась по всему городу и достигла ушей начальника гарнизона — господина Чжана. Чжан вызвал стражников и велел привести Праздного Дракона.

— Ты главарь разбойников? — спросил начальник Дракона.

— Ничтожный никогда сам не был разбойником — может ли он быть их главарем? Меня ни разу не судили за кражу, ни разу не обвиняли в грабеже. Правда, я люблю иногда подшутить над друзьями или родичами, но ведь это невинная слабость, не больше. Не обижайте меня понапрасну, ваша милость, может, я вам еще пригожусь. За вас я пойду и в огонь и в воду.

Начальнику понравился ладный вид и бойкий язык юноши, и он решил не сажать его под замок, да и веских улик для этого не было. А кроме всего прочего, Праздный Дракон вызвался ему помочь в случае нужды и мог оказаться полезен.

Пока они беседовали, к начальнику явился некий Лу, по прозвищу Лоботряс, который жил у ворот Чанмынь. Он принес начальнику подарок — зеленого попугая с длинным красным клювом. Чжан приказал прикрепить к карнизу цепочку с перекладиной, на которой сидела птица.

— Я наслышан о твоих удивительных способностях, — с улыбкою сказал Чжан Праздному Дракону. — Хоть ты и уверяешь, что никогда не крал, а только шутки шутил, на самом деле ты, видно, немало пограбил людей. Но я прощаю тебя и лишь хотел бы удостовериться в твоем искусстве. Этой ночью ты должен украсть моего попугая, а завтра принесешь его обратно. Исполнишь мое желание — я не стану копаться в твоих проказах.

— Непременно исполню! — воскликнул Праздный Дракон. — Позвольте мне идти, завтра я приду снова.

Он низко поклонился и вышел. Чжан велел позвать двух караульных.

— Как зеницу ока берегите этого попугая. Если что случится, пеняйте на себя — вам не поздоровится! — пригрозил он солдатам.

Выслушав строгий приказ, караульные встали под карнизом и не отходили ни на шаг. Скоро, однако же, веки у них отяжелели, и они мучительно боролись со сном. Порой их охватывала дремота, но только на миг: при легчайшем шорохе они просыпались в испуге. Да, тяжелой была эта ночь для караульных.

В пятую стражу Праздный Дракон взобрался на крышу здания и, проскользнув между стропилами, проник в кабинет Чжана. Он осмотрелся. На вешалке висел темно-коричневый плащ из луского шелка, на столике лежала шапка. На стене он увидел ручной фонарь с надписью: «Управление сучжоуского начальника». Не теряя времени, хитрец накинул плащ Чжана, надел его шапку, потом он достал из рукава бумажный фитиль, раздул его и зажег фонарь. Подражая осанке и походке начальника, он вышел в среднюю залу и распахнул дверь на веранду. Фонарь он держал так, чтобы лицо оставалось в тени. Луну в эту ночь закрыли облака, и на улице было темно. Обоих караульных к тому времени сморил сон, и они свесили головы на грудь.

Хитрец тихонько стукнул одного из них по плечу и голосом начальника произнес:

— Скоро рассвет. Больше караулить не надо, можете идти.

Он протянул руку к жердочке, на которой сидел попугай, взял птицу и, шагая вразвалку, вернулся в дом. Караульные протерли глаза, и их тут же будто ветром сдуло. Новый приказ они встретили точно отпущение грехов, дарованное великим Небом, и не заставили повторять его дважды. Разумеется, они ни о чем не подозревали.

Наступил рассвет. Чжан вышел из дома. Попугая, конечно, не было и в помине. Он окликнул караульных — их тоже не было. Чжан приказал немедленно разыскать виновных.

— Я вам велел стеречь попугая, а вы что?! Где птица? — закричал он на солдат, которые не успели еще как следует проснуться.

— В пятую стражу вы, господин начальник, вышли из дома, взяли попугая и удалились, а нам разрешили уйти. Зачем же теперь спрашивать, где птица?

— Вздор! Никуда я не выходил! Вам, наверно, приснилось или почудилось!

— Нет, господин начальник, мы видели вас, как сейчас видим. Мы стояли вон там, а вы там. Не могли же мы оба обознаться!

Ничего не понимая, Чжан вернулся в кабинет и только тут заметил дыру в крыше. «Вот откуда он пробрался», — сообразил Чжан. Он все еще раздумывал и ломал себе голову, когда ему доложили, что пришел Праздный Дракон и принес попугая. Хозяин, посмеиваясь, вышел навстречу гостю.

— Как тебе это удалось? — спросил он, и Праздный Дракон все ему рассказал: как он переоделся, как изменил голос и походку, как забрал птицу.

Чжан долго не мог опомниться от изумления и с той поры был всегда благосклонен к Праздному Дракону. А тот дорожил доверием начальника и, стараясь не нарушать его воли, соблюдал меру в своих выдумках и проказах.

Если бы все чиновники сыска относились к мошенникам так же, как господин Чжан к Праздному Дракону, мир царил бы повсюду в Поднебесной. Но верно гласят стихи:

Разве кот уснет спокойно,

Если мыши за стеною

В предвкушении поживы

Истекает он слюною.

Часто тот, кто ловит вора,

Сам любитель ваших денег.

Потому и торжествуют

Вор, грабитель и мошенник.

Праздный Дракон и правда очень любил всякие проказы. Как-то он повстречал на улице завзятого игрока, который тащил на спине свой выигрыш — ровно тысячу монет в одной связке. Игроку захотелось поддразнить Праздного Дракона, и он показал вору деньги и сказал так:

— Нынче ночью я положу эти деньги под подушку. Сумеешь утащить — я угощаю, не сумеешь — угощаешь ты.

— Уговорились, — засмеялся Праздный Дракон. Игрок возвратился домой.

— Я выиграл большие деньги, — похвастался он жене. — Надо спрятать их под подушку.

Жена была очень рада. Она зарезала курицу, подогрела вино, и супруги сели за стол. После ужина жена отнесла остаток курицы на кухню, и они легли в постель. Муж рассказал о своем споре с Праздным Драконом, и оба решили не спать всю ночь. Но разве могли они предположить, что в это самое время Праздный Дракон стоит подле окна и слышит каждое их слово!

«Они ждут, дело будет непростое», — подумал Дракон, но тут же смекнул, как ему быть. Он пробрался в кухню, сунул в рот куриную косточку и принялся ее грызть, урча и мурлыча, как кот.

Жена забеспокоилась.

— Как бы этот злодей кот не съел нашу курицу, — сказала она, поднимаясь с постели. — Там еще большой кусок, на обед хватит.

И она поспешила на кухню, а Праздный Дракон, услышав ее шаги, выскользнул во двор, подобрал с земли тяжелый камень и кинул его в колодец. Бульк! Громкий всплеск поднял с постели и мужа.

— Как бы она из-за этих жалких объедков не угодила в колодец! Далеко ли до беды! — проворчал он и вышел за дверь поглядеть, что случилось.

А Праздный Дракон мигом очутился в спальне, вытащил из-под подушки деньги и был таков.

Хозяин окликнул жену, она ответила, и муж понял, что ничего дурного не произошло. Взявшись за руки, супруги ощупью вернулись в дом, но, когда стали ложиться, обнаружили, что подушка сдвинута с места. Долго шарили они по постели, надеясь найти деньги. Но куда там — деньги уже исчезли! Игрок и его жена проклинали свою оплошность.

— Подумать только — оба ведь не спали, и все-таки он нас провел! Какой позор!

На другое утро Праздный Дракон пришел с деньгами и потребовал обещанное угощение. Делать нечего, хозяин со смехом взял несколько сот монет, положил в рукав, и они направились в харчевню. За вином оба хохотали до упаду и хлопали в ладоши, вспоминая ночное приключение. Хозяин харчевни спросил, отчего они так веселятся, и они все ему рассказали.

— Я давно слышу о твоей необычайной ловкости, а теперь убедился, что люди не лгут, — промолвил хозяин и, указав на оловянный чайник для вина, прибавил: — Если ты ночью похитишь этот чайник, я тоже выставлю тебе угощение.

— Ну, это проще простого, — отвечал Праздный Дракон.

— Только условие — дверей и окон не ломать. Чайник будет здесь, на столе, — бери его, как сможешь.

— Ладно, уговорились! — согласился Праздный Дракон и, простившись, ушел.

Вечером хозяин приказал накрепко запереть все окна и двери и сам обшарил с лампою каждый уголок, пока не убедился, что вору в дом не пробраться.

«Лампу я оставлю на столе, сам сяду рядом и буду караулить. Посмотрим, как он выйдет из затруднения», — решил хозяин.

И в самом деле, он просидел до полуночи, но все было спокойно. От скуки и тишины его начал одолевать сон. Сперва он пытался бороться с дремотою, но борьба была недолгая: вскоре голова его склонилась к столу, и он громко захрапел. Услышав храп, Праздный Дракон — а он притаился и ждал у самой двери — бесшумно полез на крышу. Еще днем он раздобыл свиной пузырь, привязанный к тонкой и длинной бамбуковой трубке. Дракон раздвинул черепицу и стал осторожно опускать трубку, целясь пузырем в отверстие чайника. А надо вам знать, что чайники в харчевнях были тогда пузатые, с узким носиком. Попав пузырем в чайник, вор принялся дуть. Пузырь быстро раздулся и заполнил всю внутренность чайника. Тут мошенник заткнул трубку и вытянул ее наружу. Теперь оставалось лишь аккуратно положить на место черепицу.

Когда хозяин проснулся, он увидел, что лампа горит по-прежнему, а чайник исчез. Он к дверям: нет, двери и окна в полной сохранности — нигде ни дырочки, ни прокола! Что же это за колдовская сила утащила у него чайник из-под самого носа?..

Однажды Праздный Дракон стоял со своими дружками у харчевни подле ворот Бэйтунцзы. К берегу подошла лодка знатного юноши из Фуцзяни. Молодой богач приказал слугам проветрить на палубе одежду и покрывала. Блестящие шелка и тонкая вышивка приводили в восхищение всех, кто ни проходил мимо, но особенно поражало зрителей покрывало из редкой заморской парчи.

— Вот бы нам стянуть это покрывало, — сказал кто-то из дружков Праздного Дракона, видя, что фуцзянец явно хвастается своим богатством.

— Эй, Дракон, что же ты? Вот тебе случай показать свое искусство, — сказал второй, подтолкнув Праздного Дракона в бок.

— Сегодня же украду покрывало, — объявил Праздный Дракон. — А завтра мы вернем его хозяину, потребуем вознаграждения и славно напьемся!

Праздный Дракон отправился в баню, вымылся и вернулся на берег. Уже к первой страже хозяин лодки и его гости захмелели от вина и собрались спать. Они надумали расстелить постели на полу каюты, задули лампу, и все улеглись рядышком друг с дружкой.

Праздный Дракон, быстрый как молния, юркнул в каюту и забрался под одеяло. Спустя немного он вдруг забормотал что-то на фуцзяньском наречии и стал метаться под одеялом из стороны в сторону. Пьяные заворчали, зашумели, недовольные тем, что кто-то тревожит их покой. А ловкач, воспользовавшись замешательством, успел подхватить покрывало и свернуть его в узел. После этого он тут же поднялся и, пошатываясь, будто спросонья, отворил дверь каюты, буркнув через плечо, что ему надо выйти помочиться. Люди в каюте не успели глазом моргнуть, как хитрец уже был на берегу.

Пропажа обнаружилась только утром, на лодке завопили, забегали. Молодой богач был в отчаянии и только вздыхал и стонал. Посоветовавшись с друзьями, он хотел сперва обратиться к властям, но одумался, рассудив, что не стоит поднимать целое дело из-за одного покрывала. Тем не менее расстаться с дорогою вещью тоже казалось обидным, и он решил уплатить тысячу монет любому, кто наведет его на след. В этот миг в лодку прыгнул Праздный Дракон со своими вчерашними спутниками.

— Говорят, у вас пропало парчовое покрывало, а мы его как раз видели в одном месте. Если молодой господин согласен дать нам немного денег на угощение, покрывало к вам вернется, можете быть уверены, — сказал Праздный Дракон.

Хозяин лодки велел слуге вынуть тысячу монет и положил деньги на стол.

— Вы получите эти деньги, как только покрывало будет здесь, — сказал он.

— Пошлите с нами слугу, он принесет, — сказал Праздный Дракон.

Вместе с приятелями он привел слугу в хуэйчжоускую закладную лавку, и тот опознал покрывало своего господина.

— Как оно сюда попало? Ведь оно с нашей лодки! — удивился слуга.

— Его принес какой-то человек рано утром, — объяснил приказчик. — Мы смотрим — парча не наша, заморская. Нам это показалось подозрительным, и мы не приняли заклад. Тогда он и говорит: «Я вижу, вы мне не доверяете. Я схожу за одним знакомым, и он подтвердит, что покрывало мое, не краденое. А пока взвешивайте деньги». Мы согласились, он ушел и до сих пор не возвращается. Если вещь ваша, можете ее забрать. Как только вор появится, мы его схватим и доставим к вам на лодку.

Слуга принес покрывало хозяину и пересказал ему свой разговор с приказчиком.

— Мы гости в этих местах, хорошо еще, что получили свое покрывало обратно. Зачем нам ждать, пока поймают вора? — сказал молодой человек.

Он отдал Праздному Дракону обещанную тысячу монет, и вор с дружками направился прямехонько в харчевню. А тот человек, который принес покрывало в заклад, был тоже один из них, он действовал по поручению Праздного Дракона, пока вор с остальными приятелями ходил за вознаграждением.

Трудно перечислить все проделки Праздного Дракона. Хорошо сказано в стихах:

Разрывать могилы стали

И чиновник и ученый,

Что же требовать от вора —

От души непросвещенной?

Как сказал конфуцианец

После долгих размышлений:

«Воровство есть только шалость

Среди прочих преступлений».

Шутки Дракона были не злые, но, если кто приходился ему не по душе, он мог довести человека до белого каления. Однажды несколько товарищей по воровскому ремеслу предложили Праздному Дракону прокатиться на лодке до Тигрового холма[206] и там с приятностью провести время за вином. Миновав Горную Гряду, лодка причалила у дверей какой-то лавки, и все высадились на берег, чтобы купить хвороста и вина. Хозяину, торговцу рисом, эти беспрерывные хождения взад-вперед через его лавку не понравились, и он грубо приказал незваным гостям убираться вон. Возмущенная незаслуженной обидою, воровская компания заворчала.

— Ну что вы! Не разрешают нам здесь ходить — высадимся в другом месте, — сказал Праздный Дракон, а сам подмигнул друзьям и велел лодочнику отчаливать.

Его спутники кипели от злобы.

— Сейчас спорить не будем, а ночью я с ним рассчитаюсь.

Приятели просили его открыть им свой замысел.

— Потерпите до завтра — все узнаете сами. А пока найдите мне лодку и оставьте в ней бутыль вина, короб с едой, жаровню и несколько поленьев. Я поеду назад и всю ночь буду любоваться луною.

После пирушки на Тигровом холме приятели разбрелись кто куда, а с Праздным Драконом условились встретиться утром. Вместе с Праздным Драконом вернулся в лодку только лодочник, отменно владевший шестом, да один из собутыльников. Приблизившись к знакомой лавке, они увидели, что двери плотно закрыты, — вероятно, хозяин, не ожидая ничего дурного, спокойно отправился спать. И в самом деле, о чем беспокоиться! По воде скользило множество лодок, с каждой неслись звуки музыки и песни любителей лунного сияния. Лодка остановилась прямо у двери. Еще днем Праздный Дракон приметил в том углу лавки, который смотрел на реку, ларь с рисом. Вор вынул из рукава халата небольшой нож, вложил его в щель между досками и до тех пор орудовал ножом, пока одна из досок не отскочила. В стене образовалась широкая дыра. Праздный Дракон вытащил из-за пояса бамбуковую трубку, косо срезанную с обоих концов, просунул ее в дыру так, что она вошла в ларь, и несколько раз пошевелил ею из стороны в сторону. По трубке с тихим шуршанием потек рис — точь-в-точь как струйка воды. Праздный Дракон поднял чарку и, обратившись лицом к ночному светилу, опорожнил ее одним духом. Видимо, он сразу захмелел, потому что тут же начал громко смеяться, кричать, плясать, а струйка риса между тем все журчала да журчала, но на других лодках этого звука не слыхали — его заглушали пьяные крики Дракона. А хозяин лавки продолжал крепко спать. Ему, конечно, и не спилось, что происходит в его лавке.

Но вот в небе повернулся Ковш и склонилась к закату звезда Шэнь[207]. Когда рис перестал сыпаться из трубки, а трюм лодки наполнился до краев, Праздный Дракон решил, что ларь пуст, и приказал лодочнику отчаливать. Лодка медленно двинулась вперед и пристала в тихом месте, где ее уже ждали остальные мошенники. Праздный Дракон рассказал им, что произошло. В ответ раздался оглушительный хохот.

— Каждый может взять свою долю. Я хочу принести вам свою благодарность за вчерашнее угощение, — сказал Дракон, почтительно сложив руки на груди.

Себе он не взял ни единого зернышка.

Что же касается хозяина лавки, он так ни о чем не подозревал и не догадывался до тех пор, пока не открыл ларь. Но для него навсегда осталось загадкою, в какое время и как именно случилась эта таинственная покража.

Одно время в Сучжоу была мода на высокие шляпы под названием «сто колонн», и все молодые бездельники старались обзавестись такою шляпой. Даже даосские монахи из обители Белых Облаков, что стоит бок о бок с Южным садом, и те тайком покупали их, чтобы пощеголять и покрасоваться, наслаждаясь мирскими утехами. Как-то в летний день, посовещавшись между собою, они надумали отправиться к Тигровому холму, наняли лодку и распорядились купить вина. У этих монахов был приятель, по прозванию Ван Шелковый, третий сын торговца шелком Вана. Ван Шелковый нередко принимал участие в их складчинных пирушках, где каждый вносит равную долю, или, как говорится, «высекает равный огонь». Но тут монахи решили обойтись без него. Они недолюбливали Вана: в подпитии он всегда буянил и старался надуть остальных складчиков. Ван Шелковый, однако же, проведал каким-то образом об их затее и решил насолить монахам за то, что они его не пригласили. Чтобы расстроить им веселье, он обратился за помощью к Праздному Дракону, а тот с охотою взялся за дело. Он пробрался в обитель Белых Облаков и унес все колпаки, которые обычно носят даосы.

— Зачем тебе эта ветошь? Надо было взять новые шляпы, — удивился Ван.

— Нет, ты ничего не понимаешь. Без новых шляп они завтра гулять не поедут. Не беспокойся. Вот увидишь, какую шутку я с ними сыграю.

Ван Шелковый и правда не мог догадаться, что придумал Праздный Дракон, но спорить с ним не стал.

На другой день несколько монахов, переодетые горожанами, в легких халатах и модных шляпах, уселись в лодку и отправились на прогулку. Вместе с ними в лодку вошел и Праздный Дракон. Он был в темном платье слуги. Дракон сел подле руля, и никто не обратил на него внимания: монахи приняли его за помощника лодочника, а лодочник решил, что это слуга кого-то из монахов. Когда лодка отошла подальше от берега, монахи сбросили с себя верхнюю одежду, сняли шляпы и принялись за вино, оглашая воздух веселыми криками. Улучив момент, Праздный Дракон спрятал шляпы в рукав, а на их место подложил монашеские колпаки.

Едва лодка причалила у моста Виночерпиев, Праздный Дракон выскочил на берег и исчез. Монахи тоже хотели выйти, но, когда стали одеваться, хватились своих шляп. На их месте лежала стопка аккуратно сложенных старых шелковых колпаков.

— Караул! — всполошились монахи и накинулись на лодочника. — Куда подевались наши шляпы?

— Вы же сами их прибрали, с меня спрашивать нечего. В лодке иголка пропасть не может. Куда им деваться? — отвечал лодочник.

Обшарили всю лодку, но шляп не нашли.

— Тут сидел твой помощник, тощий малый в темном халате. Он только что сошел на берег. Позови его может, он знает, — попросили монахи.

— Он не мой помощник, он с вами пришел, — возразил лодочник.

— Ничего подобного, мы его знать не знаем! — закричали даосы. — Ты заодно с ворами, вы украли наши шляпы! Но ты от нас так просто не отделаешься! За каждую шляпу знаешь сколько плачено!

Монахи схватили лодочника за руки, тот стал отбиваться, в лодке поднялся крик, кутерьма. На берегу быстро собралась густая толпа. Зрители гудели, словно рой пчел, и проталкивались вперед, чтобы полюбоваться на бесплатное представление. Вдруг из задних рядов пробился какой-то молодой человек.

— Что за шум? — закричал он и прыгнул в лодку.

Монахи и лодочник, перебивая друг друга, стали рассказывать. Даосы узнали его и твердо рассчитывали, что он примет их сторону, но молодой человек, наморщив лоб и нахмурив брови, сказал:

— Уважаемые, вы ведь из монашеской братии, а стало быть, должны носить даосские шапки. Кстати, вот они и лежат. Зачем же вы требуете у лодочника шляпы «сто колонн»? Это просто вымогательство!

Когда обнаружилось, что в лодке переодетые монахи и что они хотят обмануть лодочника и вымогают у него деньги, толпа возмущенно загудела, а несколько бездельников, из числа тех, у кого вечно чешутся руки, уже бросились на даосов с кулаками.

— Мошенники! — кричали они. — Вот мы сейчас намнем вам бока и стащим куда следует!

— Не надо, не трогайте их! Пусть убираются подобру-поздорову! — остановил забияк молодой человек и прыгнул на берег.

Монахи, испугавшись расправы, приказали лодочнику отчаливать. После такого неприятного разоблачения ехать дальше и пировать на вольном воздухе ни у кого охоты не было. Удрученные и потерею и срамом, который им пришлось вытерпеть, монахи возвратились назад. Прогулка обернулась жестоким огорчением.

Вы спросите, кто был тот юноша, который прыгнул в лодку. Не кто иной, как Ван Шелковый! Он встретил Праздного Дракона с украденными шляпами на берегу и, как только в лодке началась ссора, тут же изобличил переодетых монахов и мигом испортил им весь праздник.

Добравшись до города, даосы снова стали наседать на лодочника и не отпускали его, твердя, что это он во всем виноват. Но тут появился человек со шляпами. Его прислал Ван.

— Если вы опять надумаете устроить пирушку и захотите покрасоваться в новых шляпах, не забудьте предупредить господина Вана, — сказал посланец.

Тогда только поняли даосы, кто над ними подшутил.

В это самое время в округе Уси служил начальник уезда, печально славившийся необычайною скаредностью и алчностью. Однажды кто-то сказал Праздному Дракону:

— В управе Уси сложены целые горы золота и драгоценностей. Разве не ясно, что все эти богатства добыты нечестным путем? Так почему бы ими не воспользоваться? Их можно раздать беднякам.

Услыхав об этом, Праздный Дракон тотчас отправился в Уси. Вечером он проник в ямынь. И в самом деле, там хранились несметные богатства. Точь-в-точь как гласят стихи:

В сундуках шелка с парчою,

Груды всякого добра,

Драгоценностей старинных,

Тяжких слитков серебра.

В чашах золото сверкает,

Клык слоновый, дорогой

У служанки нерадивой

Часто служит кочергой.

Рог бесценный носорога

Сорванец берет тайком

И орудует на славу,

Словно старым черпаком.

Взятки, слезы, кровь и пытки

В семьях горе и разлад —

Все обобраны до нитки,

А правитель так богат.

Ничего не пожалеет

Для своих родимых чад,

Лишь смущенно покраснеет,

Если рядом говорят:

Наш правитель — наш радетель,

Он народа благодетель.

«Даже осмотреть все эти сокровища было бы трудно. Слишком тут всего много, никак не унести, — подумал Праздный Дракон. — Ворота на запоре, а снаружи ходят караульные с колотушками и колокольцами». На глаза ему попалась небольшая, но очень тяжелая шкатулка. «Наверное, золото или серебро, — решил Дракон и сунул шкатулку за пазуху. — Если эти ценности пропадут из управы, завтра же подымется страшный переполох. Подозревать будут всех подряд, и пострадает много невинных». Праздный Дракон вынул из рукава кисть и на стене, у которой стояли ящики с драгоценностями, начертил веточку мэйхуа. Потом он бесшумно взобрался на крышу и исчез за дальней стеною ямыня.

Через два или три дня начальник уезда проверял казну и обнаружил, что исчезла шкатулка с двумястами ляпами чистого золота — на серебро это больше тысячи лянов. Начался розыск, и на одной стене начальник увидел совсем свежий рисунок — тушь, которой была нарисована веточка мэйхуа, еще не успела просохнуть.

— Это напакостил чужой, не из моего уезда, — сказал начальник с изумлением. — Но кто мог проникнуть в мою сокровищницу? Кто посмел оставить свой знак на стене? Это не простой вор! Я непременно должен его поймать!

И он вызвал к себе самых смышленых и расторопных сыщиков, чтобы они осмотрели место преступления.

— Господин начальник, ничтожные знают этого грабителя, только связываться с ним не стоит, — растерянно сказал сыщик, увидев рисунок. — Этот вор неуловим. Он из Сучжоу, и зовут его Праздный Дракон. Куда бы он ни забрался, он всегда оставляет свой знак — ветку мэйхуа. Он владеет удивительным искусством появляться и исчезать совершенно незаметно. Вдобавок он отличается редкой справедливостью и потому имеет множество преданных друзей. Его арест доставит вам одни хлопоты и неприятности. Лучше не трогать его и не задевать. Это золото — не такая уж большая потеря.

— Ах вы негодяи! Вы, оказывается, даже знаете его имя, а ловить его не советуете! — закричал взбешенный уездный. — Не иначе, как вы сами спутались с этим мошенником и теперь стараетесь выгородить его! Вас надо бы отделать палками нещадно! Приказываю вам поймать преступника и даю десять дней сроку! Если за это время он передо мной не предстанет, считайте, что вас нет в живых!

Сыщики молчали. Уездный распорядился, чтобы писарь заготовил нужные бумаги для сыщиков и особую грамоту к уездным властям Чанчжоу и Сучжоу об аресте Праздного Дракона. Сыщикам ничего не оставалось, как отправиться в Сучжоу.

У ворот Чанмынь они увидели Праздного Дракона.

— Эй, дружище Дракон! — по-приятельски обратились они к вору и даже хлопнули его по плечу. — Нам известно, что ты украл золото из нашей управы. Это бы еще ладно, но зачем ты стену разрисовал?! Теперь начальник дал срок и строго-настрого велел тебя схватить. Мы просто не знаем, что делать.

— Не тревожьтесь, уважаемые, — невозмутимо отвечал Праздный Дракон. — Пойдемте в харчевню, посидим, потолкуем.

И он повел обоих сыщиков в харчевню. Все уселись за столом и принялись за вино.

— Я хочу с вами посоветоваться, — сказал Дракон. — Раз ваш уездный так разозлился и распалился, нельзя вас подводить. Но дайте мне день сроку. Я пошлю уездному свою весточку, вот увидите — он отменит приказ и возьмет грамоту об аресте обратно. Что вы на это скажете, уважаемые?

— Мы, конечно, не против, только начальник этого дела так не оставит, нечего и надеяться. Слишком много ты украл. И одно золото — он сам говорил. А возвращаться без тебя нам никак нельзя: начальник с нас головы снимет.

— Значит, вы требуете, чтобы я пошел с вами? Но только золота у меня уже нет.

— Куда же оно делось?

— Я отдал его вам, каждый получил свою долю.

— Уважаемый Дракон, оставь ты эти шутки! Для нас они могут плохо кончиться!

— Я и не думаю шутить! Ступайте домой — сами увидите! — воскликнул Праздный Дракон и, наклонившись поближе к сыщикам, шепнул: — Вы найдете золото на крыше, в водостоке, между черепицами.

Сыщики хорошо знали искусство Праздного Дракона. «Если он повторит эти слова на суде и у нас действительно найдут золото, нам несдобровать», — решили они, посовещавшись между собой.

— Ладно, мы тебя силой не потащим. Но что же ты все-таки предлагаешь, Дракон?

— Ступайте пока к себе, я тоже скоро буду в У си. Ручаюсь, что уездный вас не накажет. Из-за меня вы не пострадаете.

Он вынул из-за пояса два ляна золота и протянул стражникам:

— Это вам на расходы.

Издавна известно: для служивого человека деньги — что кровь для мухи. Вид этих чистых желтых брусочков зажег в груди сыщиков жаркое пламя. Они радостно засмеялись и протянули руки к деньгам. Правда, они понимали, что золото это украдено в их же ямыне, но о том, чтобы вести Праздного Дракона к уездному, уже и речи не было.

Расставшись с сыщиками, Праздный Дракон отправился в Уси. В тот же вечер он снова забрался в ямынь. Господин начальник уезда находился в комнате своей супруги, а его наложница спала одна. Праздный Дракон проник в ее спальню, приподнял полог и осторожно протянул руку. Пальцы его нащупали пучок волос, похожий на шелковистого свернувшегося клубком дракона. Вор срезал пучок ножницами, а потом двинулся на поиски ящика, где хранилась уездная печать. Разыскавши его, Праздный Дракон сунул отрезанные волосы под печать, закрыл ящик крышкой и на стене снова начертил веточку мэйхуа. Больше он ничего в доме не тронул и бесшумно удалился.

Проснувшись утром, наложница почувствовала, что волосы как-то странно топорщатся. Удивленная, она протянула руку к голове и убедилась, что исчезла целая прядь. Она подняла отчаянный крик. Весь дом поднялся на ноги, домочадцы кинулись в комнату наложницы узнать, что за беда стряслась.

— Кто-то сыграл надо мною злую шутку — обрезал мне волосы — плакала женщина.

О случившемся незамедлительно доложили начальнику уезда, и он тоже поспешил в комнату наложницы. Что за наваждение! Перед ним, за пологом, сидела словно бы монахиня! Начальник вспомнил ее пушистые, похожие на облако волосы до пят! Как он всегда ими любовался! Сердце его сжала боль. «В тот раз украли золото, а вора так до сих нор и не поймали. Нынче в ямынь снова прокрался какой-то злодеи, — думал он в растерянности и жестокой тревоге. — Если пропадают вещи — это еще так-сяк, но что, если пропадет уездная печать!»

И он бросился к ящику. Ящик был запечатан, запоры целы. Уездный откинул крышку — печать лежала на месте. У начальника сразу отлегло от сердца. Но тут он заметил несколько волосков. Он приподнял печать и под ней увидел пучок волос, срезанный с головы наложницы. Дальнейшие поиски показали, что в доме ничего не пропало, только на стене обнаружили изображение веточки мэйхуа — такое же точно, какое было сделано несколькими днями раньше.

— Опять он! — воскликнул уездный, выпучив глаза от страха. — Видно, узнал, что я собираюсь его схватить, вот и сыграл со мною шутку, чтобы меня напугать. Волосы под печатью — это, конечно, намек на то, что он может снести мне голову и лишить печати. Да, это человек опасный! Недаром сыщики советовали мне его не трогать, они были правы. Если дела не замять, как бы не нажить страшной беды! А золото — это вздор, безделица! Прижму богачей покрепче — вот и верну украденное. Нет, его лучше не трогать!

И начальник тут же приказал вернуть из Сучжоу двух сыщиков и отменил приказ о розыске Праздного Дракона.

Тем временем сыщики, повидавшись и потолковав с Праздным Драконом, вернулись к себе домой. Меж черепицами на крыше они действительно нашли запечатанные свертки с золотом. На свертках было обозначено число — как раз тот день, когда произошла кража в ямыне. Когда вор успел подсунуть им это золото? Оба терялись в догадках.

— Хорошо, что мы не потащили его в суд, — промолвил один (от изумления он даже засунул палец в рот). — Стоило ему хотя бы намекнуть — и у нас тотчас нашли бы краденое золото! Никакие оправдания и отговорки нам бы уже не помогли. А что мы теперь скажем начальнику?

Они созвали товарищей и помощников и стали с ними советоваться. Оба были в полной растерянности и перепугались насмерть, когда увидели посыльного из ямыня. Сыщики подумали, что их сейчас возьмут под стражу, — ведь они не выполнили распоряжения начальника. Каково же было их изумление, когда посыльный объявил им, что приказ об аресте Дракона отменен! Сыщики засыпали его вопросами, и посыльный рассказал обо всем, что случилось в управе.

— Начальник до того перепугался, что и думать забыл об аресте, — закончил он.

«Значит, Дракон не обманул: такая удивительная проделка никому, кроме него, не но зубам», — решили сыщики.

В конце правления Цзяцзин в уезде Уцзян начальствовал один чиновник, известный своим корыстолюбием и жестокостью. Однажды он послал гонца в Сучжоу передать Праздному Дракону подарки и просить его приехать. Праздный Дракон принял приглашение и отправился в Уцзян. Встретившись с начальником уезда и должным образом его приветствовав, гость спросил:

— Чем ничтожный может служить уважаемому господину начальнику?

— Я много слышал о твоих талантах и хочу поручить тебе секретное дело.

— Ничтожный всего лишь жалкий бедняк, что можно ему поручить? Но если он удостоился доверия господина, он выполнит любой приказ: ни огонь, ни вода его не остановят!

Начальник велел всем своим помощникам выйти и сказал доверительным тоном:

— Совершенно неожиданно в мой уезд нагрянул с проверкой столичный чиновник. Как видно, его послали нарочно для того, чтобы уличить меня в разных провинностях и грехах. Прошу тебя, проберись в его ямынь и унеси печать. Тогда его отрешат от должности, а мне только этого и надо. Если исполнишь мою просьбу, получишь сто лянов серебра.

— Печать будет у вас. Можете не сомневаться, я все исполню, как вы говорите.

И правда, в полночь Праздный Дракон забрался в ямынь столичного чиновника, выкрал печать, а утром, почтительно держа ее обеими руками, поднес начальнику уезда.

— Ну и мастер! — воскликнул восхищенный уездный. — Хунсянь некогда украла золотую шкатулку[208], но ее ловкость меркнет перед твоею! — Уездный поспешно вынул деньги и отдал Дракону. — А теперь, пожалуйста, уезжай поскорее из наших мест. Здесь тебе оставаться нельзя.

— Покорнейше благодарю за щедрое вознаграждение. Осмелюсь только спросить господина начальника: зачем ему эта печать?

— Если печать у меня в руках, никакая проверка мне не опасна, — довольно засмеялся начальник уезда.

— Пользуясь великою добротою господина начальника, ничтожный хотел бы дать ему совет.

— Какой еще совет?

— Ночью я притаился между стропилами и следил за работой этого чиновника из столицы. Он просматривал бумаги, сидя у лампы. Кисть его так и летала, решения были мгновенны. Поверьте мне, господин начальник уезда, это человек очень умный и проницательный, от его глаз никакой обман не укроется. Лучше всего завтра же вернуть ему печать. Скажите, что караульные ночью отняли ее у вора, но преступнику удалось бежать. Он, конечно, вам не поверит, но вы его обяжете, и из благодарности он не станет чинить вам ни обид, ни притеснений.

— Ты ничего не понимаешь! Верни ему печать, так он по-прежнему будет под меня подкапываться! Нет, езжай себе подобру-поздорову, а о себе я сам позабочусь.

Праздный Дракон, разумеется, спорить не осмелился и проворно удалился.

На другой день столичному чиновнику понадобилась печать. Обнаружив, что коробка пуста, он приказал обыскать весь ямынь, но печать исчезла бесследно. «Это уездный, его рук дело! — подумал он. — Не иначе как он проведал, что я собираюсь его изобличить, вот и велел кому-нибудь выкрасть печать. Дело ведь это нетрудное: весь уезд у него в горсти. Но я знаю, как ему ответить». Чиновник распорядился никому не рассказывать о пропаже. Он, как обычно, закрыл и заклеил коробку из-под печати и объявил, что присутствия не будет, он-де худо себя чувствует. Все бумаги он оставил на хранение начальнику сыска.

Прошло несколько дней, начальник уезда втайне ликовал, понимая, отчего занемог столичный чиновник. Вежливость, однако же, требовала, чтобы он навестил больного. Когда доложили о приходе уездного, чиновник приказал провести гостя прямо в спальню, где он лежал. Он был в самом веселом расположении духа, много шутил, говорил о местных обычаях и нравах, делился мыслями о делах управления и налогах, усердно потчевал гостя чаем и сам от него не отставал. Радушие и откровенность чиновника насторожили уездного, он терялся в догадках, не понимая, что происходит. Они продолжали беседовать, как вдруг раздались крики: «Пожар! Горим!»

— В кухне начался пожар! Огонь подходит сюда! Бегите! Бегите! — закричали слуги, ворвавшись в спальню.

Чиновник побледнел и вскочил с постели. Схватив коробку, он протянул ее начальнику уезда и сказал:

— Я позволю себе потревожить вас просьбой: унесите эту печать и спрячьте у себя в управлении. А потом пришлете людей тушить пожар.

Начальник уезда растерялся, но отказаться не мог. Пришлось взять пустую коробку и удалиться.

Наконец огонь погасили. Сгорела только часть кухни, служебные помещения не пострадали нисколько. Чиновник, очень довольный, велел запереть ворота: все шло точь-в-точь как он задумал.

А начальник уезда между тем, возвратившись домой, места себе не находил от тревоги. «Он передал мне пустую коробку, — рассуждал начальник про себя. — Если я ее так и верну, он, конечно, свалит все на меня. Оправдаться будет трудно». Уездный не знал, что делать. Наконец он решился. Отмочив полоску бумаги, которой была заклеена коробка, он положил украденную печать и снова заклеил коробку. Назавтра, когда открылось присутствие, он вернул коробку, и чиновник тут же, у него на глазах, проверил, цела ли печать. Приложив печать к многочисленным бумагам, которые скопились за время его «болезни», столичный чиновник в тот же день объявил о своем отъезде и покинул Уцзян. Обо всем случившемся он доложил наместнику провинции, и вдвоем они подали ко двору донос на уездного начальника. В ответ поступило распоряжение снять лихоимца с должности. Расставаясь с Уцзяном, бывший начальник уезда сказал:

— Праздный Дракон оказался дальновиднее меня. Как жаль, что я не послушался его совета! Вот и попал в беду.

Да, поистине верно говорят стихи:

На хитрость зря он уповал —

Его сразили наповал:

Без балок он построил дом —

И в жизни все пошло вверх дном.

Громкая слава Праздного Дракона сделалась причиною того, что любую кражу, кто бы ее ни совершил, стали приписывать ему. Как-то из сучжоуской казны исчезли одиннадцать, не то двенадцать слитков серебра, и казначеи в один голос сказали:

— Это не кто иной, как Дракон, — следов-то ведь никаких не осталось!

Праздный Дракон был к этой краже непричастен, и, так как подозрение снова пало на него, он решил сам найти вора. Он сразу догадался, что в деле замешан сторож хранилища. Спрятавшись в темном углу какого-то из помещений управы, он среди ночи пробрался к домику сторожа и стал подслушивать. За стеною разговаривали муж с женой.

— Вот удача! Серебро украл я, а все подозревают Праздного Дракона, — говорил сторож жене. — Он, конечно, будет все отрицать, но я завтра же подам правителю области донос и опишу все проделки Дракона за всю его воровскую жизнь. Тут ему и конец!

«Плохо дело! — подумал Дракон. — Я, правда, ни в чем не виноват, но сторож постарается очернить меня перед властями, чтобы отвести подозрения от своей особы. А ведь моя слава не без пятен! Вдобавок все эти чиновники одного поля ягода, от них добра не жди. Лучше сбежать, пока не поздно, а не то как бы не попасть под пытку за чужую вину».

И в ту же ночь он отправился в Нанкин и там стал изображать слепого гадателя, предсказывая судьбу.

В селении Итин недалеко от Сучжоу жил молодой человек по фамилии Чжан. Он отличался большим умением распутывать всякие хитрые дела. Как-то он попал в Нанкин и здесь на улице повстречал слепого предсказателя.

«Какой странный слепец!» — сказал себе Чжан и, всмотревшись повнимательнее, узнал Праздного Дракона.

— Ты похитил из казны серебро, и тебя разыскивают власти, — сказал он, отведя мнимого гадателя в сторону. — Значит, ты укрылся здесь и переменил платье, но меня ты не проведешь.

— Не говори так сурово, а лучше помоги мне найти правду. — Праздный Дракон взял Чжана за руку. — Серебро похитил сам сторож — я подслушал его разговор с женою, когда они лежали вдвоем в постели. Я тебе не лгу. Сторож надумал свалить всю вину на меня, а чиновники могли поверить доносу, вот я и решил убежать. Если ты объяснишь, как все было на самом деле, ты и меня спасешь, и от властей вознаграждение получишь. Само собой, я тоже в долгу не останусь. Так что, прошу, не губи меня.

Надо вам знать, что Чжан и без того имел от властей поручение — расследовать эту кражу. Праздного Дракона он не тронул, а тотчас вернулся в Сучжоу и представил начальству доклад. В доме сторожа был устроен обыск. Деньги нашлись, и стало ясно, что Праздный Дракон ни в чем не повинен. Чжан действительно получил вознаграждение. Через некоторое время он снова был в Нанкине. Праздный Дракон по-прежнему бродил по улицам города, изображая слепого гадателя.

— Эй! Твое дело в Сучжоу разрешилось! — крикнул Чжан, шутливо толкнув «слепца» плечом. — Ты не забыл наш уговор?

— Нет, не забыл. Возвращайся домой, ты найдешь мой скромный подарок в куче золы.

— Спасибо, я знаю, что уважаемый Дракон никогда не обманывает, — обрадовался Чжан и, простившись с Праздным Драконом, поспешил домой.

Разрыв и разбросав золу, он увидел сверток с золотом и серебром, а рядом с деньгами лежал короткий ярко блестевший кинжал.

— Ого! Он опасный мошенник! — промолвил Чжан, высунув от удивления язык. — Скорее всего, он не был уверен, не подведу ли я его и не выдам ли все-таки стражникам, и, чтобы меня припугнуть, вместе с деньгами положил кинжал. Ну и ловкач! Когда только он успел? С ним лучше не связываться!

Дело кончилось благополучно, опасность миновала, но мысль о том, что в конце концов с ним могут рассчитаться за все сразу, не давала Дракону покоя. Он решил бросить свое ремесло и больше к нему не возвращаться. Праздный Дракон сделался гадателем. Долгие годы пристанищем ему служил храм Чанганьсы. Там он и скончался в преклонном возрасте.

Много лет Праздный Дракон был знаменитым вором, но вышло так, что его ни разу не судили и не наказали, — позорное клеймо так и не ожгло его руку. А жители Сучжоу и теперь без конца рассказывают о смешных проделках ловкого Дракона. Его можно назвать благородною душой среди мошеннической братии. И не только среди мошенников блещет он своим благородством! Разве сравнить его с теми, кто носит высокие шапки и широкие пояса, — с лицемерными и алчными чиновниками, которые ослеплены духом корысти и забыли, что такое справедливость? В военное время Праздный Дракон мог бы стать лазутчиком и творить чудеса ловкости, пробираясь во вражеские лагеря и крепости. Но, к несчастью для себя, он жил в годы мира, когда превыше всего ценилось умение красно говорить и писать. Его способностям не нашлось места в жизни: если они на что и пригодились, так только на то, чтобы дать повод и пищу для забавных историй.

Среди тех, на ком чиновничий наряд,

Есть такие — продаются ни за грош.

Хоть они о благородстве говорят,

Благородными ты их не назовешь.

А Дракон? Его проделкам нет конца,

Он прославлен был за тысячу земель.

Назовем ли мы ничтожным удальца,

Что способен был пролезть в любую щель?

Путь к Заоблачным Вратам[209]

О бессмертных толкуют, но их дела

сокрыты от глаз людских.

А кто из людей в жизни сумел

избегнуть соблазнов мирских?

Нынешним утром впервые прочли

«Повесть Заоблачных Врат».

Внезапный ветер прохладу принес

и неземной аромат.

Рассказывают, что в далекие времена, когда суйский государь Вэньди[210] только-только вступил на престол и назвал свою эру Изначальное Правление, жил в Цинчжоу один богатый человек по имени Ли Цин, семья которого испокон веков владела красильнями. Хотя происходил он из торгового сословия, однако род его был славен и, к слову сказать, весьма обилен: душ этак пять или шесть тысяч — люди все деловые и хваткие, способные, как говорится, добыть деньги голыми руками. Богатство и сила рода Ли вошли в поговорку. «Наши Ли пол-округи замели», — шутили в этих краях. Поскольку Ли Цин был самым старшим, его признали главою рода. Все от мала до велика глубоко уважали почтенного Ли Цина за его справедливость и отзывчивость, а еще за то, что ко всем, будь то далекий или близкий родственник, он относился одинаково сердечно, не проявляя ни своекорыстия, ни двуличия. Не удивительно, что ежегодно в день его рождения все несли ему подарки и желали долгих лет жизни. Поскольку род был велик и славен, каждому хотелось преподнести что-то диковинное: атлас многоцветный иль парчу узорчатую. Человек бережливый и экономный, Ли Цин старался не разбазаривать ценности, а складывал их в особое хранилище, в котором за многие годы скопились неисчислимые сокровища. Однако почтенный Ли Цин не слишком дорожил ими, потому как имел в своей жизни одно пристрастие. Вы спросите какое? Еще с юных лет Ли Цин привык делать доброе людям и всячески старался им помочь. И еще у него была одна особенность: с великим почтением он относился к небожителям и ценил искусство даосов, которым готов был раздать тысячи связок монет. Повстречает, бывало, заоблачного странника[211], из мира ушедшего и во всем совершенного даоса, и тут же с низким поклоном зовет его в дом, щедро потчует гостя, а даос взамен разъясняет, как найти эликсир бессмертия, иль вещает о тайнах совершенствования. Правда, многие из этой братии были истинными мошенниками, старавшимися обманом выудить чужие деньги. Никакой учености у них за душой не было, а все их ремесло было сплошным комедиантством. И все же мошенничество ворожеев нисколько не повлияло на простодушного и честного Ли Цина. Ежедневно он воскурял благовония и сидел в созерцательном молчании, укрепляя дух свой и закаляя сердце, и думал об одном — как он найдет путь из этого бренного мира.

В год, о котором пойдет сейчас речь, Ли Цину исполнилось ровно семьдесят лет. Месяца за два до славного дня его дети и внуки устроили совет.

— Семидесятилетие — день не обычный, такой возраст встречается не часто. Поэтому надобно поднести старику редкостный дар, пожелать ему бодрости и здоровья.

Прослышав о приготовлениях, Ли Цин пригласил к себе родственников из разных колен рода. Во время застолья старик им сказал:

— Все вы трудолюбивые люди и живете достойной жизнью. Я знаю, что вы чтите меня, ведь ежегодно вы несете подарки: одежду, сосуды, разные дорогие изделия. У меня скопилось много всякой всячины — тысячи вещей, которые, однако, лежат без употребления. Как вам известно, я человек бережливый, ко мне, как говорится, вещи приходят и не уходят. Вот и получается, что все эти богатства, годами лежащие в хранилище, я даже не успел хорошенько рассмотреть. Большая их часть пришла в негодность. Мне жаль, что ваши деньги потрачены зря, а вещи превратились в кучу ненужного хлама. И вот что я решил. Скоро наступит день моего рождения. Слава Небу, что оно еще не определило последний срок моей жизни! Я знаю, что все вы готовите щедрые дары к этому дню. Но именно этого я и не хочу. Вот почему я нынче собрал вас всех вместе, чтобы заранее сказать вам о своем желании.

Кто-то из младших родственников заметил:

— Еще в древности говорили, что подарки по случаю дня рождения способствуют продлению жизни. Вам же исполняется семьдесят лет. Такое бывает лишь один раз. Если мы достойно не отметим годовщину, мы не сможем выразить своей почтительности, а это неприлично!

— Тогда сделаем так, — сказал Ли Цин. — Коли ваше решение твердо, подарите мне то, что я попрошу!

— Слушаем и повинуемся! — обрадовались родственники.

— Я хочу, чтобы за десять дней до моего праздника каждый принес кусок пеньковой веревки толщиной в палец, а длиной в сто чи. В общей сложности получится пятьдесят или шестьдесят тысяч чжанов. Вот это и будет «продление жизни». Что может быть длиннее?

Родственники подивились такому решению, но спорить не стали.

— Мы исполним вашу волю, отец! Правда, не очень понятно, зачем вам эти веревки.

— Сначала принесите, потом увидите, — улыбнулся Ли. — Сегодня это еще секрет.

Весть о чудной просьбе старика разнеслась среди всей родни. Один передал десяти, десять поведали сотне… И вот в назначенное время, за десять дней до праздника, возле дома почтенного Ли на земле лежала высоченная куча — прямо гора из веревок. Но пока что никто не понимал, для чего они нужны.

Надо вам знать, что в десяти ли от Цинчжоу была гора Заоблачных Врат. Еще ее называли Расколотая гора, так как вершина, словно рассеченная топором, была увенчана двумя пиками. Жители Цинчжоу, обратившись лицом к югу, могли видеть облака, плывущие меж двух пиков, и летящих над пропастью птиц. Глубины этого провала никто не знал. Некоторые из любопытства кинут, бывало, вниз крупный камень, а звука падения не слышно. Поэтому возникло поверье, что провал бездонный.

В день, когда родственники принесли старику веревки, он велел работникам идти на гору и соорудить над жерлом страшной пропасти ворот, закрепив его меж двух толстых столбов. Затем он пошел к плетенщику и попросил его сплести из бамбуковых прутьев прочную корзину. Из лавки плетенщика он направился в заведение медника и купил у него несколько сот колокольцев разной величины.

Родственники, теряясь в догадках, пришли к Ли Цину с вопросами.

— В свое время я безо всякой утайки вам все объяснял. Как вы знаете, с малых лет я увлекался даосским учением, но за пятьдесят с лишним лет никаких успехов так и не добился. Совсем недавно, листая древние книги, я случайно наткнулся на место, где говорится, что Заоблачные Врата — один из семи путей, ведущих к небожителям. Я подумал: пока я бодр и здоров, руки и ноги еще крепкие, почему бы мне не попытать счастья? Мне уже семьдесят, а ведь прожил я по-настоящему всего года два или три. И вот тогда я решил в день своего рождения спуститься в пропасть. Четыре веревки вы привяжете к краям корзины, а пятая будет с колокольцами. Я залезу в плетеную люльку, а вы станете осторожно меня спускать. Если случится какая беда, я дерну за веревку, и вы, услышав звон, поднимете меня наверх. Кто знает, быть может, мне повезет и я встречусь с бессмертными. В любом случае я обязательно вернусь обратно, чтобы рассказать вам о том, что увидел.

Слова старика привели родственников в большое волнение. Низко кланяясь, они принялись его отговаривать.

— Нельзя! Никак нельзя этого делать! — сказал кто-то из них. — Конечно, в пропасти не обязательно водится горная нечисть, однако ж змей и прочих гадов там наверняка не счесть. К тому же вы можете задохнуться от черного смрада, что скопился на дне.

— В столь почтенном возрасте нельзя подвергать себя таким испытаниям! — добавил второй.

— Я принял решение и не отступлюсь от него, даже если мне грозит смерть. Не удерживайте меня, я все равно спущусь!

Один из старейших в роду, хорошо зная упрямство Ли Цина, заметил:

— Почтительность хороша, а исполнительность лучше! Придется нам смириться. Только вот что я скажу: такое серьезное дело никак нельзя совершать втайне! Надо обязательно оповестить всю нашу родню. Мы все проводим вас на гору. И тогда молва об этом чудном событии разнесется за пределы Четырех Морей[212]. Разве не прекрасно!

— Я не против… — Ли Цин кивнул в знак согласия. Как мы уже говорили, Ли Цин принадлежал к роду, в котором насчитывалось пять или шесть тысяч человек. Но когда оповестили всех, то на проводы собралось никак не меньше десяти тысяч человек. В день рождения Ли Цина устроили пиршество, на которое пригласили музыкантов, после чего процессия родичей (а к ним присоединилось немало посторонних зевак) двинулась на гору Заоблачных Врат. В этот день город, казалось, опустел. Поднявшись на вершину, люди замерли, восхищенные великолепным зрелищем.

Горной гряды

крутая стена

Зубчатыми скалами

окружена.

В глубоких ущельях, в расселинах скал

звенят-поют родники.

По отвесным утесам упрямо ползут

густые травы-вьюнки.

На обрывах причудливые дерева

ветвями тянутся ввысь.

По склонам диковинные цветы

среди камней разрослись.

Тропинок не видно —

дымка густа.

Буйством красок

любуюсь с моста.

Свежая зелень покрыла вершины

ближних и дальних холмов.

Шорохи сосен, журчание вод,

белеет гряда облаков.

Звонко-презвонко капли звенят —

на деревьях роса поутру.

Тихо-тихо, не слышно почти

шепчет листва на ветру.

Веревки и корзина лежали возле пропасти. Ли Цина обступили родственники. У многих были чарки с вином. Кто-то из стариков сказал:

— Почтенный Ли! Тобой завладела мысль о Дао-Пути[213], а сердце твое исполнено решимости. Вступив на стезю небожителей, ты непреклонен в своем желании уйти в иной мир. Однако, отпуская тебя, мы должны поступить как положено, чтобы впоследствии не пришлось нам раскаиваться. Ты знаешь, что эта мрачная пропасть бездонна и доселе никто еще не отважился в нее спуститься. Зачем же столь неосмотрительно рисковать своей драгоценной жизнью? Не лучше ли сначала спустить в люльке собаку? Если с ней ничего не случится, вниз отправится какой-нибудь ловкий парень. Разузнав, есть ли внизу следы бессмертных, он поднимется наверх и расскажет нам. Тогда спустишься ты. Так будет безопасней и надежней!

Ли Цин улыбнулся:

— Спасибо за совет, почтенный! Но человек, который стремится к Дао-Пути, должен быть готов к смертельному риску, иначе бессмертные лишь пожалеют его, но никогда не сделают своим учеником. Что до этого провала, то он, как толкуют, — седьмой путь, что ведет в мир бессмертных. Почему бы мне не проверить самому, вместо того чтобы сидеть на месте, заранее страшась каких-то напастей? Подобные сомнения, я вам скажу, могут лишь ослабить веру в Путь, а с таким чувством невозможно оторваться от нашего бренного бытия. Мое решение твердо, и, как бы меня ни уговаривали, я спущусь вниз… Не беспокойтесь за меня, почтенные родичи! Вспомните поговорку: «Расставаясь, не станем смеяться над тем, что случится потом».

— Мы внемлем вашим словам, драгоценным, как нефрит или жемчуг, — сказали родственники.

И тогда Ли Цин прочитал такие стихи:

Земную жизнь презираю давно,

промелькнула она без следа.

Покинув вас, одиноким не буду

в горах Заоблачных Врат.

Над монахом, что с чайником ищет Дао[214],

сам я смеялся всегда.

Но чайник таинств на шумном торжище

увидеть — горше стократ!

Прослушав стихи, родственники лишь покачали головой, ничего не уразумев, вздохнули. Кто-то смущенно проговорил:

— Почтенный Ли! Ваше стремление постигнуть Путь воистину безгранично. Желаем вам обязательно встретиться с бессмертными!

— Спасибо вам всем за внимание и заботы… Ну, а теперь приступим к делу… — сказал Ли Цин.

Обратившись к небесам, он сделал два поклона, а затем, не проронив лишнего слова, залез в бамбуковую люльку и помахал рукой в знак прощания. Веревка стала разматываться, и корзина поплыла вниз. У многих посерели лица от ужаса.

— Все было у старика, да, видно, показалось мало, — проговорил кто-то из родни. Он покачал головой и даже цокнул языком. — Захватила старого пустая затея полезть вниз искать бессмертных. Зачем? Наверно, за смертью своей полез!

Ну, а Ли Цин спускался в пропасть, и никто не знал, когда он вернется обратно. Говорят, что:

Бессмертные кажутся очень похожими

на самых обычных людей,

Но люди живут не стремясь к совершенству,

в тенетах земных страстей.

Ли Цин спустился вниз на много тысяч чжанов и наконец почувствовал, что корзина остановилась. Он выбрался из нее и огляделся в надежде обнаружить какие-нибудь следы бессмертных. Но кругом царила темнота, не видно ни верха, ни низа — хоть глаз выколи. А земля сырая и вязкая. Ноги скользили. Ли Цин сделал шаг-другой, поскользнулся и упал. С трудом поднявшись, старик сделал еще один шаг — и снова грохнулся оземь. Он упал еще раз или два и потерял сознание. Тем временем наверху стало темнеть. Родственники, ожидавшие Ли Цина, потеряли надежду на его возвращение. Веревка больше не дергалась, колокольцы молчали.

— Старик, не иначе, попал в беду. Видно, окутал его смрадный и волглый туман, — предположил кто-то.

Несколько человек принялись крутить ручку ворота, пока не появилась корзина. Но она оказалась пустой: Ли Цин исчез. Родственников охватило беспокойство. Они снова спустили корзину вниз и, немного подождав, вновь подняли, но, как и в первый раз, она была пуста. В толпе послышались вздохи, но кое-где раздались и смешки. Посторонние люди, шумно обсуждая событие, стали расходиться, а родственники все еще стояли возле провала. Некоторые вытирали слезы, другие горько сетовали.

— Мы уговаривали, всячески останавливали его, а он не послушал, сделал по-своему, полез-таки вниз! — сказал один, и в его голосе проскользнули нотки обиды. — Семьдесят лет прожил на свете, и умереть бы ему по-человечески, чтобы мы прах хотя бы захоронили. А сейчас как быть? Ничего от него не осталось!

Послышались причитания, кто-то всхлипнул. Один из родственников, видно, человек рассудительный, заметил:

— Рождение и смерть — великие события в человеческой жизни, и определены они Небом. Сегодняшний день рождения Ли Цина, наверное, означал конец его жизни. Он все равно бы умер, даже если б остался дома, поэтому не следует понапрасну себя терзать. К тому же он сам так захотел, хотя знал, что ему грозит смертельная опасность… Действительно, от него ничего не осталось, только кое-что из одежды. Вот что я думаю. Сегодня мы разойдемся по домам, потому как все равно уже поздно, а завтра утром надо позвать сведущих даосов. Пусть придут на гору и покличут душу Ли Цина. А одежду его мы захороним — так поступали и в древности. Я слышал историю про государя Сюань Юаня[215], который, постигнув Великий Путь, вознесся на Небо возле Динху — озера Треножника. Меч и сапоги, которые он оставил после себя, положили в гроб и захоронили возле Моста-горы. Кто знает, быть может, и наш Ли Цин сделался бессмертным и ему следует сделать такую же могилу? А если так, к чему напрасно убиваться и заглядывать со страхом в отверстие провала? Кому нужны все эти причитания?

Родственники, согласившись с этими словами, вытерли слезы и разошлись по домам с тем, чтобы утром снова подняться на вершину горы. Собравшись, они воззвали к душе почтенного Ли, после чего устроили церемонию положения во гроб, а когда исполнилось семь седмин, колоду предали земле. Но об этом можно и не рассказывать.

А сейчас мы вернемся к Ли Цину, который, как нам известно, упав, потерял сознание. Через какое-то время, придя в себя, он осторожно ощупал место, куда попал, и скоро обнаружил, что находится в каменной яме всего в один чжан шириной. Под ногами была все та же вязкая осклизлая глина, поэтому он мог двигаться с большим трудом. Ничего необычного старик пока не почувствовал. У него мелькнула мысль снова забраться в корзину. Стоит дернуть за веревку с колокольцами — его тут же вытащат наверх. Протянул руку в одну и другую сторону — люлька исчезла. Ли Цин крикнул, но звук его голоса словно замер в каменном мешке. Вот уж действительно: когда пришел — была дорога, а как уходить — не видно даже ворот. Что делать? У старика подогнулись колени, и он повалился на землю.

Прошло несколько дней, и он понял, что, если ничего не предпринять, можно умереть с голоду. Он вспомнил, что в древние времена, чтобы утолить голод и спастись от смерти, кто-то ел снег и войлок. Однако в яме нет ни того, ни другого, только скользкая глина. Задумавшись, он взял горсть вязкой земли и, отправив в рот, проглотил. О чудо! Глина оказалась съедобной и приятной на вкус. Она утоляла голод и жажду. Мог ли он знать, что в подобных пещерах — обиталищах бессмертных — раз в три тысячи лет разверзается дно и оттуда выползает «синяя глина», которую небожители употребляют в пищу? Ли Цин, съев несколько горстей, почувствовал прилив сил и необычную бодрость. И тут он снова принялся шарить вокруг, и его рука нащупала в стене щель не больше двух чи высотой. «Какой прок здесь сидеть? — подумал он. — Глядишь, еще появятся ядовитые змеи или прочая нечисть. Жизнь моя все равно на пределе. Что мне терять? Попробую втиснуться в этот проход. Интересно, что впереди?»

И так получилось, что на этой мрачной и страшной дороге старец, презревший смерть, увидел новый мир и с жизнью столкнулся иной. Вот послушайте:

По воле Яньвана, властителя ада,

смерти избегнул старик.

Из страшной пропасти путь отыскал

и в иные миры проник.

Ли Цин, пренебрегая смертельной опасностью, проник в каменный лаз. Он прополз шесть или семь ли и вдруг почувствовал, что проход будто бы расширился. Правда, стоять было невозможно, но зато он уже мог передвигаться на четвереньках. Старик прополз еще около двадцати ли. Устав, он тут же валился и засыпал, а проголодавшись, съедал несколько горстей глины и полз дальше. Ли Цин потерял счет времени и не знал, когда день, а когда ночь. Вдруг впереди что-то блеснуло — будто мигнула звездочка. «Неужели выход?» — обрадовался старик. Сунув в рот горсть глины, чтобы подкрепиться и взбодрить дух, он пополз на свет. Наконец он достиг выхода из лаза и выглянул — перед ним раскинулся прекрасный мир: темнели горы, синела гладь вод. Ли Цин поднялся на ноги и с облегчением потянулся. Поправив одежду и, стряхнув грязь с туфель, он сделал поклон и, обратившись лицом к небесам, воскликнул:

— Хвала тебе, о Небо, что ты помогло мне избавиться от беды! — проговорил он.

Ли Цин увидел широкую дорогу, по которой он прошел около пятнадцати ли, пока не почувствовал голод. Дорога была безлюдной — он не встретил ни одного человека, у кого можно было купить чего-нибудь поесть. Впрочем, Ли Цин все равно не мог бы заплатить, так как в кошеле у него не было ни единой монеты. Старик пожалел, что не захватил с собой хоть несколько горстей чудесной глины. Последние силы покидали его, и тут он заметил сбоку от дороги ручей, в котором журчала бирюзово-синяя вода. По берегам росли кусты хризантем. Старик не знал, что это место на языке небожителей зовется родником Хризантем, и не предполагал, что вода обладает чудесными свойствами — устраняет недуги и продлевает жизнь. Ли Цин поднес ко рту пригоршню воды. Несколько глотков чудесной влаги подкрепили его душевные силы, он почувствовал необыкновенную бодрость, во всех его членах появилась удивительная легкость. Старик прошел еще около десяти ли и вдруг за верхушками деревьев увидел крыши зданий, крытых черепицей, сиявшей позолотой и бирюзой. Куда он попал, он не знал. Он бросился вперед, и тут перед ним выросли кроваво-красные врата, по обе стороны от которых возвышалось сооружение из белого нефрита. Оно состояло из девяти ярусов, каждый больше чжана высотой. Ступеней не было, и он стал карабкаться вверх, цепляясь за лианы, рискуя сорваться вниз. Ворота оказались на запоре. Ли Цин решил, набравшись терпения, ожидать. Ждал он долго, как в поговорке: пока один будда не появится на свет, а второй не вознесется к небесам. Наконец ворота открылись, и в них показался отрок в синей одежде[216].

— Ли Цин, почему ты здесь?

Старик распростерся ниц в почтительном поклоне.

— Меня и впрямь зовут Ли Цином, — сказал он. — Я — владелец красильной лавки в Цинчжоу. Ничтожный рискнул отвергнуть бренный мир и проникнуть в чертоги бессмертных. Умоляю сделать меня своим учеником!

— Оставить тебя здесь — не в моей власти, — улыбнулся отрок. — Я провожу тебя к нашему владыке. Попроси его сам!

Отрок в синем удалился, но скоро вернулся опять и предложил гостю следовать за ним. Они оказались возле высокого здания из нефрита, расписанного затейливым узором. Перед Ли Цином был поистине небесный чертог. Это место можно описать такими словами:

Вспыхнул под солнцем

пурпур стропил.

Черепицу наверший

восход озарил.

Прекрасный дворец с глазурною крышей

гордо возносится ввысь.

Покрытые белым нефритом террасы

к голубым небесам поднялись.

Из пластин черепаховых венцы

украшают резные врата.

Кораллы вправлены в роспись колонн —

причудливы их цвета.

Карнизы яшмовых башен,

перламутровых теремов,

Круто вверх изгибаясь,

касаются облаков.

В нефритовых чертогах

драгоценный покой

Расписан так, словно

стены окутал туман голубой.

Повороты перил оттеняет искусно

многоцветных агатов кайма.

На бамбуковых занавесках —

жемчужная бахрома.

Пары синих луаней и журавлей

в вышине небесной кружат.

Цилинь киноварный[217] и белый олень[218]

обходят таинственный сад.

На укромных полянах раскрыли бутоны

удивительные цветы.

Из лесов доносится пение птиц

сказочной красоты.

В центре зала этого прекрасного дворца Ли Цин увидел владыку бессмертных. Его шляпа в форме лотоса была украшена пластинами из лазоревого нефрита, одежда из золотистых перьев в поясе подвязана желтым шнуром, на ногах — пурпурные туфли. В руке владыка держал жезл счастья жуи[219] — знак того, что небожитель способен достигнуть восьми сторон света. По бокам от старейшины — к востоку и западу — восседали по четыре небожителя в разноцветных одеждах, обликом благородные и прекрасные. В зале клубились многоцветные облака — символы счастья, воздух был напоен нежнейшим ароматом. Плыли тихие звуки, и в то же время вокруг царило безмолвие. Все дышало торжественностью и неземным величием.

Ли Цин, подавшись вперед, сделал глубокий поклон. Он раскрыл было рот, собираясь рассказать о том, как, презрев опасность, решил отправиться к бессмертным, но владыка небожителей его опередил:

— Ли Цин! Как ты посмел явиться сюда? Тебе не должно было приходить, ибо места твоего здесь еще нет. Уходи прочь, да поживей!

На глазах Ли Цина навернулись слезы.

— Всю жизнь я с благоговением относился к учению о Дао-Пути, но ни разу мне не довелось увидеть его чудодейственную силу. Нынче мне посчастливилось попасть в чертог небожителей, довелось лицезреть тебя, о старейшина всех бессмертных! Так неужели мне впустую возвращаться обратно? Мне уже семьдесят лет. Осталось жить совсем немного, и вряд ли еще раз доведется побывать в здешних местах. Нет! Пускай я умру у ступеней твоего чертога, но назад ни за что не вернусь!

Бессмертный неодобрительно покачал головой. В это время кто-то из подчиненных, стоявших рядом, проговорил:

— Верно, Ли Цин не должен был появляться здесь. Но он честный и справедливый человек, а посему достоин не только жалости, но и уважения. Если позволить ему остаться, люди увидят, что путь в бессмертие доступен каждому. А ведь по нашему учению главная заповедь Врат Закона — спасение людей. В этом и состоит наивысшая добродетель. Думается, что Ли Цина все же можно оставить в учениках, но, если обнаружится, что он не способен воспринять нашу мудрость, мы его отправим восвояси. Сделать это никогда не поздно.

— Так и быть! Пусть остается! — Старейшина кивнул в знак согласия. — Отведите ему место в западной пристройке!

Ли Цин поспешил поклониться, выражая свою благодарность.

«Вряд ли я мог бы стать учеником бессмертных, если бы не был отмечен знаком Пути», — подумал он. Но по дороге к назначенному месту у него возникли сомнения: «Я обещал родичам вернуться и рассказать о встрече с небожителями, а сейчас сам упрашивал владыку оставить меня здесь! Кто-то из его подчиненных даже заступился за меня, и тот разрешил остаться. Как-то неудобно теперь снова просить о возвращении. Что делать? Не ровен час, еще обижу кого из них, и для меня это может плохо обернуться. Ведь я как-никак простой смертный и пока еще не очистился от мирской пыли! Видно, придется какое-то время посидеть здесь и смирить свою душу, погрузившись в созерцание. А там будет видно!» Ли Цин вошел в дом и собрался было предаться созерцанию, как вдруг в двери появился старец.

— К нам пожаловал наставник Дин из обители Сияния Зари, что на горе Пэнлай. Богиня Запада Сиванму[220] устраивает в честь него пир возле Нефритового пруда. Она просит всех небожителей пожаловать к ней.

Возле дворца ровными рядами стояли неизвестно откуда появившиеся экипажи и кареты, запряженные журавлями и луанями. В дверях дворца показался владыка небожителей в сопровождении восьми помощников. Ли Цин стоял возле жертвенной площадки, среди отроков в темной одежде. Взгляд владыки остановился на Ли Цине.

— Ты можешь здесь любоваться окрестными горами и водами. Только хорошенько запомни — не открывай вон то окно, что выходит на север!

Владыка и его свита взошли в экипажи, запряженные птицами, и взлетели в поднебесье. Их сразу же окутали облака, озаренные чудесным светом, откуда-то послышались звуки флейт и свирелей. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Ли Цин, облокотясь на подоконник, любовался дивным видом, раскинувшимся перед ним. Среди диковинных трав и прекрасных цветов, которые, казалось, сверкали красками вечной весны, он видел странных птиц и чудных животных. Отовсюду до него доносился нескончаемый поток таинственных звуков. Ли Цин долго смотрел в одну сторону, потом он выглянул в другое и третье окно, и наконец его взор упал на северное окно. «Если такое великолепие с трех сторон, то уж в северной стороне творятся не такие чудеса! — подумал он. — Интересно, почему мне не дозволено открывать этого окна? Рискну! Владыка сейчас где-то далеко на пиру, а когда вернется — неизвестно. Осторожно приоткрою и загляну одним глазком. Авось бессмертные не догадаются!» Он приблизился к северному окошку и легонько толкнул его рукой. Окно оказалось незапертым и тотчас отворилось. Ли Цин выглянул и остолбенел от изумления. Чудеса! Перед ним лежал его родной город Цинчжоу. На улицах сновали люди, он их видел вполне отчетливо. Вдруг он заметил свой большой дом, почему-то, однако, пришедший в полную ветхость. Ближние строения, в которых жили его родственники, тоже пришли в негодность. Из груди старика вырвался стон.

— В чем дело? Почему все так переменилось? Ведь я отсутствовал всего несколько дней… Как в поговорке: «Хозяина нет — дом вот-вот рухнет»… Если бы знать, что все так получится, ни за что бы не пошел сюда! Подумать надо, до какого состояния довели наш род нерадивые потомки!

Его неудержимо потянуло домой, и он тяжело вздохнул.

— Ли Цин! Ли Цин! — вдруг раздался голос владыки небожителей.

Старик торопливо захлопнул окно и поспешил на зов.

— Я приказал тебе не открывать окна и не заглядывать в него, будто тать! — Небожитель был вне себя от гнева. — Как ты посмел нарушить мой запрет? Да еще стенаешь и оглашаешь воздух вздохами! Разумеется, подумываешь вернуться! Я с самого начала не хотел тебя оставлять, потому что знал, что твое сердце еще не оторвалось от мирской пыли. А посему уходи! Не оскверняй обитель бессмертных!

Что мог ответить Ли Цин? Он лишь склонился в низком поклоне и попросил прощения, а потом с мольбой промолвил:

— Мне пришлось перенести множество невзгод, чтобы попасть сюда. Я даже рисковал жизнью. Сейчас у меня уже нет сил выбраться прежним путем — ведь надо проползти больше тридцати ли по узкому лазу. К тому же корзины, в которой я спустился, тоже нет, ее давно подняли наверх.

— Не тревожься! — улыбнулся бессмертный. — Есть другой путь. Тебя проводят!

Успокоившись, Ли Цин низко поклонился старейшине и, поблагодарив его, направился к двери. В этот момент один из приближенных, сидевших в восточной стороне, что-то шепнул владыке на ухо.

— Вернись! — послышался приказ.

«Может быть, снова за меня кто-то заступился и посоветовал владыке оставить здесь?» — обрадовался Ли. Он поспешно вернулся на место и опустился на колени.

Интересно, зачем владыка позвал Ли Цина? Что сказал он ему?..

— Я отсылаю тебя обратно, — проговорил старейшина небожителей, — но ведь ты не сможешь там жить. У тебя нет никаких средств к существованию! Взгляни! Вон там, на полках, лежит множество книг. Выбери одну, где говорится о том, как искать средства к жизни. Почитай ее — и тебе сразу все станет ясно.

«Забавно! Оказывается, небожителям известно только то, что у них под носом, а вот о том, что делается в Цинчжоу, они и не догадываются, — подумал Ли Цин. — Владыке невдомек, что у меня дома десятки тысяч монет, да моя родня надарила мне всяких ценностей на тысячи лянов серебра. Он же толкует, что мне не на что будет жить! Можно подумать, что-то изменилось за эти два дня!»

Отказываться было неудобно, и Ли Цин, подойдя к полке, взял самую тощую книжку.

— Отыскал? — спросил старейшина.

— Отыскал! — ответил Ли с поклоном.

— Коли так, иди!

Ли Цин снова пошел к двери. В этот момент второй небожитель, сидевший у западной стороны, склонился к владыке и что-то шепнул. Старец кивнул.

— Ли Цин! Вернись!

«Вот уж сейчас непременно оставят!» — решил он. И снова ошибся.

— Дорога длинная, и тебе придется идти довольно долго! — сказал владыка. — Закуси здесь, потому что дома ты ничего не найдешь из съестного!

К старику подошел отрок и протянул ему два камешка величиной с гусиное яйцо, которые старик принял за клубни. Ароматные и сладкие, эти камни к тому же были мягкими и нежными, они оказались гораздо вкуснее темной глины, которую Ли Цин жевал в пропасти Заоблачных Врат. Старик поблагодарил низким поклоном.

— Ли Цин! — сказал владыка. — Ты сейчас уйдешь, а вернешься обратно через семьдесят лет. Помни, что жизнь многих отроков в Цинчжоу находится в твоих руках. Поэтому веди себя достойно и не замарай себя низким поступком. А теперь хорошенько запомни одно заклятие: «Взирая на камни, иди. Вещей дщице внемли. Подле злата живи. Пэй придет — уходи!»

Ли Цин, склонившись в поклоне, внимал заклятию, но ничего из него не понял. Владыка приказал отроку, который когда-то привел старика во дворец бессмертия, проводить его обратно в мир людей. Ли Цин гадал, какой дорогой они пойдут. «Хотя, может быть, веревки в тысячу чжанов не понадобятся, но все равно обратный путь будет очень трудным». Все оказалось не так, отрок повел Ли Цина совсем другим путем. Они обошли стороной широкий двор, сделали поворот и направились к высокому холму позади чертогов. На холме Ли Цин увидел много людей, которые добывали белый камень.

— К чему бессмертным камень? — спросил он у провожатого.

— Это — белый нефрит, из которого делают кресла для патриархов-наставников. Сейчас работники добывают камень для сиденья десятого патриарха.

— А как зовут его? — поинтересовался Ли Цин.

— Мы слышали лишь, что есть такой, а кто он — нам неизвестно. Но даже если бы знал, я б ничего не сказал, ибо мне не дозволено разглашать тайны небес. Иначе мне не поздоровится!

Так, беседуя, они прошли около пятнадцати ли. По обеим сторонам широкой дороги, похожей на панцирь черепахи, росли могучие деревья, вершины которых уходили в самое небо. Пестрели диковинные цветы, зеленели травы. Трудно было оторвать взор от всей этой красоты. Пройдя еще около двух ли, они достигли подножья высокой горы. Дорога, сузившись, превратилась в тропу. Вдруг провожатый Ли Цин остановился и, протянув руку, сказал:

— Пройдешь с десяток ли — и окажешься у северных ворот Цинчжоу.

— Как у северных? — удивился Ли Цин. — В прошлый раз я выходил из южных! Я прожил в Цинчжоу семьдесят лет и никогда не слышал, что гора Заоблачных Врат окружает город кольцом. Я подивился еще в тот раз, когда, распахнув северное окно, увидел стены нашего города. Скажи, какая все-таки главная дорога, а какая окольная? По какой лучше идти сюда, если мне снова захочется повидать вашего владыку? Скорее всего, я пойду по сегодняшней, по крайней мере не придется тратиться на веревку!

Не успел он сомкнуть уста, как вдруг налетел страшный вихрь, и откуда ни возьмись появился тигр, который бросился на старика.

— Беда! — в ужасе закричал несчастный старец и упал недвижимый. Как говорится:

Едва из чертогов бессмертных сумел

вернуться на землю старик,

Как вдруг перед ним неизвестно откуда

тигр свирепый возник.

Рассказчик! Хочу узнать у тебя! Из древних сказаний известно, что темная глина и белый камень — пища бессмертных. Простому смертному найти ее очень трудно, но если уж кому суждено их отведать, то ни одна хворь к нему не пристанет, ни один зверь не нападет, а нечистая сила обойдет стороной. А ведь Ли Цину дважды удалось отведать этой чудесной пищи, к тому ж ему довелось пожить в чертогах бессмертных. Правда, как оказалось, душа его не была готова для постижения Дао-Пути, отчего его и отослали обратно. Но все же ему разрешили семьдесят лет спустя снова вернуться в обитель бессмертных. Значит, Ли Цин бессмертный, не так ли? Почему же он попал в пасть свирепого тигра?

Почтенные! Не торопитесь! Подождите немного, я все сейчас объясню! Лютый зверь, что появился перед стариком, был не простым тигром, который пожирает людей, но зверем священным. Он сторожил горы, окружавшие мир бессмертных, и врата на дороге. Отрок, провожавший Ли Цина, нарочно выпустил зверя, чтобы тот напугал старика. Ли Цин остался цел и невредим, но только он сразу же напрочь забыл дорогу, по которой шел. Трудно сказать, сколько пролежал Ли Цин без сознания, но наконец пришел в себя.

— Спасите! Спасите! — крикнул он слабым голосом и, с трудом приподнявшись, огляделся. Тигр исчез. Не было и отрока в темной одежде.

— Беда! Не иначе, зверь его сожрал! Какая жалость! — пробормотал старик, пытаясь подняться на ноги. Но тут же он усомнился в своем предположении: «Отрок прислуживает бессмертным, значит, в нем тоже есть частица бессмертия. Вздор, тигр не мог его съесть! Просто он не хотел провожать меня до дома и вернулся назад с полпути!» Ли Цин поднялся на ноги и поправил одежду. Охваченный сомнениями, он оглянулся назад и замер от неожиданности — перед ним стеною возвышалась огромная гора. Дорога назад пропала.

— Чудеса, да и только! — прошептал старик. Кричать громко он не решился, опасаясь, что снова появится тигр. Ли Цин припустился прочь от страшного места. Через четыре или пять ли он увидел развилку — две дороги шли в разные стороны. Куда идти — неизвестно. Людей не видно, и спросить не у кого. Тем временем спустились сумерки. Что делать? Собьешься с пути — беда! Пока он судил да рядил, он вдруг заметил еще одну дорогу, выложенную крупным камнем. И вдруг в голове мелькнуло: «Владыка бессмертных в своем заклятии, кажется, сказал: „Взирая на камни, иди“. Значит, надо идти именно этим путем». И действительно, еще через четыре или пять ли старик оказался возле северных ворот Цинчжоу. Он вошел в город и пошел по улице. Как будто она была знакома, и в то же время дома не походили на прежние. Непонятно! Он хотел было спросить у прохожих, но не увидел ни одного знакомого лица. Мало-помалу совсем стемнело, и старик заспешил к своему дому. Подошел — и удивился: дом неузнаваемо изменился — над воротами появилась высокая башня, от которой в обе стороны шла стена. Новая пристройка придавала дому солидность.

— Уж не пришел ли я в чужой город? — пробормотал Ли Цин и внимательно осмотрелся. — Нет, вон наш ямынь, значит, и дом тоже мой. Наверное, его перестроили. Чудеса. Ведь я ушел несколько дней назад — можно по пальцам сосчитать. Сначала просидел в пропасти, — правда, не знаю, сколько времени. Потом полз по каменному лазу, потом вышел наружу… И вот еще сегодняшний день… Времени прошло совсем немного, а сколько чудес!.. А может быть, власти, узнав, что я пропал, взяли мой дом под управу? Выходит, решили самолично, не спросив хозяина! Жаль, что сейчас уже поздно. Ну да подам жалобу завтра. Если они действительно отобрали мой дом, пусть хотя бы заплатят!

Ли Цин пошел к ближайшему постоялому двору. Стал было договариваться о ночлеге, но в карманах не оказалось ни одного медяка. Пришлось заложить кое-что из одежды. Ему удалось получить связку монет. Есть не хотелось, он заказал вина, выпил и отправился спать. Но разве уснешь, когда на сердце так беспокойно! Старик ворочался с боку на бок и тяжело вздыхал. В голову лезли разные мысли. «Зря я обиделся на владыку, когда он спросил, как я буду жить, вернувшись домой. Значит, правильно он дал мне книгу и посоветовал найти подходящее дело. Потом, помнится, еще сказал, что мне нечего будет есть, и дал два камня. Выходит, он знал, что случится сегодня!» Ли Цин ощупал рукав халата и с радостью убедился, что книга цела. Однако читать он ее не стал.

Едва дождавшись рассвета, он расплатился за ночлег и пошел бродить по улицам города. Как ни странно, он не встретил никого из родственников, не увидел ни одной из своих красилен. Старик осторожно спросил у прохожих, знают ли они Ли Цина, но те только качали головами и отвечали в один голос:

— Никакого Ли Цина не знаем! Никогда не слышали, чтобы кто-нибудь спускался в пропасть Заоблачных Врат!

Наступил вечер, и пришлось возвращаться на постоялый двор. На следующий день он пошел бродить по узким переулкам, но и там не встретил знакомых. На все вопросы он получал прежний ответ. Старик растерялся. «В тот день, когда я заглянул в окошко, мне показалось что-то необычное — город будто весь перестроен, не похож на старый Цинчжоу. А сейчас здесь ни одного знакомого лица. Странно!.. Впрочем, в Поднебесной есть одна лишь гора Заоблачных Врат, а не две. Пойду-ка я за южные ворота и взгляну хорошенько на нашу гору. Если она все та же, значит, и город — Цинчжоу. Тогда я снова спрошу, вновь разузнаю, может, выясню что-нибудь!» Приняв такое решение, он быстро вышел за южные ворота и направился в гору. Ближе к вершине он заметил беседку. «Дорога, несомненно, та же и ведет к Заоблачным Вратам, — подумал Ли Цин. — Но откуда беседка? Подойду-ка поближе, взгляну на нее!» Он прочитал вывеску: «Беседка Сгнивших Веревок. Построена в четвертый год эры Изначального Правления».

— Получается, как в старом сказании! — воскликнул старик. — Когда-то один дровосек встретил двух небожителей, которые играли в шахматы. Он посмотрел всего лишь одну партию, а за это время прошло много-много лет. Сгнила даже рукоятка от его топора. С тех пор и рассказывают предание о сгнившем топорище[221]. Не иначе, беседку воздвигли мои родственники. Проводив меня к бессмертным, они, наверное, бросили веревки возле пропасти, и те, конечно же, сгнили. Оттуда и получилось название беседка Сгнивших Веревок. Наверное, об этом событии сейчас рассказывают целые истории. А как же с годами? Там написано: «…построена в четвертый год эры Изначального Правления». Но сейчас совсем другой год. Что это они все перепутали? Поднимусь-ка я выше!

Возле края пропасти он заметил каменную стелу с надписью: «Место, где вызывали душу Ли Цина». Старика даже передернуло: «Как это так? Я жив-здоров, умирать пока не собираюсь, а они — на́ тебе — душу мою вызывают!» И вдруг он догадался: «Точно! Точно! Когда я остался в пропасти, они вытащили пустую корзину и решили, что я погиб. Вот и стали вызывать мою душу!»

Он пошел обратно, обдумывая случившееся. «Может, я и впрямь умер и сейчас здесь бродит моя душа?» Мысли старика вконец перепутались. «Но если родичи вызывали мою душу, стало быть, на родовом кладбище существует место моего захоронения! Они напутали в надписи на беседке, но на могиле они не могли ошибиться — надписи там никогда не меняются. Пойду на родовое кладбище. Возможно, там я найду ответ!»

Он спустился вниз и повернул к восточным воротам. Еще издали он увидел кладбище, над которым нависла гора, словно дракон, спустившийся с небес. Ли Цин подумал: «В „Книге Захоронений“[222] говорится: „Если гора похожа на парящего феникса или свернувшегося дракона, значит, через тысячу лет здесь появится небожитель“. Странно, что при таком расположении гор[223] только я один встретил бессмертных. Да и меня прогнали прочь! Так и не удалось мне вознестись на небо! Правда, возможно, расположение гор относится совсем не ко мне, а к кому-то другому?» Старик подошел к могилам предков и отвесил два низких поклона. Возле могильных холмов валялись срубленные сосны и белоствольные тополя в несколько обхватов толщиной. Многие плиты на могилах были повалены и отброшены в сторону или просто разбиты. Вид запустения поверг Ли Цина в уныние.

— Неужели все мои родственники умерли? И сейчас больше некому ухаживать за могилами? — вздохнул он.

Тут он заметил, что одна из плит стоит как будто прямо и на ней видны какие-то знаки. «Могила праведного мужа Ли Цина», — прочитал старик.

— Наверняка захоронили мою одежду, а могила пустая! — пробормотал старик. — Ну а плита? Она вся заросла мхом и изъедена временем, пришла в полную ветхость… Нет, ее поставили не в четвертый год эры Изначального Правления… Значит, я умер уже очень давно. А сегодня здесь блуждаю вовсе не я, а бродит моя душа. Пока я был в ином мире, все мои родственники, видно, умерли, иначе я встретил хотя бы одного.

И снова думы и сомнения охватили старого Ли Цина. «Будто мне снится сон среди бела дня. В самом деле, жив я или мертв? Кто мне ответит? У кого спросить?»

Вдруг в отдалении он услышал постукивание рыбьего барабанчика[224] и треск колотушек. Он пошел на звуки и скоро увидел слепца, сидящего возле храма Восточного Хребта.

Слепец что-то рассказывал, а потом стал просить подаяния. «Вот, кажется, и вторая фраза заклятия, что сказал мне владыка бессмертных: „Вещей дщице внемли“, — подумал Ли Цин. — Спрошу-ка я у слепца — что он мне скажет. Надо только подождать, пока все разойдутся!»

В плошке у слепца лежало всего десяток медяков — на большее слушатели не расщедрились. Кто-то из толпы сказал:

— Учитель! Пора начинать, а мы пока соберем еще немного денег!

Так не пойдет, — возразил слепец. — Я ведь незрячий. Кончу петь, а вы все разбежитесь! Где потом вас разыскивать?

— Ерунду городишь! — крикнули из толпы. — Кто тебя станет обманывать, ты же увечный!

Слепец, поверив, ударил по барабанчику и застучал деревянными дощечками. Его история начиналась стихами:

Проходит жара, настают холода —

весен и осеней череда.

Солнце закатное скрылось за мост,

на восток струится вода.

Где же теперь полководцы-герои,

где гордые их скакуны?

Цветущими травами все поросло,

грустью поля полны.

Прочитав эти строки, слепец приступил к истории, которую часто исполняли даосы-сказители. Ли Цин знал и любил этот рассказ о Чжуан-цзы, который скорбел над черепом.[225] Протиснувшись вперед, он, склонив голову, внимательно слушал. Слепец продолжал рассказ, перемежая слова пением. Он прочитал ровно половину истории и дошел до того места, когда череп оброс мясом и кожей, вдруг ожил и покатился по земле. Толпа внимательно слушала. Кто-то хихикнул, кто-то охнул. Вдруг стук барабанчика и колотушек прекратился. Слепец оборвал свой рассказ, чтобы собрать деньги, как это обычно бывало у сказителей.

Все слушали слепца затаив дыхание, но когда дошло дело до денег, зрители, смущенно переглядываясь, спрятали руки за спину. Ссылаясь на то, что не захватили с собой денег, они, бросив несколько малозначащих слов, стали расходиться. В плошке оказалось лишь пять медяков. Слепой сказитель, возмущенный несправедливостью, разразился бранью. Какой-то парень, любитель скандалов, ему ответил. Слово за слово — и началась перепалка. Никто не хотел уступать, и дело кончилось потасовкой, во время которой медяки, что успел собрать слепец, раскатились по земле. Пошумев и посудачив, народ разошелся, но несколько человек подзуживали спорщиков продолжать драку. Скоро ушли и они.

Слепец остался один.

Ли Цин, пожалев слепца, собрал рассыпавшиеся монеты и протянул их сказителю.

— Да, чувства людей оскудели, в мире ценят лишь деньги! — вздохнул Ли Цин.

— Кто вы? — спросил слепец, забирая выручку.

— Да вот хочу спросить кое о чем. Может быть, ты знаешь. Дам несколько десятков монет на выпивку, если растолкуешь мне все как есть.

— Что желаете узнать, почтенный?

— В свое время в Цинчжоу жили некие Ли — владельцы красилен. Ты знал их?

— Я и сам из этого рода. А кто вы? Как вас зовут?

— Меня кличут Ли Цином. В нынешнем году мне исполнилось семьдесят лет.

Слепец рассмеялся.

— Надуть хотите слепого! Может, думаете чем поживиться? Только я не дитя. К тому же я постарше вас — мне уже семьдесят шесть… Какой же вы Ли Цин? Так звали моего прадеда по дядюшкиной линии.

Слепец несомненно что-то знал, и Ли Цин решил подойти с другого конца.

— Нет, уважаемый, я вовсе не собираюсь тебя обманывать. Ведь в Поднебесной много ходит людей с одинаковой фамилией и именем… Я вот только хочу спросить: этот твой прадед, куда он делся?

— Долгая история… — задумался слепец. — Помнится, в четвертый год эры Изначального Правления суйского государя Вэньди моему прадеду исполнилось семьдесят лет. В тот день решил он подняться на гору Заоблачных Врат, а потом спуститься в провал, где будто бы живут какие-то бессмертные. Ему принесли много-много веревок, и он полез в пропасть. Вы, может, думаете, все это враки? Как бы не так! В общем, погиб он… Весь наш род опирался на этого Ли Цина и его богатства, а как он умер, дела пошли все хуже и хуже. А тут еще началась война, в которой погибли все родичи. Только я, горемыка, один в живых и остался. Нет у меня ни сынов, ни дочерей… Читаю свои сказы, этим и перебиваюсь.

«Значит, они решили, что я погиб!» — подумал Ли Цин и спросил:

— Отчего же так быстро род пришел в упадок, и к тому же все погибли, ведь с тех пор, как этот Ли Цин спустился в пропасть, прошло не больше года.

— Ай-я! Да вы, почтенный, никак грезите наяву! — вскричал слепец. — Нынче не четвертый год эры Изначального Правления. Ведь сейчас правит династия Тан. Нынче у нас пятый год эры Вечного Благоденствия[226] государя нашего Гаоцзуна. Суйский Вэньди восседал на престоле двадцать четыре года, после чего передал его Янди, который находился на троне четырнадцать лет. Когда трон захватил Юйвэнь Хуацзи, в Поднебесной началась великая смута. Танскому Тайцзу удалось завоевать всю Поднебесную, но он уступил место монарху Гаоцзу, а тот сидел на троне девять лет, пока его не сменил Тайцзун, занимавший престол двадцать три года. Сейчас вот уже пять лет правит сын Тайцзуна. Таким образом, получается, что с четвертого года эры Изначального Правления по нынешний день прошло уже семьдесят два года. Когда мой прадед, Ли Цин, покинул наш мир, мне было всего пять лет, а сейчас — семьдесят шесть! А вы говорите — быстро!

— Я слышал, что в роду Ли было пять или шесть тысяч человек. Как же случилось, что за семьдесят лет никого не осталось, кроме тебя?

— Разве вы ничего не знаете?.. А получилось все из-за того, что в нашем роду люди были толковые и умели добывать деньги, как говорится, голыми руками. Так вот. После смерти суйского Янди начался мятеж Ван Шичуна[227]. Однажды он появился у нас в Цинчжоу. Мужчины из нашего рода были все как на подбор — ладные да крепкие, он и забрал их в солдаты. Ван Шичуну, как известно, сильно не повезло — в нескольких сражениях он потерпел поражение и погубил всю свою армию. Вот так. Я бы тоже не выжил, если бы не был увечным.

Только сейчас понял Ли Цин, что произошло. Все разом прояснилось, словно он протрезвел от хмельного дурмана. Сунув слепцу все свои деньги — монет тридцать или сорок — и не сказав больше ни слова, он повернулся и зашагал в город. Ему на ум пришел один древний стих: «В горах пробыл он всего лишь семь дней, а в мире тысяча лет пронеслась».

«Именно так и случилось, — подумал старый Ли, — я спустился в пропасть в четвертый год эры Изначального Правления и через несколько дней вернулся обратно, а оказалось, что за это время прошло ровно семьдесят два года и сейчас уже пятый год эры Вечного Благоденствия танского государя Гаоцзуна. Почти мгновенно пролетела целая жизнь. Если бы я провел у небожителей еще немного времени, возможно, и вовсе не увидел бы моего Цинчжоу… Все родственники умерли, а в моем большом доме живут чужие люди. Ничего не сделаешь! Вот только плохо — остался я без единого медяка, а занять не у кого — никого не знаю. Как же дальше жить? Не иначе, ноги придется протянуть… Впрочем, владыка бессмертных сказал, что я вернусь в их обитель!» Ли Цин тяжело вздохнул. Немного поразмыслив, он решил не мечтать более о возвращении к небожителям. «Старый чурбан! Хотел сделаться бессмертным! Думай лучше, как прокормиться… Вспомнил! Перед расставанием владыка дал мне книгу… — Ли Цин пощупал рукав. — Загляну-ка в нее, может быть, отыщу в ней подходящую профессию».

Вы спросите, что за книгу дал почтенному Ли Цину владыка бессмертных? Это был лечебный трактат с рецептами, в котором говорилось о том, как исцелять людей от недугов. Старику припомнились слова владыки. «Он мне сказал, что через семьдесят с небольшим лет я снова вернусь к ним. Наверное, все эти годы мне придется провести среди людей. Конечно, я хлебну горя, но вряд ли это будет хуже, чем на дне пропасти у Заоблачных Врат. И все же — что мне делать? Я уже стар, да и ничего не смыслю во врачевании. Как я буду лечить людей? Это же бессовестно! Да и денег нет, чтобы начать новое дело, ведь для этого надо закупить кучу всяких лекарств… А что, если пойти посоветоваться со сведущим лекарем? Может, что и получится!»

Он прошел несколько сот шагов и вдруг заметил белую вывеску: «Наша лавка, основанная благодаря нашим предкам, продает настои и свежие лекарственные травы из провинций Сычуань и Гуандун». Ли Цин обрадовался: «Ну вот, кажется, нашлась разгадка третьей фразы заклятия: „Подле злата живи“. Наверняка здесь есть человек с фамилией Цзинь[228]… Да, недаром говорят, что бессмертным все известно, им и гадать не приходится. Действительно, что бы они ни сказали, всему надо верить».

Возле аптечной лавки он увидел молодого человека лет двадцати. Юношу звали Цзинь Далан, или Цзинь Старший. Ли Цин поспешил поклониться.

— Простите за беспокойство, лекарства в вашей лавке продаются за наличные деньги или можно купить в кредит?

— Обычным покупателям, что к нам приходят за снадобьями, мы продаем за наличные. А для тех, кто держит свое заведение, открываем счет. В конце месяца или сезона с ними производится расчет. У нас это называется «полувдолг-полуналичными».

— Я детский врач, — схитрил Ли Цин. — Все время ходил по деревням с сумой за плечами, а сейчас вот состарился и решил открыть свое заведение, чтобы лечить на одном месте. Я мог бы стать вашим клиентом. Вот только не знаю, есть ли здесь дом, который сдается в аренду.

— Разве вы не заметили соседского дома — на воротах висит объявление о сдаче? Правда, домишко до крайности тесный. Боюсь, вам там будет не слишком удобно.

— Одному мне вполне хватит, ведь у меня нет малых детей! Понятно, придется сделать вывеску да привести в порядок помещение: поставить лари для лекарств, приобрести нужный инструмент — ножи и прочее. Тогда можно будет начать дело. Скажите, а где все это можно достать? Вы не продадите в кредит?

— В моей лавке есть все, что вам нужно, и даже гораздо больше. Могу дать и в долг, а когда ваши дела пойдут на лад, рассчитаемся. Расплатитесь заодно и за лекарства. Оба не останемся внакладе.

Так благодаря помощи Цзиня Старшего Ли Цин поселился в доме подле аптекарской лавки. Невольно ему пришли на ум стихи, которые он прочитал своим родственникам перед тем, как идти на гору Заоблачных Врат: «Над монахом, что с чайником ищет Дао, сам я смеялся всегда. Но чайник таинств на шумном торжище увидеть — горше стократ!»

Ли Цин подумал: «Никогда не предполагал, что придется заняться врачеванием. Правда, не все еще получается, как говорится в этих строках».

И тогда над воротами лавки он водрузил небольшую поперечную вывеску с тремя иероглифами: «Заведение подвешенного чайника», а рядом — большую продольную таблицу с десятью словами: «Лекарь Ли лечит всевозможные детские болезни, сомнительные и тяжелые». В лекарне появились разные врачебные инструменты и другие необходимые вещи, и лавка сразу же стала походить на заведение настоящего медика. Как говорят в подобных случаях — придали Будде облик Будды.

Как раз в этот год в Цинчжоу появился страшный недуг под названием «детская хворь». Заразная болезнь не щадила ни богатых, ни бедных. Умирали все, кого она только касалась. Детских врачей в городе было мало, к больным детям приглашали и врачевателей Большого Колена[229]. Но недуг был столь тяжел, что едва какой-нибудь лекарь, пусть даже самый знаменитый, давал больному свое зелье, как у того выкатывались глаза из орбит, и он тотчас испускал дух. А вот Ли Цин творил прямо чудеса. Он даже не ходил к больным, не щупал пульс[230]. Достаточно было рассказать ему, как протекает недуг и как выглядит больной. Он брал щепотку лекарства и давал одну порцию для больного. Было лекарство дорогое или дешевое, сильное или слабое, каждая порция стоила ровно сто монет. Некоторые требовали себе две порции, но Ли Цин им отвечал:

— Для исцеления вполне достаточно одной порции моего лекарства!

Люди не знали, верить старику или нет, но, поскольку хворь у детей развивалась почти мгновенно, они спешили купить щепотку зелья. Вам, конечно, интересно узнать, как действовало чудесное зелье. А вот как. Стоило поднести его ко рту ребенка, и болезнь исчезала наполовину, а если дитя проглатывало всю порцию, оно выздоравливало. Случалось и так: купят лекарство, принесут домой, а ребенок уже и не дышит. Тогда порошок нужно было прожарить, а дым вдунуть в ноздри больного, и тот сразу же оживал.

Слава о Ли Цине по прозванию Ли Одна Щепоть пошла по всему городу. Трудно сказать, сколько детей излечил он и сколько денег заработал! Как и прежде, он жил один и расходовал на себя самую малость. Однако по возвращении старика от бессмертных некоторые привычки его изменились. Рассчитавшись за дом и лекарства, Ли Цин перестал копить деньги и не собирал больше подарков, как раньше, когда его одаривали родственники ко дню рождения. Он тратил деньги широко и с размахом, отдавая тем, кто в них нуждался. Он действовал щедро и великодушно, проявляя высокую человечность.

Молва о старом лекаре распространялась. Его знали уже не только в Цинчжоу, но также в Ци и Лу[231]. Многие лекари, прослышав о чудесах, которые творит Ли, стали обивать порог его дома в надежде поучиться у него. Они готовы были даже пойти к нему в ученики. Иные дивились, узнав, что Ли не читает медицинских книг, не ходит к больным, не проверяет их пульс. Вся его наука, казалось, состояла в том, что он давал больному щепоть какого-то зелья, на вкус довольно обычного. Некоторые говорили, что при одной болезни он дает разные лекарства, а другие утверждали, что ничего, мол, подобного — он дает одно и то же снадобье при разных болезнях. Все сходились, однако, на том, что стоит больному принять лекарство — и любую хворь как рукой снимет. В чем тут дело, никто не понимал. Улучив момент, лекари осторожно расспрашивали старика, стараясь выведать секрет, на что Ли отвечал:

— Вас удивляет, что я даю лекарство, не щупая пульса. Ничего странного нет. В лечебном деле существует четыре главные заповеди: присмотрись к облику больного; прислушайся к его речи; узнай о ходе его болезни; прощупай пульс. Это называется у нас определить «дух», «звук», «деяние» и «жизнеспособность». Обратите внимание, что прощупывание пульса стоит на четвертом, и последнем, месте. К тому же надобно знать, что лечение детей отличается от врачевания взрослых. У детей дух и кровь еще не созрели, поэтому их недуг не всегда можно определить прощупыванием пульса. Да, врачебное искусство таит в себе глубокий смысл. Но самое важное — чтобы у врача было чистое сердце и чуткие пальцы. Надобно глубоко вдуматься в существо недуга, а вовсе не полагаться на мертвые рецепты. И еще: читайте книгу «Большое обозрение кореньев и трав», которая, как известно, появилась у нас в Шаньдуне. Хорошо изучив ее, вы постигнете свойства разных лекарств, а следовательно, будете правильно их употреблять в своей практике. И еще не забудьте: прежде всего важно интересоваться погодой в течение года и представлять себе, как могут влиять на больного тепло или холод. Затем следует выяснить, из каких мест больной, какие горы и воды находятся вблизи его родины, так как сухость или изобилие влаги также связаны с его недугом. В-третьих, надобно знать, что из себя представляет больной: богатый он или бедный. Если богат, значит, он изнеженный и хрупкий. Если бедняк, значит, твердый и стойкий. В этом случае добавляйте одно зелье и сокращайте другое. Внимательно изучив болезнь, подумайте о лекарствах и хорошенько прикиньте, кому вы их даете: вельможе, или вассалу, или какому мелкому чину. Ибо точно следует взвесить, кому должно прибавить, а кому убавить. Недуг и лекарства связаны тесно, и болезнь уходит бесследно, если лекарство выбрано точно. Еще в древности лекарства сравнивали с солдатами. Важно не то, что их много, а то, что они к месту. Помните Чжао Ко[232], который потерпел поражение потому, что читал много разных, но малополезных книг? Хороший пример для всех нас!

Лекари, поблагодарив Ли Цина за наставления, уходили. И никто из них не знал, что у старика есть небольшая книжка, которую ему подарили бессмертные. А старик не собирался раскрывать свою тайну. Вот уж действительно:

Тяжким недугом страдает дитя —

поможет старик ему.

Но в волшебную книгу свою заглянуть

не позволит он никому.

С тех пор как Ли Цин начал свое врачевание в пятый год Вечного Благоденствия правления танского государя Гаоцзуна, незаметно пролетел год. После этого пробежали еще пять лет эры Правления Радости, три года эры Драконова Начинания, два года Добродетели Единорога, два года эры Знака Триграмм, два года эры Главных Установлений, четыре года эры Ровного Благополучия, два года эры Высшего Начала, три года эры Образцового Феникса, один год Спокойного Торжества, один год Начала Сияния — всего двадцать семь лет. Наступил первый год эры Вечной Доброты[233]. В этот год императорский двор направил во все провинции бумагу, в коей говорилось о том, что, в связи с предстоящим путешествием государя на гору Тайшань, властям предлагается возродить церемонию подношения духам, которую когда-то совершил ханьский государь Уди[234]. Вы, конечно, захотите узнать, что это за церемония. Сейчас объясню. Как известно, в Поднебесной есть пять знаменитых гор, или Пять хребтов, но среди них гора Тайшань обладает наибольшей чудодейственной силой. Говорят, что она соединяется с Небом и потому здесь берут начало тучи и дождь. Издревле повелось, что высоконравственные люди, почитающие Дао-Путь, желая установить в Поднебесной великий мир, или, как говорится, сделать ветры спокойными, а дожди послушными, отправлялись на самую вершину для жертвоприношений в честь духа гор. Они вопрошали Небо и Землю и слагали хвалебный стих о достойных деяниях, слова которого вырезались на особой стеле. Поскольку иероглифы потом заполнялись золотой краской, стих назывался «Золотым посланием». Каменную стелу окружал павильон из белого нефрита, он назывался Нефритовым Футляром. Императорский двор проводил эту церемонию весьма торжественно и пышно. Все знали, что слова торжественного стиха Владыке Небес должны быть исполнены искренности и правды, иначе может ненароком подуть страшный ветер и разразиться буря. Ясно, что в этом случае церемонию уже не закончишь. Сей обычай возник вовсе не в годы правления ханьского Уди, он был известен еще до Великого Юя[235] и существовал, таким образом, уже семьдесят девять поколений. Впоследствии Цинь Шихуан и ханьский Уди, которых, к слову сказать, трудно назвать высоконравственными правителями, очень любили разглагольствовать о «Великом Мире» и устраивать пышные церемонии, часто заканчивавшиеся, однако, неудачно. Например, при Цинь Шихуане разразился ливень, и государь был вынужден прятаться под сосною. Ханьский Уди даже спустился с горы, причем многие его слуги при спуске получили увечья. Вот почему после Уди никто больше не отваживался проводить церемонию поклонения духам. И только танский Гаоцзун рискнул справить ее в третий раз. Дорога на Тайшань проходила через Цинчжоу, поэтому местные власти, получив высокую грамоту, немедленно повелели выделить от каждого двора работников для ремонта улиц и дорог, чтобы достойно встретить императора. Поскольку лавка Ли Цина выходила на улицу, дом старика также включили в список семей, которым полагалось нести службу. Надо сказать, что, с тех пор как старый Ли начал врачевать, все детские лекари города, повергнутые в большое смущение, закрыли свои заведения. Если бы старика Ли Цина взяли на строительство дороги, то, случись кому заболеть, лекаря не найти. Тогда жители города, выбрав из своей среды самых бойких на язык ходоков, отправили их в ямынь просить освободить Ли Цина от повинности.

— Ли Цину сейчас девяносто семь лет, почти сто. У него нет сил работать, — сказали ходоки. — Позвольте нам собрать деньги и нанять какого-нибудь крепкого парня, который за него отработает. А лекарь пускай остается в своей аптеке и продолжает лечить детей.

Так доложили ходоки. Ведь некоторые из них помнили, что много лет назад, когда Ли Цин открыл свое дело, он сказал, будто ему семьдесят лет. Никто из жителей не подозревал, что сейчас Ли Цину вовсе не девяносто семь лет, а все сто шестьдесят восемь. По существовавшим в те времена законам тех, кому исполнилось семьдесят лет, следовало считать стариками, а поэтому освобождать от всяких работ и повинностей. Помня эту статью, жители хотели оставить Ли Цина в аптеке, а вместо него послать кого-то другого. Однако не знали они, что их окружной начальник родом из Линнани[236], где, как известно, не верят во врачебное искусство, но весьма почитают ворожбу. Начальник округа ответил так:

— Хотя Ли Цину за девяносто лет, он крепок и здоров и еще может потрудиться. Если он способен держать в руках лекарства, почему бы ему не поработать на дороге? Вспомните Цзян Тайгуна[237]. Ему исполнилось восемьдесят два года, когда он вызвался помочь чжоускому государю У-вану и даже повел войска в бой. Потом он, как простолюдин, трудился до самой своей кончины. Разве он отлынивал от работы? Вы толкуете, что Ли Цин очень хороший лекарь. Но неужели в таком большом городе, как Цинчжоу, всего один детский врач? Я как-то уже выяснял, что он действительно открыл свое заведение двадцать семь лет назад. Однако до него тоже лечили детей, и вовсе не все дети умирали. Так почему же в городе остался лишь он один? Почему только он, Ли Цин, лечит всех?

Ходоки вновь и вновь упрашивали окружного начальника, но тот оставался непреклонным. Что делать? Куда идти жаловаться? Ходоки возвратились в лавку Ли Цина и принялись совещаться. Кто-то предложил собрать деньги и сходить в ямынь еще раз — вновь просить начальство заменить лекаря. Однако Ли их остановил.

— Спасибо, почтенные, за ваше доброе ко мне расположение, — сказал он. — Только я, никчемный старик, думаю, что лучше вам туда не ходить. Окружной начальник не станет заниматься пустяками — он обеспокоен приездом государя. Дело это весьма необычное, и он должен проявить твердость. Подумайте сами. Случись у него какая промашка — с него голову снимут. Одним словом, я пойду на работы сам. К тому же с постороннего человека ведь ничего не спросишь. Если что произойдет, его и не сыщешь. Наверное, наш начальник думает примерно так же, а потому и слушать вас больше не станет… К тому же мне известно, что государев приказ все равно не исполнится. Вспомните! Церемонию на горе хотели свершить еще во второй год эры Добродетели Единорога, а в следующий раз — в первый год эры Спокойного Торжества. Если не сумели провести дважды, значит, церемонии не будет и в третий раз. Вот увидите, дней через пять все прояснится. Поэтому успокойтесь и делайте, что вам приказано.

— Как же так? — удивились соседи, а между собой заметили: — Мы собственными глазами видели, что в ямыне готовят особое предписание, делят дороги на отрезки, составляют список рабочих. Все торопятся, как на пожаре… Один наш старик как замороженный. Интересно, что он будет делать, если приказ не отменят? Уж мы, кажется, нашли хороший выход: собрать деньги и еще попробовать уломать начальство. Так нет, теперь старик отказывается, сам хочет работать. Видно, мало ему того, что получает в своей лавке, нужен еще и казенный харч!

Кто-то хихикнул. Все разошлись.

Между тем император Гаоцзун, приняв решение свершить на горе Тайшань ритуал поклонения духам, повелел сановникам из ведомства церемоний определить порядок предстоящего торжества. Двор ждал благоприятного дня, чтобы можно было отправиться в путь. И надо же так случиться, что императора неожиданно разбил паралич, да так, что он не мог даже ногой двинуть. Разве здесь до церемонии? Не прошло трех дней, как цинчжоуский ямынь разослал на места уведомление о том, что государев приказ откладывается. Жители Цинчжоу сразу же вспомнили слова почтенного Ли и, подивившись его умению предвидеть грядущее, прониклись к нему еще большим уважением.

Надо вам знать, что в провинции Шаньдун всегда жило очень много даосов-ворожеев. Еще во времена государя Цинь Шихуана, как известно, весьма почитавшего искусство магов, на священную гору Пэнлай как-то отправили Сюй Фу[238], человека из Ци, а с ним пятьсот отроков и юных дев, коим велено было искать эликсир бессмертия. Впоследствии ханьский правитель Уди, который также поклонялся даосскому учению, назвал даоса Ли Шаоцзюня[239] полководцем Литературных Достижений, а Луань Дао присвоил титул полководца Пяти Благоденствии. Оба они были жителями Ци. Каждый день вместе с ними на площадке Общения с Небесами, в Бамбуковом дворце и павильоне Коричного Древа император обращался к духам и небожителям, моля их снизойти на землю. Так сложился обычай, который передавался в этих местах из поколения в поколение. Многие считали, что Ли Цину тоже знакомы тайны даосской магии. И действительно, в семьдесят лет он открыл аптечную лавку и вот уже двадцать семь лет занимался своим ремеслом. Сейчас ему уже около ста лет, а он совсем еще не старик: духом крепок, а видом моложав. После того как Ли Цин предсказал грядущие события, ни у кого не осталось сомнений, что он постиг учение даосов и, подобно Дун Фэну или Хань Кану[240], дарует людям чудесные снадобья, скрывшись под другим именем. Не удивительно, что к нему зачастили маги и ворожеи, они называли его учителем, старались выведать тайны даосского ремесла или хотя бы узнать какой-нибудь мелкий секрет. Не раз и не два расспрашивали они старика о Пути, но тот всякий раз отнекивался или, ссылаясь на свой возраст, отвечал, что ничего не помнит. Впрочем, иногда он им объяснял, что, если после тридцати лет человек отринет все страсти и отбросит мирские заботы, если, погрузившись в созерцательное спокойствие, займется своим совершенствованием, он избавится от болей и у него пропадут все недуги. Говорил он еще что-то в этом роде, но даосские маги были убеждены, что Ли Цинь неохотно делится своими тайнами, потому что он — отшельник, скрывший настоящее имя, и они продолжали донимать его расспросами.

— Оно конечно, — твердили они, — самосовершенствование помогает долголетию, а вот как с предсказанием грядущего? Наверное, понять сие весьма затруднительно? Учитель, как, скажем, вы узнали, что в течение пяти дней отменят государев приказ?

— Я не святой и не умею предсказывать будущее, — говорил им Ли Цин, — Разве вы не слышали историю о том, как Конфуций, увидев ком ряски и одноногую птицу шанъян, предсказал грядущие события?[241] Просто, слушая детские песенки, он задумывался над их смыслом, а потом неожиданно получалось так, как он и говорил. Детские песни, исторгнутые из души бесхитростной и прямой, являются чудесным знамением того, что происходит в природе. И если ты задашься целью что-то познать, то обязательно получишь ответ. Как вам известно, свое заведение я открыл в пятый год эры Вечного Благоденствия. Как-то в годы Драконова Начинания я услышал детскую песенку, которую, возможно, слышали и вы. В ней были такие слова:

Тайшань-гора высока.

От земли

До вершины

сколько ли?

Как ни старались,

взобраться туда не смогли.

Как ни пытались,

на самый верх не дошли.

Трижды солдаты

сбирались в дальний поход.

Трижды солдаты

седлали коней у ворот.

Трижды в путь отправлялся отряд,

Трижды отряд возвращался назад —

На гору взобраться не мог никак.

Вот так!

Я понял, что, если не смогли подняться на гору два раза, значит, не суждено взобраться и в третий раз. У меня, старика, много опыта, я многое видел. Ну, а каких-то тайн у меня нет и не было.

И старик продолжал делать свое дело: то получал деньги от посетителей, то отмеривал лекарства, а тем, кто обращался за советом, что-то объяснял. Словом, суетился так, что, казалось, у него нет ни минуты покоя. Решив, что старик не хочет делиться своими секретами, маги расходились по домам.

В следующем году нежданно-негаданно скончался государь Гаоцзун, и на престол взошла императрица У Цзэтянь[242], которая держала в своих руках правление двадцать один год, пока ее не сменил на престоле царевич Чжунцзун. Он был на троне шесть лет, и его устранила в результате мятежа императрица Вэй, а ее, в свою очередь, сверг Жуйцзун, правивший страной также шесть лет. Он передал трон Сюаньцзуну, который начало своего правления назвал эрой Открытого Начинания[243].

Наступил девятый год его царствования, а значит, со времени кончины Гаоцзуна прошло сорок три года. Все в Цинчжоу знали, что Ли Цину сейчас уже сто сорок лет. Но он по-прежнему нисколько не постарел, а его лекарства, как и прежде, обладали чудесными свойствами. «Может, он и не бессмертный, — думали люди, — но, несомненно, он одарен счастливым свойством долголетия». Вот почему к нему шли не только те, кто занимался врачеванием, но и все, кто хотел постичь тайны учения даосов. В его доме постоянно толпился народ, и люди, которые верили в него, всегда медлили расходиться. Вспоминаются такие стихи:

Обитель бессмертных в далеком море,

на острове Яньфути[244],

Но могут бессмертные в мире земном

плоть свою обрести.

В этом месте наша история прерывается и сейчас мы расскажем о государе Сюаньцзуне. Как известно. Сын Неба с большим почтением относился к даосскому учению и все его мысли были устремлены к небожителям. С особенным уважением монарх относился к даосским наставникам Е Фашаню и Син Хэпу, которые приводили к Сюаньцзуну диковинных людей, рассказывали ему о постижении черно-белого и ало-желтого начал[245], о поисках эликсира бессмертия, о тайне общения с духами, а также раскрывали секреты омоложения и восстановления сил.

Был девятый год эры Открытого Начинания. Однажды наставники Син и Е доложили государю:

— Сейчас на земле лишь трое бессмертных. Одного зовут Чжан Го, и живет он в горах Цяошань под Хэн-чжоу. Другой — Ло Гунъюань из Синчжоу. А третий — Ли Цин из Бэйхая[246]. Все трое — обитатели заоблачных высот, и им постыла суета бренного мира. Если вы, государь, преисполнившись чистыми помыслами, пошлете за ними своих гонцов, возможно, они согласятся прийти ко двору.

Сюаньцзун выслушал даосских наставников и послал к Чжан Го помощника начальника дворцового ведомства Сюй Цзяо. К отшельнику Ло был отправлен ученый муж Цуй Чжуифан, имевший звание тай-чан боши[247] — доктора Вечного Постоянства. К Ли Цину император направил Пэй Пиня, сановника из приказа общих дел. Все три высоких посланника, поклонившись императору, взяли особую бумагу, скрепленную государевой печатью, и отправились каждый в свою сторону на поиски небожителей. Но об этом мы пока умолчим, а вернемся к Ли Цину.

Годы жизни Ли Цина в этом бренном мире подходили к концу. Он свершил много достойных деяний, предначертанных ему, и, конечно, достиг высшего прозрения, которым обладают бессмертные. Он заранее знал, что к нему в какой-то момент пожалует чиновник по фамилии Пэй, и ему вспомнилась четвертая строка заклятия, которое прочитал когда-то владыка бессмертных: «Пэй придет — уходи». Ли Цин подумал: «Иероглиф „дунь“ в заклятии означает „уйти“ или „исчезнуть“. Куда же мне исчезать? Наверное, это слово обозначает исчезновение плоти!»

Вам, несомненно, интересно узнать, что значит «исчезновение плоти»? Испокон веков происходило так. В тот день, когда человек до конца постигал Дао, он покидал мир людей. Некоторые среди бела дня возносились на небо, что называлось «оперившись, взлететь»[248]. Другие умирали, как обычные люди, но их останки куда-то вдруг пропадали из гроба. Это и называлось «исчезновение плоти». Однако у разных людей происходило оно по-своему и в полном согласии с пятью качествами человека[249], а поэтому люди часто не догадывались, что ушедший из мира стал небожителем.

Рассказывают, что в тот день, о котором сейчас пойдет речь, Ли Цин поднялся ни свет ни заря.

— Сегодня я не буду продавать лекарства, — сказал он ученикам и приказал снять таблицу. — В полдень я с вами навсегда расстанусь.

— Что вы говорите, учитель? Вы же совсем здоровы! — удивились ученики. — К тому же вы не можете нас покинуть, ведь мы не успели постигнуть и частицы вашего мастерства. Останьтесь с нами хотя бы ненадолго, передайте нам ваши тайны. Тогда все узнают, учитель, что вы настоящий небожитель, и потомки поверят в то, что вы постигли Дао-Путь.

— У меня, как вам известно, нет особых тайн, которые я мог бы передать. И вовсе не обязательно, чтобы обо мне знали потомки, — улыбнулся Ли Цин. — Сегодня наступает великий предел моей жизни, и вам не по силам меня удержать. Жаль только, что нынче нет здесь моего старого соседа Цзиня, поэтому придется побеспокоить вас. Купите гроб, а когда остановится мое дыхание, положите в него мое тело и забейте крышку. Только прошу вас, не откладывайте этого до завтра. Все хозяйство, а также инструменты я дарую Цзиню, с которым мы знакомы вот уже семьдесят лет. Ведь я как-никак не только его сосед, но и клиент.

Ученики поспешили выполнить его распоряжение и купили все, о чем их просил Ли.

Надо сказать, что Цзиню в это время исполнилось восемьдесят девять лет. Это был крепкий и здоровый старик, ходил он быстро и стремительно, будто летел по воздуху. У Цзиня, основателя большого дела, сейчас была куча внуков, а поэтому его величали дедушкой Цзинем. Только Ли Цин, знавший торговца еще юношей, по-прежнему звал его Цзинь Даланом, то есть Цзинем Старшим. В тот день Цзиня действительно не было дома. Он поднялся в пятую стражу[250] и отправился за город.

Наступил полдень. Ли Цин совершил омовение и, переодевшись во все новое, направился во внутренние комнаты. Ученики хотели было последовать за ним, но старик их остановил:

— Подождите у ворот. Мне нужно спокойно посидеть одному и очистить свое сердце, дабы освободить его от забот и волнений… Когда придет Цзинь Старший, мой давний приятель, пошлите его ко мне проститься.

Ученики столпились возле ворот. Кто-то сходил к Цзиню, но оказалось, что тот еще не вернулся. Через некоторое время ученики вошли в дом посмотреть, что с учителем, а он уже испустил дух. Кто-то из старых учеников, живших у Ли Цина давно, заплакал. Другие — из тех, кто пришел недавно, — шныряли по углам в поисках ценностей. После некоторого замешательства, вызванного неожиданной смертью старика, ученики, выполняя волю умершего, решили положить тело в гроб. Стали класть — ничего не получается. Руки и ноги странно скрючились возле груди, и тело напоминало свернувшегося дракона. Ученики попытались было распрямить конечности, но куда там — они будто окаменели или затвердели, как железо. Положив старика в гроб как есть, заколотили крышку и оставили гроб в доме.

За долгую и славную жизнь, которую прожил Ли Цин, его узнали многие люди, и проститься с ним пришло полгорода. Ученики едва успевали встречать и провожать бывших больных старого Ли Цина, у них чуть язык не отсох от приветствий, а спины не разгибались от бесчисленных поклонов. Верно говорится в стихах:

Больше ста лет следы его ног

оставались в мирской пыли.

Но однажды, простившись, на облаке белом

он скрылся в небесной дали.

Балдахин из перьев и радужный стяг

больше не встретятся вам.

Лишь ступка и снадобья в мире остались,

завещанные ученикам.

А теперь мы расскажем о сановнике Пэй Пине, который, добравшись до города Цинчжоу, был встречен старейшинами города во главе с начальником округа. В зале, куда проводили столичного гостя, горели свечи и дымились благовония. Пэй Пинь зачитал государев указ, повелевающий пригласить ко двору бессмертного Ли Цина. Начальник округа первый раз слышал эту фамилию и спросил у местных старейшин. Кто-то из них доложил:

— Есть в Цинчжоу некий Ли Цин, но он детский лекарь. В этом году ему исполнилось сто сорок лет. Говорят, что вчера в полдень он вдруг скончался — без всякой болезни. Только этот Ли Цин и жил здесь, а вот о бессмертных мы ничего не слышали.

Новость очень огорчила сановника. «Сколько мне пришлось претерпеть в пути, чтобы добраться сюда с государевым приказом! — подумал он, вздохнув. — Я должен был найти этого лекаря и пригласить его ко двору. Увы! Я не выполнил государева распоряжения. Какое невезение! Приехал ни раньше, ни позже, а именно тогда, когда этот старик протянул ноги. Даже лица его не видел. Какая жалость!.. Помнится, еще в стародавние времена ханьский Уди, узнав, что где-то живет человек, добывавший снадобье бессмертия, послал к нему большого вельможу с приказом узнать рецепт эликсира. Но сановник не успел добраться — тот человек уже умер. Уди страшно разгневался на вельможу за то, что тот вернулся с пустыми руками, и приказал его казнить. Хорошо еще, что за него вступился Дунфан Шо[251]. Он сказал, что, если покойник обладал эликсиром бессмертия, значит, он должен был сам его испробовать и остаться живым. А коли он умер, значит, его снадобье не приносит бессмертия, поэтому нет в нем никакого проку. Уди понял, что совершил оплошность. По счастью, наш Сын Неба, не в пример ханьскому владыке, отличается светлым умом, и, хотя при дворе сейчас нет второго Дунфан Шо, который бы за меня вступился, дело, быть может, не дойдет до того, что произошло с тем вельможей… Но вот что непонятно. Оба даосских наставника сказали, что этот Ли Цин — бессмертный. Если это так, он не должен был стареть, тем более — не мог умереть. Однако он все-таки умер. Значит, он никакой не бессмертный. Впрочем, дожить до ста сорока лет и скончаться без всякого недуга — такое тоже встречается редко».

Государев посланник Пэй Пинь повелел окружным властям собрать от соседей Ли Цина сведения о нем: чем он занимался, какие добрые дела совершил, в каком году, в какую луну и в какой день он преставился. Это было необходимо вельможе для отчета. Областные чиновники сей же час приказали соседям старого лекаря написать бумагу и немедленно принести ее для вручения императорскому посланцу. Соседи почесали в затылке и задумались.

— Что писать? Как писать? Все мы гораздо моложе Ли Цина. Откуда нам знать о нем?!

Кто-то из соседей вспомнил:

— Кажется, один только дедушка Цзинь знает лекаря сызначала, и наверняка ему известна вся его жизнь. Жаль только, Цзиня нынче здесь нет. Может быть, он все же сегодня вернется или, на худой конец, завтра утром. Пусть он и сочинит эту бумагу, а потом передадим ее начальству.

Все согласились с предложением и пошли по домам. И вдруг им навстречу идет сам Цзинь, а за ним парень с вязанкой травы за спиной.

— Какая удача! Дедушка Цзинь, как хорошо, что ты вернулся! Если бы ты вчера не ушел в деревню, ты успел бы проститься со своим старым другом — лекарем Ли Цином.

— А чего с ним прощаться?.. Он что, куда ушел?

— Вчера в полдень преставился…

— Я же его вчера встретил у южных ворот. Что вы чепуху несете! Грех какой! Грех!

Соседи опешили от неожиданности.

— Он взаправду умер. Не мог ты его видеть!.. А может, ты повстречался с духом?

— Чудно! Ни за что не поверю! — воскликнул изумленный старик и, не поворачивая к себе, поспешил к дому Ли Цина. Вошел и видит: стоит гроб, подле которого толпятся ученики лекаря, одетые в белую одежду, и кто-то из знакомых, пришедших проститься с покойным.

— Чудеса! Чудеса! — замотал головой старый Цзинь.

Ученики обступили его.

— Душа учителя отлетела на небо вчера в полдень. Поскольку вас вчера не было, мы гроб пока оставили здесь, — сказал кто-то.

Другой ученик протянул Цзиню бумагу со списком вещей, которые Ли Цин оставил ему в дар.

— Неужели он действительно умер? — Цзинь взял бумагу, но даже не взглянул на нее. — Не верю я, не верю!

— Дедушка Цзинь! Ты сказал, что будто бы вчера видел его? — спросил кто-то.

— Вчера я вышел из дома очень рано, но не успел дойти до южных ворот, как встретил родственника, который затащил меня к себе домой выпить и закусить. Я, понятно, у него задержался. Наконец простился — а это было примерно в полдень — и пошел к горе Заоблачных Врат. Давно я приметил там разные травы и коренья, нужные для моей аптеки. И тут вдруг я заметил мальчика в темной одежде, наверное, слугу, который нес курильницу с благовониями. Я не обратил на него особого внимания. Прошел вперед шагов шестьдесят или семьдесят и впереди увидел вашего наставника. Только странное дело: левая нога у него была обута, а правая босая, непонятно почему. Спрашиваю его: куда, мол, направляетесь, а он мне в ответ: «Иду на гору Заоблачных Врат. Там, в беседке Сгнивших Веревок, меня ожидают девять наставников — моих братьев. Хотят со мной потолковать о том о сем! Несколько дней я буду в отлучке». Достал из рукава письмо и сует его мне. Потом протягивает расшитую сумку, а в ней лежит что-то похожее на жезл жуи. Иди, говорит, поскорее в город и передай сановнику Пэю — гонцу государя. Письмо и сума его у меня. А вы говорите, он умер!

Старый Цзинь пощупал рукав халата. Ученики сначала решили, что старик шутит, но, когда увидели письмо и сумку, все их сомнения пропали.

— В полдень или не в полдень — это не важно, — проговорил один ученик. — Удивительно другое: как он смог передать тебе эти вещи, если он не выходил из дому! Очень странно!

— Вот именно! — поддакнул другой. — Он же скончался, никак он не мог тебе передать.

— А ведь он заранее знал, что приедет государев посланец Пэй и что его будут просить ко двору… Может быть, это его дух являлся тебе! — предположил третий. — Наверное, он все-таки бессмертный!

— Какой такой Пэй? Куда его хотели пригласить? — спросил Цзинь с любопытством.

Соседи и ученики объяснили ему, что произошло за это время. Приехал, мол, государев гонец Пэй просить Ли Цина ко двору, но начальник округа сообщил ему, что Ли Цин уже скончался. Тогда власти приказали соседям писать бумагу с объяснением.

— Вон, оказывается, в чем дело! — проговорил Цзинь. — Никакие доказательства не понадобятся, если есть письмо и сумка. Мы вместе пойдем в ямынь, и я передам вещи гонцу государя.

Соседи вместе со стариком отправились в окружную управу. Старый Цзинь рассказал начальнику о том, как он встретил Ли Цина, как тот передал ему письмо и сумку. Удивленный чиновник поспешил к Пэй Пиню. В это время Пэй, обескураженный своей неудачей, с нетерпением ожидал отчета местных властей. Он собирался в обратную дорогу, когда появился начальник округа с большой толпой жителей. Чиновник доложил вельможе о письме и сумке лекаря, которые тот отдал своему соседу — старому Цзиню, велев передать их посланцу двора. Пэй Пинь раскрыл письмо, содержание которого, как оказалось, напоминало благодарственную реляцию. Ли Цин писал:

«Ваше величество! Золотые письмена Вашего нефритового послания достигли Девяти Чистых Сфер. Ответствую Вам: Совершенные мужи спускаются в бренный мир, дабы обеспечить спокойствие людей и благополучие их жизни. При этом они следуют принципам недеяния Тана и Юя[252] и соблюдают бережливость, свойственную Вэню и Цзину[253]. С почтительностью они ожидают наступления предела движения, чтобы вознестись в чертоги Пэнлая. Их не заботит еда, как не волнует одежда, они не желают терзать свою душу и истощать разум. Им нужны лишь горы да немного журчащей воды, чтобы спокойно совершенствоваться в искусстве волшбы. Ваш слуга когда-то давно и лишь мимолетно увидел Дао-Путь, но не успел тогда вступить в ряды бессмертных. И вот патриарх Чжан Го[254] и мой друг по учению Ло Гунъюань сказали, чтобы я шел к ним. Посему я не могу находиться при Вашем чистейшем дворе. Вместе с ними я ухожу служить Великой Истине. Давным-давно государь Цинь Шихуан пригласил к себе Ань Цишэна[255] с Восточного моря, но Ань отказался от приглашения и передал государеву посланцу пару туфель пурпурного цвета. Ваш слуга не имеет талантов, но и он не может оставить Ваше послание без ответа. Примите от меня этот яшмовый жезл жуи как знак моей искренней признательности. Надеюсь, что Ваше величество возьмет сей дар».

Прочитав это удивительное послание, Пэй Пинь вздохнул:

— Говорят, что бессмертные не умирают, но плоть их исчезает. Надо вскрыть гроб. Если он окажется пустым, значит, Ли Цин — небожитель. Это несомненно! Вернувшись ко двору, я доложу об этом нашему государю, и тогда у нас не будет лишних хлопот.

Начальник округа и соседи поспешили в лавку лекаря. Если бы они не открыли гроб, может быть, все осталось бы по-прежнему… Но, приподняв крышку, они застыли в изумлении. Тело исчезло, а на дне колоды лежал бамбуковый посох да пара туфель и поднимался синей ленточкой дымок. И вдруг — о чудо! — гроб взмыл вверх и исчез в вышине. По городу разлился странный аромат, который, как потом говорили, ощущали даже за триста ли от Цинчжоу. Сановник Пэй, чиновники из округа, все жители города принялись истово кланяться, обратя взоры к небесам. Благодарственное послание Ли Цина вместе с сумкой аккуратно положили в пакет, и посланник Пэй передал его государю.

В следующем году во всей Поднебесной вспыхнула эпидемия язвы, но Цинчжоу, она обошла стороной, — наверное, подействовал странный аромат. Ли Цин хоть и умер, но, как видно, сила его врачевания сохранялась в этих краях. Вот почему до сегодняшнего дня жители города осенью и весной поднимаются к кумирне на горе Заоблачных Врат и совершают там жертвоприношение и обряд поклонения духам. А теперь послушайте стихи:

О гнилом топорище, о шахматном бое

легенду слыхали не раз.

А сегодня повесть Заоблачных Врат

поведали вам без прикрас.

Как день, летят-мелькают века

в мире земной тщеты,

Но корысть по-прежнему гонит глупцов

в сети мирской суеты.

Заклятие даоса[256]

Жизнь тревожна, а жить — несладко:

Жаждешь богатства,

но нет и достатка.

Как черепаха, голову спрятать умей,

будь скромен, живи с оглядкой.

Достигнув и малой меры довольства,

остановись поскорей.

Помни, что жизнь перемен полна —

никогда не действуй вслепую,

Как те, кто годы младые свои

тратят напропалую,

Жизнь проживают впустую.

Эти строки взяты из вступления к стихотворению, сложенному на мотив «Вся река красна», а принадлежат они перу сунского поэта — монаха, имевшего прозвание Хуэйань, что значит Темная Обитель[257]. В них говорится о том, что богатство и знатность, почет и известность весьма ненадежное дело, все это зависит от разных превратностей и коловращений, коих следует остерегаться. Да, жизнь полна тревог и беспокойств. Вот, скажем, вы помышляете о грядущем или, вспоминая прошлую жизнь свою, сокрушаетесь о том, что вам всегда будто чего-то недоставало. Но на деле вы только напрасно забили голову пустяками, не наполнили ее, а именно опустошили, только и всего. Посему не лучше ли вести свою жизнь в согласии с предначертанным уделом?

Именно так надо поступать, если к тому ж мы припомним историю некоего сюаньилана[258], то бишь советника Вань Яньчжи из Наньсиня округи Цяньтан, который жил в годы Счастливой Подмоги[259] эпохи Сун. В свое время он сдал очередные экзамены и, вступив на чиновную стезю, занимал посты в двух или трех уездах и даже округах. Однако ж, поскольку Вань был человеком прямодушным и простого нрава — ну, словом, как чистая холстина, — не любил извиваться и угождать, ему скоро пришлось, как говорится, сбросить парадное платье и удалиться от дел, хотя был он еще не стар. Он переехал в Юйхан, где заранее присмотрел землю в низине, и собрался заняться землепашеством. Поля лежали в заболоченных местах, которые во время наводнений постоянно заливались, правда, и цена их была на редкость низкая. Словом, Вань Яньчжи скупил здесь много участков земли, а заплатил сущие пустяки. Как видно, Вань родился под счастливой звездой, потому как через эту самую землю он сильно разбогател. Несколько лет подряд в этих краях стояла засуха, а вот низкие болотные земли дали добрые урожаи. Ваню удалось получить с арендаторов свыше десяти тысяч даней риса. Понятно, он был доволен и часто говаривал:

— Я собрал в нынешнем году целый вань[260] зерна. А все почему? Потому, что моя фамилия Вань — Десять Тысяч. Хлеба у меня теперь в достатке.

Он приобрел роскошный дом, купил сад и задумал женить сыновей. Кто-то из услужливых советчиков предложил сваху, и скоро третий сын богача стал мужем внучки государева зятя Ван Цзиньцина, имеющего чин дувэя[261] — командующего столичными войсками. Правда, на свадьбу Ваню пришлось изрядно поистратиться и выложить ни много ни мало двадцать тысяч монет, но зато его отпрыск благодаря знатному родству сразу же получил назначение на высокую должность. Одним словом, Вань стал знатным, богатым вельможей и, как все, принялся чинить беззакония над простым людом.

Надо вам знать, что в доме у Ваня была одна редкостная и дорогая вещь. В пору чиновной службы в столице, когда был еще запрет на медь, он купил всего за десять цяней глиняный таз для умывания, который, как оказалось, обладал дивным свойством. Известно, что после умывания остатки воды обычно выплескивают прочь, но все же немножко остается на дне. Так произошло и в тот зимний день, о котором пойдет сейчас речь. После умывания в тазу, как обычно, осталось немного воды. Прошла ночь. Вода на холоде замерзла, и вдруг в ледяном узоре возникла веточка персика. Кто-то заметил это и, подивившись, рассказал советнику Ваню, но тот объяснил:

— Ничего странного нет! Вода всегда застывает льдом, а лед непременно дает узоры. Что же до ветки персика изо льда, то это — чистая случайность.

Вань не обратил на таз никакого внимания. Но вот на следующий день снова осталось в тазу немного воды, и, застыв на морозе, она на сей раз изобразила куст пиона с густыми ветвями, усыпанный цветами. Вряд ли мог простой смертный создать столь дивную красоту. Доложили хозяину.

— Нынче появился новый узор, неужели он тоже возник случайно? — спросили его.

— И верно, странно! — согласился советник Вань. — Надо мне испытать самому!

Он вытер и вычистил таз, налил в него воды. На следующий день взглянул — и (вот так чудеса!) перед ним раскрылась картина зимнего леса. Увидел он деревеньку близ речки, бамбуковые хижины, диких лебедей и цапель, дальние и ближние горы, подернутые дымкой. «Как все это странно», — подумал Вань с робостью и благоговением. Он позвал серебряных дел мастера и велел ему сделать к посудине оправу — выложить ее пластинами из белого серебра, чтобы ее сохранить на долгие годы. С тех пор в холодные зимние дни он часто приглашал к себе гостей на пирушку, как водится, с вином, и во время застолья показывал им ледяные картинки. Одна прекраснее другой, они были столь разнообразны и непохожи друг на друга, что даже знаменитый живописец, взглянув на них, удалился бы в стыдливом смущении.

Однажды произошло удивительное событие. По случаю восшествия на престол государя императорский двор издал милостивейший указ о поощрениях чиновного люда и повышениях в звании. К чину сюаньилана добавились слова «Муж, Возвещающий Добродетель». Бумага двора пришла к отставному советнику Ваню как раз в день его рождения. К нему пожаловали с поздравлениями многочисленные родственники, друзья и знакомые. Их усадили в гостевой зале, а в центре комнаты на плетеной циновке поставили таз с водой. В это время как раз стояли холода, и, понятно, вода в посуде быстро замерзла, явив всем присутствующим чудесную картину. Гости увидели горную скалу, а на ней сидящего старца, слева и справа от него — черепаху и аиста. Ни дать ни взять — изображение бога долголетия Шоусина. Над столом пронесся вздох восхищения. И тут один из гостей, сведущий в делах не только нынешних, но и минувших, сказал:

— Это обычный таз, обожженный в простой печи, а не диковинное порождение Неба и Земли и не детище Пяти Стихий, однако ж, спору нет, вещь эта редкостная, а в чем тут дело — постичь невозможно!

Еще кто-то — человечишко, к слову сказать, жалкий и подлый — угодливо хохотнул и подобострастно заметил:

— Такая редкая драгоценность есть знак бесконечного долголетия. Она может принадлежать только самому счастливому мужу в Поднебесной!

Пиршество окончилось, и все, довольные, разошлись.

Породнившись с самим государем, Вань обрел еще больший почет и еще более разбогател. Как говорят в подобных случаях: слава его расцвела несравненно, а величие засверкало необычайно! И еще говорят: золота и серебра у него не счесть, а радостей в жизни — не исчерпать. Но увы! Все проходит, как убегают облака или рассеивается дым. Смежил очи — и все исчезло. Пришла пора, и Муж, Возвещающий Добродетель, по имени Вань Яньчжи скончался. Вслед за ним умер и его третий сын — высокий сановник. Родственники государева зятя стали требовать поместье Ваня себе, говоря, что богатства семьи пришли из дома дувэя. Как-то, собрав человек двадцать-тридцать челяди, они ворвались в поместье и растащили все ценности подчистую. Младшие сыновья Ваня взирали на гнусные бесчинства вытаращив глаза, но не решались оказать сопротивление. После этого грабежа пришла новая беда. Тысяча цинов[262] заболоченных земель несколько раз кряду заливались водою. Хозяевам пришлось дать арендаторам дополнительное зерно, отчего закрома Ваней быстро опустели, а потом и вся земля перешла в чужие руки. Хозяйство семьи вконец захирело. Обоим сыновьям пришлось просить приюта у родственников. Наступило время, и они умерли в убогой старости.

Ну а драгоценный таз утащили в семью государева зятя, а потом диковина попала в руки тайши — Великого Наставника Цай Цзина[263]. Кто-то из людей проницательных и дальновидных впоследствии заметил:

— Сей сосуд таит в себе несчастье, так как в нем рождаются ледяные узоры, похожие на цветы. Он находился в семье Ваня, счастливая судьба коего оказалась краткотечной, ибо богатства его растаяли, подобно цветам изо льда!

Правда, эти слова — лишь догадка потомков. В пору могущества Ваня вряд ли кто мог предполагать подобное всерьез или — тем более — осмелился бы высказать такой вздор вслух. Однако ж впоследствии подтвердилось, что жизнь Ваня и вправду была не более чем сон.

В древности сложили притчи вроде «Ханьданского сна»[264] или «Вишневого сна»[265]. Они говорят о том, что богатство и знатность, а также громкая слава подобны мимолетному сну, в котором человек видит как бы всю свою жизнь. Эта греза ничуть не лучше истории Чжуан цзы о молодом пастухе. В ней, как известно, рассказывается о юноше, который днем был простым волопасом, а ночью становился знатным вельможей. И так долгое время. Впрочем, ваш ничтожный слуга поведает вам эту историю во всех подробностях, а пока послушайте стихотворение:

Жизнь человека

вроде долгого сна.

Где явь, где сон —

порой не поймешь никак.

Кому во сне

богатая жизнь суждена,

Считай, наяву

последний будет бедняк.

Рассказывают, что в эпоху Вёсен и Осеней[266] в горах Южных Цветов — Наньхуашань[267], что лежат в округе Цаочжоу царства Лу, в какое-то время жил отшельником Чжуан-цзы, уроженец Шанцю царства Сун. Найдя здесь пристанище, он постиг Дао-Путь и способы достижения бессмертия, о чем поведал в книге. Не удивительно, что потомки нарекли мудреца Бессмертным с Гор Южных Цветов, а его книгу назвали «Наньхуацзин», что значит «Канон Южных Цветов». В ту пору у подножья горы проживал некий Мо Гуан — почтенного возраста селянин, занимавшийся хлебопашеством. У него было много десятков му тучной земли, которую обрабатывали батраки, имел он и скотину — несколько волов. Ему хватало и одежды и пищи, а поэтому слыл он в своей округе за человека не то что богатого, но не бедного. Беда одна — не было у него детей, отчего все помыслы супругов (а надо вам знать, что жена его тоже была в летах) обратились к хозяйству. О нем пеклись они денно и нощно: как землю вспахать и как ее промотыжить, как вырастить волов и откормить свиней. Есть стихи, которые как нельзя кстати подходят к нашей истории:

Старик-хлебопашец спокойно жил

с давних-предавних пор

В уединенном домишке

на склоне пологих гор.

Хозяйство было не слишком большое —

какая-то сотня му,

Но землю пахать и мотыжить

приходилось ему одному.

Доносились громкие крики кукушки

весною по вечерам.

Весенние тучи над крышею дома

проплывали к близким горам.

Иногда случалось ему призывать

в помощь себе батраков.

Они приносили с собою мотыги,

приводили бурых волов.

Первая вспашка —

пустое поле пока,

Во время второй

работа очень трудна,

После третьей появятся

всходы наверняка,

Зелень обильная —

радует глаз она.

Труд, что летом в поле вложил,

осень сторицей вернет:

Колосья густою стеною стоят,

словно туча над полем плывет,

Несут урожай богатый с полей,

много громадных корзин,

Все амбары наполнены доверху —

не пустует теперь ни один.

Вина для домашних богов приготовить

прикажет старик жене.

Велит зарезать свинью и барана —

пир устроить родне.

Ночь напролет гремят барабаны —

колотушек доносится стук.

Но вот потускнел Яшмовый заяц[268] —

восток озарился вдруг.

Стадо волов у почтенного Мо, человека, как мы уже знаем, прилежного и трудолюбивого, постепенно увеличилось настолько, что следить за ним старику стало трудно, и тогда он решил нанять пастуха. Надо вам сказать, что в деревеньке проживал парень по фамилии Янь, которого все звали Цзиэром, что значит Приемыш, так как он после смерти родителей нашел пристанище у чужих людей. Парень рос круглым невеждой: он не знал ни единого письменного знака и не умел делать ни одного путного дела, кроме как трудиться на тяжелой и грязной работе. Как-то раз, когда Цзиэр косил траву на склоне горы, увидел он даоса с двумя пучочками на голове. Взглянув со вниманием на юношу, даос промолвил:

— Отрок! Твой лик благороден, но он затемнен дремучим невежеством. Я вижу на твоем пути много тяжких испытаний. Если хочешь их избежать, следуй за мной.

— Что ж, значит, мне будет спокойней, если я пойду за тобой? — спросил пастух.

— А ты хочешь избавиться от хлопот и волнений без меня? — проговорил даос. — Ну да ладно! Мне ведом секрет, как можно обрести радость во сне. Но только надобно кое-чему научиться. Ты согласен?

— Почему бы и нет? Ночные удовольствия — вещь неплохая. Учитель, раскрой тайну, как получить их.

— А с грамотой ты знаком?

— Не знаю ни единого знака!

— Что с тобой делать? У меня есть одно заклятие, состоящее всего из пяти слов. Их легко запомнить, даже если ты полный невежда, ибо они западают в самую душу. — Он приложил уста к уху юноши: — Внемли и запомни: «По шань по янь ди!» Перед сном непременно повторяй заклятие сто раз — и на тебя низойдет благодать!

Приемыш постарался запомнить странные слова, а даос продолжал:

— Делай все, как я тебе сказал, и тогда заклятие явит свою силу.

Даос ударил в рыбий барабанчик, щелкнул дщицами, произнес молитвенные слова и пошел прочь.

Вечером Цзиэр сто раз повторил таинственные словеса, которые сказал ему даос, и погрузился в сон. По этому поводу написаны такие стихи:

Жизнь человека тревожна, трудна,

в ней много горя и бед.

В горы далекие ты ушел

и там на камне уснул.

И во сне оказался в счастливом краю,

где несчастий и горя нет.

Можно в этом прекрасном сне

прожить и тысячу лет.

Уважаемый читатель! Слушая наш рассказ, помни, что в нем говорится не только о сне, но и о были, а их путать никак не должно.

Однако ж продолжим наш разговор. Цзиэр Приемыш увидел во сне, будто он оказался ученым чиновником. Гордый своими познаниями, идет он по улице, небрежно раскачиваясь из стороны в сторону, и вдруг навстречу ему человек.

— Государь страны Хуасюй[269] повелел вывесить желтый щит[270], в коем он призывает всех мудрецов страны пожаловать ко двору. Почему бы и вам не попытать счастья, отчего не поискать пути, ведущие к славе и почету?

Услышав новость, Цзиэр тотчас решил поменять свое старое имя и взять другое: Цзихуа — Цветущий. Затем он накропал какое-то бестолковое сочинение под названием «Дальний план из десяти тысяч слов» и послал его ко двору. Государь, как положено, повелел Ведающему Мерой Словесности проверить бумагу. Приемыш, то бишь Цветущий, как теперь все его называли, преподнес этому сановнику несколько золотых слитков в виде подковок. Обрадованный вельможа заявил во всеуслышание, что Цзихуа — человек редкого, просто поразительного таланта, способного, как говорится, потрясти не только Землю, но и Небо. Вынеся такое суждение, он передал сочинение государю, который тотчас пожаловал Цзихуа титул чжуцзолана — Творца-сочинителя, поручив ему руководить всеми сочинительскими делами Поднебесной. Новый вельможа верхом на гордом коне, в окружении свиты, несущей знамена и стяги, под грохот барабанов и гонгов направился в свой ямынь. Какое величие, какое изящество! Цзихуа не ехал, а будто парил в облаках. Есть в связи с этим стихотворение:

Молнии блещут, пламя бушует,

а он будто сном объят;

Белая лошадь, алые ленты,

прекрасный новый наряд.

Славой овеян всесильный вельможа —

никто не сравнится с ним.

Зачем же ему книжная мудрость,

если он знатен, богат?!

Цзихуа — Цветущий соскочил с коня и вдруг оступился. Ах, какое невезение!.. И тут он проснулся. Испуганный, протер глаза — оказалось, все это время он спал в ворохе скошенной травы.

— Ай-я! Ну и чудеса, мамаша родная! — вскричал он. — Надо же! Я не знаю ни единого письменного знака, а во сне неожиданно настрочил длинный доклад, за что получил чиновную должность и стал даже ведать всеми сочинениями Поднебесной! Интересно, сон это был или нет и что мне доведется увидеть наяву?

Крепко задумался парень над своим сном и даже не сразу заметил соседа Шасаня, с которым водил знакомство.

— Брат Цзи! — крикнул Шасань, подходя к нему. — Старому Мо, что живет в передних дворах, нужен пастух. Почему бы тебе не наняться? Попробуй, чего тебе маяться в батраках?

— И то верно! — обрадовался Приемыш. — Только кто за меня поручится, кто слово замолвит?

— Вчера я уже говорил о тебе, — успокоил его Шасань. — Нынче можем зайти к нему вместе. Надо только составить бумагу — и вся недолга!

— Премного благодарен! Спасибо тебе за совет!

Поговорив еще о том о сем, они вместе отправились к Мо. Шасань сказал старику, что Приемыш согласен служить пастухом, и добавил, что Цзиэр — работник старательный. Старику понравился этот простой и грубоватый, но крепкий парень. Он решил взять его в работники и велел ему составить договорную бумагу.

— Писать не умею, — сказал Приемыш. — Я грамоте не учен.

— Я за тебя составлю, — предложил Шасань, который проучился у деревенского учителя целых два года и мог написать несколько знаков. — А ты только распишешься.

Он сочинил договорную бумагу, в которой написал, что Цзиэр по собственной воле идет в работники к старому Мо и согласен пасти его скот. Правда, некоторые иероглифы были написаны не так, как надо, но все же понять, что к чему, было можно. Внизу Шасань указал год и месяц. Дело оставалось за подписью. Приемыш взял кисть. Ему показалось, что она весит не меньше тысячи цзиней[271]. «Как провести черточку — налево или направо? — стал гадать он и вдруг улыбнулся. — Надо же, а вчера я составил длиннющий доклад — в десять тысяч слов!»

С помощью Шасаня парню удалось кое-как начертить крест. Старый Мо сразу же назначил ему плату и время работы, определил и жилье — хижину на склоне горы, где Приемыш должен был жить и возле которой пасти скот. Получив ключи, Приемыш вместе с Шасанем направился к своему новому жилищу и отблагодарил за хлопоты приятеля, дав ему немного денег. В тот же вечер перед сном парень сто раз повторил пять слов заклятия. Долго ворочался он, наконец заснул.

Читатель! Ты, конечно, скажешь: раньше всегда было так, что нить прерванной истории продолжает рассказчик. Неужели во сне тоже может быть продолжение прошлого сна? Однако же в этот раз (вот чудеса!) произошло именно так. Приемыш заснул и вновь стал Цзихуа — Цветущим, как и прошлую ночь.

В нарядной шляпе, подпоясанный парадным поясом, он направляется в ямынь и садится в широкое кресло вершить суд. К нему, спотыкаясь, торопливо бегут какие-то книжники с ворохами своих сочинений — просят и ждут его наставлений. Цзихуа просмотрел одну бумагу, проверил вторую, третью он похвалил, охаял четвертую, еще на одном сочинении поставил кружочки[272], а какое-то просто перечеркнул и отдал обратно. Книжники бросились к нему, чтобы узнать о результатах. Одним оценки понравились, другим, понятно, пришлись не по вкусу. В зале поднялись шум и крики. Цветущий тотчас огласил новые правила и повелел книжникам следовать им неукоснительно, а тот, кто проявит несогласие, получит плети и палки. Книжники, почтительно внемля приказу, умолкли и, потоптавшись на месте, бочком удалились. В тот же день по случаю назначения на должность в ямыне устроили пиршество, на котором присутствовали все служащие управы. На столах стояли прекрасные вина, тонкие яства, разнообразные кушанья, редкие и изысканные. Под звуки музыки и песнопений гости веселились допоздна, а когда повернулся Ковш и склонилась к западу звезда Шэнь, пиршество кончилось и все разошлись.

Цветущий уснул — там, в его грезе, а здесь, наяву, он проснулся. Свой сон юноша помнил доподлинно, будто стоял он у него перед глазами.

— Чудеса! — воскликнул он, невесело улыбнувшись. — Странное дело, чтобы сон снился с продолжением! Надо же! Я стал большим начальником, в моем приказе служат чиновники, я читаю какие-то сочинения, а сам даже иероглифов не знаю! И потом, этот пир… Красота, веселье!.. — Приемыш потянулся за платьем, чтобы одеться. — Куда же девался мой парадный халат и пояс чиновника? — и вздохнул при виде лохмотьев. Накинув рваный халат, парень слез с постели. И тут к его хижине подошел старый слуга почтенного Мо, который привел с собой семь-восемь волов. Цзиэр взялся за веревку, привязанную к кольцу, продернутому в нос животных. Волы не признавали незнакомого человека. Несколько животных взбрыкнули, другие стояли на месте как вкопанные. Старик-слуга дал парню кнут, Цзиэр хлестнул раз-другой, и упрямые животные смирились. Парень собрал их вместе, спутал веревкой и пустил пастись.

— По случаю твоей новой работы у нашего хозяина неплохо бы пропустить по чарочке, — предложил слуга. — Ты ведь, кажется, вчера договорился с Шасанем. Он сейчас придет…

Не успел он это сказать, как появился Шасань с кувшином вина и лукошком, в котором оказались тарелка с мясом, миска с юйтоу[273] и бобами.

— Брат Шасань! Мы тут рядили с Цзиэром, как бы нам выпить по чарке-другой, а ты тут как тут и все уже заранее устроил, — сказал слуга и обратился к Цзиэру: — Я могу внести за тебя долю!

— Так не пойдет! — возразил Приемыш. — С какой стати вы будете тратиться, что я, сам не могу заплатить?! Я тоже вношу свой пай!

— Подумаешь, какое дело! — воскликнул старик. — Стоит ли спорить? Было бы желание!

Они уселись и приступили к трапезе.

— Нынешней ночью видел я сон, — проговорил Приемыш. — Вот было пиршество! Складно! Красиво! Не то что сейчас — небо и земля!.. — Но, убоявшись, что приятели его засмеют, парень осекся.

Сон свой друзьям поведать хотел,

Но глупцом перед ними предстать не посмел,

Ведь рыба речная знает всегда,

Где холодней, где теплей вода.

Надо вам знать, что Цзиэр в выпивке был не слишком силен, поэтому, приняв лишнюю чарку, сразу же захмелел. Друзья простились и ушли, а он как повалился на траву, так тут же и уснул. И вот он вновь очутился в стране Хуасюй…

Государь страны издал высочайший приказ, по которому Цзихуа, имевшему титул Творца-сочинителя, разрешалось возглавить братию книжников, дабы навести среди них самый строгий порядок. Ему даровалось парчовое платье и пояс чиновника, а также желтый балдахин и оркестр музыкантов с барабанами и трубами. В поездках вельможу теперь сопровождала шумная свита, и его выезды собирали множество людей, которые кричали и толпились вокруг. Величественное и яркое зрелище! Вдруг однажды занялся пожар — со всех четырех сторон заполыхал страшный огонь. Цзихуа испугался и… проснулся. Видит: восток уже сияет лучами алого солнца, а он, как оказалось, заснул на солнцепеке. Приемыш закусил, а потом, взобравшись на вола, погнал стадо на лужайку. День стоял жаркий, солнце палило так, что не было мочи. Парень пожаловался старому Мо, но тот его успокоил:

— Есть у меня соломенная накидка и шляпа — постоянная снасть волопаса. Есть и дудка — ее обычно берут с собой пастушата. Я тебе их отдам, а ты хорошенько смотри за скотом. Помни: если какой вол похудает, взыщу с тебя строго!

— Дал бы еще и зонт, чтобы прикрыться от солнца, — попросил Цзиэр. — Что она — шляпа! Только макушку прикроет — и все!

— Откуда у меня зонт? Сорви в пруду лист лотоса покрупнее — вот и прикроешься.

Приемыш взял у старика соломенную одежду и дудку. Сорвав в пруду широченный лист лотоса, он взобрался на вола и поднял лист над головой, как зонт. Едет на воле и думает думу: «В стране Хуасюй я — знатный вельможа, а здесь у меня нет даже зонта. Приходится прикрываться лотосовым листом!» Внезапно пришла догадка: «А ведь мой лист не иначе тот желтый балдахин, что я видел во сне. Верно!.. А накидка и шляпа — парадное платье!» Цзиэр приложил дудку к губам и дунул раз-другой. «А вот и оркестр!» Он усмехнулся. «Как ни ряди, а во сне жизнь веселее!»

По этому случаю есть стихотворение, которое здесь уместно напомнить:

Копны свежескошенных трав

видны на многие ли.

Легкий ветер подул, слышна

пастушья дудка вдали.

В сумерках поздно вернулся домой,

наскоро перекусил,

Уснул под луною, накидку и шляпу,

усталый, снять позабыл.

С этого времени всякий раз, когда Цзиэр погружался в сон, он оказывался в стране Хуасюй, где его окружали почет и богатство, но, как только он просыпался, парень снова был прежним пастухом, который пасет свое стадо на склоне горы. И так день за днем. И каждую ночь видел он продолжение того же самого сна. Но для нашего рассказа вовсе не обязательно в тонких подробностях говорить о том, что случилось с Приемышем в эти дни и ночи. Мы выберем лишь несколько картинок из его удивительной истории.

Однажды государь той страны, куда во сне попадал Цзиэр, решил найти мужа для свой дочери-принцессы. Кто-то из чиновников представил доклад, в котором предложил:

— Янь Цзихуа, наш Творец-сочинитель, имеет ни с кем не сравнимый литературный дар, талантом своим превосходит других. Посему надобно выбрать его.

Государь согласился и дал повеление:

— Нынче мы отдаем нашу дочь, принцессу Фаньян, в жены Янь Цзихуа, имеющему титул Творца-сочинителя и дувэя — командующего столичными войсками.

В хоромах Цветущего, который стал государевым зятем, появилась жена. В этот час ослепительно ярко горели светильники, повсюду блистали драгоценности-подарки. Поразительное великолепие, несравненная красота! О судьбе Цветущего лучше всего сказать стихами, сложенными на мотив «Похвала жениху», — вот они, эти стихи:

Чистый рассвет

пары благодати струит,

Взвился жемчужный занавес,

Музыка где-то звучит.

Толпы святых небожителей

покидают остров Пэнлай,

Упряжка фениксов и луаней

до земли их быстро домчит.

Грациозные, нежные,

идут небесные феи.

Легкий ветер повеял —

Слышно, как мелодично звенит

Драгоценных подвесок нефрит.

Выступают одна за другой

гибкие, словно ивы.

Подобных красавиц нет на земле,

прекрасны они на диво.

У благородной принцессы Фаньян было удлиненное лицо и крупные уши[274], а говорила она протяжно, нежным и высоким голосом. Ходила чинно, но странно — будто кругами. С тех пор как Цветущий стал государевым зятем, он находился подле принцессы денно и нощно, а за столом они всегда сидели друг против друга. Если ж говорить о роскоши, что его окружала сейчас, то она не шла ни в какое сравнение с прошлым.

Но вот проснулся Цзиэр. И слышит, что кличет его хозяин, почтенный Мо. Он привел с собой колченогую ослицу и велел Приемышу пасти ее в стаде. Парень потянул за веревку. «Ночью мне досталась в жены принцесса, — усмехнулся он. — В день нашей свадьбы разливалось яркое сияние. А нынче? Что досталось мне нынче? Эта колченогая тварь!» Взобравшись на круп животного, он хорошенько уселся, как на воле, и попытался погнать ослицу в гору, но животное, по всей видимости непривычное к седоку, заупрямилось и вместо того, чтобы идти вперед, стало кружиться на месте. Ослица каждый день тянула мельничный жернов, и ей поваднее было ходить по кругу. Делать нечего! Цзиэр слез с упрямой скотины, хлестнул ее плетью и потащил за собой. Так добавилась в его стаде еще одна животина. Боясь растерять животных, Приемыш не оставлял их ни на минуту, ему некогда было даже поесть спокойно, и порой он довольствовался сухою коркой. Да и старый Мо не давал ему поблажки: то и дело приходил посмотреть, все ли в порядке.

Да, днем Приемышу жилось нелегко, но зато ночью приходило блаженство. Так и в эту ночь увидел он во сне, будто веселится с принцессой-женой. Вдруг приходит известие, что на страну идут походом два соседа: страна Черных Трав и страна Радостных Волн[275]. Государь Хуасюй повелел зятю Цветущему, имевшему воинский чин дувэя, представить план боевых действий. В ямыне Творца-сочинителя тотчас собрались литераторы-книжники. Не спрашивая их совета о том, как надобно строить оборону или вести наступление, Цветущий завел высокие разговоры об истинных и честных помыслах, с помощью коих-де можно склонить соседей-врагов к миру. Многие чиновные люди рвались в бой, но Цветущий их советов не принял, и они удалились в смущении. Среди книгочеев оказались двое, представившие бумагу, в которой давали согласие ехать к соседям говорить о мире. Обрадованный Цзихуа щедро одарил их и направил к супостатам с посольством. Получив приказ, книжники отправились в путь и сумели уговорить недругов отказаться от похода. Цветущий доложил об этом государю, не преминув приукрасить заслуги своих подчиненных. Обрадованный монарх, посчитав успех посольства за великий военный подвиг, присвоил Цветущему титул хоу[276] — владетеля Темной и Сладкой волости, а также даровал Девять Почетных Регалий[277], возвысив тем самым над всеми вельможами двора. Богатство и знатность Цветущего достигли предела возможного. На этот счет есть такие стихи:

По совету Вэй Сяна[278] мир заключили

с кочевниками-сюнну[279].

Ни один полководец не смог бы так

обогатить страну.

И стало легче распространяться

ученье о Дао-Пути,

Потому что при Сунах мечтали о мире

так же, как в старину.

Итак, Цветущий удостоился титула хоу и Девяти Почетных Регалий. Его выезды сейчас поражали ослепляющим великолепием. Одетый в роскошное парадное платье, в шляпе высокого вельможи, с державным скипетром в руке, он разъезжал в изящном экипаже, который везли кони, легкие, как птицы луань. Вокруг него свита с красными луками и черными стрелами; слева гарцуют всадники, в руках держащие червленые секиры, справа скачут воины с позлащенными топорами.

Как-то Цветущий возвращался от государя к себе в поместье. Вдруг откуда ни возьмись пред ним неизвестный ученый-книжник. Остановил лошадей и сказал:

— Ваша светлость! Почет и слава, которых вы достигли, дошли до предела. Их более нельзя умножать! Помните: солнце, что стоит на закате, рано иль поздно склонится к западу, а полная луна станет ущербной. Счастье уйдет, и появится горе. Сейчас пока еще не поздно остановиться. В стремительном вашем взлете имейте смелость отступить немного назад, чтобы потом не раскаиваться.

— У меня счастливая судьба! — рассмеялся Цветущий, довольный, что все его планы и желания сбылись. — Я действительно богат и знатен как никто. А своими благами я хочу пользоваться сейчас, не думая ни о чем и не рассуждая. Что ты понимаешь, жалкий книжник! — Он громко расхохотался.

И вдруг его экипаж накренился, и Цветущий свалился на землю. Упал и… проснулся. Бросился к стаду и принялся считать волов.

— Беда! — завопил он, когда увидел, что недостает двух животных. Он стал бегать вверх и вниз по горе, надеясь, что обнаружит какой-нибудь след. Вскоре на склоне он заметил вола, задранного тигром. Со вторым животным тоже случилась беда. Вол подошел к воде напиться, и стремительный поток унес его в пучину. Приемыш растерялся. Невольно вспомнился сон. «Там напали два недруга-соседа, а здесь потерял двух волов!» — сказал он про себя и со всех ног бросился к хозяину.

— Так-то ты сторожишь! — закричал разъяренный старик. — В свое время меня предупреждали, что для тебя главное — это поспать! Теперь я сам убедился. Подумать только, погубить такую скотину!

Он схватил коромысло и бросился на парня.

— Так ведь то был тигр, — стал оправдываться Цзиэр. — С ним не то что я — и сами быки не совладают. Посуди сам, хозяин, как я мог спасти вола? Ну а с тем, что утонул, я тоже не мог ничего поделать. Скотина заходит в воду постоянно, сам знаешь. Кто ж мог подумать, что речка унесет вола?

Старый Мо чувствовал, что парень прав, но, раздосадованный потерей двух животных, он продолжал кипятиться и размахивать коромыслом. Как ни молил его Цзиэр о пощаде, как ни упрашивал, коромысло раз десять прошлось по его хребту и пониже. Утирая слезы, парень пошел к своему шалашу, держась рукой за поясницу.

— Вот тебе и Девять Регалий!.. Колотушки по гузну!

Вспомнился ему ученый муж, преградивший дорогу. «Он советовал вовремя остановиться. Может, его слова означали, что мне больше не надо пасти волов?.. Правильно говорят, что во сне и наяву все бывает наоборот. Приснилась радость — жди горя, во сне — смех, наяву — слезы! Видно, все несчастья идут от заклятия, что я повторяю перед сном. Вот и получается, что ночью вижу радости, а днем — одни огорчения. Хватит! Больше не буду повторять заклинание! Посмотрю, что будет тогда!» Парень перестал читать заклинание, а горести его лишь умножились. Чудеса, да и только!

В эту ночь он снова попал в мир грез. Его супруга, принцесса Фаньян, вдруг занедужила. На спине у нее появилась красная опухоль, и жена слегла в постель. Цветущий испробовал все способы лечения, но ничего не помогало. Как раз в это время несколько сановников, не слишком видных по чину, но все же выдвинувшихся в последнее время, стали поговаривать, что, если с принцессой случится беда, звезда Цветущего закатится. Потом они раскопали какие-то ранние его прегрешения, настрочили донос, в котором писали, что Цветущий-де оказался неспособным построить заслон против врагов, что он, мол, сильно приукрасил свои заслуги, тем самым обманув государя и народ. В бумаге сообщалось также и о других его злодеяниях. Доклад царедворцев привел властителя в ярость. Он лишил Цветущего титулов и почетных регалий, запретил возглавлять заседания в зале Творческого Созидания, а потом повелел заточить его в подземную темницу, где он должен был ждать допроса. Принцессе незамедлительно нашли нового мужа.

Два здоровенных стражника по монаршему повелению надели на Цветущего оковы и бросили в темницу возле выгребной ямы. Цзихуа чуть не задохнулся от смрада. «В какое страшное место я попал! — тяжело вздохнул он. — А я-то думал весь свой век наслаждаться богатством и славой! Видно, прав был тот книжник, сегодня сбылись его слова!» Из глаз его хлынули слезы. И тут он проснулся. «Нечистая сила! Какой страшный сон мне привиделся!» — вымолвил он, прокашлявшись от стоявших в горле слез. Бросив взгляд на животных, он заметил, что ослица лежит на земле. Парень стегнул ее раз-другой, а та не встает, да и только. Посмотрел Цзиэр на ослицу внимательнее и видит, что на спине у животного огромная рана, — видно, веревка натерла. Парень всполошился:

— В прошлый раз мне крепко досталось за то, что я потерял двух волов. А сейчас еще эта тварь заболела! Если подохнет, снова отвечать придется!

Он бросился к речке, зачерпнул воды, промыл животному гноящуюся рану, дал пучок свежей травы. Потом с серпом отправился на гору, чтобы побольше нарезать травы. Увидел хороший куст, взмахнул серпом, но куст оказался крепким. Парень, разозлившись, схватил его обеими руками и выдернул с корнем. И вдруг в углублении он увидел каменную плиту, припорошенную рыхлой землей. Корни растения охватили камень со всех сторон и проникли в каждую щель и пору. Цзиэр подсунул под плиту серп, и плита приподнялась. Под ней оказалась глубокая яма, выложенная камнем, а в яме много золота и серебра.

— Сон среди бела дня! — взволновался парень и протер на всякий случай глаза. Посмотрел по сторонам. Нет, не сон: вон травы, деревья, которые можно даже сосчитать, а в небе плывут облака. Цзиэр отбросил прочь серп и лукошко для травы.

— Сколько же мне взять денег на жизнь? — Он выбрал слиток серебра весом пятьдесят лянов, а может, и больше. Поставив каменную плиту на место, он забросал ее землей, закрыл травой и отправился к старому Мо.

— Хозяин! — сказал он старику, не дав тому даже рта раскрыть. — Я плохо пас твоих волов, двух волов загубил. А нынче опять же случилось несчастье — захворала колченогая ослица. Видно, я плохо за ней смотрел. Хозяин, за все мои прегрешения возьми слиток серебра. Вычти, что нужно, а остальное верни мне на прожитье. И вот еще что: отпусти меня, а себе найди другого пастуха!

— Никогда не доводилось мне держать в руках такой большой слиток! Целый век я трудился да потел на земле, а видел одни лишь серебряные обрезки! — Старый Мо изумился и встревожился. — Откуда он у тебя? Может, ты с кем посторонним сделал недоброе дело? Отвечай по-хорошему! Если тут что неладно, тотчас сволоку тебя в управу. Там допытаются правды!

— Все скажу, хозяин! — испугался Цзиэр. — Их много, этих слитков, там, где я их нашел. Я взял только один…

— А где взял-то?

— На горе… в одном месте! Я резал траву и ненароком ковырнул землю. А там каменная плита вроде крышки.

Старик понял, что ценности кем-то были схоронены, и велел парню молчать, а сам стал допытываться, где то тайное место. Цзиэр показал старику. Отодвинули вместе плиту, — действительно, полна яма золота и серебра, счетом его не счесть.

Старик от радости чуть не грохнулся наземь.

— Сынок! — Он погладил Цзиэра по спине. — Здесь столько добра, что его не истратить за целую жизнь. Волов моих пасти тебе больше не надо. Ты будешь жить в моем доме и вести счетные книги. Пить и есть станешь в свое удовольствие. Что до скотины, то я найду другого пастуха.

Посоветовавшись, они взяли часть клада, а оставшееся закрыли рогожей, сверху набросали травы и отправились домой. Старик шел впереди. Цзиэр с тюком серебра на спине следовал сзади. Схоронив деньги, они снова вернулись и сходили туда еще и еще, пока яма не опустела. Радость старого Мо не знала границ. Он быстро нашел какого-то парня пасти скотину, а Цзиэра оставил у себя в доме. Он определил юноше для спанья место и сам старательно прибрал его постель.

Цзиэр подумал: «Намедни во сне я испытывал великие муки. Кто мог подумать, что смрадная яма предвещала такие богатства! Однако ж сегодня именно так и случилось! Видно, правду говорят: во сне происходит все наоборот. А если так, зачем мне богатства во сне? И это пятисловное заклятие мне совсем ни к чему — незачем его повторять!» С этой мыслью он и уснул.

И привиделось ему, что государь страны Хуасюй отобрал у него все богатства, а его самого заключил в дом призрения, где Цветущий должен был коротать оставшиеся дни своей жизни. И вот тогда долетела до его слуха песня:

Дерево сохнет,

корень гниет.

Смысл в нашей жизни

кто же найдет?

Сражались шесть враждующих царств[280],

и мир был страданием полн,

Величаво стоят три священных горы[281]

вдалеке от бушующих волн.

Некто кичится богатством,

потерял жемчужинам счет,

А его впереди разорение ждет.

Прав только тот,

кто чашу вина всему предпочтет

И возвышенно-чистую песнь

с друзьями споет.

Цветущий сразу узнал голос певца — это был тот самый ученый муж, который в свое время делал ему предостережения. Цветущий подозвал к себе книжника и спросил:

— Тогда я не последовал твоим наставлениям, учитель, и вот до чего докатился. Скажи, можешь ли ты помочь мне сейчас, в силах ли спасти меня?

И книжник сказал ему четыре фразы, выговорив их неторопливо и четко:

Рушится все и кружится все —

Неужели так будет всегда?

Встретишь Мужа из Черного сада[282],

Обо всем узнаешь тогда.

Проговорив странные слова, книжник заторопился уйти, но Цветущий схватил его за рукав и не отпускал. Книжник вырвался, и Цзиэр, оступившись, чуть было не упал. И тут он проснулся.

— Какая радость, что ничего не случилось! — воскликнул он, тараща глаза от испуга. — Чуть было не попал в дом призрения!

В этот момент на пороге появился старый Мо. Накануне у него был разговор с женой. Старик рассказал ей о деньгах, которые нашел парень, и о его редкой щедрости.

— У нас с тобой нет ни сына, ни дочери, кому мы могли бы передать хозяйство, — сказал Мо жене. — А сейчас еще эти большие деньги, которые свалились на нас нежданно-негаданно… В общем, думаю я, надо нам усыновить Цзиэра и передать ему хозяйство, чтобы жили мы втроем одной семьей. Он, глядишь, позаботится о нас. За его щедрость мы отплатим ему своей добротой.

— Верно говоришь! И правда, наше хозяйство передать некому, — поддержала его жена. — Можно, конечно, найти кого-то чужого и отдать ему все дело, только с незнакомым человеком одно беспокойство. А Цзиэра мы знаем. Он ничего особенного не требует и от нас ничем не отличается. К тому же теперь он богач — вон сколько денег! Возьмем его в сыновья и отдадим все хозяйство ему.

На том они и порешили. Старый Мо тотчас пошел к юноше со своим предложением.

— Я не смею! — вскричал Цзиэр. — Хоть убейте, недостоин я!

— Если ты против, то и мне не к лицу принимать от тебя все эти богатства. Словом, отказываться тебе никак нельзя. Мы уже решили с женой — целую ночь совещались!

Цзиэр, не смея противиться, четырежды поклонился старому Мо, а потом пошел поклониться его жене. Став приемным сыном, он теперь получил еще одно имя: Моцзи, что значит Мо Преемник. А сейчас послушайте стихотворение:

Некогда он

волов и ослицу пас.

Теперь неожиданно

стал он приемным сыном.

Как же с хозяином

он породнился сейчас?

Видно, всему

богатство было причиной.

Рассказывают, что с этого времени юноше стали сниться беспокойные и страшные сны: то вспыхнул в доме пожар, то случилось наводнение, то его ограбили воры, то потащили в суд. Вначале он думал так: «Пусть их! Ведь все эти беды приходят во сне, зато днем у меня радость. Все ж это лучше, чем ночью блаженствовать, а днем мыкать горе!» Но страшные сны повторялись каждую ночь, и, проснувшись, он долго не мог прийти в себя от дьявольских видений. Встревоженный, он снова принялся повторять старое заклятие, только сейчас оно не приносило ему облегчения, как раньше. Вы спросите почему? А все потому, что его сердцем крепко завладели думы о богатстве и выгоде, о самом себе и своем хозяйстве. Теперь он боялся, что случится пожар или его обворуют. Понятно, что беспокойная душа его находилась в полной растерянности. Не то что раньше, когда он был простым пастухом, — ни тревог, ни волнений. Тогда каждая ночь проходила в беззаботном блаженстве и он вкушал радости жизни знатного мужа.

Мо Преемнику очень хотелось вернуться к прежним грезам, но у него ничего не получалось. Сейчас он будто находился в пьяном дурмане, а его душу обволокла тупая одурь. Юноша заболел. Старик Мо решил вызвать к больному лекаря, и тут как раз к дому подошел незнакомый даос с двумя пучочками, завязанными на голове. Даос сказал, что он излечивает от помутнения рассудка. Мо повел его в гостевую комнату и позвал Моцзи. Тот узнал в пришельце странника, который когда-то дал ему слова заклятия.

— Разве ты не пробудился еще от сна? — спросил даос.

— Учитель! Я не забыл твоего заклятия и повторял его каждую ночь. И вот получилось, что во сне я имел все радости жизни, а днем случались беды. Тогда я бросил читать заклинание, и счастливые сны пропали. Сейчас снова стал его повторять, но — увы — напрасно. Скажи: отчего?

— Пять слов, что назвал тебе, — это заклятие духа ночи. В книге «Хуаяньцзин»[283] по этому поводу так говорится: «Некий пастух, кто богатства любил, однажды захотел узнать смысл жизни. Для этого он отправился в град Капилаваста страны Магадха, что находится на священной земле Джамбудвипа[284], где встретил Властителя Ночи по имени Пошаньпояньди[285]. Дух сказал: чтобы стать бодисатвой, надобно развеять темь и невежество, и тогда засияет свет твоего освобождения». Слова заклятия следует повторять сотню раз, и ты увидишь сны радости. Я дал тебе это заклинание, потому что видел, что жизнь твоя полна тяжких забот. Сейчас все переменилось — днем ты имеешь почет и богатство, а ночью тебя терзают кошмары. Такова жизнь, в которой за радостью следует горе, а за цветущим взлетом — жалкое прозябание. Разве ты не убедился сам?

Только тут к Моцзи пришло настоящее прозрение.

— Учитель! — сказал он, склонившись в низком поклоне перед даосом. — Я и сам осознал, что в нашей жизни нет полного совершенства. Зачем мне теперь богатства и слава — весь тот почет, который меня окружал, когда я был знатным вельможей? Лучше я последую за тобой, учитель, уйду из семьи![286]

— Я — ученик почтенного небожителя Циюаня с Южных гор.[287] Наставник как-то поведал мне о тебе и сказал, что твой облик отмечен знаком Пути. Он послал меня сюда с тем, чтобы я спас тебя. Поскольку сейчас ты увидел пределы жизни, ты можешь последовать за мной.

Моцзи рассказал старикам о своем решении, и те, видя, что за юношей и впрямь явился святой человек — небожитель, не стали перечить. К тому же юноша оставлял им много золота и серебра, которых хватило бы на долгое время. Моцзи, соорудив на голове два пучочка, ушел за даосом. И они исчезли, как уплывают вдаль облака. Неизвестно, что произошло с юношей дальше. Скорее всего, постигнув Дао, он стал небожителем. Если читатель не верит, пусть откроет книгу под названием «Истинный трактат Южных гор», где он найдет эту историю. Здесь наш рассказ подошел к концу, и, как говорится, представление окончено. А сейчас послушайте стихи:

От мыслей пустых рождаются

сны в головах глупцов.

Эти мечтания можно

разрушить в конце концов

Окриком или действом[288] —

не советами мудрецов.

Три промаха поэта[289]

Осмеяла лягушку

Черепаха морская,

Над морской черепахой

Вправе гриф посмеяться,

Ибо мир облетел он

От края до края.

Ты силен — есть сильнее,

Ни к чему зазнаваться!

О чем эти стихи? О том, что не должно смертным презирать других смертных и тешиться самодовольством. Еще древние мудрецы учили: «Самодовольство навлекает беды, скромность приносит пользу». А среди простого люда ходит поговорка о четырех вещах, которыми следует пользоваться с умеренностью и осторожностью:

Властью не злоупотребляй,

Ум не выставляй.

Счастьем не кичись,

За выгодой не гонись.

Взгляните на тех, кто ныне стоит у власти. Добрых дел они не творят, напротив — причиняют другим горе и скорбь, оттого что никогда и ни в чем себя не сдерживают и постоянно дают волю дурным страстям. Они подобны ядовитым змеям или свирепым хищникам, и никто не смеет приблизиться к ним. Видя, что все перед ними бессильны, что все трепещут перед ними, они заносятся в своей гордыне на невообразимую высоту. Но они забывают, что за большим приливом в восьмую луну следует спад воды. С попутным ветром на всех парусах устремились они вперед через коварные отмели и клокочущие буруны, но, упоенные счастьем, они не думают о том, каково им придется на возвратном пути.

В глубокой древности царствовали два Сына Неба: Цзе из династии Ся и Чжоу из династии Шан[290]. Оба кончили плохо: один бежал и укрылся в Южном Гнезде[291], другого обезглавили. В чем же была их вина? В том, что, употребляя во зло свое могущество, они презирали всякого, кто стоял ниже их, и, надеясь на свою силу, издевались над слабыми. Коротко сказать, все их преступления рождены чрезмерною властью. В самом деле, будь они простыми смертными, разве могли бы они принести столько зла?

А почему не надо кичиться своим счастьем? Часто говорят: «Дорожи своим платьем — всегда будешь одет; береги еду — всегда будешь сыт». И еще говорят: «Жить не суждено — умрешь; счастье на исходе — его уж не воротишь».

Во времена династии Цзинь жил вельможа Ши Чун. Не было для него ничего милее, как похвастаться своим богатством перед Ван Каем, родичем императора. Кухонные котлы он ополаскивал вином, а вместо дров сжигал в очаге восковые свечи. У него был парчовый полог длиною в пятьдесят ли. Даже отхожее место в его доме было обтянуто шелком и наполнено тонким благоуханием. Куртки, которые носили его слуги, не горели в огне, и каждая такая куртка стоила тысячу лянов. Однажды он купил себе наложницу, заплатив за нее десять больших мер жемчуга. Но настал срок, и Ши Чун погиб из-за Чжао Луня, а голова его была погребена врозь от тела. И все потому, что Ши Чун слишком кичился своим счастьем.

Отчего поговорка советует нам не слишком гнаться за выгодою? Представьте себе, что торговец обсчитался и дал вам несколько лишних монет. Все лицо ваше расползается в радостной улыбке, но подумайте-ка лучше об уроне, который понес этот мелкий торговец! Как знать, может быть, семья его останется сегодня голодной. Вы соблазнились крохотною выгодой, а какая вам от нее польза?.. В древности сложили стихи о любителях поживиться на чужой счет:

Ты мне в доброте своей

Одеяла не жалей,

А тюфяк дырявый мой

Можешь взять к себе домой.

Будешь знатен и богат —

Я приду к тебе, как брат.

Разорюсь я — не беда,

Ты поможешь мне тогда.

Восходя по крутизне,

Ты протянешь руку мне,

И при спуске — ты не трусь —

На тебя я обопрусь.

Если сын мой подрастет,

Пусть как зять в твой дом войдет;

Я твою пригрею дочь —

Проведу я с нею ночь.

Ты мне клялся, что и дня

Жить не сможешь без меня.

Мне ли клятвой пренебречь —

Раньше друга в землю лечь?

Конечно, не все люди таковы — в противном случае едва ли нашелся бы в целом свете глупец, который захотел бы помогать другим, — но многие, к сожалению, не хотят понять, что, домогаясь ничтожной выгоды, они могут погубить свое счастье и сократить самое жизнь. Вот почему ученики Будды наставляют смертных: в капле горя заключено безмерное счастье. По этому поводу не лишним будет привести стихи:

Преуспевает он в делах,

Казалось бы — удача,

Но от убытков, от потерь

Не спит, ночами плача.

А те, кто выгод не искал,

Урона не встречали;

Проходит радость стороной —

Минуют и печали.

Рассказчик, ты разъяснил нам три предупреждения из четырех. А как быть с умом? Он приобретается ценою великих трудов, отчего же нельзя выставлять его напоказ? А дело в том, что всех событий в мире не узнаешь, всех книг на земле не перечтешь, всех законов Поднебесной не постигнешь. Пусть уж лучше умный покажется простаком, чем невежда выдаст себя за ученого.

Сейчас мы расскажем вам об одном человеке, который превосходил умом даже первых мудрецов древности. Все считали его светочем учености, но бывало, что и он оказывался невеждой. Он оставил потомкам прекрасные, как парча, сочинения, в которых охотно расхваливает самого себя. Кто же он, этот знаменитый мудрец?

Он легко слагал стихи,

Был как мастер признан всеми.

Покорял сердца людей

Тонкой шуткой, мудрым словом;

Если это не Чжунни[292]

Вновь явился в наше время,

Это, стало быть, Яньцзы[293]

Дарит нас твореньем новым.

Рассказывают, что в династию Сун, в те годы, когда на престоле восседал император Шэньцзун, жил известный ученый Су Ши[294]. Второе имя его было Цзычжань, а прозвище Дунпо.

Су Дунпо родился в селении Мэйшань Мэйчжоуской округи провинции Сычуань. Он успешно выдержал экзамены и занял должность ученого в придворной Академии Ханьлинь. Он обладал поразительными способностями: бегло просмотрит книгу — и вот уже помнит ее наизусть, разомкнет губы — и готово целое стихотворение. Утонченным изяществом и свободою обращения он не уступал Ли Тайбо[295], а остротою ума превосходил Цао Чжи[296].

Начальником Су Дунпо был канцлер Ван Аньши[297]. Канцлер высоко ценил его дарование, а Дунпо, гордясь своим умом, нередко насмехался над своим начальником. Ван Аньши написал книгу «Толкователь иероглифов», где постарался разъяснить значение каждого знака. Однажды он толковал знак «По», входивший в фамилию поэта:

— Этот знак составлен из частей «земля» и «кожа», стало быть, он означает «кожа земли»[298].

— Если следовать вашим рассуждениям, иероглиф «хуа» — «скользкий» — должен означать «кость воды», — засмеялся Дунпо.

В другой раз канцлер заговорил об иероглифе «ни» — «мелкая рыбешка» — и сказал, что изначальное его значение — «дитя рыбы», потому что его составные части — «рыба» и «ребенок».

— Да, письмена, созданные в древности, полны глубокого смысла. Вот, например, знаки «четыре» и «лошадь» соединились в один: «упряжная четверка», а «небо» и «насекомое» — в иероглиф «шелкопряд», — закончил канцлер.

— О, теперь мне понятно, почему иероглиф «горлица» состоит из двух частей — «девять» и «птица»! — воскликнул Су, сложив почтительно руки на груди.

Это признание обрадовало канцлера, и, не ожидая подвоха, он попросил поэта объяснить, что тот имеет в виду.

— Помните, в «Книге Песен»[299] сказано: «На шелковице этой голубка сидит, семерых птенцов выкормила она». Семеро птенцов да отец с матерью — вот и получается всего девять птиц.

Дунпо улыбнулся.

Канцлеру не понравилась эта шутка, но он промолчал. Однако пришло время, и он понизил Су Дунпо в звании и отправил его служить начальником округа Хучжоу. Недаром говорят:

Никогда болтливый рот

До добра не доведет.

Су Дунпо прослужил в Хучжоу полных три года. Когда же срок его службы закончился, он приехал в столицу на прием к императору. Поселился он в храме Великого Вельможи. Он отлично знал, что все его неудачи по службе объясняются обидою, которую он нанес Ван Аньши, и, помня правило: «Прежде чем идти к Сыну Неба, непременно повидай канцлера», он приказал слугам изготовить послужную бумагу и карточку со своим именем, а когда все было готово, вскочил на коня и поехал к дому Ван Аньши. На расстоянии полета стрелы он спешился и пошел пешком. У ворот толпились чиновники, ожидавшие приказов и распоряжений канцлера.

— Уважаемые господа! — обратился к ним Дунпо и поднял руку в знак приветствия. — Почтенный учитель у себя?

К нему подошел стражник:

— Господин канцлер вкушает дневной сон. Подождите здесь, в домике у ворот.

Слуги Дунпо поставили хозяину стул и, когда он сел, удалились, притворив за собою дверь. Через некоторое время из главного дома вышел молодой человек лет двадцати, в высокой шляпе и прямого покроя халате из синего шелка. Спускаясь с лестницы, он непринужденно размахивал руками. При виде юноши чиновники, стоявшие у ворот, склонились в почтительном поклоне. Су Дунпо послал слугу узнать, кто этот человек. Слуга доложил, что это Сюй — секретарь Ван Аньши. Дунпо тотчас вспомнил любимца канцлера — Сюй Луня. Три года назад он был еще совсем юн и носил шляпу подростка.

— Беги поскорее за этим Сюем и верни его, — приказал Су Дунпо слуге.

Слуга помчался за молодым человеком и мигом его догнал, но, не осмеливаясь окликнуть, забежал сбоку, встал у края дорожки и поклонился.

— Ничтожный состоит в услужении у господина Су из Хучжоу. Мой хозяин просит вас к нему подойти. Он в домике у ворот и хочет с вами поговорить.

— Господин Су? С длинными усами? — спросил Сюй Лунь.

— Точно так.

Сюй Лунь радостно улыбнулся и повернул обратно. Надо вам знать, что в прежние годы Су Дунпо был всегда ласков с мальчиком и часто дарил ему веера со стихами собственного сочинения. В свою очередь, мальчик всегда питал лучшие чувства к даровитому и обходительному Су Дунпо. Слуга вошел первым, чтобы доложить хозяину, а вслед за ним появился Сюй Лунь. Юноша хотел опуститься на колени, но Дунпо удержал его.

Сюй Лунь был секретарем канцлера, и, если какой-нибудь уездный или окружной начальник приезжал в столицу на прием к Ван Аньши, он в первую очередь встречался с Сюй Лунем и вручал ему дары для канцлера и карточку со своим именем. Почему же тут секретарь был готов стать на колени перед просителем из провинции? Дело в том, что когда Дунпо служил под началом у канцлера, то часто бывал у него дома. Сюй Лунь разливал им чай и привык прислуживать Дунпо так же точно, как своему хозяину. Вот и теперь в присутствии поэта вся его важность исчезла без следа.

— Сюй Лунь, к чему такие церемонии? — промолвил Дунпо.

Он не хотел ронять достоинство секретаря.

— Домик у ворот — не место для господина Су! Прошу вас в Восточный кабинет, я напою вас чаем.

Восточный кабинет канцлера был в особом помещении, за пределами главного дома. Сюда Ван Аньши обычно приглашал своих учеников или близких друзей. Молодой Сюй провел гостя внутрь, усадил его и велел мальчику-слуге налить чаю.

— Господин Су, к сожалению, я не могу сейчас остаться с вами и прислуживать сам, как бывало. Канцлер приказал мне сходить в императорскую аптеку за лекарствами. Я прямо не знаю, что делать, — сказал Сюй.

— Иди исполняй поручение, — ответил гость, и секретарь удалился.

Дунпо осмотрелся. Вдоль стен тянулись запертые шкафы с книгами. На столике не было ничего лишнего — только кисти да прибор для растирания туши. Дунпо снял с прибора крышку и взглянул на камень. Он был необычайно красив: безукоризненно ровный, с зеленоватым отливом. Тушь на камне еще не успела просохнуть. Дунпо хотел уже закрыть прибор, как вдруг заметил под тушечницей белый уголок бумаги. Гость поднял прибор и увидал листок простой бумаги, исписанный и сложенный вдвое. Это были четыре строчки неоконченного стихотворения. Дунпо сразу узнал почерк Ван Аньши. Стихотворение называлось «Похвала хризантеме». Дунпо подумал, улыбаясь: «Да, недаром говорят люди: «Всего три дня длилась наша разлука, а видим друг друга уже в новом свете». В былые годы, когда я служил в столице, старик не задумываясь мог написать несколько тысяч слов кряду — стоило ему только взяться за кисть. Прошло три года, и все переменилось: он не смог закончить и восьмистишие. Да, поистине: «Талант Цзян Яня к старости иссяк»[300].

Перечитав написанное, Дунпо возмущенно воскликнул:

— Он ухитрился все перепутать даже в этих неоконченных строчках!

Западный ветер в минувшую ночь

Мой сад посетил, пролетая,

С желтых цветов лепестки он сорвал,

И вот вся земля — золотая.

Отчего же Дунпо решил, что в стихотворении все перепутано? Известно, что год делится на четыре времени и каждому времени года принадлежит свой, особый ветер. Весною дует Мягкий ветер, летом — Теплый, осенью его сменяет Золотой, а зимою свирепствует Холодный. В стихах канцлера упоминается западный ветер, который дует осенью, но ведь осенью нужно говорить о Золотом ветре! Как только он задует, в воздухе закружатся желтые листья утуна и многое множество цветов уронит на землю свои лепестки. В третьей строке речь идет о желтых цветах, иными словами — о хризантеме. Хризантема — очень выносливый цветок, так как принадлежит к разряду огня[301], она распускается позднею осенью и не боится даже жестокого инея. Она может завянуть или высохнуть, но лепестки ее не опадают. В этой строке вельможа допустил явную ошибку. Су Дунпо не мог сдержать себя. Он схватил кисть, обмакнул ее в тушь, и тут же появились четыре завершающие строчки:

Не облетят, как весенний цветок,

Осенней порой хризантемы.

Будь осторожен в сужденьях, поэт,

Строки свои создавая.

Написав эти строки, Дунпо вдруг почувствовал угрызения совести. «Молодому человеку не следует поправлять старших и делать им замечания. Если учитель это увидит, мне несдобровать. Спрячу-ка я листок в рукав и замету следы. Нет, нельзя! Канцлер может хватиться своих стихов, и тогда достанется Сюй Луню». Не зная, как лучше поступить, Дунпо снова сложил листок вдвое, сунул его под письменный прибор, а прибор накрыл крышкой. Потом он вышел из кабинета, направился к воротам и передал стражнику послужную бумагу и свою карточку.

— Когда господин канцлер пробудится, сообщите ему, пожалуйста, что здесь долгое время пробыл известный ему Су. Я только что приехал в столицу и не успел приготовить свой доклад. Завтра утром я должен быть при дворе — вручу доклад и тут же снова приеду к господину канцлеру, — сказал Дунпо.

Тотчас вслед за тем он вскочил на коня и поскакал к себе.

Через некоторое время вышел Ван Аньши. Однако стражник и не подумал исполнить просьбу Су Дунпо: ведь поэт не позаботился смягчить его сердце взяткой. Он отдал канцлеру лишь послужные списки да список посетителей. Но Ван Аньши, которому наскучили ежедневные заботы, даже не взглянул на эти бумаги. Мысли его были целиком заняты недописанным стихотворением о хризантеме. В это время из императорской аптеки возвратился Сюй Лунь с лекарствами, и канцлер велел юноше идти следом за ним в Восточный кабинет. Ван Аньши сел к столу и достал из-под письменного прибора листок со стихами.

— Сюда кто-нибудь заходил? — спросил он секретаря.

— Вас здесь дожидался господин Су из Хучжоу, — доложил юноша, встав на колени.

Взглянув на приписанные строки, канцлер тут же узнал почерк Су Дунпо. «Негодный Дунпо! Сколько неприятностей перенес, а все такой же дерзкий насмешник! — проговорил про себя возмущенный Ван Аньши. — У самого ученость жидкая, талант мелкий, а смеет еще потешаться над стариками! Ну, погоди! Завтра утром во дворце поговорю о нем. Пусть его снимут с должности и запишут в подлое сословие!» После короткого раздумья канцлер решил, однако, что это было бы непомерно строгим наказанием. «Нельзя винить его так сурово: ведь он не знает, что хуанчжоуские хризантемы роняют осенью свои лепестки!» Канцлер велел Сюй Луню подать ему список свободных должностей в Хугуане[302]. В области Хуанчжоу свободною оставалась лишь одна должность — помощника военного ревизора. Ван Аньши это запомнил. Листок со стихотворением он распорядился наклеить на колонну тут же, в кабинете.

На другое утро, во время приема у Сына Неба, канцлер намекнул императору, что способности Су Ши невелики, а потому его надобно понизить в должности и направить помощником военного ревизора в Хуанчжоу.

Чиновники, съезжавшиеся в столицу со всех концов Поднебесной с отчетами и докладами, любой приказ — о повышении, понижении или окончательной отставке от должности — принимали с покорностью, как веление судьбы. Один лишь Дунпо не хотел мириться с несправедливым назначением. Он считал, что его наказывают без вины, что Ван Аньши мстит ему за стихи, злоупотребляя своим могуществом. Но и за всем тем делать ничего не оставалось, кроме как нижайше поблагодарить за оказанную милость. Су Дунпо вышел из тронной залы, чтобы снять с себя парадное платье, и тут услыхал возглас:

— Господин канцлер покинул залу!

Дунпо поспешил наружу, чтобы приветствовать учителя. Канцлер уже сидел в своем паланкине. Увидев Дунпо, он поднял руку и сказал:

— После полудня прошу вас ко мне на обед.

Дунпо вернулся к себе и сел за письма. Он должен был отпустить людей из хучжоуской управы, которые его сопровождали, и сообщить о случившихся переменах жене. Когда наступил полдень, Дунпо оделся в скромное платье с простыми украшениями. На карточке он написал название своей новой должности: «Помощник военного ревизора в Хуанчжоу». Затем Су Дунпо вскочил на коня и поскакал к дому канцлера.

Стражники доложили о нем хозяину, и Ван Аньши, приказав проводить гостя в парадный зал, принял его так, как учитель принимает старого ученика. Слуги разлили чай.

— Цзычжань, вас назначили с понижением в Хуанчжоу, — начал Ван Аньши. — Такова воля императора. При всей моей любви к вам, я был бессилен чем-либо вам помочь. Но ведь вы не обижаетесь на старика?

— Как посмел бы я обидеться на почтенного учителя? Я, позднорожденный, хорошо понимаю, что способности мои скромны и незначительны.

— Вот уж никак не скромны! — улыбнулся Ван Аньши. — Вы, Цзычжань, одарены необыкновенно щедро. Но когда приедете в Хуанчжоу, в свободное от дел время читайте побольше, чтобы углубить свои знания.

Дунпо прочитал несметное число книг и знаниями превосходил множество людей. А ему советуют больше читать и углубить свои познания!

— Почтительно благодарю за добрый совет, — промолвил он с нарочитым смирением, и его недоброе чувство к канцлеру вспыхнуло с новой силой.

Ван Аньши всегда отличался большою воздержанностью и бережливостью. И на этот раз гостю пришлось удовольствоваться четырьмя видами закусок, тремя чарками вина и тарелочкой риса. Су Дунпо стал откланиваться. Хозяин взял его за руку и проводил до порога. Когда они прощались, канцлер сказал:

— В молодые годы я десять лет просидел перед лампой у окна[303] и в конце концов расстроил свое здоровье. Теперь, в пожилые годы, болезнь дает знать о себе все чаще. В императорской аптеке мой недуг определили как скопление мокрот в груди. Я принимаю разные снадобья, но вырвать корни недуга до крайности трудно. Говорят, что от него избавляет янсяньский чай. Как раз такой чай прислали из Цзинси императору, и Сын Неба подарил его мне. Я спросил лекарей, как его заваривать. Они ответили, что для этого нужна вода из среднего ущелья Цюйтан. А ведь ущелье Цюйтан в Сычуани! Несколько раз я хотел послать туда гонца, но так и не собрался. К тому же чужие люди едва ли проявят нужное старание. Я знаю, что вы родом из тех мест. Вероятно, вам было бы нетрудно дать знать о моей нужде вашему уважаемому семейству: при случае кто-нибудь из ваших близких мог бы захватить для меня бутыль с цюйтанской водой. Вы продлили бы жизнь дряхлому старику!

Пообещав выполнить просьбу, Дунпо вернулся в храм Великого Вельможи, а на другой день покинул столицу. Когда он приблизился к месту назначения, чиновники хуанчжоуской управы вышли за городские ворота, чтобы встретить знаменитого во всей Поднебесной поэта. Дождавшись благоприятного дня, Дунпо приступил к своим обязанностям, а примерно через месяц к нему приехала семья.

В Хуанчжоу Су Дунпо близко сошелся со своим земляком по имени Чэнь Цзичан. Новые друзья вместе ездили в горы на прогулки, наслаждались видами быстрых горных рек, пили вино и сочиняли стихи. Военными делами Дунпо совершенно не занимался, к любым жалобам и просьбам был совершенно глух. Время летит быстро, и незаметно промелькнул год. Миновал праздник Двойной Девятки[304], засвистали свирепые ветра. Однажды Дунпо сидел в своем кабинете. Ветер, который дул беспрестанно несколько дней подряд, стих. Вдруг Дунпо вспомнил, что настоятель храма Неколебимого Милосердия подарил ему несколько черенков желтых хризантем и он высадил цветы в дальнем саду. «Надо бы пойти взглянуть на них», — подумал Дунпо. Не успел он подняться с места, как появился Чэнь Цзичан. Хозяин обрадовался и тут же повел гостя в сад полюбоваться хризантемами. Подойдя к изгороди, они увидели, что на стеблях не осталось ни одного лепестка, а вся земля в саду словно усыпана золотом. Дунпо долгое время не мог вымолвить ни слова и лишь изумленно моргал глазами, взирая на эту картину.

— Цзычжань, отчего тебя так удивили эти опавшие хризантемы? — спросил Чэнь.

— О, если бы ты знал!.. Я всегда думал, что хризантемы могут завянуть или засохнуть, но никогда не опадают. Год назад в доме у канцлера Ван Аньши я увидел стихотворение «Похвала хризантеме». Сочинил его сам хозяин:

Западный ветер в минувшую ночь

Мой сад посетил, пролетая,

С желтых цветов он сорвал лепестки,

И вот вся земля — золотая.

Я был уверен, что старик ошибся, и приписал на том же листке еще четыре строчки:

Не облетят, как весенний цветок,

Осенней порой хризантемы.

Будь осторожен в сужденьях, поэт,

Строки свои создавая.

Я и представить себе не мог, что хуанчжоуские хризантемы действительно опадают! После этого канцлер отослал меня с понижением в Хуанчжоу. Теперь все понятно — он хотел, чтобы я собственными глазами увидел эти хризантемы.

Чэнь Цзичан расхохотался:

— Не зря в древности говорили: «Много знаешь — рта не раскрывай, лишь перед собеседником головой качай».

— Я все время считал, что Ван Аньши мстит мне несправедливо, но вот оказывается, что он был прав, а я задел и обидел его без всякого основания. Верно говорят люди: даже знаток из знатоков может ошибиться! Всем молодым надо крепко-накрепко запомнить, что нельзя поучать других и опрометчиво насмехаться над кем бы то ни было. Но верно и другое: пока не ошибешься — ума не наберешься.

Дунпо приказал слугам принести вина. На устланной опавшими лепестками земле накрыли стол, и друзья ели и пили, пока в самый разгар веселья в сад не вошел слуга.

— Пожаловал господин Ма, правитель области, — доложил он.

— Скажи, что меня нет дома, — ответил Дунпо, и они продолжали угощаться и беседовать до самого вечера.

На следующий день Дунпо отправился к правителю. Хозяин вышел навстречу и проводил гостя в дальнюю залу — в ту пору особых комнат для приема гостей еще не было. Они сели к столу, слуга подал чай. Гость рассказал правителю, как он год назад незаслуженно оскорбил канцлера своими стихами.

— Когда я впервые приехал в эти места, я тоже не знал особенности здешних хризантем, — улыбнулся хозяин. — Видимо, ученость нашего почтенного канцлера необычайно велика — она обнимает собою и Небо и Землю, как говорит пословица. Вы допустили промах и выказали себя неучем. Почему бы вам не съездить в столицу и не извиниться перед канцлером? Я не сомневаюсь, что Ван Аньши сменит гнев на милость.

— Я и сам хотел бы поехать, но для этого нет подходящего предлога.

— Предлог есть, но слишком ничтожный. Не знаю, согласитесь ли вы им воспользоваться, — с сомнением промолвил Ма и пояснил: — По старинному обычаю ко дню зимнего солнцестояния полагается отправлять в столицу нарочного с поздравлениями. Для этой цели обыкновенно используют кого-нибудь из мелких чиновников. Если вы не сочтете такое поручение за обиду, вы можете съездить в столицу.

— Я поеду с удовольствием! Весьма благодарен вам за доброту и заботу! — воскликнул Дунпо.

— Но вы должны приложить свою могучую кисть к нашему поздравлению.

Дунпо пообещал и, простившись с господином Ма, направился в свой ямынь. И тут он внезапно вспомнил о поручении, которое дал ему канцлер. Вода из Цюйтанского ущелья! Дунпо растерялся: он совсем позабыл о просьбе Ван Аньши, но теперь не пощадит своих сил и непременно ее исполнит. Хотя бы для того, чтобы получить прощение за свою неразумную дерзость. Больная жена Су Дунпо очень хотела побывать в родных местах. Надо воспользоваться добрым отношением правителя Ма и попросить отпуск, чтобы самому отвезти жену на родину. «Тогда я возьму воды в Цюйтанском ущелье и сделаю сразу два дела!» — решил Су Дунпо.

От Хуанчжоу до Мэйчжоу водою больше четырех тысяч ли. По пути проезжают три Цюйтанских ущелья. Самое верхнее — собственно Цюйтан, или ущелье Западных Холмов; оно находится к востоку от Куйчжоу. Потом идет Уся — Ведьмино ущелье и, наконец, самое нижнее, Гуйся, — ущелье Возвращения. Начинаются они у скалы Яньюй, которая служит как бы воротами в Три ущелья, общая их длина превышает семьсот ли. Стены ущелий настолько высоки и отвесны, что скрывают от взоров путешественника свет солнца. Здесь не бывает ни южного ветра, ни северного, ветер дует здесь лишь сверху вниз.

Город Куйчжоу стоит на полпути между Хуанчжоу и родиной Дунпо Мэйчжоу. Дунпо прикинул в уме: «Если провожать жену до Мэйчжоу, придется проделать почти десять тысяч ли, и тогда я, конечно, не успею доставить поздравление в срок. Нет, так нельзя. Я провожу жену сушею до Куйчжоу. Дальше она поедет одна, а я наберу воды в среднем ущелье, вернусь в Хуанчжоу и сразу поеду в столицу».

Рассудив таким образом, Дунпо рассказал о своем решении жене и простился с правителем Ма. На воротах ямыня вывесили таблицу, извещавшую об отъезде начальника. Дунпо нанял повозку и слуг и в один из благоприятных дней тронулся в путь вместе с семьею. Дорогою ничего примечательного не произошло, и потому рассказывать о путешествии мы не будем. Послушайте только стихи:

Округ Илинь, уезд Гаотан —

Мчится по новым местам наш возок.

Скоро в Куйчжоу приедем!

В Куйчжоу Дунпо простился с женой. Он поручил самому надежному из слуг сопровождать госпожу на родину и всячески о ней заботиться. Затем он нанял лодку и поплыл вниз по реке.

Яньюйская скала, о которой мы упомянули, — это громадный камень, высящийся одиноко по самой середине течения. Летом он покрыт водою целиком, но в зимние месяцы выступает наружу. В полноводье здесь нелегко выбрать правильную дорогу, и по этой причине камень носит еще одно название — Камень-помеха. В его честь даже сложили стихи:

Помеха-камень высится как слон,

Вверх по теченью плыть мешает он.

Навис тот камень вздыбленным конем —

Вниз по реке никак не обогнем.

Дунпо отправился в путь после праздника Середины Осени, когда осень подходит к концу, уступая место зиме. Но год шел високосный, и смена времен года запаздывала на целый месяц. Вот почему река все еще была очень полноводной. Вверх по течению лодки шли медленно, зато вниз неслись как ветер. Дунпо боялся опоздать в столицу с поздравлениями и в Куйчжоу ехал сушей, а возвращаться с самого начала решил по реке и теперь летел в лодке, оставляя позади одну сотню ли за другой. Перед его глазами поднимались каменные стены в тысячу сюней[305] вышиной, за бортом кипели и клокотали волны. Вдохновившись этим зрелищем, поэт задумал написать оду о Трех ущельях, но никак не мог выбрать подходящего начала. Погрузившись в размышления, он оперся локтем о стол и незаметно для себя задремал. Многодневное путешествие верхом до крайности утомило Дунпо, и просьба канцлера снова вылетела у него из памяти. Когда Дунпо проснулся, Ведьмино ущелье уже осталось позади и лодка плыла нижним ущельем.

— Мне нужна вода из среднего ущелья, — сказал Дунпо лодочнику. — Поворачивай назад.

— Господин, в Трех ущельях река мчится со скоростью водопада и лодка летит как стрела. Выгребать против течения почти невозможно: из сил выбьемся, а в день сделаем всего несколько ли, — ответил лодочник.

Дунпо тяжело вздохнул.

— А к берегу пристать можно? Живет здесь кто-нибудь?

— В верхних двух ущельях пристать нельзя — там отвесные скалы. В нижнем и берега не такие обрывистые. Поблизости есть селения и проезжие дороги.

Су Дунпо приказал пристать к берегу и сказал слуге:

— Ступай приведи ко мне кого-нибудь из старожилов. Да только не кричи, не пугай людей.

Через некоторое время слуга вернулся со стариком, который низко поклонился Су Дунпо в знак почтения.

— Я проезжий чиновник и не властен над вашими местами, — сказал Дунпо мягким, ласковым тоном, чтобы успокоить перепуганного старика. — Мне надо узнать у тебя только одно: в каком из этих ущелий вода лучше?

— Все три ущелья соединяются, никаких преград между ними нет. Вода из верхнего бежит в среднее, а потом в нижнее, и так день и ночь, без остановки. Вода везде одинаковая, ее и не различишь, — отвечал старик.

«Наш канцлер, как говорится, „играет на струнном сэ[306] с приклеенными подставками“, — подумал Дунпо. — Зачем ему вода непременно из Ведьминого ущелья, коли все три ущелья соединены меж собою и вода во всех одинаковая?» Он приказал слуге купить чистую фарфоровую бутыль, а затем встал на носу лодки и внимательно следил, как лодочник наполняет бутыль водою. Горлышко заткнули плотной бумагой, и Дунпо запечатал бутыль. Лодка тронулась в путь.

Вернувшись в Хуанчжоу, Дунпо в тот же день посетил правителя Ма и составил зимнее поздравление императору. Прочитав его, правитель подивился великому дарованию Су Дунпо и немедля подписал поздравление именем поэта. Наступил благоприятный день, и Дунпо снова тронулся в путь. Прибыв в Восточную столицу, он, как и в прошлый раз, остановился в храме Великого Вельможи. До конца дня было еще далеко, и Дунпо решил повидаться с канцлером. Слуга понес за ним бутыль с сычуаньской водой.

Ван Аньши оказался свободен от всяких дел. Когда слуга доложил, что просит приема помощник военного ревизора из Хуанчжоу, он с улыбкой сказал:

— Как быстро пролетел год… Проводите его в Восточный кабинет, да особенно не торопитесь, — приказал он слугам и направился в кабинет.

На колонне по-прежнему висело стихотворение, наклеенное год назад, но бумага покрылась толстым слоем пыли, и разобрать, что написано, было почти невозможно. Канцлер достал метелку, похожую на хвост сороки, и стряхнул пыль. Листок опять был в точности такой, как прежде. Ван Аньш присел в ожидании гостя.

Слуги под всяческими предлогами долго задерживали Дунпо у ворот, но в конце концов пропустили, известив, что канцлер примет его в Восточном кабинете. Лицо гостя залил румянец. Он хорошо помнил место, где сделал злосчастную приписку. Испытывая чувство неловкости, Дунпо переступил порог Восточного кабинета. Увидев канцлера, он низко поклонился.

— Не надо этих церемоний, — остановил его старый учитель. — Мы встретились не в приемной зале. К тому же вы утомлены после длинной дороги.

Канцлер велел мальчику-слуге усадить гостя. Дунпо сел. Его взгляд скользнул по стихам, висевшим на колонне как раз против него.

— Цзычжань, как быстро летит время. Этим стихам уже год, — промолвил Ван Аньши, указывая метелочкой на лист бумаги.

Дунпо поднялся со своего места и упал на колени. Что с вами? — спросил Ван Аньши, поднимая гостя.

— Позднорожденный признает свою вину.

— Значит, вы видели, как опадают хуанчжоуские хризантемы?

— Видел.

— Я вас не виню. Ведь вы раньше просто никогда не слыхали об этих цветах.

— Позднорожденный признается, что талант его мелок, а знания ничтожны. Я преклоняюсь перед вашей необъятной ученостью!

Они выпили чаю.

— Помните, я позволил себе побеспокоить вас одним поручением: я просил привезти мне воды из среднего ущелья Цюйтан. Вы не забыли? — спросил канцлер.

— Бутыль у слуги, а слуга дожидается у ворот.

Канцлер приказал двум чиновникам на посылках принести бутыль в кабинет. Бутыль принесли. Ван Аньши рукавом халата смахнул с нее пыль и сорвал полоску бумаги, которой было запечатано горлышко. Слуги получили распоряжение вскипятить воду в серебряном ковшике. Канцлер достал белую динчжоускую чашку и бросил в нее щепоть янсяньского чая. Когда вода в ковшике закипела и по ней побежали пузыри, похожие на крабьи глаза, он быстро перелил кипяток в чашку. После этого он долго и внимательно рассматривал цвет настоя.

— Где вы зачерпнули эту воду? — спросил он наконец.

— В Ведьмином ущелье.

— Значит, в среднем?

— Точно так.

— Опять обманываете старого учителя! — засмеялся Ван Аньши. — Эта вода из нижнего ущелья, а вы говорите, что из среднего!

Ошеломленный Дунпо пересказал канцлеру слова старика.

— Меня уверили, что вода во всех трех совершенно одинаковая. Позднорожденный поверил и взял воды из нижнего ущелья. Но как вы догадались, учитель?

— Истинно образованный человек должен быть внимателен и вникать в самую суть вещей, а не скользить легкомысленно по поверхности. Если бы я сам не был в Хуанчжоу и собственными глазами не видел тамошних хризантем, я бы не сказал в своих стихах, что желтые хризантемы осенью опадают. Что касается цюйтанской воды, то о ее свойствах можно прочитать в «Трактате о водах»[307]. В верхнем ущелье теченье слишком быстрое, в нижнем — слишком медленное, и только в среднем быстрота и медлительность смешиваются в должном отношении. Императорская аптека славится лучшими лекарями в Поднебесной. Они знают, что мою болезнь, которая гнездится в желудке, можно лечить водой лишь из среднего ущелья. В трактате, который я вам назвал, говорится, что, заваривая янсяньский чай в воде из верхнего ущелья, мы получим напиток через меру густой и крепкий, вода из нижнего ущелья сделает его слишком жидким, и только вода из среднего ущелья позволит сочетать все нужные качества в нужной мере. Сейчас я внимательно наблюдал за цветом настоя и пришел к выводу, что вода взята из нижнего ущелья.

Дунпо снова вскочил с места и принялся просить извинения за свой проступок.

— Проступок не столь уж тяжел, — заметил канцлер. — Причина его в том, что вы считаете себя умнее всех, — где уж тут соблюсти необходимую внимательность к чужим речам! Я очень рад, что вы, Цзычжань, почтили меня своим посещением, особенно сегодня, когда у меня нет дел. В прежние наши встречи у меня не было случая увидеть ваши знания. Мне бы хотелось их проверить.

— Дайте мне тему, учитель, — радостно согласился Дунпо.

— Нет, погодите! — остановил его канцлер. — Если я стану спрашивать первым, могут сказать, что я злоупотребляю правом старшинства. Сперва вы, Цзычжань, проверьте мои знания, а потом уже я буду спрашивать вас.

— Да как же я осмелюсь? — воскликнул Дунпо и поклонился.

— Если вы, Цзычжань, отказываетесь меня спрашивать, то и мне неловко донимать вас вопросами. Поступим вот как. Пусть Сюй Лунь откроет все книжные шкафы. Здесь двадцать четыре шкафа, уставленных книгами в три ряда. Возьмите любую книгу и прочтите в ней любую фразу. Если я не отвечу вам следующей за нею фразой, считайте меня невеждой!

Дунпо подумал: «Странный старик! Разве возможно знать все эти книги наизусть! И все-таки неудобно устраивать ему экзамен». Вслух он заметил:

— Я, право, не решаюсь…

— Ну что вы! Знаете, как говорят: «Покорность приказу всегда лучше излишней почтительности»?

Дунпо решил схитрить. Он приглядел место в шкафу, где скопилось побольше пыли. Значит, книги отсюда давно не брали, а стало быть, и хуже помнят.

Вытащив наугад какой-то том, он, не взглянув на заглавие, раскрыл его в середине и прочитал: «В добром ли здравии господин Желанный?»

— «Я съела его», — не задумываясь продолжил канцлер. — Правильно?

— Совершенно правильно! — подтвердил Дунпо.

— А что означают эти слова? — спросил Ван Аньши, взяв у него книгу.

Дунпо, который не позаботился посмотреть, что это за книга, подумал: «В давние времена подданные императрицы У Цзэтянь в насмешку над нею прозвали ее возлюбленного Сюэ Аоцао «господином Желанным». Надо полагать, императрица послала к нему гонца, который и произнес первую фразу. Но вторая совершенно не вяжется с первой. — Дунпо тяжело вздохнул. — Не буду дурачить старика, как говорится: «Лучше один раз сказать правду, чем тысячу раз солгать».

— Я не знаю, что они означают.

— Не знаете? А ведь это не какая-нибудь редкостная книга, это просто сборник старинных преданий. В конце династии Хань, при императоре Линди, в склоне горы Уганшань, что в волости Чанша, нашли глубокую, в несколько чжанов, пещеру. Оказалось, что в ней жили две лисы о девяти хвостах. Они преуспели в искусстве превращений и чаще всего принимали вид красавиц. Если мимо проходил мужчина, они заманивали его в свою пещеру и наслаждались любовью. Но стоило ему хоть раз не угодить оборотням, они разрывали его на части и съедали. Однажды некий Лю Си отправился в горы собирать целебные травы и попался в лапы к этим двум лисам. Ночами они делили с ним ложе, и обе были очень довольны. Они называли своего возлюбленного «господином Желанным». Утром старшая уходила в горы за добычей, а младшая караулила пещеру, или же наоборот. Дни сменялись месяцами, а Лю Си ничего не подозревал. Но наконец случилось так, что опьяненные вином лисы приняли свой истинный облик. Лю Си очень испугался. К тому же все его силы, и духовные и телесные, были уже истощены, и вот вскоре, когда старшая лиса ушла в горы, а младшая стала домогаться его любви, Лю Си не смог насытить ее желания, и разгневанный оборотень мигом разорвал его на куски. Возвратилась старшая и справилась о возлюбленном: «В добром ли здравии господин Желанный?» — «Я съела его», — ответила младшая. Оборотни повздорили, началась потасовка, и окрестные горы огласились визгом. Шум услышали дровосеки, от которых и узнали всю эту историю. Впоследствии ее внесли в «Собрание рассказов конца династии Хань». Неужели, Цзычжань, вы не знакомы с этой книгой?

— Ваша эрудиция, учитель, глубока и обширна. Мне с моими случайными, поверхностными знаниями никогда таких глубин не достигнуть!

— Ну что ж, будем считать, что я выдержал экзамен, — улыбнулся Аньши. — Теперь очередь за вами, а я снова займу место учителя. Итак, Цзычжань, не скрывайте своих познаний!

— Прошу вас, учитель, дайте мне тему попроще, — взмолился Дунпо.

— Не беспокойтесь: если я спрошу что-нибудь особенно редкое или замысловатое, вы сможете с полным основанием упрекнуть меня в том, что я несправедлив и пристрастен… Я слышал, что вы большой мастер парных надписей. Так вот, нынешний год високосный — в нем две восьмые луны[308], и потому пора Наступления Весны приходит дважды — в первом и двенадцатом месяцах. Можно сказать, что в этом году были две весны. Я вам задаю первые строки, а вы подберите к ним окончание, чтобы я смог оценить ваш удивительный дар.

Канцлер велел прислужнику принести бумагу и кисти и написал первую половину парной надписи:

Дважды приходит весна в году,

Дважды сиянье восьмой луны —

Будто встречаем дважды в году

Радостный день весны.

Дарование Су Дунпо и в самом деле было удивительно, но неожиданность и необычность темы настолько озадачили поэта, что он не смог продолжить. Дунпо испытывал немалое смущенье, его щеки покраснели.

— Цзычжань, вы ездили из Хучжоу в Хуанчжоу и, конечно, проезжали через Сучжоу и Жуньчжоу? — спросил канцлер.

— Да. Это самый удобный путь, — ответил Дунпо.

— Так вот. В Сучжоу, у Золотых ворот, начинается дорога к Тигровому холму. Ее называют Шаньтан — Горной Грядой. Длина дороги примерно семь ли. Место посреди пути зовется Баньтан — Полгряды. Город Жуньчжоу стоит на Янцзы. В древности он назывался Тевэн, что значит Железная Бутыль. Вблизи высятся три горы: Золотая, Серебряная и Яшмовая. На горах воздвигнуты буддийские храмы с монашескими кельями. Вы, наверное, бывали в этих местах?

— Да, бывал, — ответил гость.

— Тогда, пожалуйста, вот вам начало двух надписей, а вы их завершите. Темой послужат эти два города. Вот о Сучжоу:

Дорога Шаньтан

Длиною в семь ли,

Баньтан —

Середина ее.

А вот о Жуньчжоу:

К западу от города Тевэн

Золотая высится гора,

Яшмовая высится гора,

Есть гора — Серебряной зовется.

Дунпо думал долго, но так ничего и не придумал. Признавши свое поражение, он откланялся и удалился. Канцлер понял, что самолюбие Дунпо сильно задето. Высоко ценя его талант, он на другой же день испросил у Сына Неба Шэньцзуна согласие восстановить Дунпо в должности ученого Академии Ханьлинь.

Впоследствии, вспоминая об этих событиях, люди повторяли: «Как ни был Су Дунпо даровит, а Ван Аньши трижды поставил его в тупик. Что же говорить о тех, кому нечего и равняться способностями с Су Дунпо!»

А вот стихи, написанные в назидание потомкам:

Конфуций выслушал Сянто[309]

С приязнью и вниманьем,

А Су Дунпо за спесь свою

Был предан осмеянью.

Постигнуть все не может ум.

Будь сдержанным и скромным,

Хотя и славятся твои

Глубокие познанья.

Месть лиса[310]

Все, что живет и дышит в этом мире,

Наделено природою одной,

Судьбою связан вышедший из чрева

И тот, кто появился из яйца.

Ответь скорей на помощь и участье

Хотя бы благодарностью простой,

Ведь даже птица за добро и ласку

В дар принесла два яшмовых кольца.

Эти стихи были сложены о сюцае Ян Бао из Хуаси. Он жил во времена династии Хань и еще в детские свои годы славился талантами и необычайной ученостью. Как-то раз, в праздник Середины Осени, он вышел из города погулять. Устав от ходьбы, он присел отдохнуть в лесу. В густой листве распевали на разные голоса птицы. Вдруг раздался глухой удар, и какая-то пичуга упала прямо к ногам Ян Бао. Она отчаянно кричала и билась, не в силах подняться с земли.

Что это! — изумленно воскликнул Ян. — Что с нею произошло?

Он наклонился и взял птицу в руки. Это оказалась желтая иволга. Она была ранена в крыло. Жалобный ее крик вызвал у Ян Бао сострадание. «Снесу-ка я ее домой, вылечу, а потом отпущу на волю», — решил он.

Но тут к нему подошел молодой человек, вооруженный самострелом.

— Сюцай! — сказал незнакомец. — Надеюсь, ты от дашь мне птицу, ведь это я ее подстрелил.

— Конечно, она твоя, — отвечал Ян. — Но скажи мне, зачем ты ее погубил? Птица, разумеется, не человек, но и в ней живет душа. К тому же набей ты хоть сотню таких птиц — все равно обеда из них не состряпать, продай на рынке хоть десять тысяч — все равно не разбогатеешь. Нашел бы ты себе лучше другое занятие. А что до этой иволги, я хочу купить ее и спасти ей жизнь.

И с этими словами Ян Бао вытащил деньги.

— Я подстрелил ее не для продажи, а просто забавы ради — чтобы проверить меткость глаза. Если тебе нужна эта пичуга, я дарю ее тебе.

— Ты хотел позабавиться, это понятно, но в чем провинилась перед тобою птица? — воскликнул Ян.

— Да, ты прав, я поступил неверно.

Он швырнул наземь свой самострел и удалился.

Ян Бао принес иволгу домой и посадил ее в коробочку. Каждый день он кормил ее лепестками желтых цветов, пока крыло совсем не зажило. Прошло сто дней, и птица снова могла летать. Она улетала и прилетала вновь, но как-то улетела и не вернулась. Ян Бао очень горевал — он успел привязаться к своей гостье.

Однажды в дом Ян Бао вошел незнакомый молодой человек с тонкими бровями и узкими глазами, одетый в желтый халат. Увидев хозяина, незнакомец опустился на колени. Ян Бао бросился его поднимать.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал юноша и, протягивая Ян Бао два яшмовых кольца, добавил: — Примите этот скромный дар — у меня нет больше ничего, чем бы я мог отблагодарить вас за вашу доброту. С помощью этих колец три поколения ваших потомков будут занимать высокие должности при дворе.

— Но мы с вами никогда не встречались. Как мог я спасти вашу жизнь? — удивился Ян.

— Неужели вы забыли? — улыбнулся юноша. — Помните, меня подстрелили в лесу, а вы положили меня в коробочку и кормили лепестками желтых цветов.

Произнеся эти слова, он вдруг превратился в иволгу и улетел.

Впоследствии сын Ян Бао, Чжэнь, стал тайвэем — помощником военного министра при дворе императора Минди, внук его Бин занимал ту же должность при дворе императора Хэди, а его правнук Сы был министром церемоний при императоре Аньди. Что касается праправнука Бао, то он унаследовал должность своего отца. Выходит, что потомки Ян Бао действительно занимали высшие должности в государстве на протяжении трех поколений.

А вот стихи, сложенные по этому случаю:

Из любви и состраданья

Он кормил цветами птицу,

И о выгоде не думал,

И не думал отличиться.

Но зато его потомки

Вышли в знатные вельможи.

Доброта и справедливость

Слитков золота дороже.

Рассказчик, спросят меня, зачем ты попусту тратишь время, пересказывая известную каждому историю об иволге, которая принесла своему спасителю два яшмовых кольца? Уважаемый читатель, ты просто не знаешь и не догадываешься, что сегодня я хочу поведать тебе о другом юноше, который тоже подстрелил живое существо. Но этот юноша, в отличие от первого, вины за собою не чувствовал и угрызениями совести не мучился, зато и семейные его дела расстроились так, что хуже некуда, а сам он сделался предметом праздных пересудов. История же о спасенной иволге была мне нужна только как предисловие — чтобы начать эту повесть. Но прежде чем приступить к рассказу, я хочу дать вам, уважаемые читатели, совет: учитесь у Ян Бао доброте и не подражайте юноше, о котором пойдет речь, чтобы не навлечь на себя непоправимые беды. Помните:

Порою лучше промолчать

И попусту не тратить слов;

Себя должны мы отучать

От необдуманных шагов.

Не будешь лишнее болтать,

Пускать не будешь руки в ход —

Сто лет беды тебе не знать,

И мир в твой дом навек придет.

Рассказывают, что в правление танского императора Сюаньцзуна в столичном городе Чанъань жил юноша по имени Ван Чэнь. Древние книги он читал с трудом, писать тоже был не мастер, зато вина выпить мог сколько угодно и отлично бился на мечах. Особенно же славился он искусством верховой езды и меткой стрельбою из самострела. Сперва он жил с матерью — отец его давно умер, — потом женился на девушке из семьи Юй. У Вана был холостой брат Ван Цзай, отличавшийся поразительной силой и опытный в обращении с любым оружием. Он служил в личной охране императора. Семья жила в достатке, в доме было множество слуг. Спокойная и радостная их жизнь продолжалась бы многие годы, если бы не мятеж Ань Лушаня[311]. После падения заставы Тунгуань[312] император искал спасения на западе, и Ван Цзай должен был его сопровождать. Ван Чэнь сообразил, какая опасность грозит всему его имуществу, а может быть, и самой жизни, и, собрав наиболее ценные вещи, вместе с матерью, женою и многочисленной челядью бежал в Южноречье[313]. Он обосновался в поселении Малая Бухта близ Ханчжоу, купил землю и занялся хозяйством.

Через некоторое время пришло известие, что столица освобождена от мятежников и на дорогах восстановлены спокойствие и безопасность. Ван Чэнь решил вернуться в столицу, разыскать родственников и знакомых, привести в порядок дом, а затем вызвать с юга и семью. Он рассказал матери о своем плане и стал собираться в путь. С собою он взял только одного слугу, по имени Ван Фу.

Молодой человек простился с родными и сел в лодку, которая довезла его до Янчжоу. Янчжоу — самая главная пристань в районе Янцзы и Хуайхэ — в династию Суй носил название Цзянду, что означает Речная Столица. Он стоял на большом пути, ведущем с юга на север. Беспрерывно причаливали и отчаливали лодки, и было их так много, что мачты напоминали заросли конопли. Процветал и день ото дня богател город Янчжоу! По берегам реки тесною чередой выстроились дома. Куда ни глянешь, повсюду кипит торговля, народу столько, что и не протолкнуться. Выйдя на берег, Ван Чэнь первым делом нанял носильщиков, переоделся в военное платье и, не задерживаясь, двинулся дальше. Днем он любовался сменявшими друг друга видами гор и речных долин, а вечером располагался на ночлег в гостиницах и на постоялых дворах и через несколько дней добрался до деревни Фаньчуань, что совсем рядом со столицей. Давным-давно, еще во времена династии Хань, император пожаловал это место своему сановнику Фань Куаю. Теперь, после мятежа, деревня была пуста: жители бежали в отдаленные провинции. Над крышами не курился дым, и редко когда удавалось встретить путника на дороге. Вот какая картина представилась взору Ван Чэня:

Куда ни посмотришь —

Стеною высокие горы,

Крутые обрывы,

Вершины пронзают холодное небо,

На склонах леса молчаливы.

Шумит водопад,

С высокой свергается кручи

Струею блестящей.

Лианы сплелись, как шелковые ленты,

Причудливой чащей.

Безлюдно и мрачно

В безмолвной заоблачной выси.

Не треснет и ветка.

Деревни окрестные все опустели,

И встретишь прохожего редко.

Лишь тучи клубятся,

И горный цветок на поляне

Под солнцем смеется,

И птицы поют.

Им на склонах пустынных

Легко и свободно поется.

Ван Чэнь с наслаждением взирал на дикие, заросшие лесом горы. Он отпустил поводья и медленно ехал вперед. Незаметно стемнело. Вдруг из глубины леса донеслись человеческие голоса. Ван тоже углубился в чащу, но увидел не людей, а двух лисов, которые сидели на земле, привалившись к стволу старого дерева. Один из них держал в лапах книгу. Лисы оживленно беседовали и смеялись, словно вычитав в книге что-то очень забавное.

«Вот мерзкие твари! Любопытно, что они там читают? Попробуем узнать», — сказал про себя Ван, подъезжая ближе.

Он поднял самострел, украшенный пластинками из полированного рога, и достал из мешочка шарик. Крепко согнув лук, Ван спустил тетиву, и шарик с громадной скоростью вылетел из желоба.

— Попал! — закричал Ван.

И в самом деле, лисы увлеклись беседою, забыли об осторожности и не заметили, что за ними наблюдает человек. Только гудение тетивы заставило их насторожиться и поднять уши. Но было уже поздно: пуля угодила в левый глаз тому лису, что держал книгу. Зверь взвыл от боли, выронил книгу и бросился наутек. Другой наклонился, чтобы ее поднять, но второй выстрел Вана ранил в морду и его, и он со всех ног помчался прочь, оглашая лес жалобными воплями. Ван отпустил поводья и подъехал еще ближе.

— Ван Фу, — приказал он слуге, — подай мне книгу.

Книга была исписана головастиковыми письменами[314], которых Ван не знал. «Что же в ней написано? Надо спросить у знатоков!» — подумал Ван, сунул книгу в рукав халата и подхлестнул коня. Скоро хозяин и слуги снова были на широкой дороге, которая вела в столицу.

К тому времени Ань Лушань уже был убит, но его сын Ань Цинсюй сохранил немалую силу. Вдобавок снова поднял голову второй мятежник, Ши Сымин. Взбунтовались войска в отдаленных поселениях. Опасаясь, как бы в столицу не проникли лазутчики, власти распорядились зорко караулить городские ворота, а всех путников подвергать самому строгому допросу. С наступлением вечера ворота закрывались наглухо. Ван Чэнь подъехал к городской стене уже в сумерках. Убедившись, что ворота закрыты, он повернул коня к постоялому двору. При виде гостя в военном платье с самострелом и мечом у пояса хозяин бросился к нему навстречу и почтительно произнес:

— Добро пожаловать, господин начальник! Садитесь!

Пока хозяин распоряжался насчет чая для гостя. Ван Фу развьючил коня и перенес поклажу в дом.

— Хозяин! — крикнул Ван Чэнь. — Отведи мне комнату удобную и покойную!

— У меня много комнат для гостей, господин может выбрать любую, какая больше понравится.

Хозяин зажег лампу и повел Ван Чэня за собою. Ван Чэнь облюбовал комнатку почище, велел отнести туда все свои вещи и задать корму коню.

— Господин начальник! — обратился к Вану слуга, входя в комнату. — Не угодно ли выпить вина?

— Если хорошее, подай, пожалуй, двойной чайник. И блюдо говядины. То же самое подашь моему человеку.

Слуга исчез. Ван Чэнь тоже вышел из комнаты.

— Господин начальник! — снова вырос перед ним слуга. Он нес вино и блюдо с мясом. — Прикажете отнести в комнату или будете кушать тут?

— Оставь здесь!

Слуга поставил на стол вино и закуску, Ван сел. Ван Фу стал наливать своему господину вино. Ван успел осушить две или три чарки, когда в комнате появился хозяин.

— Откуда изволили прибыть, господин начальник? — спросил он.

— Из Южноречья.

— А по выговору вы на южанина не похожи.

— Да, ты прав. Прежде я жил в столице, но когда начался мятеж Ань Лушаня и наш император удалился в Сычуань, я был принужден бежать вместе с семьею на юг. Теперь я узнал, что мятежников усмирили, а Сын Неба вернулся в столицу, и вот решил приехать, чтобы привести в порядок дом и хозяйство, а потом уже и семью заберу. В военное же я оделся для того, чтобы отпугнуть лихих людей на дорогах.

— О, так мы земляки! — обрадовался хозяин. — Я тоже все это время скрывался в деревне. Еще года нет, как вернулся.

Земляки ощутили взаимное доверие и принялись рассказывать друг другу о бедах, какие выпали им на долю во время скитаний.

Как прежде, высятся громады гор,

Бежит река с журчанием веселым,

Но жителей и половины нет —

И ты проходишь по безлюдным селам.

Они были увлечены и поглощены своею беседою, когда за спиной у них вдруг раздался голос:

— Хозяин! Свободные комнаты есть?

Хозяин обернулся — у дверей стоял какой-то незнакомец.

— Найдутся. А сколько вас?

— Я один.

— Извини, но я не могу тебя принять, — промолвил хозяин, разглядев, что у пришельца нет с собой даже котомки.

— Это почему же? Боишься, я не заплачу? — обиделся незнакомец.

— Нет, не потому. Начальник гарнизона, господин Го, издал приказ, чтобы ни в одной столичной гостинице, дальней или ближней — безразлично, незнакомцев на постой не принимали. Кто ослушается приказа и пустит к себе незнакомого человека, того ждет суровое наказание. Особенно строго у нас стало с тех пор, как Ши Сымин снова поднял мятеж. У тебя с собою ничего нет, сам ты мне не знаком — я не могу оставить тебя ночевать.

— Ах вот в чем дело?! Да ведь я слуга самого господина Го, меня зовут Хуэр! Я ездил по делу в Фаньчуань, не успел вернуться засветло и теперь прошу у тебя пристанища. Вот почему я без вещей. Если ты не веришь, давай завтра утром сходим вместе к городским воротам, и ты спросишь у охранников. Меня все знают!

Имя Го оказало должное действие на хозяина, и все подозрения его мигом исчезли.

— Не сердись, любезный! Я ведь не знал, что ты служишь у господина Го. Пойдем, я покажу тебе твою комнату, и ложись отдыхать.

— Погоди! Я сильно проголодался. Неси сюда вина и закуски! — И, помолчав немного, Хуэр добавил: — Вина принеси простого — у меня сейчас пост.

Заказав ужин, незнакомец подошел к столу, за которым сидел Ван Чэнь, и занял место напротив. Слуга подал ему вино и закуску. Ван Чэнь обратил внимание на то, что незнакомец все время прикрывает рукавом халата левый глаз: глаз, по-видимому, болел, и бедняга Хуэр очень страдал.

— Со мною приключилась беда, хозяин, — сказал гость. — Чуть было глаза сегодня не лишился.

— Как же это произошло? — спросил хозяин.

— На возвратном пути из Фаньчуаня я увидел в лесу двух лисиц. Они дрались, катались по земле и рычали. Я надумал их поймать и бросился к ним, да вот споткнулся и упал. Лисы убежали, а я чуть не ослеп.

— Теперь понятно, почему ты закрываешь глаз рукавом, — заметил хозяин.

— Сегодня я тоже повстречал двух лисов и тоже как раз за Фаньчуанем, — вмешался в разговор Ван.

— Ну и как, поймали? — поспешно спросил Хуэр.

— Они сидели в лесу и читали какую-то книгу. Я выстрелил в того, который держал книгу, и попал ему в левый глаз. Он бросил книгу — и бежать. Книгу подхватил второй. Я снова выстрелил и попал ему в морду. Этот тоже убежал. Так что поймать их не удалось, но книга досталась мне.

— Поразительно! — воскликнули хозяин и гость в один голос. — Кто бы мог подумать, что лисы умеют читать?

— Что же в этой книге написано? — спросил гость. — Нельзя ли взглянуть?

— Я ничего не мог разобрать! Какие-то хитрые старинные письмена.

С этими словами Ван Чэнь стал шарить в рукаве своего халата. Рассказ наш идет нескоро — на деле же все было гораздо скорее. Рука Вана еще не успела нащупать книгу, как вдруг раздался голос хозяйского внука, мальчика лет шести:

— Дедушка, зачем с вами вместе сидит этот большой кот? Гоните его прочь!

Едва вбежав в комнату, мальчик увидел лиса, он только не знал, как называется этот зверь. Лишь теперь Ван Чэнь сообразил, что перед ним лис, которого он утром ранил в глаз. Мгновенно выхватил он свой меч и замахнулся, чтобы добить лиса, но тот увернулся, отпрянул, волчком закрутился на полу и, приняв свое настоящее обличье, выскочил на улицу. Ван, с мечом в руке, — за ним. Пробежав с десяток домов, лис внезапно шмыгнул куда-то под стену и пропал. Искать в темноте было бесполезно, и Ван Чэню пришлось вернуться ни с чем. Ему навстречу уже спешили с фонарями хозяин и Ван Фу.

— Убежал? Ну и ладно! — сказал хозяин.

— Если бы не твой внук, эта гнусная тварь утащила бы книгу.

— Да, лисы — коварные и хитрые твари, — заметил хозяин. — Вряд ли они так просто оставят вас в покое.

— Я буду настороже. Теперь я знаю, чего мне ждать, и, если кто будет пытаться меня обморочить, значит, это он, лис. Тут я и хвачу его мечом! — сказал Ван.

Они вошли в дом. Другие, услыхав об удивительном происшествии, вышли из своих комнат и засыпали Ван Чэня вопросами. Они до тех пор обсуждали случившееся, пока у них не заболели языки. Ван Чэнь закончил ужин и отправился в свою комнату отдыхать. «Наверно, эта книга волшебная, раз он так за нею гонится! На все готов, даже рану свою не жалеет», — подумал он, ложась, и проникся еще большим уважением к таинственной книге. В третью стражу послышался сперва стук в ворота, а потом громкий голос:

— Немедленно верни нам книгу, и мы щедро тебя отблагодарим. А не вернешь — пожалеешь!

Ван Чэнь пришел в ярость. Он накинул халат, схватил меч и тихо, чтобы никого не потревожить, вышел из дому. Ощупью нашел он ворота, но тут оказалось, что хозяин запер их на замок. «Пока буду звать хозяина, эти оборотни убегут, и я опять до них не доберусь, только всех постояльцев перебужу и обозлю, — думал Ван Чэнь. — Придется стерпеть и дождаться утра. Утром что-нибудь придумаю». Ван Чэнь отправился спать, а лисы еще долго кричали у ворот. Эти вопли слышали и остальные постояльцы. Утром они пришли к Ван Чэню и дружно советовали ему вернуть книгу лисам.

— Ну зачем она вам, если вы в ней не понимаете ни единого знака? Лучше отдайте книгу, не то как бы они и вправду не устроили вам какую-нибудь ужасную пакость. Тогда раскаиваться будет поздно.

Будь у Ван Чэня достаточно благоразумия, он, конечно, внял бы этим советам и вернул книгу, и па этом, может быть, вся история и закончилась бы. Но Ван был безрассуден и упрям. Он не захотел послушаться добрых увещаний, и — как вы скоро узнаете — лисы едва его не довели до нищеты. Вот уж поистине верно говорится в стихах:

Разумным не пренебрегай советом —

Подчас твое спасенье только в этом.

После завтрака Ван Чэнь расплатился за ночлег, сложил свои вещи и, вскочив на коня, направился в город. Кругом лежали развалины, улицы были пустынны, от былой пышности и живости столичного города не осталось и следа. Подъехав к тому месту, где когда-то стоял его дом, Ван Чэнь увидел лишь груду мусора. Жестокая скорбь охватила юношу: выходит, что он бездомный и что первым делом надо найти хоть какую-то кровлю, под которой можно сложить и оставить вьюки с поклажей! Кое-как с этим покончив, он отправился на розыски своих родственников. Их оказалось в столице совсем немного. Каждый рассказал о своих злоключениях, и в наиболее печальных местах слушатели утирали набегавшие на глаза слезы.

— С радостной надеждой возвращался я в родные края, но мой дом разрушен, и мне теперь негде даже приклонить голову, — проговорил Ван.

— Да, многие семьи испытали неисчислимые бедствия, — говорили родственники. — Родители оказывались на юге, дети — на севере, иные попали в плен, иные и вовсе погибли. Впрочем, и нам здесь нелегко было дожить до этих дней: все время мы словно ходили по лезвию бритвы. Тебе еще повезло: твоя семья цела и ты лишился только дома, но земля — благодаря нашим заботам — осталась в неприкосновенности. Если ты думаешь вернуться, надо лишь восстановить себя в правах владения — и ты станешь богачом!

Ван поблагодарил родственников и простился с ними. Вскоре он купил дом и всю необходимую домашнюю утварь, а земли свои отдал в аренду надежным людям.

Прошло около двух месяцев. Однажды, выйдя из своего нового дома, Ван Чэнь увидел человека в траурном платье; за плечами у него висела котомка. Шел он удивительно быстро, словно не по земле шагал, а летел по воздуху, и скоро был уже рядом с Ваном. Ван с изумлением обнаружил, что это не кто иной, как их слуга Ван Люэр.

— Ван Люэр! — воскликнул он в тревоге. — Откуда ты? Почему на тебе такое платье?

— Вот вы, оказывается, где живете, господин! Я уже с ног сбился, разыскивая вас!

— Постой! Постой! Ответь мне прежде всего, почему ты в трауре?

— Вот письмо, прочтите — и все узнаете!

Они вошли в дом. Слуга сиял котомку с плеч и достал письмо. Ван Чэнь распечатал его, развернул и увидел почерк матери.

«Сын мой!

После того как мы с тобою расстались, до нас дошли слухи о новом мятеже Ши Сымина. Эти вести повергли меня в тяжелую тревогу, и я захворала. Ни врачи, ни знахарки помочь мне не в силах. В любой миг я могу отойти в иной мир. Но не это огорчает и волнует меня: я пожила достаточно, мне уже за шестьдесят. Меня тревожит и печалит другое: из-за всех этих смут, которые мне довелось увидеть в старые мои годы, я умру одна и на чужбине и мои сыновья не проводят меня в дальний путь. Мы родом из земли Цинь[315], и я не хочу, чтобы меня погребли в чужих краях. Силы мятежников, однако же, велики! Защитники столицы могут не выстоять — как это уже и случилось однажды, — а потому жить в Чанъани опасно. Много дней подряд думала я об этом и решила так: лучше всего будет, если ты продашь остатки нашего разоренного имущества в столице и на эти деньги устроишь мои похороны. Когда же ты погребешь мои останки на родине, то возвращайся на юг. Земли здесь тучны, а люди добры и отзывчивы. Помни только, что всякое начало трудно, и будь осмотрителен. Раньше, чем окончится война, о возвращении в Чанъань и думать не смей. Если ты не исполнишь мой приказ и попадешься в руки мятежникам, некому будет приносить жертвы предкам, и я откажусь от тебя, когда мы встретимся у Желтых Источников. Запомни хорошенько эти мои слова!»

Прочитав письмо, Ван Чэнь упал на землю и зарыдал.

— Я думал приехать в столицу, уладить дела, а потом перевезти сюда всю семью! Никак я не ожидал, что тревога обо мне сведет матушку в могилу! Если бы знать заранее — не поехал бы я сюда, остался бы на юге!

Немного успокоившись, он обратился к Ван Люэру:

— Скажи, а что еще мать говорила перед смертью?

— Да все то же самое. Наказывала не тратить сил в столице — все равно, дескать, имущество ваше здесь разорено, и если даже его вернуть, можно снова всего лишиться в один миг из-за Ши Сымина. Еще старая госпожа говорила, что вы должны побыстрее закончить дела и заняться ее похоронами. А потом, после похорон, должны вернуться в Ханчжоу. Она сказала, если вы не исполните ее наказа, она не будет чувствовать себя спокойно в загробном мире.

— Могу ли я нарушить последнюю волю моей матушки! — воскликнул Ван. — Тем более что мысли ее очень правильные и здравые: на севере продолжается война, на юге жизнь гораздо спокойнее.

Ван Чэнь тут же заказал себе траурное платье, поставил поминальную таблицу и послал слуг привести в порядок семейное кладбище. Одному из приятелей он поручил безотлагательно заняться продажею его земли.

Прошло два дня, и Ван Люэр сказал хозяину:

— Господин, на постройку могильного склепа уйдет не меньше месяца, а близкие, наверно, беспокоятся. Может, мне лучше выехать вперед, чтобы они не тревожились?

— Я уже и сам об этом думал.

Ван Чэнь написал письмо домой и дал слуге деньги на дорогу.

— Прощайте, хозяин, — сказал Ван Люэр. — Заканчивайте поскорее дела, не задерживайтесь здесь.

— Нечего мне напоминать. Если бы только было возможно, тотчас умчался бы домой!

Ван Люэр, успокоенный, отправился в путь.

Между тем родственники Ван Чэня уже узнали о печальном событии и пришли выразить свое соболезнование. Все они советовали Вану не торопиться с продажею, но Ван, помня только наказ матери и ничего больше в рассуждение не принимая, не послушался и отдал прекрасную землю за полцены, а еще дней через двадцать, когда могила на кладбище предков была готова и все приготовления завершены, Ван сложил свои пожитки и вместе со слугою покинул столицу. Увы! Как о нем не пожалеть!

С печальной душой он покинул Чанъань,

Бедою гоним и войною,

И, словно бегущий к востоку поток,

Стремился в селенье родное.

Не сможет утешить он старую мать.

Ночные страшны сновиденья.

И слезы сыновние горько текли

Вдали от родного селенья.

Оставим пока Ван Чэня и вернемся к его семье. Мать и жена его, узнав о новой смуте на севере, день и ночь вспоминали о своем Ване и корили себя за то, что не удержали его дома. Прошло три месяца, и в один прекрасный день слуги доложили, что из столицы приехал Ван Фу с письмом. Гонца тотчас же привели в хозяйские покои. Ван Фу низко поклонился и передал письмо. Левый глаз у Ван Фу был выбит, и женщины это, разумеется, заметили, но расспрашивать, как получил он это увечье, не стали: не до того им было. Они поспешно распечатали письмо и прочли следующее:

«Расставшись с вами, я благополучно проделал весь путь и прибыл в столицу. К величайшей своей радости, я обнаружил, что наше имущество совершенно не пострадало. Но, пожалуй, еще больше меня обрадовала встреча с другом, инспектором Ху. Он представил меня министру Юаню; господин Юань отнесся ко мне с большим участием и предложил должность на севере. Назначение уже получено, и мне надо в кратчайший срок отправляться к месту службы, а потому я посылаю к вам Ван Фу, чтобы он привез вас ко мне. Прошу вас, продайте наш дом и землю и как можно скорее приезжайте в столицу. Об условиях не торгуйтесь, главное — не терять времени. На этом кончаю, ведь мы скоро увидимся. С глубочайшим поклоном ваш сын

Чэнь».

Когда женщины дочитали письмо до конца, они едва не заплакали от радости.

Наконец старая госпожа вспомнила и о слуге.

— А что с твоим глазом, Ван Фу? — спросила она.

— Ох, госпожа! Ехал я верхом, задремал и свалился с седла. Вот и потерял глаз.

— Ну а что столица? Та же, что прежде, или нет? Родичи все уцелели?

— Города не узнать, почти весь разрушен. Из родичей ваших осталось несколько семей. Одни убиты, другие в плен попали, а кто убежал в дальние края. Многих ограбили, сожгли дома, землю отобрали, и только ваш дом и земля нисколько не пострадали.

Женщины ликовали.

— Какое счастье, — говорили они друг другу. — Все наше добро в целости и сохранности, а Чэнь получил должность. Нас хранит Великое Небо и предки! Как мы им благодарны! Перед отъездом надо будет совершить благодарственное моление и просить о счастии и процветании в будущем!

— А кто этот инспектор Ху? — спросила мать.

— Это приятель нашего господина, — отвечал Ван Фу.

— Что-то никогда не слышала от него такой фамилии…

— Может быть, это один из новых друзей? — предположила жена Ван Чэня.

— Ну да, они недавно познакомились, — поддержал ее Ван Фу.

Они поговорили еще, а потом старая госпожа сказала:

— Ван Фу, ты, верно, устал с дороги. Ступай отдохни, выпей вина, поешь.

На другой день Ван Фу снова явился к госпоже.

— Госпожа! — сказал он. — Чтобы закончить все дела, вам потребуется несколько дней, а господин сейчас один в столице, присмотреть за ним некому. Может, мне лучше поехать вперед? Я привезу ему письмо от вас, приготовлю дом к вашему приезду, а потом мы все отправимся к месту его новой службы.

— Это ты верно рассудил, Ван Фу, — согласилась старуха.

Она написала письмо, дала слуге денег на дорогу, и Ван Фу уехал. После его отъезда госпожа Ван продала землю и даже всю домашнюю утварь, оставив лишь драгоценности и кое-что из одежды. Боясь задержать сына, она не торговалась и продавала все за полцены. Затем она пригласила монаха совершить моление и, выбрав благоприятный для отъезда день, наняла лодку.

И вот лодка тронулась в путь. Миновав Ханчжоу, путники оставили позади округа Цзяхэ, Сучжоу, Чанчжоу и выехали на просторы Янцзы. Слуги, довольные тем, что их господин получил высокую должность, едва не плясали от радости.

Родные от смуты бежали на юг —

В дальних краях им скитаться;

Кто знает, что к ним вдруг прибудет гонец

С веселою, благостной вестью?

Домой возвращаясь, ликует семья,

И радостны все домочадцы:

Ведь скоро их встретит столица, почет,

Ведь скоро подъедут к предместью.

Теперь снова обратимся к Ван Чэню. Покинув столицу, он отправился на юг и скоро добрался до Янчжоу. Вещи он приказал перенести в гостиницу, а коня, который больше ему не понадобится, продать. После ужина он велел Ван Фу сходить на пристань и нанять лодку, а сам сел на скамейку подле ворот, присматривая за своими вещами и разглядывая проплывающие мимо лодки. Среди прочих он приметил идущее вверх по реке суденышко: с палубы его доносился смех и громкие песни. Это веселились слуги, числом пять или шесть. Когда же лодка стала подходить к берегу, Ван Чэнь с величайшим изумлением узнал в этих веселых слугах своих домочадцев. «Почему они здесь? Куда держат путь на этой лодке? — недоумевал Ван. — Не иначе как после смерти матери перешли на службу к другим господам». Пока он так терялся в догадках, занавес на дверях каюты откинулся, и оттуда выглянула девушка, в которой Ван узнал свою служанку.

— Странно! Очень странно! — воскликнул Ван Чэнь и хотел было окликнуть девушку, но тут его заметили с лодки.

— Господин! Как вы сюда попали? — закричали слуги. — И почему вы в трауре?

Лодочнику приказали немедленно причаливать. На шум вышли из каюты мать Ван Чэня и его супруга. Увидев, что мать жива и здорова, Ван поспешно снял траурное платье и переоделся. Как только лодка причалила, слуги подбежали к Ван Чэню. Ван велел им перенести свои вещи из гостиницы на лодку, а сам бросился к матери. Тут на глаза ему попался Ван Люэр, который стоял на носу. Недолго думая Ван Чэнь схватил слугу за шиворот и принялся его колотить.

— За что ты его бьешь? — вскричала мать, выходя из комнаты. — Он ни в чем не виноват!

Ван Чэнь бросил слугу и поклонился.

— Как не виноват?! Этот пес доставил мне в столицу ваше письмо и соврал, будто вас нет в живых! Из-за него я нарушил долг сыновней почтительности!

— Что ты говоришь? Он все время был с нами!

— Как же мог он возить письмо к тебе в столицу? — удивились обе женщины.

— Месяц назад он привез письмо, где сообщалось о кончине матушки. — И Ван пересказал содержание письма, которое получил из рук Люэра. — Два дня спустя я отправил его назад, чтобы вы не тревожились обо мне. Я продал дом, землю и остальное имущество и выехал на юг. А вы говорите — «был с вами»!

— Что за чудеса! Неужели у Ван Люэра есть двойник? — восклицали все в большом изумлении.

Эта мысль показалась самому Ван Люэру настолько нелепой, что он даже рассмеялся.

— Ничтожный и во сне не ездил в столицу! — промолвил он.

— А ну-ка, покажи мне письмо, — потребовала мать. — Я посмотрю, мой ли это почерк!

— Если бы не ваш, я бы не поверил, — сказал Ван Чэнь, доставая письмо из узла с вещами.

Но на листе бумаги вообще не было ничего написано — ни единого иероглифа! Ван Чэнь сперва остолбенел от изумления, а потом принялся вертеть листок в руках.

— Ну, где же письмо? Покажи, — повторила мать.

— Фу-ты! Вот наваждение! Было очень длинное письмо, а теперь — чистый лист бумаги!

— Ерунда! — решительно объявила мать. — С самого твоего отъезда мы ни разу тебе не писали, и только на днях, когда Ван Фу привез твое письмо, где ты просишь нас приехать в столицу, я отослала его назад с ответом. А ты толкуешь о Ван Люэре, который якобы тебя обманул! И еще утверждаешь, будто письмо превратилось в лист чистой бумаги! Что ты плетешь?!

Сообщение о том, что Ван Фу приезжал домой, повергло Ван Чэня в еще большее смятение.

— Ван Фу все время был со мною в столице и сюда приехал вместе со мною. Я не посылал его к вам, матушка, и не просил вас приезжать ко мне.

— Это уж и вовсе неслыханно! Опомнись! — вскричала мать. — Месяц назад Ван Фу привез нам твое письмо. Ты писал, что наше имущество в столице цело и что ты встретил какого-то инспектора Ху, который представил тебя министру Юаню. Через министра ты получил должность на севере. Ты велел продать наше имение на юге и немедленно отправляться в столицу, чтобы потом вместе с тобой ехать к месту твоей службы. Мы тотчас исполнили твой наказ и, наняв лодку, поплыли на север. Как же ты говоришь, что Ван Фу был все время с тобою?!

— Чудеса, да и только! Какой еще инспектор Ху? Какой министр Юань? Что за должность? Я и не думал приглашать вас в столицу!

— Выходит, по-твоему, и Ван Фу был не настоящий? — спросила мать и велела позвать слугу.

— Он пошел нанимать лодку и скоро вернется, — сказал сын.

Слуги сгрудились на носу лодки и скоро увидели вдалеке Ван Фу. На нем было траурное платье. Слуги замахали руками, стали кричать.

— Как вы сюда попали? — воскликнул удивленный Ван Фу, узнав друзей.

Когда он подошел поближе, все убедились, что это не тот Ван Фу, который приезжал месяц тому назад. У того Ван Фу левый глаз вытек, у этого оба глаза были на месте и блестели, как бронзовые колокольчики.

— Ван Фу! — закричали все в один голос. — Когда ты приезжал к нам, ты был крив на один глаз. Как же получилось, что оба глаза у тебя снова целы?

— Тьфу! — Ван Фу сплюнул в сердцах. — Сами вы, видно, безглазые! Когда это я к вам приезжал? Хотите беду на меня накликать, чтобы я и вправду окривел!

Все засмеялись.

— Произошла удивительная история! Иди скорее в каюту, тебя зовет старая госпожа. Только не забудь скинуть траурное платье!

— Старая госпожа? — с трудом выговорил Ван Фу. — Да разве она жива?

— А то как же!

Ван Фу не поверил и, не снимая траурной одежды, пошел в каюту.

— Что за наважденье! — воскликнула госпожа Ван, протирая свои ослабевшие от старости глаза. — Тот Ван Фу был крив, а у этого глаза целехоньки! Значит, в тот раз приезжал не Ван Фу!

Старуха поспешно достала письмо — на нем ни единой черточки, лист совершенно чистый. Мать и сын не знали, что и думать. Они не могли понять, кто выдавал себя за Ван Люэра и Ван Фу. И кому понадобилось разорять семью двойным обманом — разом и в столице, и на юге. Им представлялись уже новые беды, и все испытывали страх и тревогу.

Долгое время Ван Чэнь сидел молча, в глубокой задумчивости. В голове его теснились самые разные мысли и подозрения. И вдруг он вспомнил, что мнимый Ван Фу был крив на левый глаз. Тут его осенило.

— Понял! Понял! — закричал он. — Эти гнусные твари сыграли со мною злую шутку!

В ответ на недоуменные расспросы матери Ван Чэнь рассказал, как он подстрелил двух лисов и отнял у них книгу, и как потом один из лисов обернулся человеком и хотел выманить у него книгу, и как ночью оборотни явились снова и даже стучались в ворота.

— Я-то считал, что эти твари способны лишь на безобидный обман, кто мог предполагать, что они так злобны и коварны! — закончил он свой рассказ.

Слушая его, все щелкали от изумления языком и покачивали головой.

— Да, лисы-оборотни очень опасны! — сказал кто-то. — Подумать только, какая хитрость: появились в двух местах сразу, да еще так далеко друг от друга! И почерки подделали, и человеческое обличье приняли! Если бы вы заранее знали, что из этого выйдет, вы бы, конечно, вернули им книгу!

— Как бы не так! Я этим наглым тварям не уступлю, — сказал Ван. — Не видать им этой книги, никогда не видать! А если они снова посмеют мне пакостить, я сожгу их бесовскую писанину!

В разговор вмешалась жена Вана:

— Все это пустые разговоры! Давайте-ка лучше обсудим наши дела. Как нам теперь быть? Ведь мы оказались между небом и землей.

— Да, я продал все наше имущество в столице, и жить нам в Чанъани негде. К тому же и путь на север неблизкий. По-моему, лучше нам вернуться на юг.

— А там где мы будем жить? — спросила старая Ван. — Ведь у нас и на юге не осталось ни земли, ни дома.

— Найдем себе какое-нибудь жилье, а потом решим, что делать, — ответил сын.

Лодка повернула назад и поплыла на юг. Настроение у всех переменилось. Еще недавно слуги словно бы горели огнем, а теперь они были точно ледышки. Они походили на кукол с оборванными тяжами. Руки и ноги бессильно повисли, с языка не сорвется ни словечка. Точь-в-точь по пословице: «Собирались — веселились, возвращались — прослезились».

Как только они прибыли в Ханчжоу, Ван Чэнь со слугами сошел на берег. Сняли дом неподалеку от прежнего их жилища, купили новую утварь. Когда с этими неотложными заботами было покончено, слуги перенесли вещи из лодки в дом, а Ван Чэнь привел мать и жену. Стали подсчитывать убытки, и оказалось, что потеряна половина прежнего состояния. Это известие повергло всех в уныние, даже в отчаяние — никто не хотел выходить из дома.

Возвращение семьи Ван немало удивило соседей. Когда Ван Чэнь поведал о том, что с ними случилось, диковинная эта история стала передаваться из уст в уста, и скоро о ней знала чуть ли не половина жителей Ханчжоу.

Однажды Ван Чэнь сидел дома и присматривал за слугами, которые убирали комнаты. Вдруг во двор вошел незнакомец с горделивою осанкой, в богатой одежде. Как же он выглядел, этот незнакомец? А вот как:

В высокой черной шляпе он гордо входит в дом,

На нем халат зеленый с лиловым кушаком.

И яшмовые кольца, свисая с кушака,

Его концы колышут, качаются слегка.

Чулки как снег, а туфли — багровы, как закат;

Спокоен взгляд пришельца, и рот надменно сжат.

Быть может, небожитель покинул облака?

А может быть, правитель пришел издалека?

Когда он появился на пороге, Ван Чэнь с удивлением обнаружил, что это родной его брат Ван Цзай собственной персоной. Ван Цзай подошел поближе, отдал поклон и промолвил:

— В добром ли здравии пребываешь, уважаемый брат, с той поры, как мы расстались?

Ван Чэнь отдал ответный поклон.

— Как ты нашел нас? — спросил он в свою очередь.

— Я побывал в столице и увидел, что на месте нашего старого дома — пустырь. Мысль о том, что все вы погибли, привела меня в отчаянье. Но потом я разыскал наших родичей и узнал, что вы, спасаясь от бедствий войны, бежали на юг. Мне рассказали, что совсем недавно ты приезжал в столицу, чтобы выяснить, что сталось с нашим имуществом, но вскоре получил известие о смерти матери и тут же уехал обратно. Услыхав об этом, я той же ночью пустился в путь. Сперва я разыскал ваше прежнее жилище, и соседи объяснили мне, где вас найти. От них же я узнал, что матушка жива и здорова, а потому вернулся к своей лодке, переменил платье, и вот я здесь. Но где же матушка? Почему вы перебрались в эту лачугу?

— Долго рассказывать, брат! Ступай поздоровайся с матушкой, а потом я тебе все объясню.

Ван Чэнь повел брата в заднюю половину дома. Матери уже успели сообщить о приезде сына. Неожиданное появление Ван Цзая очень обрадовало старуху. Она поспешно вышла из своей комнаты навстречу гостю. Ван Цзай поклонился до земли.

— Сынок! — сказала мать, когда он встал с колен. — Я дни и ночи думала о тебе. Здоров ли ты? Все ли у тебя благополучно?

— Спасибо, матушка, спасибо. Я все тебе расскажу, только не сейчас: сперва надо поздороваться с невесткой.

В этот миг появилась жена Ван Чэня со служанками. Когда с поклонами и приветствиями было покончено, Ван Цзай взял брата под руку и направился в залу. Следом за ними пошла старая госпожа.

— Брат! — сказал Ван Цзай. — Начинай ты. Что же здесь у вас стряслось?

Ван Чэнь обстоятельно, ничего не пропуская, рассказал, как он подбил двух лисов в Фаньчуани и как лисы ему отомстили.

— Вот, оказывается, в чем дело, — с расстановкою проговорил Ван Цзай. — Ну, на лисов нечего пенять. Виноват один ты, ведь это ты отнял у них книгу! И зачем тебе понадобилось в них стрелять? Они сидят в лесу и читают, ты едешь мимо — у каждого свое дело, друг другу никто не мешает. И потом, это происшествие в гостинице! Лис был так тяжело ранен, а все-таки пришел за своей книгой, — значит, она ему очень нужна. А ты, вместо того чтобы вернуть похищенное, стал еще проклинать и поносить зверей почем зря, погнался за лисом с мечом! Ночью тебя снова умоляли вернуть книгу — ты снова ни в какую. Да на что она тебе? Ведь ты-то в ней все равно ничего не смыслишь! И вот пожалуйста — последствия твоего упрямства! Ты сам виновник своей беды.

— И я ему то же самое толковала, — сказала старая госпожа. — Зачем нам эта книга? Одно горе из-за нее!

Ван Чэнь молча слушал упреки брата и матери. Душа его была в смятении.

— Книга-то хоть большая? И какими знаками писана? — спросил Ван Цзай.

— Книжонка совсем тощая, а письмена незнакомые — я ни единого знака не разобрал!

— Покажи-ка мне.

— Да, да, — сказала мать, — покажи книгу брату. Может, он разберет, что в ней написано.

— Ну, это едва ли. Просто хочется взглянуть на диковинку!

Ван Чэнь вышел и через минуту вернулся с книгой.

— Да, письмена непонятные, — промолвил Ван Цзай, перелистывая книгу от начала до конца.

Вдруг он поднялся с места и выбежал на середину залы.

— Слушай внимательно, Ван Чэнь! Ван Люэр, который к тебе приезжал, — это был я. Теперь Небесная книга вернулась к нам, и мы больше не станем тебя тревожить. Живите спокойно!

И с этими словами гость бросился к двери.

— Стой! Стой, гнусная тварь! — Не помня себя от ярости, Ван Чэнь ринулся следом и успел схватить оборотня за халат. Но лис улепетывал очень быстро, а Ван Чэнь рванул халат слишком сильно: послышался треск, и в руках Ван Чэня остался изрядных размеров лоскут. А лис тем временем встряхнулся, сбросил с себя остатки разорванного халата и, — приняв свой истинный облик, пустился наутек, словно стрела из лука. Ван Чэнь со слугами выбежали на улицу, но, как ни озирались они, как ни оглядывались, лиса нигде не было видно.

Трижды обманывали Ван Чэня оборотни. Они разорили его, жестоко над ним надсмеялись и, наконец, выкрали книгу!

Ван Чэнь скрипел зубами от бешенства. Он все озирался по сторонам, ища глазами мерзкое животное, и вдруг заметил слепого даоса. Монах стоял под карнизом дома напротив.

— Не знаешь, куда побежал лис? — спросил его Ван.

— На восток, — ответил слепой и показал рукой. Ван Чэнь и слуги помчались со всех ног, но не пробежали они и пяти домов, как позади раздался крик.

— Эй, Ван Чэнь! — кричал слепой даос. — Это я, тот самый Ван Фу! И братец твой Ван Цзай тоже здесь.

Погоня круто повернула назад. Два лиса прыгали, кривлялись и показывали книгу. Ван Чэнь помчался обратно, но и оборотни мешкать не стали. Пробегая мимо своего дома, Ван Чэнь услыхал слова матери:

— К чему ты гонишься за ними, Ван Чэнь? Причина наших бедствий наконец исчезла, и прекрасно, я очень рада. Иди домой!

Ван Чэнь так весь и кипел от злости, но ослушаться матери не посмел. На глаза ему попалась одежда лиса. Ван Чэнь наклонился, поднял халат, и тут со всею одеждой оборотня произошли странные перемены. Вы спросите какие? А вот какие:

Вместо шляпы лег у ног

Высохший листок,

Сплетены из ивняка

Кольца кушака.

Стал халат пустою драной

Кожурой банана,

Стали тряпками чулки —

Белые клочки,

Туфли стали вдруг сырою

Сгнившею корою.

— Да, воистину сила оборотней безгранична, — в изумлении и страхе воскликнули все, кто был этому свидетелем. — Где сейчас молодой господин, неизвестно, но изобразили они его на диво!

От всех этих потрясений Ван Чэнь заболел и слег, и госпожа Ван вызвала к нему лекаря. Но это уж к нашему рассказу прямого касательства не имеет.

Через несколько дней в зале заметили, что в дом входит какой-то человек. Это был Ван Цзай, одетый в точности так же, как незадолго до того оборотень: черная шелковая шляпа и атласный халат.

— Лис пришел! — завопили слуги, решив, что снова явился оборотень.

Живо схватили они кто дубину, кто просто палку и накинулись на «оборотня».

— Вы что, спятили? — воскликнул Ван Цзай. — Или хозяина не узнали? Скорее известите матушку!

Но никто словно бы и не слыхал его слов. Удары посыпались градом. Видя, что дело принимает недобрый оборот, Ван Цзай рассвирепел. Он выхватил у одного из нападающих дубину, и она с таким проворством запрыгала по спинам и головам чересчур ретивых слуг, что они мигом разбежались и попрятались.

— У, гнусная тварь! — бранились они, не смея выглянуть из-за двери. — Ты ведь уже унес свою книгу! Зачем опять пришел?

Слов этих Ван Цзай не понял и в бешенстве снова бросился на слуг, а те, спасаясь от ударов дубины, поспешили укрыться внутри дома. Крики слуг уже давно достигли слуха старой госпожи Ван. Теперь она вышла из своей комнаты.

— Что за шум? Что случилось? — спросила она в тревоге.

— Снова лис в образе молодого господина! Ломится сюда!

— Опять лис? — вскричала старуха, и тут появился Ван Цзай.

Увидев мать, он отшвырнул в сторону дубину и повалился на колени.

— Матушка! Эти невежи набросились на меня с палками и обзывали лисом!

— Так это ты, сынок?

— Конечно, матушка! Кто же еще, как не я!

Тут в дом вошли семь или восемь носильщиков с поклажей. Слуги поняли, что перед ними действительно молодой господин, и стали кланяться и просить прощения. Ван Цзай прежде всего пожелал узнать причину странного их поведения, и мать рассказала ему про оборотней и про книгу.

— От обиды и гнева твой брат заболел и до сих пор не поднимается с постели, — закончила она свой рассказ.

— Значит, Ван Фу, который привез мне письмо в Сычуань, тоже был лисом? — с ужасом спросил Ван Цзай.

— А что было в этом письме? — спросила мать в свою очередь.

— Вы знаете, что я сопровождал императора в Сычуань. Там я поступил под начало Янь У, правителя округа Цзяньнань, и скоро дослужился до генерала. Поэтому, когда император возвратился в столицу, я остался в Сычуани. И вот месяца два назад приезжает ко мне Ван Фу с письмом от Ван Чэня. Брат пишет, что вся семья, спасаясь от смуты, уехала на юг, что вы, матушка, скончались и что он просит меня приехать и помочь отвезти гроб на родину. А Ван Фу сообщил, что у него неотложное дело в столице — надо позаботиться о могилах предков, — и на другой день уехал. Пришлось мне оставить свою должность и немало всякого добра бросить на произвол судьбы! Соседи на прежнем месте сообщили, где вы теперь живете. От них же я узнал, что вы, матушка, здоровы. Тут я снял траур и явился сюда. Я хотел потребовать у Ван Чэня ответа, зачем он меня обманул, послав злую весть. Но чтобы случилась такая невероятная история с оборотнями — этого я уже никак не ожидал!

Ван Цзай вынул письмо — на листе бумаги не было ни одного иероглифа. Мать с сыном не знали, смеяться им или плакать. Потом Ван Цзай и старая госпожа пошли к больному Ван Чэню. Когда Ван Цзай рассказал брату и невестке свою историю, Ван Чэнь чуть не лишился рассудка от огорчения.

— Да, лисы причинили нам много горя, но они привели Ван Цзая домой, благодаря им мы снова вместе. Сочтем это за доброе дело и не будем больше их бранить, — сказала мать.

Ван Чэнь пролежал в постели два месяца, пока наконец не поправился. Теперь он твердо решил остаться жить в Ханчжоу.

Вот почему, уважаемый читатель, в местностях У и Юэ всех обманщиков и по сю пору называют лисами.

Ползет змея, крадется тигр —

Проходит всяк своей дорогой;

Владеет книгой хитрый лис,

И лучше ты ее не трогай.

Был продан дом, и книги нет,

И не было конца мученьям.

Мы будем сотни лет спустя

Смеяться над упрямым Чэнем.

Злоключения хвастуна[316]

Со слабым сильный сладить может просто

Не оттого, что он большого роста.

Конечно, сколопендра меньше змей,

Но и змея-кушак ее слабей.

Нет в целом свете существа настолько сильного, чтобы не нашлось другого существа, превосходящего его силою, а потому лучше не хвастаться ни ростом своим, ни крепостью рук. Красноногую сколопендру, о которой идет речь в стихах, попросту называют стоножкой или стоногим жуком. Змея, о которой здесь говорится, — громадная тварь. С первого взгляда она несколько напоминает длинный кушак. Особенно много таких змей в Линнани. Самые крупные достигают в длину тридцати и даже сорока чжанов. Они часто нападают на людей, и тамошние жители всегда держат под подушкою сколопендру. Как только в комнате появляется змея, сколопендра начинает жужжать. Тут ее выпускают на волю, а она круто сгибает спину, отталкивается от земли и головой и хвостом и взлетает вверх на целый чжан. Миг — и она уже впилась змее в голосу. Ее челюсти стискиваются, словно железные клещи, и она сосет кровь змеи до тех пор, пока та не издохнет.

Что же получается? Огромная, в бадью толщиною, змея становится добычею жучка толщиною в палец и длиною немногим более одного чи! Вот почему и говорили в древности: «Конечно, сколопендра меньше змей, но и змея-кушак ее слабей».

В третий год правления ханьского императора Уди Воинственного прислали ему из западной земли Юэчжиго[317] какого-то зверька с желтым хвостом. Он походил на двухмесячного щенка, а размером был не более дикой кошки. Посол поднес зверька государю.

— Разве это зверь? — презрительно засмеялся император, изумленный жалкою наружностью зверька.

— Государь, сила животного не зависит от его величины, — почтительно возразил посол. — Единорог Цилинь — царь зверей, а ведь он меньше слона. Птица феникс побеждает могучего грифа.

— Ну хорошо, прикажи ему зарычать, — недоверчиво сказал император.

Посол поднял палец — зверек облизнулся, мотнул головой и вдруг взревел так, точно в небе ударил гром. Глаза его сверкали ослепительным блеском и словно бы метали молнии. Государь Воинственный скатился со своего золотого трона и, зажав уши, задрожал от страха, а вельможи и дворцовая стража побросали оружие на землю.

Владыка был разгневан. Он повелел отправить зверька в императорский зверинец и бросить его на съедение тиграм. Но когда служители зверинца, исполняя приказ государя, поднесли зверька к загону с тиграми, свирепые хищники испуганно сбились в кучу, а потом припали к земле в почтительном поклоне. Об этом доложили императору. Тот разгневался еще больше и велел убить зверька. Но на другой день оказалось, что и посол и дар, который он привез, исчезли без следа.

Как ни свирепы тигры, но они испугались маленького зверька. Так и среди людей. Сила человека, его ум и искусство не знают границ. Поэтому часто повторяют:

Какой бы ни был ты силач,

Найдутся посильней,

Так не кичись же пред людьми

Ты силою своей.

В давние времена жил один человек. Имени его мы не помним и откуда он был родом — тоже, а знаем только, что не было никого, кому бы он уступал силою или ратным искусством. Вдобавок к этому он отличался отвагою и благородством, и если видел несправедливость, то всегда приходил на помощь слабому и обиженному!

Однажды он отправился в столицу держать экзамены на военный чин. Надеясь на свою силу, он не взял с собою слуг и поехал совсем один — на прекрасном скакуне, вооруженный коротким мечом да луком со стрелами; стрелы были вложены в колчан, а колчан привязан к поясу. По пути он стрелял зайцев и фазанов и кормился своею добычею; в сумерках останавливался на постоялых дворах и коротал вечер за вином.

Как-то раз он ехал по шаньдунской дороге, внезапно конь помчался галопом, и наш герой не заметил, как проскочил постоялый двор. Через некоторое время он подъехал к небольшой деревушке. Стало уже совсем темно, и продолжать путь не было никакого расчета. Вдруг в одном из домиков отворилась дверь, и в темноту брызнули лучи света. Путник тут же соскочил с коня, взял его под уздцы и подошел к дому. За оградою он увидел довольно просторный дворик, а на дворе — три или четыре больших камня причудливых очертаний. Прямо против ворот стоял дом из трех комнат и два флигелька. Внутри дома путник увидел старуху, которая сучила пряжу. Услышав цокот копыт, хозяйка приподнялась со своего места и спросила: Кто там?

— Матушка! — громко крикнул путник. — Я сбился с дороги. Нельзя ли переночевать?

— Вряд ли вам здесь будет удобно. К тому же сама я не могу вас пустить.

В ее голосе слышалась печаль. Путник насторожился.

— Матушка, — продолжал он, — а где же мужчины? Почему ты одна?

— Я вдова, муж умер много лет назад. Есть у меня сын, но сейчас он в отлучке по торговым делам.

— А невестка у тебя есть?

— Невестка есть, — нахмурилась старуха. — Она-то и распоряжается в доме, да покруче всякого мужчины. Силы она необыкновенной, ничего на свете не боится, а уж вспыльчива!.. Слова поперек не смей вымолвить! Чуть что не по ней — шевельнет пальцем, я и с ног валюсь. Стараюсь, стараюсь ей угодить, да все без толку: то и дело она меня обижает. Вот почему я и сказала, что сама не могу вас впустить.

И старуха горько заплакала.

— Какая несправедливость! — воскликнул гость. От гнева и возмущения глаза его сделались совсем круглыми, а брови встали торчком. — Где эта злодейка, я навсегда избавлю тебя от ее притеснений.

Он привязал коня к камню и обнажил меч.

— Господин, не связывайтесь с ней, — взмолилась старуха. — Знаете, как говорит пословица: «Лучше не стряхивать пыль с главы звезды Тайсуй»[318]? К женским занятиям она не привычна, зато что ни день после обеда уходит в горы ловить оленей или зайцев. Насолим, навялим мы с нею дичины, а после продаем приезжим и выручаем по нескольку связок монет. Возвращается она обыкновенно в первую или во вторую стражу. Если бы не она, жить было бы не на что. Нельзя мне с нею ссориться…

— Всю жизнь я защищаю слабых от несправедливости сильных и помогаю каждому, кто попал в беду. Подумать только, женщина, а до чего дерзка! Но раз она кормит тебя, матушка, я пощажу ее и не стану убивать. — Он вложил меч в ножны. — Я только проучу ее, собью с нее спесь!

— Господин, она скоро вернется, прошу вас, не связывайтесь с нею!

Путник ничего не ответил и, кипя от возмущения, стал дожидаться. Наконец у ворот появилась большая тень, и во двор вошла женщина. За спиной у нее висела туша какого-то зверя.

— Эй, мать! Принеси-ка лампу да разделай добычу.

Женщина швырнула тушу на землю.

— Удачно поохотилась? — робко спросила старуха.

Она поднесла лампу к убитому зверю и отпрянула в ужасе — на земле лежал огромный полосатый тигр. Конь, почуяв запах хищника, испуганно забил копытами и поднялся на дыбы.

— Откуда здесь лошадь? — спросила невестка.

Несмотря на темноту, путник разглядел, что женщина высока ростом и смугла лицом. «Воинственная госпожа!» — подумал он не без робости, вспоминая, как женщина принесла на плечах убитого тигра. Он поспешно отвязал лошадь, отвел ее в сторону и снова привязал.

— Я сбился с пути, и меня застигла ночь. К счастью, я попал в вашу деревню. Увидев, что в вашем доме еще не спят, набрался храбрости и попросился ночевать, — проговорил он, подходя к женщине.

— Эх, мать, какая же ты невежа! У нас дорогой гость, а ты держишь его снаружи, в темноте! — сказала женщина. Она перевела взгляд на гостя и указала ему на убитого тигра: — Сегодня в горах я нашла эту полосатую тварь, и она доставила мне немало хлопот, пока я ее не прикончила. Потому я и задержалась и не смогла выполнить долг хозяйки. Прошу гостя извинить меня!

— Ну что вы, что вы! — воскликнул путник. Вежливость женщины и непринужденность, с которою она говорила, внушали надежду, что она способна прислушаться к разумным советам. Молодая хозяйка вошла в дом и вынесла оттуда стул.

— Мне бы следовало пригласить вас в дом, но мы сейчас одни, и нам нельзя пускать мужчину. Пожалуйста, садитесь.

Она подвинула стол и поставила на него зажженную лампу, потом вернулась во двор, подняла тушу тигра и отнесла на кухню. Очень скоро она появилась снова с чайником горячего вина и большой миской тигриного мяса, только что с огня. Вслед за тем она подала еще вяленую оленину, соленую зайчатину и мясо фазана.

— Кушайте на здоровье, дорогой гость, — промолвила она почтительно.

Гость наполнил чарку и принялся за еду. Насытившись, он сложил руки на груди и сказал:

— Очень вам благодарен за щедрое угощение.

— Не стоит благодарности. Мне очень неловко, что нечем было вас угостить, — ответила она и стала убирать со стола.

Тут-то гость и решил переговорить с хозяйкою и начал так:

— Никогда бы я не поверил, что вы, такая храбрая и такая умная, не совсем ясно видите различие между старшими и младшими.

— Что вам наболтала эта старая ведьма?! — воскликнула невестка.

Глаза ее гневно засверкали, она выпрямилась и отшвырнула тарелку в сторону.

— Нет, она ничего мне не говорила, — поспешил ответить гость. — Просто я заметил, что, когда вы обращаетесь к этой старой женщине, в вашем голосе иногда звучит непочтительность, а этого никак не должно быть между невесткою и свекровью. Я отважился заметить вам это лишь потому, что оценил ваше гостеприимство и другие замечательные качества. Я уверен, что несправедливость вам чужда!

Молодая женщина взяла лампу и потянула гостя за рукав. Они подошли к одному из камней на дворе.

— Сейчас я вам все объясню.

«Если она вздумает морочить мне голову, я ей задам», — решил про себя гость. Женщина оперлась о камень и стала рассказывать о своих неладах со свекровью.

— Вот с чего все началось. Рассудите сами, кто из нас прав, а кто виноват, — закончила она свой рассказ.

С этими словами она рассеянно провела пальцем по камню. Во все стороны брызнули осколки, и на том месте, где прошел ее палец, появилась борозда глубиною более одного цуня. После этого невестка вспомнила еще две вины свекрови — и на камне появились еще две борозды, такие глубокие, будто их выбили зубилом. Лицо гостя сделалось пунцовым, а все тело покрылось холодным потом.

— Да-да, вы правы, правы, — еле выдавил он из себя.

Его отвага исчезла вместе с намерением проучить непочтительную невестку. Он с трудом переводил дыхание, словно на него выплеснули ушат ледяной воды.

Покончив с разговором, хозяйка вынесла гостю деревянный топчан, задала корм коню и ушла в дом. Двери затворились, и свет в комнатах погас.

Всю ночь путник не мог сомкнуть глаз. «Ну и силища! — вздыхал он. — Какое счастье, что я не вступил с нею в схватку, — я был бы теперь уже мертв!» Наутро он оседлал коня, наскоро попрощался и поспешил прочь от места случайного своего ночлега.

С этих пор он сделался куда менее заносчив и самонадеян и уже избегал вмешиваться в чужие дела, понимая, что в любой миг может встретиться с противником сильнее себя и попасть в беду.

А теперь мы расскажем вам о хвастуне, который чрезвычайно гордился своими талантами и способностями и дважды был напуган до полусмерти из-за собственного хвастовства.

Страшится тигра весь звериный род

И почести владыке воздает.

Но присмиреет грозный тигр, едва

Заслышит рык разгневанного льва.

Во времена нынешней династии, в годы Счастливого Успокоения — Цзяцзин, жил в уезде Цсяохэ, что в Хэцзяньской области провинции Чжили, некий Лю Цинь, или, как его еще звали, Лю Дуншань. Он служил старшим сыщиком в сыскном ямыне Пекина. Человек он был незаурядный и в совершенстве владел двумя искусствами — верховой езды и стрельбы из лука. Не было случая, чтобы стрела Дуншаня прошла мимо цели, и оттого он получил прозвище Меткая Стрела. Даже самым хитрым и ловким разбойникам не удавалось выскользнуть из его рук: Лю Дуншань ловил их так же просто, как черепаху в глиняном кувшине. К тридцати годам он успел скопить небольшое состояние и почувствовал, что служба ему прискучила. Тогда он вернулся в свой родной уезд и занялся торговлей.

В один из последних дней года Лю Дуншань пригнал в столицу на продажу десять, не то двенадцать ослов и лошадей и выручил за них больше ста лянов серебра. После этой выгодной сделки он зашел на постоялый двор у ворот Шуньчэнмынь, чтобы нанять мула на обратную дорогу. Тут он повстречался с земляком по имени Второй Чжан, и они решили поужинать вместе.

— Куда ты направляешься, Дуншань? — спросил Чжан.

Лю рассказал ему о своих делах.

— Переночую здесь, а утром выберу мула покрепче и отправлюсь домой, — закончил он.

— В последнее время на дорогах стало неспокойно. Между Лянсяном и Чжэнчжоу разбойники. Они грабят путников даже среди бела дня. А ты везешь столько денег и едешь один, без попутчиков. Смотри, как бы не было беды.

Брови и усы Дуншаня воинственно зашевелились, лицо приняло грозное выражение, он вскочил на ноги, сжал кулаки и сделал такое движение, будто натягивает лук.

— Вот уже двадцать лет, как я не знаю соперников в стрельбе из лука! — оглушительно расхохотался он. — Обо мне не беспокойся — я в убытке не останусь!

Его громкий голос и смех привлекли внимание остальных посетителей харчевни. Все обернулись в их сторону, некоторые спрашивали, как зовут этого храбреца, видимо желая с ним познакомиться.

Второй Чжан понял, что зря сунулся со своими советами, и ушел.

Назавтра Лю Дуншань проснулся в пятую стражу. Умывшись и причесав волосы, он первым делом крепко обвязал деньги вокруг пояса под курткою, потом повесил на плечо лук, взял меч и заткнул за голенища два десятка стрел. Наконец, выбрав рослого крепкого мула, Лю Дуншань вскочил в седло, взмахнул плетью и тронулся в путь. Он отъехал от столицы примерно сорок ли и был уже недалеко от Лянсяна, как вдруг сзади послышался топот: его догонял всадник. Поравнявшись с Дуншанем, всадник натянул поводья и остановился. Это был юноша приятной наружности и нарядно одетый. Дуншань не дал бы ему больше двадцати лет. Вот как выглядел незнакомец:

Шляпа всадника желта.

Острый меч у живота.

Пояс блестками расшит.

Пляшет конь и весь дрожит.

Видишь лук и двадцать стрел?

Уходи, покуда цел.

— Поедемте вместе? — спросил юноша, видя, что Лю пристально его разглядывает.

Лю кивнул головою в знак согласия. Тогда всадник приветственно сложил руки и продолжал:

— Если мы стали спутниками, разрешите узнать ваше благородное имя.

— Мое имя Лю Цинь, но все называют меня Лю Дуншанем.

— О, ваше знаменитое имя давно мне знакомо! Оно, как говорится, гремит в ушах, точно раскаты грома! Ничтожный почитает за счастье встречу с вами! Куда вы держите путь?

— Я возвращаюсь домой, в уезд Цзяохэ.

— Как удачно! — воскликнул незнакомец. — А мой дом в Линьцзы. Я из старинного рода, и в детстве меня пробовали заставить учиться, но я пристрастился к верховой езде и стрельбе из лука и рано забросил книги. Три года назад я с небольшими деньгами отправился в столицу и занялся торговлей. Дела шли неплохо, и теперь я еду домой, собираюсь там жениться. Как хорошо, что я с вами повстречался, — вдвоем не так страшно! Мы доедем вместе до Хэцзяня. Да, это просто счастье, что я вас встретил! — повторил юноша.

Его богатство, о котором свидетельствовал тугой кошель у пояса, учтивость речей, наконец, привлекательная внешность — все вместе взятое убеждало, что молодой всадник не может быть дурным человеком. И Лю Дуншань, радуясь, что томительному одиночеству пути настал конец, воскликнул:

— С превеликой охотою я буду продолжать путь в вашем обществе!

В эту ночь они остановились на покой в гостинице, вместе поужинали и легли спать в одной комнате, испытывая взаимное расположение, столь горячее, словно были родными братьями.

На другой день, когда они выехали из Чжочжоу, спутник Лю Дуншаня спросил:

— Я много раз слышал, что вы, господин Лю, великий мастер ловить разбойников. Сколько же вы их поймали за свою жизнь? И попадались ли вам отчаянные головы?

Лю Дуншань давно ждал случая похвастаться своими победами — с таким же нетерпением, с каким человек, страдающий от зуда, ждет случая почесаться всласть. Вдобавок спутник был настолько молод, что перед ним неопасно было и прилгнуть.

— Вот этими самыми руками, вооруженными вот этим самым луком, я уложил столько разбойников, что и не перечесть, — не меньше, чем в лесу деревьев! Но не было среди них ни одного, кто мог бы потягаться со мною! Все это трусы, крысиное отродье, и говорить-то о них не стоит! Сейчас я стал постарше, меня потянуло на покой, вот почему я и бросил службу. Но, поверьте, если в пути мы повстречаем грабителя, я его так прижму… впрочем, вы сами увидите, — хвастался Дуншань.

— Ах, какой вы храбрец! — Губы юноши дрогнули в чуть заметной усмешке. — Позвольте мне теперь взглянуть на ваш лук.

Он протянул руку, и Лю передал ему свое оружие. Молодой человек взял лук в левую руку и без малейшего усилия натянул тетиву до отказа. Он проделал это несколько раз с такою легкостью, словно не лук сгибал, а мягкий шелковый пояс. Дуншань был так изумлен, что даже побледнел. В свою очередь он попросил у спутника его лук. Лук юноши весил не менее двадцати цзиней. Дуншань напряг все силы: лицо его побагровело от натуги, уши налились кровью, но тетива поддалась лишь едва-едва, и лук в его руках напоминал молодой месяц вскорости после новолуния.

— Ух, какой тугой лук! — вскричал он в полной растерянности. — Что же это у вас за сила, уважаемый брат?! И кто может с вами тягаться?!

— У меня сила самая обыкновенная. А вот ваш лук действительно немного слабоват.

Лю Дуншань не переставал охать и восхищаться, но юноша, несмотря на все восторги своего спутника, сохранял вид скромный и сдержанный. Они снова заночевали вместе, а утром, как и накануне, тронулись в путь. Солнце уже клонилось к западу, когда они миновали уездный город Сюнсянь. Внезапно молодой всадник взмахнул плеткой, конь рванулся вперед, словно вихрь, и через миг исчез вдали. Лю Дуншань, хорошо знакомый с повадкою разбойников, перепугался не на шутку. «Кажется, Небо посылает мне грозное испытание! — подумал он. — Если мой спутник задумал недоброе, мне не сносить головы. Куда мне тягаться с такою силищей!» Он был в полной растерянности, сердце колотилось так громко, словно в груди грохотали пустые ведра. Но иного пути не было, и он нерешительно двинулся вперед. Он проехал около двух почтовых переездов, как вдруг впереди, не более чем в сотне шагов, увидел своего спутника. Его лук был согнут до отказа, на тетиве лежала стрела.

— Я давно слышу, что вы не знаете себе равных в стрельбе, — крикнул юноша, — а ну-ка, послушайте свист моих стрел! — Не успел он договорить, как мимо ушей Дуншаня просвистела сперва одна стрела, и сразу следом за ней другая, и третья.

— Дуншань, я надеюсь, ты человек понятливый. Вынимай-ка побыстрее из-под куртки деньги, которые выручил в столице. Да не вздумай стрелять! — сказал юноша со смехом и, наложив на тетиву новую стрелу, прицелился прямо в голову Дуншаню.

Дуншань знал, что сопротивляться бесполезно. Он слез с седла и дрожащими руками снял с себя обмотанную вокруг пояса связку монет.

— Возьми деньги, только сохрани мне жизнь.

Дуншань опустился на колени и, поклонившись до земли, протянул деньги разбойнику.

— Кому нужна твоя жизнь! — вскричал юноша, вырывая серебро у него из рук. — Убирайся отсюда, да поскорее! Нам с тобою больше не по пути.

Он повернул коня на север и вмиг исчез подобно струйке дыма — только желтая пыль заклубилась по дороге. Долгое время Лю не мог опомниться от испуга, а когда наконец опомнился, то ударил себя кулаком в грудь я воскликнул:

— Позор! Позор! Что деньги пропали — это еще полбеды, но ведь я всю жизнь носил имя смельчака, а сейчас оно потеряно безвозвратно! Как жить дальше? Ведь это все равно, что если бы учитель Чжан попался в сети злого духа![319]

Понурив голову, в полном отчаянии медленно двинулся Лю Дуншань вперед и вернулся домой с пустыми руками. Когда он поведал жене о том, что произошло, всех домочадцев охватило уныние. Спустя некоторое время супругам удалось наскрести немного денег, и, посоветовавшись меж собою, они открыли харчевню на самом краю села. Лю Дуншань позабыл свои старые увлечения лошадьми и стрельбою из лука и целиком посвятил себя винной торговле. О том, что случилось на дороге, он никому не рассказывал, боясь погубить свое доброе имя.

Прошло три года. Стояла зима.

Черепица инеем покрыта.

Занавеска цвета малахита.

Окна манят

Теплотой и светом.

Друга встретят лаской

В доме этом.

Небо в тучах.

Снег летящий колок.

В темноте

Таятся лиходеи.

Опущу пониже синий полог

И задерну шторы поплотнее.

Лю Дуншань и его жена, как обычно, торговали вином в своей харчевне. Неожиданно у ворот остановились одиннадцать всадников на прекрасных конях, убранных дорогой сбруей. Гости были одеты в узкие короткие куртки, за поясом у каждого торчал нож или короткий меч, за спиною висел лук со стрелами. Они спешились, сняли с коней сбрую и направились в дом. Дуншань, встретив гостей, пошел к лошадям, чтобы отвести их в стойло и задать корму — рубленой соломы и вареных бобов. Но это к нашему рассказу уже не относится.

Среди приехавших был юноша лет пятнадцати или шестнадцати, ростом, однако ж, не меньше восьми чи. Он один не вошел в харчевню.

— Братья! Я остановлюсь в доме напротив! — крикнул он товарищам.

— Мы немного посидим здесь и придем к тебе!

Юноша удалился, а его спутники сели к столу. Хозяин приготовил разные закуски из курицы, поросенка, баранины и телятины и принялся разливать вино. У гостей оказался волчий аппетит и тигриные глотки. Лю Дуншань и оглянуться не успел, а они уже проглотили шестьдесят или даже семьдесят цзиней мяса и семнадцать кувшинов вина, да еще приказали отнести вино и еду тому юноше, что остановился в доме напротив.

Истребив все, что принес им хозяин, гости еще не утолили своего голода. Они развязали кожаные сумки и извлекли оттуда оленьи ножки, фазанов, жареных зайцев.

— Эй, хозяин, — крикнули гости, — иди-ка выпей с нами! Сейчас мы угощаем.

Дуншань сначала отнекивался, но в конце концов согласился и тоже сел за стол. Он принялся разглядывать своих посетителей, и взор остановился на человеке по левую руку от него. Войлочная шляпа, низко надвинутая на лоб, скрывала лицо, но вот гость поднял голову, и Дуншань похолодел от ужаса: он узнал того молодого спутника, который ограбил его подле Сюнсяня. «Ну, пришел мой конец! — подумал Лю. — В тот раз я не смог одолеть и одного, а сейчас вон их сколько, и все удальцы как на подбор. Что же делать?» Сердце его бешено стучало. Он склонил голову к чарке, не решаясь произнести ни звука. Гости поднялись и стали требовать, чтобы он выпил. Молодой человек, сидевший слева, сдвинул шляпу на затылок и крикнул:

— Дуншань, как ты жил с тех пор, как мы с тобою не виделись? Когда мы путешествовали вместе, ты оказал мне услугу. Я об этом не забыл!

Лицо Дуншаня сделалось зелено-серым.

— Сжальтесь надо мною! — завопил он, падая на колени.

Молодой человек вскочил со своего места и бросился к нему.

— Что ты, что ты! Не надо так! Стыдно! — промолвил юноша, опускаясь на колени рядом с Дуншанем и помогая ему подняться. — Помнишь, как три года назад, на постоялом дворе у ворот Шуньчэнмынь, ты хвастался своим искусством и утверждал, что во всей Поднебесной нет тебе равных? Мы с братьями слышали твою похвальбу и возмутились. Братья поручили мне проучить тебя — просто так, в шутку. Я не сдержал слова и расстался с тобою, не доезжая Хэцзяня, но я даже во сне помню, как мы ехали вместе по дороге в Жэньцю. Я не забыл твою доброту и сегодня отблагодарю тебя щедрой рукой.

С этими словами он вынул из мешка тысячу лянов и положил на стол.

— В знак уважения я дарю тебе эти деньги, забирай их поскорее.

Дуншаню казалось, будто он видит сон или же бредит спьяну. Он остолбенел и не решался прикоснуться к деньгам, думая, что и это — злая шутка разбойников. Видя его смущение и страх, юноша ударил ладонью по столу.

— Благородный человек никогда не обманывает! А ты, Дуншань, смельчак, не к лицу тебе эта робость! Неужели ты думаешь, что мы приехали тебя ограбить? Забирай, забирай деньги!

Голос его звучал вполне искренне, и Дуншань поверил гостю. Он словно пробудился ото сна или отрезвел после долгого хмеля. Он кликнул жену, и они вместе перенесли деньги во внутренние комнаты. После этого они стали думать, как отблагодарить щедрых гостей.

— Надо зарезать свинью, откупорить побольше бутылей с вином и попросить их остаться у нас на несколько дней, — предложила жена.

Дуншань вышел к гостям, поблагодарил их за щедрость и сказал юноше, что надумали они с женою. Юноша передал его слова товарищам.

— Почему бы нам и не остаться? — воскликнули гости. — Тем более что вы старые приятели, чуть ли не братья. Но сперва мы должны спроситься у восемнадцатого брата!

И все направились в дом напротив, где остановился молодой человек. Вместе с ними пошел и Лю Дуншань. Он заметил, что разбойники выказывают необыкновенное почтение этому юноше, который еще носил шляпу несовершеннолетнего, а тот, в свою очередь, держится с большим достоинством. Узнав о предложении Дуншаня, он сказал так:

— Ну что ж, я не против! Останемся. Но только не усните за столом после попойки и будьте вежливы с хозяином. Если же вы забудете о том, как надлежит вести себя в гостях, оба мои ножа обагрятся кровью!

— Мы все понимаем и ничего не забудем! — воскликнули разбойники хором.

Они вернулись в харчевню и, как водится, распахнули утробы, чтобы принять новую порцию хмельного питья. Несколько человек понесли вино юноше, но остаться с ним не посмели. Восемнадцатый брат пировал один, зато ел и пил за пятерых. Он достал из своей сумки серебряный черпак, раздул уголья и принялся печь лепешки. Съев не меньше сотни лепешек, он прибрал на столе и вышел из дому. Куда он ходил, никто сказать не мог. В сумерки он вернулся и, не заходя в харчевню, снова уединился в доме напротив.

Вдоволь выпив и навеселившись, гости Дуншаня явились к юноше, однако тот не стал с ними шутить и даже разговаривать отказался. Он держал себя так гордо и высокомерно, что Дуншань не вытерпел и, незаметно потянув за рукав своего старого знакомца, спросил:

— Послушай, кто же все-таки этот ваш восемнадцатый брат?

Молодой человек не ответил. Он что-то сказал своим друзьям, и все громко расхохотались, но Дуншаню так ничего и не объяснили. Кто-то громко нараспев прочел такие стихи:

Меж ивой и персиком тонким

Она появляется часто,

В восхищенных и трепетных душах

Вызывая весенние чувства.

Все снова засмеялись. Гости провели у Дуншаня еще два дня, и наступила пора прощаться. Они собрались, вскочили на коней и, под предводительством юного своего главаря, выехали на дорогу. Так Лю Дуншань ничего и не узнал о восемнадцатом брате, но он был вполне доволен и тем неожиданным подарком, который сделала ему судьба. Происхождение этих денег, однако же, несколько тревожило его, и он решил перебраться в город и переменить занятие.

Спустя некоторое время он рассказал свою историю одному прорицателю, умевшему распутывать всякие хитрые загадки, и тот сказал так:

— Судя по стихам, фамилия главаря — Ли[320]. Из его слов к товарищам следует, что он опасался чего-то и поэтому жил отдельно. Он один ходил по каким-то делам, но по каким именно — неизвестно.

После этих событий Лю Дуншань, который прежде всегда считал себя небывалым удальцом, уже не хвастался своими подвигами. Он забросил свой лук, поломал стрелы и остаток жизни прожил почтенным и всеми уважаемым торговцем.

На этом примере видно, что никому не следует похваляться своими способностями или своею силой. Ведь кичится и бахвалится лишь тот, кто еще не повстречал на своем пути человека сильнее себя. Тому же поучают нас и стихи о Лю Дуншане:

Всю жизнь он кичился

Уменьем стрелять из лука,

Пока не явился

Достойный соперник нежданно.

Любителям хвастать

Хорошею будут наукой

Печальные песни

И горькая участь Бавана.

А вот еще стихи — о юноше, с которым Дуншань встретился на дороге:

Герои с легкостью могли

Все раздарить, чем обладали;

Закон разбойники блюли

И справедливость почитали.

Он возвратил с лихвою все,

Что, насмехаясь, взял вначале,

И встреча радостной была,

И не было в тот день печали.

Неожиданное открытие[321]

Иной мужчина много лет

В наряд девический одет,

На девушке мужской халат,

А не девический наряд.

Но удивляться нет причин

Причудам женщин и мужчин.

Немало странного везде —

На суше, да и на воде.

Рассказывают, что в годы правления Чэнхуа жил в провинции Шаньдун юноша по имени Сан Мао, сын богатых родителей. Был он в тех летах, когда волосы еще связывают на макушке[322], сложения был нежного, тонок в кости, а лицом бел — только румянец вспыхивал на щеках. Однажды родители послали Сан Мао в соседнюю деревню проведать родственников. Дорогою начался дождь, и надо было искать пристанища. Заметив заброшенную кумирню у обочины, Сан Мао поспешил войти внутрь и увидел пожилую женщину, которая тоже укрылась от непогоды. Дождь лил как из ведра, о том, чтобы продолжать путь, нечего было и думать. Женщина, соблазненная красотою Сан Мао, принялась с ним заигрывать, а Сан Мао, уже искушенный отчасти в таинствах любви, сразу сообразил, к чему она клонит, и не стал противиться. Но когда наступил решительный миг, меж бедер у женщины открылось кое-что такое, чего Сан Мао никак не ожидал увидеть. Сперва он просто онемел от изумления, но затем свойственное его возрасту любопытство взяло верх, и он робко спросил:

— Послушай, ты ведь женщина, так почему же у тебя мужские достоинства?

— Ах, молодой господин, я скажу тебе всю правду, только смотри — никому ни слова. На самом деле я не женщина, а мужчина. Сызмала я бинтовал себе ноги, выучился одеваться по-женски и говорить тихим голосом, даже искусству рукоделия выучился. Я выдавал себя за вдову и умел проникнуть в богатый дом под видом наставницы в шитье и вышивании. Женщинам нравилось мое рукоделие, и они часто оставляли меня у себя. Так пробирался я во внутренние покои, спал вместе с женщинами и вкушал все удовольствия. Те, что бывали падки на любовные утехи, не отпускали меня по месяцу, но случались и целомудренные жены — тех нелегко было склонить к распутству. На этот случай я всегда носил с собою сонное зелье. Чуть, бывало, задремлет добродетельная супруга — я тотчас брызну ей в лицо зельем, и она спит мертвым сном. А когда проснется — дело уже сделано. Пожаловаться она никому не посмеет — побоится огласки — и даже золотом одарит или парчою, лишь бы я помалкивал да поскорее убирался восвояси. Сейчас мне уже сорок семь лет. Я побывал в обеих столицах, исколесил девять провинций и повсюду находил веселых красавиц, которые охотно делили со мной ложе, поили допьяна и кормили до отвала. И никому, кроме них, никогда и в голову не приходило, что я мужчина.

— Вот это жизнь! — воскликнул Сан Мао. — Может, вы и меня научили бы жить по-вашему?

— С твоей красотой нет ничего проще! Ты только нарядись как надо — и тебя не отличить от женщины. Если ты всерьез решил сделаться моим учеником, пойдем со мною. Я выучу тебя бинтовать ноги, шить и вышивать, а потом назову племянницей и так введу в хорошие дома, и, если судьба тебе улыбнется, ты найдешь свое счастье. Я открою тебе состав сонного зелья, и, верь моему слову, у тебя будет столько возлюбленных, сколько сам пожелаешь!

Сердце Сан Мао екнуло от радости. Он четырежды поклонился мнимой женщине и признал ее своим учителем, забыв и о родичах в соседней деревне, забыв даже об отце с матерью. Как только дождь утих, они тут же ушли вдвоем из родных краев Сан Мао и скоро покинули пределы провинции Шаньдун. Учитель расчесал волосы Сан Мао на три пряди, одел его в женский халат, туго забинтовал ему ноги и обул в тесные туфли с острыми носками. Теперь Сан Мао как две капли воды походил на девушку и впредь стал называться Чжэн Эрнян, что означает Вторая Дочка Чжэн.

Когда Сан Мао исполнилось двадцать два года, он сказал учителю, что хочет попытать удачи в одиночку.

— Годами ты молод, но в делах уже опытен, — сказал ему учитель на прощанье. — Я уверен, что удача тебя не покинет. Только помни: даже в самом лучшем месте не задерживайся надолго. Живи самое большее полмесяца, самое меньшее дней пять, а потом — скорее в путь, чтобы не попасться. И еще: будь всегда среди женщин, а с мужчинами старайся не встречаться, в особенности же не веди с ними никаких разговоров. Если в доме есть мужчины, уходи без промедления, потому как стоит тебе попасться — и самая жизнь твоя повиснет на волоске. Помни, что я тебе сейчас сказал, помни хорошенько!

После этих наставлений учитель и ученик расстались.

Под именем Чжэн Эрнян молодой человек изъездил немало мест — вдоль и поперек исколесил четыре провинции, побывал в столице. Повсюду он надувал и обманывал и так совратил несчетное множество женщин. На тридцать втором году жизни очутился он в богатой семье, в одном из селений провинции Цзянси. Сан Мао выдавал себя за учительницу рукоделия. В доме было много женщин, и Сан Мао, окончательно одурев от похоти, не в силах оторваться от наслаждений, прожил там более двадцати дней. А у хозяина был зять, по имени Чжао, он сделал в казну взнос зерном и получил звание цзяньшэна[323]. Однажды пришел он проведать тещу и вот в ее комнате неожиданно встретился с Чжэн Эрнян. Человек он был легкомысленный, ветреный, и красота молодой женщины сразу его пленила. И что же? Велит он своей жене пригласить Чжэн Эрнян к ним в дом, а ни о чем не подозревающая Эрнян с радостью принимает приглашение. Как только она явилась, Чжао тут же отвел ее к себе в комнату и, не теряя ни мгновения, стал домогаться любви. Чжэн Эрнян отбивалась, как могла, кричала, но Чжао — и вообще-то человек несдержанный, а тут еще и ослепленный страстью — ломил напролом. Он повалил Эрнян на кровать и стал срывать с нее одежды. Эрнян все сопротивлялась, но уже без всякой надежды на успех, а рука насильника тем временем устремилась к непоказанному месту… и вдруг нащупала мужское естество. Чжао немедленно кличет слуг, те вяжут обманщика по рукам и волокут в суд. Там его допросили с таким пристрастием, что он живо во всем признался — назвал свое истинное имя и рассказал о гнусных своих похождениях. Уездные и областные власти доложили об этом происшествии высшему начальству, а начальство отправило донесение ко двору, потому что никто и никогда не слыхивал ни о чем подобном. В столице решили, что преступление, совершенное Сан Мао, следует отнести к разряду дел об оборотнях, растлевающих нравы, и приговорили мнимую женщину к четвертованию.

Так бедняга Сан Мао, который целые полжизни разыгрывал роль женщины — к великой для себя выгоде и удовольствию, — все же в конце концов погиб из-за какого-то ничтожного цзяньшэна. Вот уж поистине верно сказано:

Небо все узнает, все поймет,

Покарает или вознесет.

Милосерден праведный закон,

Но порой не пощадит и он.

Мы рассказали вам про мужчину, который, перерядившись женщиной, расшатывал самые основы совместной жизни людей. А сейчас мы поведаем историю женщины, которая переоделась мужчиной и своей чистотой, своей почтительностью к родителям подала замечательный пример на будущее.

В мужском скрывалась одеянье,

Но как чисты ее деянья.

Злой Цзе и добрый Яо тоже[324]

По виду были только схожи.

Ошибку сделаешь в начале —

Потом преследуют печали.

Иди всегда дорогой строгой,

Прямою, праведной дорогой.

История эта тоже произошла в наше время, в годы Возглашения Добродетели — Сюаньдэ[325]. Жил в селении Хэсиу, что лежит подле Великого канала, в двухстах ли от Пекина, почтенный старик по имени Лю Дэ. Стояло селение на большой дороге, которая соединяет столицу со многими провинциями империи. Днем и ночью слышался на дороге скрип телег и цокот копыт, а по каналу то и дело сновали лодки. Выше, вдоль берега, выстроились несколько сот домов, внизу, у самой воды, расположились богатые лавки. И самому Лю Дэ и его старухе было уже далеко за шестьдесят. Детей им судьба не послала. Дом, несколько десятков му земли и небольшая харчевня — вот и все их имение. Старик Лю был человек удивительно добросердечный, благожелательный и услужливый. Если кому из завсегдатаев или даже случайных гостей оказывалось нечем расплатиться, Лю никогда не бранился. А если ему давали лишнего, он отсчитывал сдачу до последней монетки. Опытные торговцы говорили ему:

— Твой гость обчелся, так почему же не попользоваться? К чему такая точность?

— Видно, слишком мало добрых дел совершил я в прошлой жизни, и вот наказание: я остался без наследников, и, когда умру, никто не принесет моей душе заупокойную жертву. Можно ли мне еще и обманывать! Если я возьму обманом хотя бы фэнь[326], непременно случится мне через это какая-нибудь неприятность: глядишь, например, и заболею, придется тратиться на лекаря, и в конце концов выйдут одни убытки. Нет уж, лучше вернуть лишнее — только бы душа была спокойна!

Честность старика была известна каждому среди сельчан, и все называли его Достопочтенный Лю.

Стоял холодный зимний день. С севера дул пронизывающий ветер. Темно-багровые тучи заволокли небо, потом повалил снег и падал без перерыва до самых сумерек.

Снег за полог проник —

Он ворвался, исполненный злобы.

За решеткой окна

Занавески вздымаются вдруг.

Снежный яростен вихрь,

Намело, словно горы, сугробы.

Все укрыл белый снег,

Застонал, закачался бамбук.

Все, что было, напялил солдат

Под холодные латы,

Как и здесь, на границе бушует метель,

И отшельник в горах

От мороза забился в постель;

Лишь сынки богачей

Поднимают тяжелые кубки,

И красавицы уголь несут

Для пылающих жарко печей.

Лю согрел чайник вина, и старики сели поближе к огню, чтобы хмелем и теплом очага отогнать холод. Попивая теплое вино, подошли они потом к дверям поглядеть, как ложится на землю снег. Вдалеке шагал человек с котомкою за спиной, а подле него — мальчик. Снег так и лепил им прямо в глаза, ветер едва не сбивал с ног. Скоро они были уже подле дома Лю, как вдруг старший из путников поскользнулся и упал. Он попытался было подняться, но не смог. Тогда мальчик бросился к нему на помощь. Однако ж сил ему недостало, он тоже упал, и оба исчезли в снегу. Прошло немало времени, пока они наконец встали на ноги. Лю Дэ смотрел во все глаза. Старший оказался стариком лет уже за шестьдесят. На плечах у него болталось какое-то рубище, на ногах были обмотки и туфли из конопляной соломы. Мальчик, очень красивый лицом, был обут в матерчатые туфли. Старик отряхнулся и промолвил:

— Вот что, сынок! Мы с тобою слишком иззябли, чтобы продолжать путь в такой буран. Вон харчевня, возьмем горячего вина, погреемся и тогда двинемся дальше.

Они вошли в дом. Старик опустил котомку на стол и сел, а мальчик — рядом с ним. Лю Дэ поставил вино на огонь, нарезал говядины на блюде, наложил две тарелки овощей, потом накрыл на стол. Не забыл он и про чарки, и про палочки для еды. Мальчик взял чайник, налил в чарку вина и протянул отцу, после налил себе.

— Это ваш сын? — спросил Лю Дэ, которому пришлись по сердцу вежливость и заботливость мальчика.

— Да, — отвечал старик.

— Сколько ему?

— Двенадцать, а зовут Шэньэр — это его детское имя.

— А как ваша фамилия, почтенный? Куда путь держите в этакую метель?

— Меня зовут Фан Юн. Я служу солдатом в столице, а сейчас иду на родину. Сам я из Цзинина, что в провинции Шаньдун. Даже денег на дорогу раздобыл, да вот нежданно-негаданно буран. А вас как зовут, хозяин?

— Моя фамилия Лю. На вывеске стоит еще «Цзиньхэ» — это мое второе имя, — ответил Лю Дэ. Помолчав немного, он продолжал: — До Цзинина далеко, надо вам нанять носильщиков. Разве можно так мучиться?

— Я всего только солдат, и носильщиков мне нанимать не на что. Ничего, как-нибудь доберемся.

Лю Дэ заметил, что старик закусывает одними овощами, а к мясу даже не притронулся.

— Вы, верно, соблюдаете пост? — осведомился Лю.

— Какой там у солдата пост?! — возразил гость.

— Почему же тогда вы не кушаете мяса?

— Сказать по правде, все дело в том, что у нас денег в обрез. Боюсь, до дома не хватит, даже если ничего, кроме овощей, в рот не возьмем. Ну, а уж коли мясом станем баловаться, так на несколько дней пропитания лишимся. Тогда мы и вовсе до дому не дотянем.

Видя такую крайность, Лю Дэ почувствовал сострадание к путникам.

— Нет-нет, вам надо обязательно выпить и поесть как следует, тогда еще можно как-то справиться с холодом. Вы кушайте, я не стану брать с вас денег.

— Да вы смеетесь! — вскричал старик. — Слыханное ли дело, чтобы в харчевне ничего не платить!

— Видите ли, почтенный, моя харчевня не такая, как остальные. Если у гостя туго с деньгами, я с него не требую платы. Вы оказались в затруднении, вот и считайте, что я вас угощаю.

Старик наконец понял, что хозяин не шутит.

— Бесконечно вам обязан за вашу доброту! Стыдно мне принимать помощь, которой я сам не заслужил. Но будьте уверены: на возвратном пути я непременно вас отблагодарю!

— Ну-ну, полно, не стоит об этом и говорить! Ведь все люди Поднебесной — братья, не так ли?

Старик взял свои палочки, а Лю Дэ поставил на стол еще две чашки риса.

— Кушайте досыта, тогда и идти будет легче, — сказал он.

— Нет, это слишком много, — стал было отказываться солдат, но голод сильнее всяких приличий.

Отец с сыном накинулись на еду словно волки и уже не могли, остановиться, пока не наелись до отвала.

Ты должен людям помогать,

Когда они в беде;

Беги не мешкая на зов,

Покуда время есть.

И поскорее накорми

Того, кто хочет есть.

Когда путники насытились и осушили чайник вина, Лю Дэ велел жене принести две чашки горячего чая. Старый солдат вытянул из-за пояса кошель с деньгами.

— Нет-нет, не надо! — закричал хозяин, отталкивая руку гостя. — Я ведь вам уже сказал, что угощаю! А не то выйдет так, будто я хитростью заставил вас заказать еду и расплатиться за нее. Оставьте деньги себе. Они вам пригодятся в дороге.

Старый солдат не стал упорствовать. Еще и еще раз поблагодарив хозяина, он поднял на плечи свою котомку и распрощался. Но едва отец с сыном переступили порог, они увидели, что метель разбушевалась вовсю. Снег валил так густо, что даже в двух шагах ничего не было видно. Резкий ледяной ветер хлестнул путников в лицо.

— Отец! — сказал мальчик, отпрянув назад. — Как мы пойдем в такую бурю?

— Что же делать, сынок, придется. Встретим по пути постоялый двор, там и заночуем.

На глазах мальчика появились слезы.

— Извините меня, почтенный! — не выдержал Лю Дэ. — Что за неотложное дело гонит вас в дорогу? Зачем мучить и себя и мальчика? У меня есть свободная комната, найдется и постель. Оставайтесь у нас. Погода скоро прояснится, и вы пойдете дальше. Ничего, поспеете к сроку.

— Что верно, то верно, да только неловко вас беспокоить…

— Ну, что за беспокойство! Вместе со своим домом никто не путешествует. Входите живее, совсем продрогнете!

Солдат и мальчик снова вошли в дом. Лю Дэ провел их в комнату, где стоял кан, покрытый травяной циновкой. Тут же лежала соломенная подстилка. Опасаясь, как бы гости не замерзли, старый Лю принес рисовой соломы и набросал поверх циновки. Солдат развязал котомку и достал одеяло. Время было еще раннее, и отец с сыном, приготовив себе постель, вернулись к хозяевам. Лю Дэ уже закрыл харчевню и вместе с женой сидел у очага.

— Почтенный Фан Юн, — сказал Лю Дэ, — если вам холодно, ступайте ближе к огню, погрейтесь!

— Я бы с удовольствием, — сказал солдат, — да мне неловко — ведь здесь ваша супруга.

— Ну и что ж? Мы уже старики.

Солдат и мальчик сели возле огня. Они чувствовали себя так, словно попали в дом давних и добрых знакомых. Солдат уже называл хозяина по имени.

— Цзиньхэ, — обратился он к Лю Дэ. — Вы что, только вдвоем живете? Сыновья живут отдельно?

— Сыновья!.. Дожили мы со старухой до шестидесяти четырех лет, а так никого и не народили.

— Надо взять приемыша. Все-таки ходил бы за вами, стариками.

— Я и сам об этом подумывал, да только приемные дети своих не заменят: горе от них. Ведь чтобы сразу по сердцу пришелся — так не бывает. Вот мы и решили: будем доживать одни — по крайней мере спокойнее. Если бы, конечно, к нам попал мальчик вроде вашего, дело другое. Но где такого сыщешь?

За беседою они и не заметили, как стемнело. Солдат попросил фонарь, пожелал хозяевам покойной ночи и вместе с сыном отправился в комнату, которую отвел им Лю Дэ.

— Сынок! — сказал он. — Судьба свела нас с замечательными людьми. Если бы не они, мы бы, верно, замерзли дорогой. Завтра выйдем чуть свет, какая бы ни случилась погода: хватит им с нами хлопотать.

— Конечно, отец, — согласился мальчик.

И они легли спать.

К несчастью, старый солдат простудился. В полночь у него начался жар, он стал задыхаться, просил воды. Но как раздобыть воду в незнакомом доме, да к тому же среди ночи? Мальчик дождался рассвета, встал и отворил дверь в соседнюю комнату. Хозяева еще не просыпались, и мальчик не решился их потревожить. Он тихо притворил дверь и сел подле больного. Спустя немного он услыхал кашель в комнате хозяев и снова открыл дверь.

— Ты что так рано, мальчуган? — спросил Лю Дэ.

— Ах, господин, отец ночью захворал, он весь горит, задыхается, жажда его измучила. Вот я и поднялся.

— Ай-ай- ай! Не иначе как он вчера простыл. Нет, холодного ему никак нельзя. Подожди, сейчас вскипятим воды.

— Снова мы вас беспокоим, — воскликнул мальчик. Лю Дэ велел жене согреть воды и вскоре принес чайник кипятку. Мальчик помог отцу сесть на топчане, солдат выпил чашку, потом другую и открыл глаза.

— Сколько хлопот мы вам доставляем! — промолвил он, увидев Лю Дэ. — Уж и не знаю, как и чем мы с вами разочтемся.

— Не надо так говорить! — сказал Лю. — Лежите спокойно, не волнуйтесь! Вот пропотеете — и снова будете на ногах.

Мальчик уложил отца, а Лю Дэ накрыл больного одеялом.

«Но что ж это за одеяло?» — подумал Лю Дэ, а вслух сказал:

— Таким легким одеялом и накрываться-то без толку! Вы не пропотеете.

Слова мужа услыхала жена, все это время стоявшая у двери. Не прошло и минуты, как она уже несла толстое стеганое одеяло.

— Господин, я принесла вам одеяло! — обратилась она к гостю. — Эй, мальчик, укрой отца получше. С простудою шутки шутить нельзя.

Мальчик взял одеяло. Вместе с Лю Дэ они закутали старого солдата по самые уши. Потом Лю Дэ ушел, но, умывшись и причесавшись, вернулся в комнату гостей.

— Начал он потеть?

— Я только что проверял — пота ни капли, — ответил мальчик.

— Глубокая, значит, простуда. Придется звать лекаря — пусть даст потогонного снадобья. Иначе болезнь не прогонишь.

— Что вы, господин, у нас нет денег. Нам не на что пригласить лекаря и купить лекарство, — возразил мальчик.

— Это не беда. Я вам помогу.

— О господин, вы спасете моего отца? Как же я вам благодарен! — воскликнул мальчик и упал перед стариком на колени. — Если я не смогу отблагодарить вас в этой жизни, то в будущей стану вашей лошадью или собакой!

— Полно, полно! — сказал старый Лю, поднимая мальчика. — Раз уж вы оказались в моем доме, я буду вам за родича. Можно ли оставаться безучастным к бедам другого! Присматривай за отцом, а я приведу лекаря.

Метель утихла, небо прояснилось. Под копытами коней и под колесами телег снег растаял, и улицы оделись толстым слоем грязи. Лю Дэ обул деревянные сандалии, выглянул за ворота, вернулся во двор. «Не пойдет он, видно, за лекарем!» — подумал мальчик, и на глазах у него навернулись слезы. Но тут Лю Дэ обогнул дом, вошел в конюшню и вывел оттуда осла. Мальчик, однако же, успокоился лишь после того, как увидел, что Лю Дэ выехал за ворота. К счастью, лекарь жил неподалеку. Вскорости он появился верхом на осле, следом шел слуга и нес шкатулку с лекарствами. У ворот лекарь спешился. Лю Дэ с поклоном пригласил его в дом, напоил чаем и уже затем повел к больному. Старый солдат был без памяти.

— Тяжелая простуда! — изрек лекарь, пощупав пульс больного. — Затронуты внутренности. В книге, что изображает и описывает жестокий сей недуг, сказано так:

От простуды тяжкой нет леченья,

От болезни сей не жди спасенья.

День пройдет, второй пройдет за ним —

На седьмой прощаются с больным.

И в самом деле: болезнь эта неизлечима. Быть может, кто иной и стал бы вас обнадеживать, но я дорожу добрым своим именем и никогда никого не обманываю: тут лекарства бессильны.

Испуганный мальчик зарыдал навзрыд. Упавши лекарю в ноги, он воскликнул:

— Смилуйтесь, господин лекарь, ведь мы здесь чужие! Дайте, молю вас, какое-нибудь лекарство, спасите отца! Век не забуду вашей доброты!

— Нет-нет, брать деньги попусту я не буду, — стоял на своем лекарь. — Простуда поразила самые главные внутренности, и мое искусство теперь уже бессильно.

— Господин! — вмешался Лю Дэ. — Вы ведь сами знаете, как говорится: лекарство лишь тому на пользу, кому суждено выздороветь, и Будда помогает не каждому без разбора, но только избраннику судьбы. Оторвитесь, пожалуйста, от вашей книги хотя бы ненадолго и решайте по собственному усмотрению, — как знать, может быть, срок его еще не исполнился и он поправится. А если все-таки неизбежное случится, мы вас винить не станем.

— Ну что ж, достопочтенный Лю, тогда, пожалуй, я дам ему одно снадобье. Если после этого больной начнет потеть, может быть, он и выживет. Тогда немедленно посылайте за мной, и я дам еще одно лекарство. Но если пот не выступит, значит, конец. Тогда уже идти за мною ни к чему.

Лекарь велел слуге открыть шкатулку с лекарствами, что-то из нее достал и протянул Лю Дэ.

— Вот. Сварите с имбирем и поскорее дайте ему отвар. Только помните — особенно надеждою не обольщайтесь. В таких обстоятельствах выживает один из десяти тысяч.

Лю Дэ вынул сто монет.

— Это вам за ваши труды, — промолвил он. Но лекарь от денег отказался и тут же ушел.

Лю Дэ с женою приготовили отвар, потом хозяин и мальчик приподняли больного, влили ему в рот лекарство и с головою накрыли одеялом. Мальчик не отходил от отца ни на шаг. Старый Лю Дэ и его жена провели в хлопотах все утро и даже не открывали свою харчевню. Приготовить завтрак и то было некогда, так что они сели к столу только в полдень. Лю Дэ позвал и мальчика, но, насмерть перепуганный болезнью отца, он не мог и думать о еде, и лишь неотступные просьбы хозяина заставили его проглотить полчашки риса.

Настал вечер — больной горел по-прежнему. Огорченный Лю снова отправился за лекарем, лекарь, однако же, отослал его ни с чем и сам отказался прийти.

Предсказания его сбылись: миновали шесть дней, а на седьмой больной скончался.

Он в жизни много знал тревог,

Он испытал немало зла.

В пути его настигла смерть,

Навек блаженство принесла.

Злополучный Шэньэр с воплями и рыданиями повалился наземь. Видя его отчаяние, не сдержали слез и хозяин с хозяйкою. Они подняли мальчика и принялись его утешать.

— Мальчик! — говорили они. — Мертвого слезами не поднимешь. Подумай лучше о себе. Ты ведь и сам захвораешь.

Но Шэньэр все плакал и плакал без умолку. Стоя перед стариком на коленях, он говорил так:

— Почему я такой несчастный? Год назад умерла моя мать. Мы не могли похоронить ее как подобает и вот решили с отцом идти в его родные места, чтобы там раздобыть денег и достойно справить все погребальные обряды. Дорога и вообще-то выпала трудная, а тут еще этот буран. Но мы встретили вас — и вы нас накормили, напоили, приютили. Можно ли было желать большего счастья! Однако ж само Небо отвернулось от нас: отец внезапно заболел. И снова вы пришли нам на помощь: пригласили лекаря, купили лекарство, день и ночь ходили за отцом, точно за другом или родичем. Я думал, отец поправится и мы сможем вас отблагодарить. Но он умер, и доброта ваша осталась невознагражденной. Я здесь один, без денег, без близких, и даже похоронить отца не могу. Умоляю вас, отведите мне уголок земли, чтобы зарыть мертвое тело. А я всю жизнь буду вашим слугой. Не отвергайте моей мольбы, господин!

И с этими словами мальчик упал хозяину в ноги.

— Успокойся, мальчик, — сказал Лю Дэ, поднимая его с земли. — Похоронами я займусь сам, это дело важное, тебе с ним не справиться.

— Да мне бы только клочок земли для могилы! О большем я и не думаю и не мечтаю. Могу ли я просить, чтобы господин тратился еще и на похороны! Так я уже никогда не сумею отплатить вам за вашу доброту!

— А я и не жду никакой платы.

Лю Дэ взял деньги и немедленно отправился за погребальным одеянием и досками для гроба. Потом он привел двух плотников, которые сколотили гроб. Они же и вырыли могилу. Хозяин приготовил яства и вино для жертвоприношения и сжег бумажные деньги. Стоит ли рассказывать о том, как убивался мальчик, когда гроб вынесли на пустырь позади дома и опустили в землю?! Над могилою поставили каменную плиту с надписью: «Здесь погребен Фан Юн — солдат столичного гарнизона». После похорон мальчик снова горячо поблагодарил хозяев.

Два дня спустя Лю Дэ сказал Шэньэру:

— Я думаю отправить тебя на родину отца, там ты найдешь своих близких, и вы приедете сюда за останками почтенного Фан Юна. Но ты еще слишком мал, чтобы самому пускаться в путь. Живи пока у меня. Глядишь, поедет мимо кто-нибудь из знакомых, захватит тебя с собою. А как перевезти тело, вы уже там без меня решите. Согласен?

— Ваша доброта, господин, высока, как небо, и широка, как земля. Но смею ли я думать о возвращении на родину, не разочтясь сперва с долгом благодарности? — промолвил со слезами на глазах мальчик и опустился на колени. — У вас нет своих детей, господин, и, если только я, злополучный, вам не противен, я сделаюсь вашим слугою и буду ходить за вами день и ночь без устали: так я обнаружу и выкажу свое почтение к вам. А когда вы отойдете в иной мир, на земле останется человек, который будет ухаживать за вашей могилой. Я поеду в столицу, привезу останки матери и схороню их вместе с телом отца, подле вашей могилы, и всю жизнь буду беречь и охранять это место. Вот мое желание.

— Если ты остаешься с нами, мальчик, значит, Небо посылает нам наследника, — обрадовались старики. — Только о службе и думать забудь: ты будешь нам сыном, а мы тебе родителями.

— Если вы оставляете меня, я сейчас же поклонюсь вам сыновним поклоном.

Шэньэр поставил посреди комнаты два стула, усадил стариков и поклонился им восемь раз. Отныне фамилия его стала Лю. Но старый Лю Дэ не хотел, чтобы мальчик совершенно изменил прежнее свое имя, и велел ему называться Фаном — по фамилии умершего отца. И мальчик сделался Лю Фаном.

Лю Фан сразу же с величайшим усердием принялся за работу. Он помогал родителям по хозяйству, день и ночь ухаживал за ними, предупреждая любое их желание. Впрочем, и старики любили и жалели его, как родного сына. Об этом сложены и стихи:

Отца второго вдруг обрел Лю Фан,

Лю Дэ бездетный сыном награжден.

Того, кто умер, почитал Лю Фан,

Тому, кто жив, служил с усердьем он.

Но время летит как стрела из лука. Вот уже промелькнуло два года с той поры, как Лю Фан поселился в доме старого Лю Дэ. Была глубокая осень. Целых полмесяца лили бесконечные дожди и яростно завывал ветер. Вода в канале поднялась больше чем на десять чжанов. Стремительно катилась она по своему ложу и бурлила, как кипяток в котле. Лодки гибли без числа и исчезали в ее клокочущих недрах. Как-то раз, уже за полдень, Лю Фан прибирал харчевню, как вдруг на улице поднялся шум и крики. Юноша решил было, что по соседству вспыхнул пожар, и выбежал из дому. На берегу увидел он густую толпу людей. Лю Фан протиснулся вперед к самой воде. Выше по течению тонуло большое судно. Оно было разбито ураганом и быстро погружалось в воду. Большинство пассажиров уже погибли, а те, кто еще был жив, цеплялись за мачту или за кормило и отчаянно звали на помощь. «Спасите!» — кричали они, и крики их прерывались рыданиями. Люди на берегу и рады были бы помочь, но страх перед волнами и бешеными порывами ветра сковал их и оледенил. Они смотрели, как одна за другою исчезают в воде жертвы крушения, и только твердили: «Несчастные! Несчастные!» Внезапно новый и особенно сильный порыв ветра швырнул судно к берегу. С радостным криком все бросились вперед, и более двадцати багров разом вонзилось в борт. Десять, а не то и двенадцать уцелевших путешественников развели по постоялым дворам.

Но один из спасенных остался на берегу. Это был юноша лет двадцати; по несчастливой случайности его крепко изранили баграми, и теперь, истекая кровью, почти без дыхания, он лежал на земле, прижимая к груди бамбуковую корзину. Лю Фану стало жаль беднягу. Сразу же вспомнился ему зимний день, когда и сам он был почти столь же слаб и беспомощен. На глазах у него навернулись слезы. «Этому юноше так же худо, как было тогда мне, — подумал он. — Если бы не Лю Дэ, мы с отцом оба умерли бы в канаве у дороги. Вот так и этот несчастный умрет, и ни одна живая душа о нем не пожалеет. Пойду-ка скорее к родителям, может быть, они согласятся его спасти».

Лю Фан вернулся домой и рассказал обо всем отцу с матерью.

— Давайте возьмем его к себе и выходим, — закончил он свой рассказ.

— Доброе дело, — согласился отец. — А люди всегда должны делать добро друг другу.

— Почему же ты сразу не привел его к нам? — спросила мать.

— Я не осмелился, хотел сперва спросить у вас, — сказал Лю Фан.

— Стыдно тебе так говорить! — воскликнул старый Лю. — Пойдем скорее на берег!

И они вдвоем отправились к берегу канала. Вокруг юноши теснилась целая толпа. Лю Дэ раздвинул любопытных и приблизился к раненому.

— Молодой господин, очнитесь. Мы уведем вас к себе домой, — сказал он.

Юноша открыл глаза и кивнул. Старый Лю Дэ и сын попытались приподнять раненого, но это оказалось им не по силам: один был еще слишком молод, другой уже слишком стар.

— А ну пусти-ка, почтенный, дай я попробую, — предложил рослый и крепкий малый, стоявший чуть поодаль.

Он обхватил раненого обеими руками и легко поднял его с земли. Затем они с Лю Дэ повели юношу, поддерживая его с обеих сторон. Бедняга не мог выговорить ни слова и только беззвучно шевелил губами, показывая взглядом на свою корзину.

— Не тревожься, я возьму ее, — сказал Лю Фан. С этими словами он взвалил бамбуковую корзину на плечо и пошел впереди, расчищая дорогу. Толпа расступилась, пропуская раненого и его провожатых, а потом двинулась за ними следом. Кто-то сказал:

— Только один и нашелся среди нас всех истинно великодушный человек — это Достопочтенный Лю! Никто не пожалел беднягу из чужих краев, никто об нем не позаботился, а вот Лю услыхал о несчастии — и сразу же уводит пострадавшего в свой дом. В нашем мире такие люди редкость. Жаль только, нет у него детей. Поистине Небеса слепы!

— Да, у него нет своих детей, зато он усыновил Лю Фана, а Лю Фан послушнее и почтительнее родного сына. Разве это не награда Неба? — возразил кто-то в толпе.

Те, кто не знал Лю Дэ, считали, что юноша, которого он забрал к себе, его родич. Когда же из чужих замечаний и разговоров они узнали правду, то не могли сдержать восхищенного вздоха. Нашлись, разумеется, и завистники: они судили и рядили лишь об одном — сколько спрятано в бамбуковой корзине серебра. Что же поделаешь, таковы люди: лица, глядишь, у всех одинаковы, но сердца несхожи. Однако ж не будем отвлекаться.

Незнакомый парень помог Лю Дэ довести раненого до дому. Лю Дэ поблагодарил незнакомца, и тот ушел. Бамбуковую корзину Лю Фан поставил подле юноши. Матушка Лю тут же достала сухую одежду, гостю помогли переодеться и уложили его в постель. Того, кто продрог в воде, нельзя поить горячим питьем, и старый Лю велел жене только слегка подогреть вино на огне. Напоив пострадавшего, старик укрыл его теплым одеялом Лю Фана и приказал сыну не отходить ночью от больного.

На другое утро Лю Дэ пришел справиться о здоровье неожиданного их гостя. Юноше было уже гораздо лучше. Он попытался подняться и поблагодарить хозяина, но старик удержал его.

— Нет-нет, вам нельзя двигаться. Главное сейчас — это покой.

— Я был на волосок от смерти, но вы меня спасли, — проговорил юноша, все же пытаясь привстать и поклониться. — Вы мне теперь точно новые отец с матерью. Я хочу знать ваше дорогое и уважаемое имя.

— Меня зовут Лю, — сказал старик. — Значит, мы однофамильцы!

— Из каких вы мест, молодой господин?

— Из Чжанцю, что в провинции Шаньдун. А зовут меня Лю Ци. Два года назад я отправился в столицу на экзамены. Отец и мать поехали со мною. Вдруг вспыхнул мор, и за несколько дней я лишился и отца и матери. Денег, чтобы перевезти тела родителей на родину, у меня не было, и пришлось предать их сожжению. Здесь, — он показал на бамбуковую корзину, — пепел моих родителей, который я думал похоронить в родных наших краях. И вот еще одна беда — кораблекрушение. Я едва не погиб, но Небо послало мне спасителя. К великому прискорбию моему, я не в силах вас отблагодарить: у меня ничего не осталось — все мои вещи утонули.

— Вы неверно обо мне судите, молодой господин! Чувство сострадания свойственно каждому от природы, а спасти человека важнее, чем воздвигнуть семиярусную пагоду в честь Будды. Зачем же нам толковать о вознаграждении? Слушая такие речи, можно подумать, будто я помог вам корысти ради! А у меня ничего подобного и в мыслях-то не было!

Эти слова внушили Лю Ци еще большую и более горячую признательность доброму старику.

Через два дня Лю Ци был уже на ногах. Вот когда смог он поблагодарить хозяев по всем правилам вежливости и поклониться до земли. Старикам полюбился этот ласковый и прекрасно воспитанный юноша. С утра до вечера ухаживали они за своим гостем, поили лучшим вином, сладко кормили. Впрочем, внимание и заботы радушных хозяев причиняли ему немалое беспокойство: он боялся, что все эти хлопоты в тягость старикам, и хотел было уехать, но тут раны его открылись, и он снова оказался прикован к постели. К тому же и денег на дорогу у него не было. Пришлось смириться и на время забыть об отъезде.

Отчизна — не в родном краю,

А там, где встретили добром,

В скитаньях ты обрел семью,

И край чужой — твой отчий дом.

Лю Фан и Лю Ци быстро подружились. Они поведали друг другу о бедах, какие выпали на долю каждому из них, и стали назваными братьями. Потому что беды эти были схожи. И взаимная их любовь была крепче любви родных братьев.

Как-то раз Лю Ци говорит Лю Фану:

— Брат, у тебя прекрасные способности. Хочешь учиться?

— Очень хочу, да только не у кого.

— Ну так вот что я тебе скажу. С малых лет сидел я за книгами и проникал в мудрость древних и новых времен, надеясь, как говорится, пробить себе дорогу — достигнуть высокой должности. Но после смерти родителей всякая охота к службе у меня пропала. А ты, если хочешь учиться, раздобудь книги, и я тебе помогу.

Лю Фан был в восторге.

— О, какая радость, я просто ушам своим не верю! — воскликнул он и тотчас побежал к отцу.

Когда старик услыхал, что Лю Ци сведущ в науках и согласен учить его сына, восхищению его не было границ. В тот же день накупил он множество различных книг.

Лю Ци старался передать названому брату все свои знания, а тот благодаря редкостным способностям схватывал на лету каждое слово учителя. Днем Лю Фан хлопотал в харчевне, вечером не отрывал глаз от книги. И через какие-нибудь несколько месяцев он уже был изрядно начитан в старинной прозе и знал на память лучшие творения поэтов.

Вот уже полгода жил Лю Ци в доме старого Лю. Искренняя приязнь связала хозяев и гостя — такую дружбу не часто встретишь и между близкими родственниками. Юноша нашел здесь второй свой дом, и лишь одно его мучило — вынужденное безделье: полный день он не был занят ничем, только пил да ел. Раны его уже зажили, и он снова стал думать об отъезде. Наконец он поделился своими заботами со старым Лю.

— Я так благодарен вам за то, что вы спасли мне жизнь! Восхищение перед великою вашей добротой и человеколюбием трудно высказать словами. Целые полгода я обременяю вас своим присутствием — пора наконец и в путь. Я должен предать земле прах моих родителей. Когда же выйдет срок траура, я непременно вас отблагодарю, вот увидите!

— Грех становиться поперек дороги человеку, который хочет исполнить свой сыновний долг. Когда ты решил ехать?

— Сегодня распрощаемся, а завтра пораньше тронусь.

— Ну, тогда схожу найму для тебя лодку, — сказал старик.

— Водою путешествовать опасно, да и денег у меня почти не осталось. Лучше я двинусь сухим путем.

— Носильщики обойдутся тебе куда дороже, чем лодка. И вдобавок сухой путь такой утомительный.

— А мне носильщики не нужны, я пойду пешком.

— Слишком ты слаб — не дойдешь.

— Есть добрая пословица: «У кого полон кошель — смело тратит деньги; у кого в кошельке пусто — смело полагается на свои силы». Бедняку вроде меня нельзя страшиться лишений.

— Ну ничего, что-нибудь придумаем, — промолвил старик.

Помолчав минуту, он велел жене готовить угощение, чтобы достойно проводить гостя. За угощением старик смахнул слезу и сказал:

— Мы встретились случайно, словно листья ряски, что плавают на воде. Но ты прожил у нас полгода, и мы стали совсем как родные. Мне нелегко расстаться с тобою. Однако задерживать тебя я не могу. Ты должен предать погребению прах родителей, а это великое дело. И вот мы расстаемся, и кто знает, встретимся ли снова.

Видно было, что горе старого Лю безмерно. Хозяйка и Лю Фан тоже прослезились.

— Да, я вынужден вас покинуть, — проговорил Лю Ци, утирая слезы. — Но не надо так горевать. Вот только справлю траур и тотчас вернусь к вам обратно и буду служить вам верой и правдой!

— Ах, но ведь нам уже под семьдесят! Мы словно две свечки на ветру — в любой миг можем погаснуть. Будем ли мы еще среди живых, когда срок твоего траура окончится? Нет, если ты в самом деле нас любишь, утешь стариков: возвращайся, как только свершишь погребальные обряды.

— Ваше желание для меня закон, — ответил Лю Ци.

О чем шла у них беседа вечером, мы рассказывать не будем.

На другое утро хозяйка поднялась чуть свет, чтобы приготовить прощальное угощение. После завтрака Лю Дэ приказал вывести из конюшни осла и сказал Лю Ци так:

— Возьми этого ослика, чтобы не платить понапрасну носильщикам. Он у меня уже давно и все стоит без дела: ездить-то мне некуда. А в этом узле, — продолжал он, кладя на стол пухлый узел, — постель и кое-что из одежды, чтобы ты не простудился в пути. И еще вот тебе три ляна серебра на дорогу. — С этими словами старик выложил из рукава халата деньги. — До дому хватит. А как управишься с делами, сразу поезжай обратно. Помни о нашем уговоре!

— Как вы добры ко мне! — воскликнул юноша, который при виде всех этих щедрых даров снова прослезился. — Если я не смогу отблагодарить вас в этой жизни, то в будущей стану вашим верным псом или лошадью!

— Ну к чему такие слова! — воскликнул старый Лю.

Узел и бамбуковую корзину навьючили на спину осла, и Лю Ци отправился в путь. Старики, с мокрыми от слез щеками, проводили его до ворот, а Лю Фан шагал рядом с другом более десяти ли.

Случайно встретились они,

Как два листка в реке.

Потом расстаться им пришлось

Рассветною порой.

Теперь встречаться им во сне

И пребывать в тоске.

Навстречу станции бегут

Унылой чередой.

Рассказывают, что Лю Ци выходил в дорогу рано утром, на ночлег же становился лишь в глубоких сумерках. И голод и жажду утолял он на ходу. И так — день за днем, пока не прибыл на родину, в провинцию Шаньдун. Однако же в родных местах его ждали новые испытания. Год назад выдалось на редкость дождливое и грозовое лето. Хуанхэ вышла из берегов и затопила селение Чжанцю. Люди, коровы, дома — все было унесено бурными водами реки. Куда ни бросишь взгляд, повсюду одни развалины: на много десятков ли не видно ни жилища, ни дымка. Лю Ци остановился на постоялом дворе. Он не знал, как ему быть, с чего начинать. Если хоронить прах здесь, надо первым делом где-то обосноваться и найти занятие, которое его прокормит. Рассудивши так, юноша стал искать себе пристанища. Он обошел все окрестные селения в надежде встретить родственников или друзей, но так никого и не встретил.

Минул месяц, деньги, которыми снабдил его на дорогу старый Лю, были на исходе. Юноша места себе не находил от тревоги. «Если деньги кончатся, мне уже отсюда не выбраться, — думал он. — Вернусь-ка я в Хэсиу, к своему благодетелю, попрошу у него клочок земли и похороню прах родителей. Там и стану жить. Разумнее ничего не придумаешь». В конце концов он расплатился за постой, сел верхом на своего ослика и пустился в обратный путь.

День и ночь ехал Лю Ци, забыв об усталости. Когда же он приблизился к дому Лю Дэ, то первым увидел Лю Фана: мальчик читал книгу, сидя в харчевне и поджидая гостей. Лю Ци соскочил на землю.

— Брат! — крикнул он. — Как здоровье стариков?

Лю Фан поднял голову. Перед ним стоял Лю Ци.

Отшвырнув книгу, Лю Фан бросился к названому брату.

— Ох, как хорошо, что ты вернулся! Отец с матерью без конца тебя вспоминают!

Он снял с осла поклажу и отвел его в стойло. Братья вошли в дом. Когда старики увидели, кто к ним пожаловал, радость их была безмерна.

— Мы чуть было не умерли от тоски по тебе! — воскликнул Лю Дэ.

Юноша отвесил самый почтительный поклон, старик тоже поклонился.

— Ну что, похоронил прах родителей? — спросил Лю Дэ.

Лю Ци подробно рассказал обо всех своих злоключениях.

— Так и не нашлось мне места на родине, и я привез прах родителей обратно, — закончил он, утирая слезы. — И теперь я хочу просить у вас клочок земли для могилы. А еще я хочу сделаться вашим сыном и остаться здесь, чтобы день и ночь верно вам служить. Вот мое желание. Боюсь только, что вы не согласитесь.

— Свободной земли у нас много, выбирай где хочешь. Но стать твоим отцом!.. Не слишком ли много для меня чести?

— Вы не решаетесь назвать меня своим сыном? Стало быть, вы отказываете мне? — вскричал юноша. — Нет, прошу вас, снизойдите к моему желанию!

И, усадив стариков на почетное место, Лю Ци поклонился им сыновним поклоном.

Немного спустя он похоронил прах отца с матерью на пустыре позади дома. А потом оба брата в дружном согласии горячо принялись за работу и трудились так прилежно, что торговля Достопочтенного Лю мало-помалу выросла и расцвела. С отцом и матерью оба были необыкновенно почтительны. Соседи в один голос говорили, что Лю Дэ можно только позавидовать и что Небо послало старику сыновей за редкостные его достоинства.

Время летит быстро, и незаметно прошло более года. В доме царили безмятежное спокойствие и радость. Старый Лю Дэ и его супруга, однако же, совсем одряхлели, силы их истощились, и в один недобрый день они захворали. Круглые сутки не отходили от них сыновья, даже на ночь не снимали одежды. Но ни лекарства, ни молитвы не помогали. Часы стариков были сочтены, и мысль о скорой их кончине повергала сыновей в отчаяние. Боясь огорчить умирающих своею скорбью, юноши сдерживали себя и, как могли, успокаивали родителей, зато, оставшись одни, давали волю слезам. Скоро старый Лю понял, что ему уже не встать. Тогда он позвал сыновей к своему изголовью и сказал им так:

— Мы дожили до старости, а детей так и не нажили и уже думали, что некому будет принести поминальную жертву нашим душам. Но Небо смилостивилось и послало нам сыновей. Хоть вы и зоветесь приемными, вы мне лучше родных. Теперь можно и умереть — без страха и сожаления. Живите дружно и по-прежнему пекитесь о нашей маленькой харчевне. Вот мое желание. И тогда душа моя найдет спокойствие у Девяти Источников.

Сыновья залились слезами и обещали отцу исполнить его волю. Два дня спустя старики скончались. Братья горько рыдали, повергая в печаль небо и землю, и сокрушались, что не могли умереть вместо родителей. Они приготовили дорогие гробы и богатые траурные одеяния и позвали монахов править заупокойную службу девять дней подряд без перерыва. Когда же служба окончилась, братья порешили устроить одно кладбище и схоронить всех родителей рядом — останки подле останков. Лю Фан отправился в столицу и скоро вернулся обратно с прахом матери. В один из благоприятных дней братья погребли Лю Дэ и его супругу, а слева и справа от их могилы захоронили останки родителей Лю Ци и Лю Фана. Три могилы вытянулись в ряд и напоминали три жемчужины, нанизанные на одну нитку. Все селение собралось на похороны, чтобы почтить память доброго Лю Дэ и оказать уважение его сыновьям, явившим образец сыновней преданности.

Не будем, однако, отвлекаться, а лучше поведаем вам о том, что после смерти родителей братья продолжали разделять и стол и ложе и взаимная их привязанность стала еще крепче. Харчевню они решили закрыть и принялись торговать тканями. Честность молодых людей и справедливые цены, по каким они продавали свой товар, доставили им добрую славу среди заезжих купцов. Имя их сделалось известно по всей округе, и скоро в лавке не стало отбоя от покупателей. За год-другой братья умножили свое состояние в несколько раз против того, какое оставил старый Лю Дэ. Теперь у них было два дома со всею домашнею утварью, они держали несколько приказчиков, двоих мальчиков для услуг. Видя, как быстро богатеют братья Лю, именитые соседи начали засылать к ним сватов. Лю Ци уже поговаривал о том, что и в самом деле пора подумать о женитьбе, но младший Лю решительно от таких разговоров уклонялся.

— Брат, посуди сам, тебе уже девятнадцать, а мне двадцать два, — убеждал Лю Ци. — Сейчас самое время найти добрую супругу и родить наследников, чтобы они продолжили все три наших рода. Не пойму, почему ты упрямишься.

— Нет, мы сейчас в таких годах, когда самое время торговать. Где у нас досуг на всякое там сватовство? Вдобавок теперь живем мы с тобою в дружбе и согласии, а попадись дурная жена — и пойдут раздоры. Нет, лучше не жениться.

— Неверно ты говоришь. Вспомни добрую пословицу: нет жены — нет семьи. Мы оба в лавке, а за домом присмотреть некому. У нас много друзей, и все время прибавляются новые: наедут все разом в гости — кто их примет, кто угостит? Но это еще не так страшно, главная беда в другом. Отец усыновил нас в надежде, что и мы, и наши потомки будем верно хранить родовое кладбище и приносить жертвы его душе. Но если мы останемся бобылями, вместе с нашею жизнью придет конец и заупокойным жертвам. Как осмелимся мы после этого взглянуть в глаза отцу, когда встретим его у Девяти Источников?

Так снова и снова убеждал брата Лю Ци, но Лю Фан был неистощим на отговорки и наотрез отказывался жениться. Видя его упорство, Лю Ци заколебался: ввести в дом жену вопреки воле брата ему было неловко. Однажды пришел он в гости к своему близкому другу, по имени Цинь. Ненароком заговорили о женитьбе, и Лю Ци рассказал другу о своих спорах с братом.

— Никак не пойму, в чем тут дело, — признался он под конец.

— Дело ясное, — засмеялся Цинь. — Лавку вы открыли вдвоем, но он-то появился в доме раньше твоего и делиться с тобою не хочет. Вот он и выискивает предлог за предлогом, опасаясь, как бы следом за женитьбой не пришел раздел.

— Ну что ты, — возразил Лю Ци. — Брат человек прямой!

— Но кроме того, еще молодой и красивый. Никогда не поверю, чтобы он не знал радостей любви! А коли так, другой причины и быть не может. Вот что: предложи-ка ему жениться первым. Подошли к нему сватов, только предупреди их, чтобы держались осторожно. Вот увидишь, все быстро выйдет наружу.

Слова Циня смутили Лю Ци. В сердце закопошились всевозможные сомнения и подозрения, и он скоро простился. По пути домой ему встретились две свахи: они шли к нему предложить невесту — дочь богатого купца, хозяина шелковой лавки Цуя Третьего. Лю Ци спросил, сколько лет девице. По годам она была как раз под пару его брату.

— Я думаю, — сказал он, — эта невеста скорее годится моему младшему брату. Но только он очень стеснителен — ни за что не станет говорить иначе, чем с глазу на глаз. И вообще будьте с ним до крайности деликатны и осторожны. А я пока посижу подожду в масляной лавке, вон в том конце переулка. Если сладите дело, будете довольны — щедро вас награжу.

Свахи ушли, но скоро вернулись.

— Ваш брат и впрямь какой-то странный, — сказали они. — Мы уж его и так и сяк уговаривали — и слушать не хочет. Но и мы от своего не отступались, тогда он рассердился и выгнал нас вон.

Тут Лю Ци уверился, что никаких задних мыслей у брата нет, но причина его отвращения к женитьбе так и осталась загадкой. Однажды Лю Ци увидел, как две ласточки строят гнездо под стропилами их дома. В голове у молодого человека родились стихи, и он записал их на стене, решивши, что, может быть, таким образом удастся вызвать брата на откровенность. Вот что написал Лю Ци:

Две ласточки — два брата — вьют

Одно гнездо вдвоем.

А для чего и для кого —

Не ведают о том.

Они с рассвета дотемна

Проводят дни в труде.

Все тщетно — нет у них подруг,

И пусто в их гнезде.

Когда Лю Фан увидел стихи на стене, он прочитал их вслух раз и другой, засмеялся, а потом взял кисть и ниже приписал такие строки:

Четою ласточки живут — она и он,

Теперь им вместе вить гнездо — таков закон.

Увы, подруга тщетно ждет его,

А он не понимает ничего.

«Не может быть! — с изумлением сказал себе Лю Ци. — Что же это получается? Выходит, что мой брат — женщина? Теперь понятно, почему он такой тонкий в кости, а голос у него такой нежный и звонкий. Спать ложится всегда в одежде, даже носки никогда не снимает. Какая бы жара ни стояла, он всегда под верхним платьем носит исподнее… Не иначе как пошел по стопам Мулань![327]» Все же твердой уверенности у Лю Ци не было, а прямо спросить брата он не решился. Переписав стихи, он отправился к Циню. Выслушав друга, Цинь воскликнул:

— Конечно, твой брат не мужчина! Но как же ты столько лет ничего не замечал? Ведь вы спали в одной постели!

Лю Цинь объяснил, что брат никогда не раздевался на ночь.

— Это только подтверждает твою догадку. Надо прямо его спросить. Посмотришь, что он ответит.

— Трудно мне задать ему такой вопрос. Мы ведь до того любим друг друга, больше, чем родные братья.

— Если Лю Фан — женщина, вы сможете пожениться, и ваша любовь станет еще крепче.

Так они беседовали и рассуждали, а потом Цинь поставил на стол вино, приготовил угощение, и друзья просидели за вином до вечера. Уже стемнело, когда Лю Ци возвратился домой. Лю Фан заметил, что брат навеселе, и заботливо проводил его в спальню.

— Где ты был? — спросил он. — Отчего вернулся так поздно?

— Да вот ненароком забрел к своему другу Циню. За вином и беседою забыли о времени.

Лю Ци так и впился глазами в лицо брата. Прежде ему и в голову не приходило, что Лю Фан на самом деле женщина, а теперь он обязательно хотел узнать правду. И чем больше вглядывался он в брата, тем тверже становилась его уверенность, что перед ним женщина.

Все же высказаться прямо, без околичностей он не решился.

— Брат, — сказал он, — ты написал прекрасные стихи о ласточке, гораздо лучше моих. Может, прибавишь к ним еще что-нибудь?

Не промолвив ни слова, Лю Фан улыбнулся, взмахнул кистью — и вот появились стихи:

Супруги-ласточки живут в гнезде своем,

Природой им дано встречать весну вдвоем…

Как чуский государь, не будь суров с людьми

И яшму за обычный камень не прими.[328]

Лю Ци прочитал эти строки.

— Значит, ты действительно женщина? — выговорил он наконец.

Лю Фан, с пылающим от смущения лицом, молчал.

— Ведь мы с тобою как родные. Зачем ты таилась от меня?.. И каким образом надела мужское платье?

— Когда мать умерла и мы с отцом отправились на родину, мы подумали, что лучше мне одеться мальчиком — так будет удобнее в дороге. Потом умер и отец. Похоронить его вместе с матерью я не могла. Вот я и решила не выдавать до времени свою тайну — пока не найду места, где сумею осесть, обосноваться и ухаживать за могилой родителей. На мое счастье, приемный наш отец дал мне земли на могилу усопшим. Я давно хотела тебе открыться, но мы тогда только начинали торговать, и я боялась, что одному тебе с делами не управиться. Я все откладывала и откладывала этот трудный разговор, но в последнее время, когда ты надумал меня женить, поняла, что дольше таиться невозможно.

— Да, тебе пришлось вытерпеть много горя, чтобы наконец достигнуть цели, — сказал Лю Ци. — Ты настоящая героиня. Сколько лет спали мы на одном ложе — и все эти годы ты хранила молчание. Твое целомудрие достойно восхищения и даже зависти — не в меньшей мере, чем твое почтение к родителям. В стихах ты как будто намекала, что согласна стать моей женою. Если это так, то ни о какой другой жене я и слышать не хочу! Раньше мы были братьями, теперь будем супругами. Поистине, нас соединили не люди, но само Небо! Если ты согласна, мы поженимся и всегда будем вместе.

— Я уже давно об этом мечтаю. Могилы наших родителей здесь, подле самого дома, и, если я выйду за другого, мне будет трудно за ними присматривать. И потом, приемные наши родители любили нас, как родных детей, и, покинув эти места, я нарушила бы долг благодарного уважения к их памяти. Если ты готов довольствоваться моими скромными достоинствами, я охотно выйду за тебя замуж и буду возжигать благовония на всех трех могилах. Вот мое желание. Но я не хочу, чтобы наш брак совершился втихомолку, без сватов — вопреки старинным правилам и обычаям. Я надеюсь, что ты будешь благоразумен и осмотрителен — иначе как бы не пошли всякие сплетни и кривотолки.

— Все будет именно так, как ты хочешь!

В эту ночь они легли спать в разных комнатах. А наутро Лю Ци снова отправился к другу Циню и попросил, чтобы он послал свахою к Лю Фан свою жену. Девушка уже успела переодеться в женское платье.

Лю Ци приготовил свадебные наряды и украшения, и в один из благоприятных дней, после надлежащих жертвоприношений перед тремя могилами предков, они поженились, а после свадьбы задали большой пир, пригласив чуть ли не всех соседей.

Удивительная история двух братьев взбудоражила все селение, и все наперебой толковали о многочисленных достоинствах супругов Лю. Лю Фан и Лю Ци продолжали любить и почитать друг друга. Они нажили большое состояние и родили пятерых сыновей и двух дочерей. Род Лю из Хэсиу был обширен и многочислен, отпрыски его процветают и в наши дни. Что же до селения, где все это происходило, люди прозвали его селением Трех Благородных Семей. И даже стихи были сложены о мнимых братьях-супругах, вот они:

Когда не ладит с братом брат,

Они как У с Юэ враждуют;[329]

Когда есть дружба и любовь,

Чужие ближе, чем родня.

О благородстве трех семей

Давно уж в Хэсиу толкуют,

И слава громкая о них

Жива до нынешнего дня.

Повесть о Белой Змейке[330]

За горами синеют горы,

За дворцами видны дворцы.

На Сиху сегодня веселье,

Льются песни во все концы.

Теплый ветер несет ароматы,

Как вино, он людей пьянит.

На столицу похож Ханчжоу,

Как столица, он знаменит.

Кто не знает, каковы окрестности озера Сиху! И реки и горы там исполнены прелести и прохлады. В годы Сяньхэ[331] — Ровной Гармонии династии Цзинь вода в реках сильно поднялась, и вот уже неистовый поток рвется к Западным воротам Ханчжоу. Вдруг среди волн мелькнула голова буйвола. Всех поразила его масть: шерсть буйвола была золотая. И тут же вода начала спадать, и многие видели, как этот буйвол двинулся к Северным горам и исчез.

Происшествие это сильно взбудоражило весь город. Горожане решили, что в образе буйвола им явилось божество; они построили кумирню и назвали ее храмом Золотого Буйвола. А у Западных ворот — тех, что сейчас, как знает каждый, зовутся воротами Кипящего Золота, — воздвигли храм Златоцветного Полководца. Как-то в этом краю появился пришлый монах по имени Хунь Шоуло. Долго любовался он убегающими вдаль рядами гор, а потом вдруг воскликнул:

— Когда-то в горах Волшебного Орла исчезла одна вершина. Оказывается, вот куда она перелетела!

Те, кто услыхал эти слова, не поверили монаху.

— Нет, это правда, — настаивал он. — Помнится, в тех горах была пещера, а в пещере жила белая обезьяна. Хотите, я ее сейчас кликну?

И он крикнул, и на его зов выбежала белая обезьяна.

Внизу, у воды, стояла еще беседка Студеного Источника, а прямо из озера поднималась Гушань — Одинокая гора. В далекие времена там жил отшельник Линь Хэцин. По его наказу жители города и окрестных селений наносили глины и камней и возвели дамбу; на востоке она соединялась с Оборванным мостом[332], а на западе дошла до подошвы горы Приют Вечерней Зари. Дамба эта получила название Пути к Одинокой Горе.

Во времена династии Тан поэт Бо Цзюйи[333], служивший в Ханчжоу начальником округа, возвел на озере еще одну дамбу — от Изумрудных гор до Приюта Вечерней Зари. Ее назвали дамбой Бо Цзюйи. Несколько раз ее размывало, и хотя горожане усердно восстанавливали разрушенное, все же при династии Сун, когда в город приехал Су Дунпо[334], получивший должность правителя области, он увидел, что обе дамбы почти начисто снесены водой. Новый правитель купил строительного леса и камня, собрал людей и взялся за дело. На шести мостах выросли ярко-красные перила, а вдоль дамбы были посажены ивы и персики… В теплые весенние дни вид озера, окруженного горами, был несказанно хорош — оно так и просилось на картину.

Прошло много лет, и постепенно дамба стала называться дамбою Су Дунпо. Путь к Одинокой Горе украсился еще двумя каменными мостами: Оборванным мостом и мостом Сининцяо; они словно бы рассекли и перерезали озерную гладь.

Скрываются храмы

На склонах зеленой горы.

Два моста высоких

Ушли, как хребты, в облака.

Мы поведали вам о красотах озера Сиху и о древних достопримечательностях, запечатленных именами великих людей. А теперь послушайте, как один красивый юноша повстречался на берегу озера с двумя женщинами и что из этого вышло. История его сделалась широко известна во многих городах империи и породила великую сумятицу на цветочных улицах и в ивовых переулках. К тому же она заключает мудрое в себе назидание и далеко не случайно стала предметом нашего рассказа.

Однако ж прежде чем узнать, кто был этот юноша, как его звали, с кем он повстречался и к чему привело случайное его знакомство, послушайте стихи, которые как бы предваряют все дальнейшее:

Был праздник Цинмин,

Мелкий дождь моросил, моросил,

И путник в тоске

Брел и брел по дорогам ползущим.

«Харчевня тут есть?» —

Пастуха он устало спросил.

«Иди, пешеход,

Вон туда, к абрикосовым кущам[335]».

Рассказывают, что в годы Шаосин, в ту пору, когда император Гаоцзун перенес свою резиденцию на юг, жил в городе Ханчжоу в переулке Черного Жемчуга, что у моста Ратников, чиновник по имени Ли Жэнь. Он исполнял должность казначея при военном складе и служил под началом у тайвэя Шао. В доме Ли Жэня жил младший брат его жены Сюй Сюань, двадцати двух лет от роду. Сюй рано лишился родителей, и пришлось ему поступить в аптеку дяди Ли; когда-то отец Сюя сам держал аптеку. Аптека Ли стояла у входа в переулок Чиновников.

Как-то раз, когда Сюй, по обыкновению, стоял за прилавком, на пороге появился буддийский монах. Он поклонился, поздоровался и сказал так:

— Я бедный монах из обители Баошута. Помните, однажды я приносил вам пампушки маньтоу из храма? Скоро праздник Поминовения Усопших, и надо бы вам отслужить заупокойный молебен по родителям. Вы, конечно, придете к нам возжечь благовонные курения? Приходите непременно.

— Да-да, непременно, — пообещал Сюй Сюань.

Монах ушел, а юноша, проторговав до вечера, отправился домой.

— Сегодня был в аптеке монах из Баошута, — сказал он сестре, — и напомнил, что надо принести жертву душам умерших. Я хочу завтра пойти в храм.

На другой день он купил бумажные фигурки священных животных, свечи, билетики с заклинаниями и бумажные деньги, завязал все в платок, потом поел на дорогу и оделся в праздничное платье. Сперва он решил завернуть в аптеку к дяде Ли. Дядя удивился.

— Куда это ты собрался? — спросил он.

— Иду в обитель Баошута, хочу помянуть родителей, принести жертвы их душам. Пожалуйста, дядя, отпустите меня на сегодня.

— Иди, но только возвращайся поскорее, — разрешил дядя.

Выйдя из лавки, юноша оказался в торговых рядах Долголетия и Спокойствия. Потом он прошел по Цветочной улице, перешел через мост Цзинтин и вышел к воротам Цяньтанмынь, что в конце улицы Чистой Реки. Вот остались позади мост Каменных Письмен и арка Возрождения к Жизни, а вот он уже и перед обителью Баошута. Первым делом он разыскал монаха, который заходил к нему в аптеку. Монах отслужил заупокойный молебен и сжег бумажные деньги. Отстояв службу, Сюй отправился в молельню и слушал, как монахи читали сутры. Под конец он отведал монашеской пищи, простился со знакомым монахом и не торопясь пошел к обители Четырех Мудрецов. Он постоял у могилы отшельника Линь Хэцина, побродил у источника Шести Единиц[336], как вдруг откуда ни возьмись набежали тучи, упал туман, и заморосил дождь. Он становился все чаще: в праздник Поминовения Усопших Владыка Небес всегда посылает на землю весенний дождь, тонкий, как шелковые нити. Быстро появились первые лужи, и Сюй, подумав, что надо бы поберечь новые туфли, разулся. Он спустился к воде в надежде найти лодку, но гладь озера была пустынной. Сюй совсем было растерялся, но тут показалась джонка.

— Эй, Чжан! — радостно крикнул Сюй, узнав старика с шестом, который стоял на корме. — Возьми меня в лодку!

Старик услыхал зов и причалил.

— А, молодой господин! — сказал он, узнав Сюя. — Что, под дождь попали? Куда вас отвезти?

— Высади меня у ворот Кипящего Золота.

Старик подал Сюю руку и оттолкнулся от берега.

Они проплыли с десяток чжанов, и с берега послышался новый зов:

— Эй, старичок, плыви сюда!

Звала женщина. Ее черные как смоль волосы, уложенные в простую и словно бы траурную прическу, были заколоты белым гребнем. Одета она была в белую шелковую кофту и тонкую полотняную юбку. Рядом стояла служанка в темном платье. Волосы служанки были собраны в два пучка, похожие на рожки, перевязанные алой лентой и унизанные разными украшениями. В руках она держала узел.

— Знаешь, как говорится: «Под ветром огонь развести — труд невелик», — промолвил Чжан. — Может, захватим их? Нам все равно по пути.

— Пусть садятся, — согласился Сюй.

Старик снова причалил, и обе женщины вошли в лодку. Та, что была в белом, обратилась к юноше с приветствием, и он увидел, как между алыми ее губами блеснули два ряда белоснежных зубов. Сюй поспешно привстал и ответил низким поклоном. Незнакомки уселись под навесом, в тесной каюте. Женщина в белом все время поглядывала на молодого человека, и глаза ее были прекрасны, словно осенняя волна. Сердце простодушного Сюй Сюаня радостно забилось. Ну еще бы! Ведь перед ним была красавица, похожая на драгоценный нефрит или же на цветок, а рядом с нею — миловидная служанка.

— Могу ли я осведомиться у молодого господина о его высоком имени? — спросила красавица.

— Мое ничтожное имя Сюй Сюань. Я в семье старший сын.

— А где вы живете?

— Мое убогое жилище — в переулке Черного Жемчуга, что у моста Ратников. Я торгую в аптеке.

Красавица умолкла. «А почему бы и мне не обратиться к ней с вопросом?» — подумал Сюй.

— Осмелюсь спросить — а вас как зовут? И где вы живете? — сказал он, почтительно привстав со своего места.

— Я младшая сестра придворного служителя Бая. Меня выдали замуж за господина Чжана, но супруг мой, увы, скончался, и его похоронили вот здесь, у Громовой горы. Мы со служанкой пришли прибрать могилу — ведь скоро праздник Поминовения Усопших. И вот пожалуйста — какой дождь! Если бы не вы, мы бы просто не знали, что и делать!

Она говорила не умолкая, пока лодка не причалила к берегу.

— Ох, мы уходили второпях и забыли деньги, — спохватилась молодая вдова. — Не одолжите ли вы мне несколько монет — заплатить за лодку? Если, разумеется, это вам не в обузу.

— Не тревожьтесь, госпожа. Я расплачусь сам, это ведь мелочь!

И Сюй Сюань протянул лодочнику деньги.

А дождь между тем лил не переставая. Сюй помог женщине выйти из лодки.

— Я живу в Чайном переулке у моста Лучников, — сообщила красавица. — Если вы теперь свободны, может быть, зайдете ко мне выпить чашку чаю? Заодно я и долг свой вернула бы.

— О, госпожа Бай, забудьте об этом! — воскликнул юноша. — Я с удовольствием зайду к вам в другой раз, но сегодня уже поздно.

И они простились.

Сюй Сюань вошел в городские ворота. Прячась от дождя под навесами домов, он добрался до улицы Трех Мостов, где стояла аптека младшего брата его хозяина. У дверей Сюй увидел хозяина аптеки — брата господина Ли.

— Сюй, откуда так поздно? — спросил он.

— Ходил в обитель Баошута приносить жертвы душам родителей. И вот попал под дождь. Не одолжите ли мне зонтик?

— Эй, Чэнь! — крикнул молодой Ли своему приказчику. — Принеси зонт для господина Сюя.

Через некоторое время появился приказчик Чэнь.

— Господин Сюй, — сказал он, раскрывая зонт. — Этот зонт сделал знаменитый мастер Шу. Вот видите — восемьдесят четыре распорки и ручка фиолетового бамбука. Он совсем целый, так смотрите же не сломайте его. Будьте осторожны!

— Не беспокойтесь! — воскликнул Сюй и взял зонт.

Он простился с хозяином и приказчиком и двинулся дальше. Когда он подошел к кварталу Дальний Торг, его вдруг окликнули:

— Господин Сюй!

Юноша обернулся — на углу, под навесом маленькой чайной, стояла его недавняя попутчица.

— О, госпожа Бай, как вы сюда попали?! — воскликнул Сюй.

— Дождь все льет и льет, и у меня промокли ноги. Я и послала Цинцин домой за другими туфлями и за зонтом… А тем временем уже стемнело. Может, вы меня проводите?

Прикрываясь одним зонтом, они подошли к дамбе.

— Вам куда, госпожа? — спросил Сюй.

— К мосту Лучников.

— А мне к мосту Ратников. Это совсем рядом. Вы можете взять зонт, а завтра я за ним приду.

— Большое вам спасибо за вашу любезность, хотя, наверное, не надо бы ее принимать — неловко это…

Сюй Сюань повернул домой, прижимаясь к стенам и прячась под карнизами. У ворот дома он увидел слугу Ван Аня. Зять посылал его навстречу Сюю с зонтом и туфлями на толстой подошве, а тот проблуждал по улицам немалое время, так и не встретив молодого господина.

Сюй поужинал и отправился спать, однако же всю ночь не мог сомкнуть глаз и без конца ворочался. Красавица стояла перед ним неотступно, и ему казалось, будто она отвечает благосклонно на глубокую его страсть. Но запели петухи, и юноша опомнился: это были лишь грезы, сны наяву, подобные сну правителя области Нанькэ. Вот уж поистине верно говорится:

Сердце мечется, как обезьяна,

Мысли мчатся бешеным галопом,

Пред глазами бабочки мелькают,

В голове — пчелиное гуденье:

Ночь без сна проходит.

Когда же наконец рассвело, Сюй Сюань умылся, расчесал волосы, позавтракал и пошел в аптеку. Чувства его были в разброде, мысли разбегались. Наступил полдень, и Сюй подумал: «Как бы получить обратно зонт? Ничего не поделаешь, придется обмануть господина Ли». Он несмело приблизился к аптекарю, сидевшему за прилавком.

— Зять просил вернуться пораньше обычного — надо отнести подарки друзьям. Пожалуйста, отпустите меня.

— Ступай, но завтра приходи тоже раньше обычного, — сказал аптекарь.

Юноша поблагодарил хозяина и не мешкая зашагал к мосту Лучников, подле которого жила красавица Бай. Однако никто из прохожих не знал, где ее дом, и даже не слышал про госпожу Бай. Сюй остановился в растерянности, как вдруг увидел служанку Цинцин.

— Сестрица, где же это ваш дом? Я хочу забрать свой зонт.

— Рядом, молодой господин. Идите за мною, — сказала Цинцин.

И в самом деле, через несколько шагов служанка объявила:

— Вот он.

Сюй Сюань огляделся. Он стоял перед огромными воротами, за которыми виднелось высокое строение. Напротив возвышались палаты князя Сювана. В воротах была калитка, а в ней — смотровое оконце, задернутое красным занавесом тонкой работы. Служанка отворила калитку и вошла. Сюй Сюань успел разглядеть с дюжину черных лакированных кресел, а на стенах — четыре отличные старинные картины, изображавшие горы и реки.

— Пожалуйста, подождите здесь, господин, — проговорила служанка через занавес.

Сюй Сюань тоже вошел. Служанки уже не было, но Сюй Сюань слышал, как она доложила вполголоса:

— Госпожа, к вам господин Сюй.

— Проси и подай гостю чаю, — сказала хозяйка.

Служанке несколько раз пришлось повторить приглашение, прежде чем смущенный Сюй отважился переступить порог хозяйкиных покоев. Окно было забрано деревянной решеткой. За откинутым пологом из синей ткани — ложе для отдыха, на столе — чаша с благовонным аиром, волоски которого напоминали усы тигра. На стенах четыре картины — красавицы одна лучше другой — и пятая с изображением святого. В комнате стоял столик, на котором гость заметил древнюю медную курильницу и вазу с цветами.

Когда Сюй появился в дверях, хозяйка низко поклонилась и промолвила:

— Вчера господин был так внимателен ко мне. Как я вам благодарна! Ведь мы даже не знакомы!

— Ну что вы, стоит ли об этом говорить. Пожалуйста, садитесь, выпейте чаю.

Они опорожнили свои чашки, и хозяйка предложила:

— А теперь прошу вас, выпейте чарку вина. Оно совсем слабое. Я хочу хоть как-то выразить свою признательность и расположение к вам.

Сюй выпил и уже готов был отдать прощальный поклон, но на столе появились фрукты, овощи и всякие прочие яства. Расторопная служанка ставила на стол блюдо за блюдом.

— Большое спасибо за прекрасное угощение. Мне, право же, неловко — сколько хлопот я вам доставил!

Вместе они выпили еще несколько чарок. Наконец Сюй поднялся:

— Время позднее, а дорога длинная. Простите меня, я должен идти.

— Да, знаете, ваш зонт взял вчера один мой родственник, — спохватилась госпожа Бай. — Выпейте еще вина, а я пока пошлю за зонтом служанку.

— Нет, уже поздно, мне пора идти. Ну хоть еще одну чарку!

— Нет, благодарю вас, больше не могу.

— Ну, если вы так спешите, тогда я смогу вернуть вам зонт только завтра.

Сюй Сюань попрощался и пошел домой. На другой день он снова под каким-то предлогом отпросился у хозяина и около того же часа, что накануне, снова был у красавицы, а госпожа Бай снова предложила юноше вино и всевозможные яства.

— Нет, госпожа, я не смею вас больше беспокоить. Верните мне зонт, и я пойду, — сказал Сюй.

— А может быть, все-таки выпьете на дорогу, ведь угощение уже на столе? — попросила хозяйка.

Гость сел. Молодая вдова налила чарку вина и протянула Сюю. Ее алые, как вишня, губы приоткрылись, блеснули белые, словно гранатовые косточки, зубы, и все лицо госпожи Бай пылало весенним чувством — любовью.

— Молодой господин, — нежно проговорила она, и голос ее журчал, как ручеек. — Я скажу вам всю правду — перед честными и благородными хитрить не годится. Мой муж умер как раз оттого, по-моему, что моя судьба изначала была связана с вашей. Мы полюбили друг друга с первого взгляда. Пожалуйста, найдите сваху, и мы навсегда соединимся в любви и согласии.

Юноша задумался: «С какой стороны ни взглянуть, невеста завидная! Лучше не найдешь! Я бы с радостью взял ее в жены. Одна помеха — ничтожное мое положение. С утра до вечера я в аптеке, а ночую в доме зятя. Кое-какие деньги у меня, правда, есть, но их едва достанет на то, чтобы самому одеться к свадьбе. Где же я возьму на все остальное?» Сюй не отвечал, погруженный в свои мысли и сомнения.

— Почему вы молчите, господин? — спросила госпожа Бай.

— Я до крайности тронут вашими чувствами и словами, но принять предложение не могу. Не скрою от вас: все дело в деньгах, я очень беден.

— О, это мы уладим без труда! Денег у меня много! Цинцин! — кликнула она служанку. — Принеси слиток серебра!

Цинцин, крепко держась за перила, поднялась наверх. Спустя немного она сошла по лестнице вниз и отдала хозяйке какой-то сверток.

— Вот деньги, и тратьте их как вздумается. Эти выйдут — возьмете еще, — сказала Бай и протянула сверток Сюю.

Юноша развернул его и увидел слиток белоснежного серебра весом в пятьдесят лянов. Он положил деньги в рукав халата, поднялся и отдал поклон. Цинцин протянула ему зонт. Вернувшись домой, Сюй Сюань сейчас же спрятал серебро в надежном месте.

Назавтра Сюй Сюань побывал в переулке Чиновников и возвратил зонт молодому Ли. Потом он купил жареного гуся, свежей рыбы, мяса, молодую курицу, фруктов, не забыл прихватить и бутыль вина. Все эти припасы он отдал служанке и няньке и просил приготовить разные кушанья.

В этот день зять Сюя был дома. Когда кушанья поспели, Сюй пригласил его и свою сестру к себе в комнату — откушать и выпить вина. Зять очень удивился.

— Что с тобой? Обычно ты к чарке не притронешься, а тут смотри как разгулялся! Прямо удивительно!

Втроем они сели за стол — каждый занял место по старшинству — и принялись за еду. После двух или трех чарок зять спросил:

— Ну, шурин, признавайся, что ты затеял. К чему такие расходы и хлопоты?

— Я все расскажу, только не нужно надо мною смеяться. Вы с сестрою долго заботились обо мне, и я перед вами в неоплатном долгу. Но вы ведь знаете, что один гость не должен донимать сразу двух хозяев. Теперь я возмужал, и вот что меня тревожит: когда придет старость, я останусь один на свете, некому будет обо мне позаботиться. Я хочу посоветоваться с вами насчет женитьбы. Пусть ваше мудрое решение определит дальнейшую мою жизнь.

Супруги переглянулись и ни слова не ответили. Слова Сюй Сюаня повергли их в немалое смущение. «Обычно из мальчишки, как говорится, перышка не вырвешь, а нынче вон сколько денег истратил! Не иначе как надеется, что женить его будем мы».

Угощение кончилось, и Сюй Сюань вернулся в свою аптеку. Прошло и два и три дня, а сестра все молчит. Юноша забеспокоился. «Почему она не отвечает?» — думал он с тревогою и наконец решился спросить напрямик:

— Ты говорила с зятем насчет моей женитьбы?

— Нет.

— Отчего же?

— Это дело не простое, за него надо браться с умом. Вдобавок все эти дни муж чем-то озабочен и, по-моему, даже расстроен. Я и не посмела ему докучать.

— Ну как же так! А может, ты просто-напросто боишься, что я введу твоего мужа в расходы?

Сюй Сюань быстро поднялся к себе в комнату. Он открыл шкатулку, вынул серебро, которое дала ему госпожа Бай, и показал сестре.

— Пожалуйста, замолви словечко перед зятем, ведь мне ничего не надо, кроме его согласия.

— Ого, сколько ты накопил, пока работал у дяди в аптеке! Значит, жениться решил? Ну ладно, я все устрою.

Вскоре явился домой и хозяин.

— Муженек! — обратилась к нему жена. — Знаешь, оказывается, не с пустыми руками надумал брат жениться. Он накопил много денег и сегодня дал мне серебра на расходы. Давай поможем ему со свадьбой.

— Ах вот оно что. Деньги — это хорошо. А ну-ка, покажи мне серебро.

Жена протянула ему слиток. Муж осмотрел его со всех сторон и вдруг, увидев выбитый номер, закричал:

— Беда! Все мы погибли!

— Чего ты испугался? — всполошилась жена.

— Несколько дней назад из казны тайвэя Шао исчезли пятьдесят слитков серебра. Печати на дверях не тронуты, замок не взломан, и подкопа никакого не обнаружили. Приказано разыскать грабителей немедленно. По всей нашей области хватают подозрительных людей, и многие уже задержаны, но пока все без толку. В объявлениях о розыске названы и номера слитков. «Всякий, кто задержит похитителей серебра, получит вознаграждение в пятьдесят лянов. Тот же, кто скрывает воров или хотя бы знает, где они укрылись, но молчит, будет наказан самым строгим образом, а семья его будет сослана на поселение к отдаленным границам» — вот что написано в приказе. Видишь номер слитка? Он совпадает с одним из объявленных! Наверняка деньги украдены из казны господина Шао. Надо сейчас же заявить властям. Сама знаешь: «Коли вспыхнул пожар, спасайся сам, а родню забудь». А ну как завтра эта история откроется? Нам тогда не оправдаться. Сам он похитил деньги или получил у кого — не наше дело: наше дело донести, а его — держать ответ.

Жена словно язык проглотила. Выпучив от страха глаза, она смотрела на мужа и не могла произнести ни звука. А муж схватил слиток и опрометью кинулся в ямынь — управу Линьаньской области. Правитель области, узнав о доносе военного казначея, потерял покой и сон. Едва только забрезжил рассвет, он послал судейского Хэ Ли с целым отрядом отборных стражников арестовать грабителя Сюй Сюаня. Мигом добравшись до переулка Чиновников, где стояла аптека Ли, стражники с оглушительным криком ворвались в лавку, связали юношу и под грохот гонгов и барабанов потащили его в управление области. Правитель области господин Хань тем временем уже открыл присутствие. Стражники ввели арестованного в зал суда и бросили его на колени. Правитель распорядился бить вора батогами.

— Уважаемый господин правитель, не бейте меня! — взмолился Сюй. — Я даже не знаю, в чем меня обвиняют.

— Злодей и наглец! — вскричал правитель. — Значит, ты не знаешь за собой никакой вины? Тогда слушай: у господина тайвэя Шао похищены пятьдесят слитков серебра, хотя запоры и печати на дверях остались в целости. Один из похищенных слитков Ли нашел у тебя! Остальные сорок девять слитков тоже наверняка украл ты. Подумать только, печати целые, а серебро исчезло! Погоди, погоди, да уж не оборотень ли ты? Стойте! — приказал он служителям, прилежно махавшим батогами. — Сейчас испытаем его нечистую кровь!

— Я не оборотень! — простонал Сюй Сюань, понявший наконец, в чем дело. — Я все расскажу…

— Говори, откуда у тебя это серебро!

И Сюй Сюань, ничего не пропуская, рассказал правителю про зонт, который он взял у аптекаря Ли и отдал женщине.

— Кто она такая, эта госпожа Бай, и где живет? — спросил Хань.

— Она младшая сестра придворного служителя Бая — так она сказала, — живет возле моста Лучников в Чайном переулке, против палат князя Сювана.

Правитель велел судейскому Хэ Ли арестовать женщину, а Сюй Сюаню — указывать дорогу. Выслушав приказ, Хэ Ли со стражниками немедленно направился в Чайный переулок, где стояли палаты Сювана. Знакомые Сюй Сюаню ворота с оконцем были заложены снаружи бамбуковым шестом, а высокие ступени перед воротами завалены мусором. Хэ Ли растерялся и решил сперва расспросить соседей. Стражники привели цветочника Цюда и кожевника Суня. Но у кожевника от страха свело живот, и он грохнулся на землю, а у цветочника отнялся язык. На счастье, подошли другие соседи.

— Никакая госпожа Бай здесь никогда не жила, — сказали они. — Лет пять, не то шесть назад этот дом занимал окружной ревизор Мао, а потом его и всю его семью унесла какая-то болезнь. А недавно тут завелся черт. Иной раз он показывается даже днем, — видно, за покупками выходит. В этом доме никто жить не хочет. Правда, не так давно мы заметили у ворот какого-то помешанного: он словно бы здоровался с кем-то.

Хэ Ли приказал вынуть засов. Ворота распахнулись. На дворе было пусто. Вдруг поднялся ветерок, и на людей дохнуло зловонием. Все в испуге отпрянули назад. Сюй Сюань оцепенел и не мог произнести ни звука. Нашелся, однако же, между стражниками смельчак по имени Ван, большой охотник до выпивки. За такое пристрастие прозвали его Ван Винолюб.

— А ну-ка, вперед! За мной! — заорал Винолюб.

Подбадривая себя и друг друга, все устремились за ним. В доме сохранились и дощатые перегородки, и всякая утварь. У лестницы, которая вела во второй этаж, Винолюба вытолкнули вперед. Остальные полезли за ним. Перила и ступени были покрыты пылью вершка на три. Стражники оказались перед дверью. Дверь открыли — видят комнату, в комнате кровать под пологом, вокруг кровати плетеные коробки, ящики, а на постели сидит красавица, вся в белом, прелестная, как цветок или яшма.

— Женщина, кто ты, дух или черт? — спросили стражники, не решаясь переступить порог, — Правитель Линьаньской области велел нам привести тебя в суд по делу Сюй Сюаня.

Женщина не шевельнулась.

— Да вы что, боитесь к ней подойти? — воскликнул Ван Винолюб. — Подайте-ка сюда бутыль вина! Выпью — и собственными руками стащу ее к судье!

Несколько человек бросились вниз за вином. Принесли бутыль. Винолюб тут же откупорил ее и выпил до дна.

— Ну, теперь мне все нипочем! — И он запустил пустой бутылью в полог.

Если бы не это, может быть, всей нашей истории скоро настал бы конец. Но едва он бросил бутыль, раздался грохот, словно высоко в небе грянул гром. Со страха все попадали на пол, а когда собрались с духом и подняли головы, то увидели, что красавица исчезла, а на кровати — груда серебряных слитков.

— Вот это да! — воскликнули все в один голос и принялись считать деньги — оказалось ровно сорок девять слитков.

Забрав серебро, Хэ Ли явился к правителю Ханю и доложил о случившемся.

— Это было злое наваждение, вот что я вам скажу, — решил правитель. — Ну ладно, все кончилось благополучно. За соседями вины нет, отпустите их с миром.

Пятьдесят слитков отправили господину Шао и подробно сообщили ему обо всех событиях. Что же касается Сюй Сюаня, то от битья батогами и клеймения лба он был избавлен, но «за преступление границ дозволенного» приговорен к ссылке в военное поселение при сучжоуской управе; по окончании срока каторжных работ он мог вернуться на родину.

Теперь, когда Сюй Сюань был осужден, его зятя-доносчика стала мучить совесть, а потому пятьдесят лянов серебра, полученных в награду от господина Шао, он отдал молодому человеку, чтобы облегчить ему тягость дальнего путешествия. Аптекарь Ли вручил Сюй Сюаню два письма: одно — тюремному надзирателю Фаню, второе — господину Вану, хозяину гостиницы в Сучжоу, у моста Удачи. Заливаясь слезами, Сюй простился с родственниками, потом, в сопровождении стражников, вышел с кангою на шее из города и у Восточного моста сел в лодку.

Много дней миновало, прежде чем лодка подошла к Сучжоу. Сюй Сюань передал рекомендательные письма надзирателю Фаню и господину Вану — хозяину гостиницы. Ван сумел подкупить и задобрить местное начальство, так что стражникам, сопровождавшим осужденного, была без промедления выдана бумага, подтверждающая благополучную доставку преступника, и они возвратились восвояси.

Фань и Ван взяли юношу на поруки. Так вместо тюрьмы Сюй поселился у Вана — в домине у ворот гостиницы, однако печаль юноши не проходила, и однажды он начертал на стене своей комнаты такие стихи:

Я скитаюсь вдали,

Одинокий, скитаюсь уныло.

Гаснет солнце, и тьма

Подступает к окну и к дверям.

Погубило меня

Наважденье, враждебная сила.

Был бесхитростным я

И душою был честен и прям.

Я поверил словам,

Я поверил красотке жестокой.

Но исчезла она

Со служанкой своею Цинцин.

Я — в Сучжоу теперь,

Об отчизне горюю далекой.

Я тоской исхожу,

Я совсем на чужбине один.

Время летит словно стрела, дни и месяцы бегут словно ткацкий челнок. Сюй прожил в доме Вана уже более полугода. Была на исходе последняя неделя девятой луны. Однажды Ван стоял перед воротами своей гостиницы и от нечего делать разглядывал прохожих. Вдруг вдали показался паланкин, рядом с паланкином шагала служанка. Паланкин приблизился к воротам.

— Позвольте спросить, это дом господина Вана? — обратилась служанка к хозяину гостиницы.

— Совершенно верно, — ответил Ван. — А кого вам надо?

— Мы ищем господина Сюя из Линьани.

— Подождите немного, я сейчас его позову. Ван вошел в дом.

— Брат Сюй! Тебя здесь спрашивают, — позвал он.

Сюй Сюань быстро откликнулся на зов хозяина, и вместе они появились в воротах. Перед ним была… служанка Цинцин, а в паланкине сидела сама красавица Бай.

— Негодная! — вскричал Сюй. — Ты дала мне краденое серебро! Сколько несчастий навлекла ты на мою голову! Сколько обид и унижений я перенес! Посмотри, до какого жалкого состояния я докатился, — и все из-за тебя! Зачем же ты меня разыскала? Неужели тебе не совестно глядеть мне в глаза?

— О, господин, не кори меня, — проговорила Бай. — Я приехала нарочно затем, чтобы все тебе объяснить. Но пойдем лучше в дом, там поговорим.

Госпожа Бай велела служанке вынуть из паланкина поклажу.

— Ты — злое наважденье! Не смей входить в дом! — закричал юноша и загородил вход.

— Хозяин, рассудите нас, разве я похожа на оборотня? — сказала женщина, кланяясь Вану. — Посмотрите, платье у меня со швами, когда стою против солнца, от меня падает тень. Бедная я, бедная! С тех пор как овдовела, сколько оскорблений приходится терпеть от людей! А в твоих несчастьях я неповинна, всему виною покойный мой супруг. Я приехала, чтобы все тебе объяснить, но, если ты не хочешь меня выслушать, я уйду…

— Нет-нет, госпожа, входите, мы все обсудим, — вмешался хозяин.

— Давай войдем, — сказала Еяй юноше. — Мы поговорим в присутствии хозяина и его матери.

Они вошли в дом… Толпа зевак, которая успела собраться тем временем, рассеялась.

— Из-за нее меня обвинили в краже серебра из казны, — сказал Сюй, обращаясь к Вану и его матери. — Меня судили и сослали. И вот она явилась снова! Нечего ее и слушать.

— Да ведь эти деньги остались мне в наследство от мужа! Я понятия не имела, откуда они взялись! — возразила госпожа Бай.

— А почему стражники нашли перед воротами груду мусора, как будто дом нежилой? Почему грянул гром и ты вдруг исчезла?

— Когда я узнала про твой арест и про то, что деньги краденые, я испугалась, как бы ты меня не выдал. А если бы меня тоже схватили, я бы такого позора не перенесла! Думала я, думала и наконец решила спрятаться у тетки, которая живет подле храма Хуацзансы — Хранилища Цветов. А соседей упросила набросать перед воротами мусору и наплести стражникам всякого вздору. И серебро на кровать тоже соседи положили.

— Значит, сама убежала, а меня бросила на произвол судьбы!

— Я думала, что все обойдется, раз деньги нашлись. Кто мог подумать, что с тобою поступят так жестоко? Когда же я узнала, что тебя сослали, собрала все, что у меня было, и поехала следом за тобою. Вот и все. А теперь я уйду. Видно, не суждено нам стать мужем и женою.

— Как? Сразу же и уедете? Ведь вы проделали такой долгий путь! — воскликнул Ван. — Поживите у нас несколько дней, глядишь, все и образуется.

— И правда, госпожа, поживем денек-другой, раз хозяин приглашает. Да и господину Сюю вы не чужая — как-никак помолвлены были.

— Ну, зачем об этом вспоминать, — остановила служанку госпожа Бай. — Я только затем приехала, чтобы объяснить, как все произошло!

— Но если вы помолвлены, — сказал Ван, — тем более нельзя вам сразу уезжать. Нет-нет, пожалуйста, погостите у нас, госпожа.

И Ван отпустил паланкин.

Прошло несколько дней. Все это время красавица Бай изо всех сил старалась угодить матери хозяина, и та уговорила Вана быть сватом. Для свадьбы выбрали счастливый день — одиннадцатое число одиннадцатой луны, — чтобы супруги прожили в согласии до глубокой старости. Время промелькнуло незаметно, быстро настал назначенный срок. Красавица Бай дала Вану денег и попросила его устроить свадебный пир. После пира молодожены удалились под свадебный полог. Сюй был вне себя от счастья. Ему казалось, что рядом с ним не женщина, а одна из небожительниц, и он досадовал лишь на то, что не узнал ее раньше. Не успели они насладиться друг другом, как вот уже трижды пропел петух и небо на востоке стало светлеть. Да, верно сказано:

Когда ты счастлив, ночь

Обидно коротка,

Но длится без конца,

Когда гнетет тоска.

Молодые супруги были неразлучны, как рыбы неразлучны с водою. Они пребывали в сладком забытьи, радостном упоении, в беспробудных грезах. Но дни сменялись днями и месяцы месяцами, и вот уже миновало полгода. Повеяло мягким запахом весны, все вокруг оделось парчою цветов, по дорогам засновали повозки, на улицах и в торговых рядах царило оживление. Однажды Сюй Сюань спросил хозяина:

— Отчего в городе сегодня так шумно, куда это все спешат?

— Сегодня середина второй луны, и все хотят взглянуть на Спящего Будду. Тебе бы тоже следовало посетить храм Чэнтяньсы.

— Да, ты прав. Пойду скажу жене.

Сюй Сюань поднялся наверх.

— Сегодня середина второй луны, все идут посмотреть на Спящего Будду. Я тоже хочу взглянуть. Если кто будет меня спрашивать, отвечай, что меня нет, но сама из дому не выходи.

— Вот еще, нашел себе занятие! Нечего тебе там делать и смотреть не на что! Разве худо тебе со мною, дома?

— Ничего, ничего, я скоро вернусь. А прогулка, во всяком случае, будет мне на пользу.

Выйдя из гостиницы, Сюй Сюань встретил знакомых, и вместе они направились в храм Чэнтяньсы. Сюй прошел по открытым галереям, заглянул в самый храм и направился к выходу. У ворот сидел даосский монах в халате, подвязанном желтым шнуром. На голове у монаха был платок, на ногах — плетеные туфли из конопли. Он продавал целебные снадобья, талисманы и освященную воду. Сюй Сюань остановился.

— Я бедный монах с Южных гор. Я брожу с места на место, подобно облаку, торгую талисманами и освященной водой, избавляя людей от недугов и отвращая беды. Ко мне, страдающие и удрученные! — выкликал монах.

Вдруг взгляд его задержался на молодом человеке в толпе. Это был Сюй Сюань. Над его головою монах заметил черное облачко.

— Эй, юноша, скорее подойди сюда, ты заворожен и околдован злою силой! — вскричал монах. — Тебе грозит великая опасность. Вот два чудесных талисмана, они спасут тебя от гибели. Один сожжешь в третью стражу, другой спрячешь у себя в волосах.

Сюй Сюань взял талисманы и с благодарностью поклонился монаху. «Я и сам подозревал, что жена моя — оборотень, оказывается, так оно и есть», — уныло размышлял он по пути домой. Поздним вечером, когда госпожа Бай и служанка Цинцин уснули, Сюй Сюань поднялся с постели. «Наверняка третья стража уже наступила», — сказал он себе. Спрятав один талисман в волосах, он приготовился сжечь второй, как вдруг услыхал голос жены.

— Сколько времени мы с тобою вместе, а ты мне не доверяешь! — промолвила она. — Прислушиваешься ко всяким злым наговорам. Вот и сегодня: надумал сжечь эту бумажонку, чтобы от меня отделаться! Ну что же, давай жги свой талисман, посмотрим, что из этого выйдет.

Сюй оторопел, а она вырвала талисман у него из рук и подожгла.

— Ну как? И дальше будешь меня подозревать или наконец успокоишься? — спросила она, когда бумажный талисман догорел.

— Прости меня, я не виноват. Перед храмом Спящего Будды я повстречал бродячего монаха, и он сказал, что ты оборотень, — принялся оправдываться Сюй.

— Завтра пойдем туда вместе. Хочу поглядеть на этого монаха.

Как только наступило утро, красавица Бай причесалась, заколола волосы, оделась в белое платье, руки украсила запястьями. Она велела служанке присматривать за домом и вместе с мужем направилась к храму Спящего Будды. Вокруг монаха, продававшего священную воду и талисманы, уже толпился народ.

— Негодяй! — закричала Бай, метнув злобный взгляд на монаха. — Как ты смел солгать моему мужу, будто я — оборотень? Да еще талисман ему дал, чтобы меня истребить!

— Надежнее моих заклятий на свете нет, — возразил монах. — Если только оборотень проглотит мой талисман, он сразу примет свой настоящий вид.

— Ладно, пиши свое заклятье! Я проглочу его здесь, при всех, — воскликнула госпожа Бай.

Монах написал на талисмане заклятье. Госпожа Бай схватила полоску бумаги и мгновенно ее проглотила. Зрители затаили дыхание и широко раскрыли глаза, но все осталось по-прежнему.

— Это самая обыкновенная женщина. За что ты обозвал ее оборотнем? — крикнул кто-то в толпе, и тут же на монаха полилась яростная брань и проклятия.

Монах не отвечал ни слова. Он был в полной растерянности и только водил глазами из стороны в сторону.

— Вы сами видели, что этот монах ничего не смог со мною сделать, — сказала госпожа Бай. — Теперь моя очередь. Я с детства немного знакома с волшебством.

Бай что-то забормотала, слов, однако же, никто не разобрал, и вдруг монах съежился, словно кто-то схватил его за шиворот, сжался в комок и… поднялся над землей. Все удивленно зашумели, и только Сюй Сюань молчал, точно набрал в рот воды, — так он был изумлен и подавлен.

— Если бы не вы, уважаемые господа, он бы у меня провисел в воздухе целый год, — сказала госпожа Бай и дунула на монаха.

Монах снова коснулся ногами земли и бросился наутек, жалея лишь об одном — что родители не наградили его крыльями. Толпа разошлась, отправились восвояси и супруги.

На том пока дело и кончилось. Молодые продолжали жить счастливо и в полном согласии.

При этом — надобно вам знать — деньги на расходы всякий раз давала красавица Бай.

Время летит словно стрела, и вот незаметно подступило восьмое число четвертой луны — день рождения Будды Сакья-Муни[337]. На улицах раздавали щедрую милостыню, повсюду виднелись лики будд в кипарисовых рамках.

— Здесь у нас точь-в-точь как в Ханчжоу, — заметил Сюй Сюань хозяину гостиницы.

Слова эти услыхал соседский малый, по прозвищу Железный Лоб, и тотчас вмешался в разговор:

— Господин Сюй, а сегодня в храме Чэнтяньсы праздник Омовения Будды. Вы пойдете?

Сюй Сюань поднялся к себе.

— Нынче в храме Чэнтяньсы праздник Омовения Будды, надо бы сходить, — сказал он жене.

— Не ходи, ничего любопытного там не увидишь, — сказала Бай.

— Нет, я, пожалуй, схожу, все-таки немного развлекусь.

— Ну, если ты непременно решил идти, надо хотя бы одеться понаряднее. Ведь на тебе все старое, поношенное.

Госпожа Бай распорядилась, и служанка Цинцин принесла новый, с иголочки, наряд. Темный, прямого покроя халат был как будто нарочно шит на Сюй Сюаня и сидел превосходно. Голову молодого человека покрыла черная шелковая шляпа с двумя яшмовыми кольцами на затылке, ноги обулись в черные туфли. Наряд этот дополнил тонкой работы веер с изображением красавиц; к рукоятке веера была привязана коралловая подвеска.

— Возвращайся пораньше, чтобы мне не беспокоиться, — нежно напутствовала Сюя жена.

Сюй Сюань кликнул соседского малого, по прозвищу Железный Лоб, и они весело зашагали к храму. По дороге Сюй Сюань то и дело слышал восхищенные похвалы своей наружности и платью. Услыхал он от прохожих и о том, что накануне у закладчика Чжоу пропали четыре или пять тысяч связок монет, дорогие каменья и другие ценные вещи.

— Сегодня Чжоу донес об этом начальству и подал опись украденного. Нарядили следствие, начали розыски, но пока ничего не нашли, — рассказывали прохожие.

Сюй Сюань пропустил эти разговоры мимо ушей. Вместе с попутчиком они вошли в храм. Здесь было людно и оживленно. Во всех направлениях сновали богомольцы, воскурявшие благовония перед святыми.

— Жена велела мне возвратиться пораньше. Пора домой, — сказал Сюй Железному Лбу.

Никто не ответил, и, обернувшись, Сюй увидел, что сосед куда-то исчез. Сюй решил не терять времени и направился к выходу. У ворот стояли пять или шесть стражников; у каждого к поясу был пристегнут служебный знак. Заметив Сюя, один из них закричал:

— Смотрите! Этот молодчик одет примерно так, как описано в бумаге, и веер как будто такой же!

— Господин Сюй! — сказал другой стражник, который был знаком с Сюем. — Позвольте-ка мне ваш веер.

Сюй, ничего не подозревая, протянул ему веер.

— Ну да, вот и подвеска в точности такая же, какая в описи указана!

— Вяжи его! — в один голос закричали стражники, и Сюй тут же был связан.

Он схвачен был

По обвиненью в краже,

Как тигр овцу,

Его схватила стража.

— Это ошибка, я ни в чем не виноват! — кричал Сюй.

— Виноват или не виноват, потом разберутся, а пока мы отведем тебя в управу. Пусть Чжоу сам поглядит. У него из закладной лавки пропало золота, жемчуга и всяких других драгоценностей на целых пять тысяч связок. Среди украденного были два белых яшмовых кольца и тончайшей работы веер с коралловой подвеской. А ты еще отпираешься — «не виноват, не виноват!». Грабитель ты и вор и к тому же еще наглец! Нечего с тобою и разговаривать. Смотри, ведь на тебе с головы до пят все краденое! Подумать только, какова наглость! Вырядился и пошел, ничего не побоялся!

Сюй Сюань растерянно смотрел на стражников и молчал. Наконец он собрался с мыслями и промолвил:

— Так вот оно что… Ну ладно, не беда. Я знаю, кто украл…

— Идем в управу, там разберутся!

На другой день, едва правитель Сучжоуской области открыл присутствие, к нему привели Сюя.

— Где золото, жемчуг и остальные драгоценности, которые ты украл у закладчика Чжоу? — приступил к допросу правитель. — Если не будешь запираться, избежишь пыток.

— Высокочтимый господин правитель, — отвечал Сюй, — все, что на мне надето, я получил из рук моей супруги Бай. Где она это раздобыла, я не знаю. Но мудрая прозорливость господина правителя, несомненно, раскроет и обнаружит всю правду.

— А где же твоя жена?

— Вы найдете ее в доме Вана, у моста Удачи.

Правитель приказал стражнику Юань Цзымину идти вместе с обвиняемым к мосту Удачи и немедленно разыскать женщину. Увидев Сюя в сопровождении стражника, хозяин гостиницы изумился и испугался.

— Что случилось? — вскричал он.

— Жена наверху? — спросил в свою очередь Сюй, не ответив на вопрос хозяина.

— Вскоре после того, как вы с Железным Лбом ушли в храм, госпожа Бай сказала мне: «Муж отправился в храм развлекаться, а мне со служанкой велел сторожить дом и до сих пор не вернулся. Мы с Цинцин выйдем ему навстречу, — может быть, случилось что-нибудь неладное. Прошу вас, присмотрите за нашими комнатами». И вот со вчерашнего вечера ее нет. Я думал было, что вы вместе с родственниками уехали.

Видя, что женщины нет и найти ее невозможно, стражник арестовал Вана и потащил к правителю области.

— Где эта женщина Бай? — спросил правитель.

Хозяин гостиницы повторил свой рассказ во всех подробностях и добавил:

— Она оборотень, верьте моему слову.

Допрос был окончен, и правитель распорядился:

— Сюй Сюаня — в тюрьму!

Однако же хозяин гостиницы Ван упросил отпустить арестованного на поруки и немедленно внес денежный залог.

А в это самое время закладчик Чжоу сидел напротив ямыня в чайной. Вдруг к нему подбегает слуга.

— Хозяин! Хозяин! Драгоценности нашлись! Они, оказывается, лежали в пустом сундуке в кладовой!

Чжоу помчался домой. Прибежал, глянул — и в самом деле, все на месте. Не было только шляпы с яшмовыми кольцами да веера с коралловой подвеской.

— Увы! Горе мне! — заголосил Чжоу. — Понапрасну оговорил я Сюй Сюаня, ни за что погубил человека.

И он решил пойти в управу и просить, чтобы с Сюя сняли хотя бы часть вины.

Примерно в те же дни тайвэй Шао послал казначея Ли, зятя Сюй Сюаня, в Сучжоу с каким-то поручением. Ли остановился в гостинице Вана, и хозяин рассказал ему обо всем, что случилось. «Все-таки он мне не чужой. Нельзя бросать его на произвол судьбы», — подумал Ли. Он перемолвился словечком с одним, с другим из чиновников, а кое-кого и деньгами задобрил.

Настал день суда. Приняв в рассуждение все обстоятельства дела, правитель области виновной в краже и хищении признал госпожу Бай, но и подсудимый Сюй Сюань совершил преступление, скрыв от властей козни оборотня, а посему приговорен к ста ударам палками и ссылке на работы в Чжэньцзянскую область, за триста шестьдесят ли от Сучжоу.

— Хорошо, что в Чжэньцзян, — сказал Ли, выслушав приговор. — Там у меня есть названый дядя, по имени Ли Кэюн. Он держит аптеку у Игольного моста. Я напишу ему письмо, и он тебе поможет, не сомневайся.

Сюй Сюань занял у зятя денег на дорогу. Часть денег пришлось потратить на угощение стражникам. Когда наступило время прощаться, Сюй с благодарностью поклонился зятю и хозяину Вану, сложил свои пожитки и тронулся в путь. Хозяин и зять проводили его немного и вернулись обратно в Сучжоу.

Дорога выдалась нелегкая. Стражники останавливались на ночлег, когда было уже совсем темно, а едва забрезжит рассвет, снова трогались в путь. Прошло много дней, прежде чем они наконец достигли Чжэньцзяна. Первым делом Сюй решил разыскать Ли Кэюна. В сопровождении стражников он двинулся прямо к Игольному мосту. Перед аптекой сидел приказчик с лотком, на котором были разложены лекарства. Сюй попросил вызвать хозяина. Когда на пороге показался Ли Кэюн, оба стражника и Сюй Сюань приветствовали его поклоном.

— Я шурин казначея Ли из Ханчжоу, — сказал Сюй Сюань. — Вот вам письмо от него.

Приказчик принял письмо и передал хозяину. Аптекарь распечатал его и прочел.

— Так это вы Сюй Сюань?

— Да, это я, ничтожный, — ответил Сюй.

Ли Кэюн пригласил Сюя и обоих стражников к столу, а после обеда велел приказчику проводить их в управу. Стражники сдали бумагу, которую везли из Сучжоу, а приказчик от имени хозяина внес залог и взял заключенного на поруки. Стражники с ответного бумагой тронулись в обратный путь. Сюй Сюань и приказчик вернулись домой. Юноша горячо поблагодарил аптекаря и его старую мать.

— Оказывается, ты торговал в аптеке? — спросил Кэюн, еще раз перечтя письмо.

И он взял Сюя к себе приказчиком, а поселил его у торговца бобовым сыром Вана в переулке Пяти Ветвей.

Сюй Сюань выполнял свою работу с необыкновенным старанием, и хозяин не мог им нахвалиться. В аптеке Ли Кэюна служили еще два приказчика. Один, Чжао, был человек честный и добрый, другой, Чжан, отличался коварным и злобным нравом. Он был уже в летах и всегда грубо помыкал всяким, кто уступал ему возрастом. Появление Сюй Сюаня, разумеется, его не обрадовало. Опасаясь, как бы его не уволили, Чжан принялся строить Сюю всякие козни и каверзы.

Приходит однажды хозяин.

— Ну, как новичок?

«Ага, попался!» — сказал про себя Чжан, а вслух ответил:

— Да, в общем, ничего, только вот…

— Что такое? Говори прямо!

— Он любит, когда покупают сразу помногу, и только с такими покупателями предупредителен и любезен, а кто берет мало, на тех и внимания не обращает. Люди недовольны. Я уже сколько раз ему говорил, да он не слушает.

— Ну, это еще беда невелика. Я сам с ним поговорю. Пусть попробует не послушать! — сказал Ли Кэюн.

Весь этот разговор слышал другой приказчик, Чжао. Когда хозяин ушел, он заметил Чжану:

— Нам нельзя враждовать. Сюй Сюань — новичок, и мы должны помогать ему. Если он в чем и ошибается, надо сказать прямо, а не наговаривать хозяину у него за спиной. Сюй может подумать, будто мы завидуем ему.

— Много ты понимаешь, молокосос! — огрызнулся Чжан.

Вечером аптека закрылась, и приказчики разошлись; Чжао явился к Сюй Сюаню в переулок Пяти Ветвей.

— Чжан клевещет на тебя хозяину, — сказал он Сюю. — Ты должен теперь особенно стараться. Будь одинаково внимателен со всяким, сколько бы товару он ни брал.

— Большое тебе спасибо за добрый совет! Не выпить ли нам по чарке вина? — предложил Сюй.

Они пошли в харчевню. Слуга подал вина, они выпили.

— Наш хозяин человек крутой, возражений и пререканий не терпит. Никогда с ним не спорь. Торговлю веди так, как он велит, — наставлял его Чжао.

— Спасибо за твою заботу, брат! Много тебе обязан! Они выпили еще по две чарки. Тем временем на дворе совсем смерклось.

— В такую темень, пожалуй, и дорогу-то не найдешь. Ну, прощай, до завтра, — сказал Чжао.

Сюй расплатился, и они отправились по домам. Боясь налететь спьяну на встречного, Сюй решил держаться поближе к стенам. Медленно, нетвердой поступью подвигался он вперед, как вдруг в каком-то доме распахнулось во втором этаже окно и на голову хмельному Сюю посыпалась зола из утюга.

— Кто это так безобразничает? Ослепли, что ли, или совести у вас нет? — бранился Сюй.

Из дому поспешно выбежала женщина.

— О, господин, не бранитесь. Я виновата. Простите меня!

Голос показался Сюю знакомым. Он всмотрелся пристальнее — перед ним стояла госпожа Бай. В сердце молодого человека мигом вспыхнула и запылала ярость.

— Ах, это ты, проклятая воровка, оборотень! Сколько бед вынес я из-за тебя! Дважды подвела ты меня под суд! — закричал он.

Правильно говорит пословица: мало в тебе гнева — не настоящий ты муж, вовсе нет гнева — ты не мужчина. А еще есть такие слова:

Обидчица скрылась — непросто найти:

Железные туфли истопчешь в пути.

Поймав, отплати же ей, гневом горя,

Терять и мгновенья не должен ты зря.

— Опять ты появилась у меня на пути, злое наваждение! — кричал Сюй. Он бросился к жене и схватил ее за шиворот. — Ну что, пусть власти нас рассудят или сами с тобой сочтемся?

— Муженек, вспомни-ка пословицу: одна брачная ночь приводит за собою сто счастливых дней! — как ни в чем не бывало улыбнулась госпожа Бай. — Обо всем разве расскажешь? Я хочу, чтобы ты знал только одно: тот наряд достался мне от покойного мужа. Я подарила его тебе в знак и в доказательство своей любви, и вот что из этого вышло: за любовь ты платишь мне ненавистью. Мы с тобою стали словно царства У и Юэ.

— Я искал тебя, но ты исчезла бесследно. Хозяин сказал, что вы с Цинцин ушли мне навстречу. Как же ты очутилась здесь?

— Подле храма я услыхала, что тебя схватили стражники. Я послала Цинцин разузнать, что и как, но она ничего толком не выведала, наоборот, кто-то ей солгал, будто ты вырвался из-под охраны. Я испугалась, как бы не задержали и меня, и велела служанке тут же нанять лодку до Цзяньканской области: там живет мой дядя по матери. Сюда мы прибыли только вчера. Да, я в самом деле дважды подвела тебя под суд, и мне стыдно смотреть тебе в глаза. Но не надо меня корить. Ведь я не отрицаю своей вины и молю тебя о прощении. Мы жили так мирно и счастливо, зачем же нам расставаться? Моя любовь к тебе велика, как гора Тайшань, а преданность подобна Восточному морю. Я клянусь жить и умереть вместе с тобой! Не гони меня, и мы проведем все наши дни до самой старости в добром согласии, как и подобает супругам.

Сюй Сюань попался на коварную приманку, и гнев его скоро сменился радостью. Он еще повздыхал, поворчал, но любовная страсть уже овладела всем его существом. Домой он не пошел, а остался на ночь у жены.

Рано поутру Сюй явился в переулок Пяти Ветвей, к своему домохозяину торговцу Вану.

— Из Сучжоу приехала моя жена со служанкой. Я хочу перевезти их сюда, мы будем жить вместе.

— Что ж, прекрасно, нечего долго и толковать, — согласился хозяин, и Сюй в тот же день привел жену со служанкой в дом торговца бобовым сыром.

Назавтра он пригласил соседей на чашку чаю, а еще через день соседи пригласили супругов к себе. После пирушки все разошлись по домам, но это уже к нашему рассказу не относится.

Настал четвертый день после новой встречи Сюя и госпожи Бай. Поднявшись ото сна, умывшись и причесавшись, Сюй Сюань сказал жене:

— Я поблагодарю соседей за угощение, а потом пойду в аптеку — пора браться за дело. А ты с Цинцин присматривай за домом и никуда не отлучайся.

Распорядившись таким образом, он ушел. Дни потекли обычною чередой. Сюй уходил рано и возвращался поздно. Время летело без остановки, и дни бежали за днями. Прошел месяц. Как-то раз Сюй сказал жене, что надо бы им побывать в гостях у аптекаря Ли.

— Ну конечно, ведь ты у него служишь, непременно надо к нему сходить. Это будет тебе на пользу, — подхватила госпожа Бай.

На другое утро Сюй нанял паланкин для жены, а Вана попросил нести короб с гостинцами. Следовала за паланкином и верная служанка Цинцин. Когда паланкин остановился у дома аптекаря, госпожа Бай сошла на землю, и гости направились к воротам. Им навстречу уже выходил сам Ли Кэюн. Госпожа Бай дважды низко поклонилась ему и пожелала благополучия. Затем гости отдали поклон старой госпоже и поздоровались со всею остальною родней.

Надо вам знать, что Ли Кэюн, хотя был в летах, питал неодолимую слабость к женской прелести. Увидев госпожу Бай, красота которой, как гласит пословица, могла бы повергнуть в прах целую страну, он уже не в силах был отвести от нее глаз. Поистине верно сказано:

Он сразу потерял покой,

В его глазах темно:

Ведь о красавице такой

Тоскует он давно.

На столе появились всевозможные яства и вина.

— Ну и красавица! — шепнула Ли Кэюну мать. — Лицом хороша, обходительна, приветлива и достоинство свое соблюдает.

— Сразу видно, что родом из Ханчжоу, там все такие, — согласился сын.

Гости стали прощаться, и хозяин сказал себе: «Хорошо бы провести ночку с этой красавицей!» Он наморщил лоб, придумывая, как бы половчее это сделать, и тут же надумал: «Тринадцатого числа шестой луны — день моего рожденья! Главное — не спешить, и она сама попадется мне в руки».

Время летит словно ворон, бежит точно быстроногий заяц[338], и вот уже миновал праздник Середины Лета. В начале шестой луны Ли Кэюн обратился к своей матери с такими словами:

— Матушка, тринадцатого — день моего рождения. Надо позвать гостей. Я хочу угостить родных и приятелей — пусть они веселятся в этот радостный день.

Не откладывая, разослали пригласительные карточки родным, друзьям и приказчикам, и назавтра Кэюн получил благодарственные подарки — свечи, лапшу и платки. Тринадцатого числа собрались мужчины, и пирушка продолжалась до вечера. На другой день утром с поздравлениями пожаловала женская половина гостей, среди них была и красавица Бай. Она оделась особенно нарядно: в синюю затканную золотом кофту и пунцовую шелковую юбку, волосы перевиты нитями жемчуга, украшены золотыми и серебряными булавками. Госпожа Бай и ее служанка Цинцин низко поклонились хозяину и старой госпоже. В восточной комнате в честь гостей был накрыт стол, уставленный всевозможными яствами. По природе своей Ли Кэюн отличался отчаянной скупостью, как говорится — вошкой обедал, ножку на ужин оставлял. Но теперь, ослепленный страстью, решив добиться своего во что бы то ни стало, он не поскупился на угощения. Неотступно потчевал он свою гостью, то и дело подливая ей вина, и красавица Бай захмелела. Вот она поднялась из-за стола, чтобы справить нужду. Дальновидный Ли Кэюн, заранее все рассчитав и предусмотрев, еще накануне приказал няньке:

— Когда госпоже Бай понадобится выйти по нужде, проводи ее в дальнюю комнату.

Сам он должен был незаметно прокрасться туда же и ждать. Словно нарочно про него говорят стихи:

По стене не стал он лезть,

Не устраивал подкопа,

На глазах у всех решил

Он красавицу похитить.

Вначале все шло так, как было задумано. Красавица Бай вышла. Нянька провела ее в дальнюю часть дома. Ли Кэюн, томясь неодолимою похотью, двинулся следом, но сразу же войти в комнату не отважился, а решил сперва заглянуть в щелку. Если бы он этого не сделал, может быть, всей нашей истории скоро настал бы конец. Но едва прильнул он к щели, как его объял великий ужас, он отлетел назад и грохнулся оземь.

Поди узнай, что приключилось с ним

И почему лежит он недвижим.

А приключилось вот что: Ли Кэюн увидел не красавицу, подобную яшме или цветку, а огромную, с бадью толщиной, белую змею. Чудище извивалось по комнате, его глаза, похожие на две плошки, горели золотым огнем. Ли Кэюн едва не помер от страха, лицо его посинело, губы побелели. С трудом поднявшись на ноги, он бросился прочь. На счастье, хозяина заметили служанки и подхватили его под руки, а там набежали слуги, принесли успокаивающих лекарств, и Ли Кэюн мало-помалу опомнился и пришел в себя.

— Что случилось? Что тебя так напугало? — забеспокоилась мать.

Кэюн не стал объяснять истинную причину.

— Нет-нет, ничего, просто в последние дни я чересчур утомился, а сегодня встал чуть свет. Видно, от усталости голова закружилась.

Хозяина уложили в постель, а гости между тем снова собрались у праздничного стола и выпили еще по нескольку чарок. Наконец пиршество кончилось, и женщины, поблагодарив за угощение, разошлись.

Вернувшись домой, красавица Бай сообразила, что Ли Кэюн может завтра же рассказать Сюй Сюаню о том, что увидел, и что надо любой ценой этому воспрепятствовать. Раздеваясь перед сном, она то и дело охала и вздыхала.

— Ведь ты сегодня была в гостях, веселилась, угощалась, что же ты так тяжело вздыхаешь? — спросил в конце концов Сюй.

— Ох, муженек, лучше не спрашивай! Неспроста этот господин Ли надумал праздновать день рождения, неспроста звал меня к себе. Когда я вышла по нужде, он подстерег меня и пытался обесчестить: сорвал с меня юбку и штаны — чуть было уж на пол не повалил. Я сперва хотела позвать на помощь, да побоялась огласки — ведь в доме гости со всего города. Тогда я его как толкну, он упал и прикинулся, будто потерял сознание, — видно, совесть все-таки заговорила… Я до того обижена, прямо не знаю, как быть…

— Ничего не попишешь, придется смолчать — он ведь мой хозяин, к тому же до беды-то не дошло. Лучше всего забудь об этом.

— Ах вот как! Мало того что ты за меня заступиться не хочешь, еще его оправдываешь! — закричала госпожа Бай.

— Одумайся, что ты говоришь! Ведь мой зять дал мне рекомендательное письмо к Ли Кэюну, и он, на мое счастье, принял меня прекрасно и даже взял приказчиком к себе в аптеку! Как, по-твоему, я должен теперь поступить?

— Какой же ты после этого мужчина? Он меня едва не обесчестил, а ты и дальше готов у него служить!

— Но куда мне деться? Как мы с тобой прокормимся?

— Служба приказчика — низкое занятие. Надо тебе открыть свою аптеку.

— Да, легко тебе давать советы. А деньги где я возьму?

— Не тревожься, об этом позабочусь я. Завтра же достану тебе денег, а ты найми подходящий дом.

Правильно говорит пословица: как исстари повелось, так и поныне осталось — добрые люди всегда найдутся.

Жил неподалеку от супругов некий господин Цзян Хэ, который всю свою жизнь только о том и думал, как бы кому оказать услугу. На другое утро Сюй Сюань получил у жены деньги и тут же попросил соседа Цзян Хэ сходить на пристань, что у Чжэньцзянской переправы, и снять дом по соседству. Потом он обзавелся прилавком и накупил целебных снадобий. К Ли Кэюну Сюй больше не ходил, а перепуганный хозяин его не звал и не посылал за ним.

В десятую луну все было готово, и, выбрав счастливый день, Сюй Сюань открыл свою лавку. Торговля день ото дня шла все бойчее, прибыли росли. Однажды, расположившись со своими товарами перед домом, Сюй заметил буддийского монаха; в руке у монаха была книга пожертвований.

— Я из обители Золотых Гор, — проговорил монах, кланяясь Сюю. — В седьмой день седьмой луны мы празднуем рождество Владыки Драконов. Придет ли господин в храм возжечь свечи и пожертвует ли малую толику денег на благовонные курения?

— У меня есть лучшие благовония, я охотно пожертвую их вашему храму. Но записывать мое имя в книгу не надо.

И с этими словами Сюй выложил на прилавок курительные свечи.

— Я надеюсь, что господин и сам пожалует в храм, — промолвил монах и, поблагодарив, удалился.

Весь этот разговор слышала красавица Бай.

— Глупец! — обрушилась она на мужа. — Отдать этому попрошайке, этому плешивому вымогателю такие прекрасные благовония! Да ведь он выменяет их на вино и на мясо!

— Я сделал пожертвование от чистого сердца, а если он вымогатель и обменяет благочестивый дар на вино — это уже его грех, — ответил Сюй.

Настал седьмой день седьмой луны. Открывая лавку, Сюй увидел, что на улице необычайно людно и оживленно. Вскорости в аптеку вошел Цзян Хэ, большой любитель всяческих торжеств и празднеств.

— Господин, вы недавно сделали пожертвование в обитель Золотых Гор. Не хотите ли сходить сегодня в храм?

— Подожди немного, вот управлюсь с делами — и пойдем вместе.

— Ничтожный с удовольствием составит вам компанию!

Сюй Сюань прибрал товары и пошел к жене.

— Я иду в храм Золотых Гор воскурить благовония, а ты присматривай за домом.

— Зачем тебе туда? Разве не знаешь пословицу: «Попусту перед тремя буддами не появляйся»?

— Во-первых, я никогда не видел этого храма, и мне хочется на него взглянуть. А потом, я ведь сделал пожертвование, и мне надо возжечь свечи.

— Ну, если тебе так уж хочется — иди. Только, пожалуйста, выполни три моих просьбы.

— Какие просьбы?

— Первая — не входи в келью к настоятелю, вторая — не вступай в беседу с монахами, а третья — поскорее возвращайся. Если задержишься, я выйду тебе навстречу.

— Хорошо, я сделаю все, как ты просишь.

Сюй оделся в праздничное платье, спрятал в рукав халата коробочку со свечами и в сопровождении Цзян Хэ спустился к переправе. Они взяли лодку и поплыли к обители Золотых Гор. Зажегши благовонные свечи в зале Владыки Драконов, они стали прогуливаться по обители и через некоторое время оказались перед кельей настоятеля.

Сюй остановился. «Жена запретила мне сюда входить», — вспомнил он.

— Э, да что там, ведь она нас не видит! Скажешь, что не входил, и дело с концом! — принялся уговаривать его Цзян Хэ.

Они осмотрели келью и направились к выходу. А надо вам знать, что в келье сидел монах. На нем была круглая монашеская шапка и халат прямого покроя, взор его блистал проницательностью и мудростью, и всякому было понятно, что этот человек поистине праведен. Видя, что Сюй удаляется, монах приказал прислужнику:

— Скорее позови этого юношу обратно.

Прислужник выбежал наружу, но кругом сновали тысячи богомольцев, а каков был с виду этот юноша, он не приметил.

— Я его не нашел, — сказал он, вернувшись.

Тогда монах взял посох и сам вышел из кельи. Он оглянулся по сторонам. Сюя не было видно нигде. Монах спустился к реке. У воды толпилось множество людей. Все ждали, когда спадет ветер, но ветер не утихал, и волна крепчала.

— Ехать никак нельзя! — говорили друг другу богомольцы.

Вдруг посреди реки появился маленький челнок, он быстро летел к берегу. Сюй Сюань, который стоял вместе со всеми на берегу, сказал Цзян Хэ:

— Как быстро плывет эта лодчонка! Странное дело! Под таким ветром, да на такой волне, и в большой-то лодке не выгребешь…

Челнок тем временем причалил, на берег вышли две женщины: одна в белом платье, другая — в темном. Сюй пригляделся: так и есть — жена и ее служанка! Красавица Бай подошла к перепуганному мужу:

— Ну что стоишь? Садись скорее в лодку.

Сюй уже готов был повиноваться, как вдруг позади раздался окрик:

— Что тебе здесь надо, проклятая?

Сюй мигом обернулся.

— Учитель Фа Хай! — раздались голоса.

— Злая сила! Ты снова творишь бесчинства и губишь живую душу! Знай же, что я пришел сюда только из-за тебя!

Едва увидев монаха, красавица Бай оттолкнула лодку от берега, но челнок тут же перевернулся, и обе женщины скрылись в волнах.

— Досточтимый учитель! — взмолился Сюй. — Спаси меня, несчастного.

— Как ты повстречался с этой женщиной? — спросил монах.

Сюй поведал ему всю свою историю.

— Это не госпожа Бай, это оборотень, — сказал монах. — Постарайся вернуться в Ханчжоу, а если она снова попытается тебя опутать, приходи в храм Чистого Милосердия, что на южном берегу озера Сиху. Там ты найдешь меня.

Вот какие стихи сложены по этому случаю:

В обличье женском красоты особой

Явился дух, обуреваем злобой.

Он жертву ждал над синевой озерной,

Он соблазнял улыбкою задорной.

И юношу едва не погубила

Неведомая колдовская сила.

А вновь придет бесовское отродье,

Монах казнит его при всем народе.

Сюй Сюань поблагодарил монаха, сел вместе с Цзян Хэ в лодку и, переправившись на другой берег, вернулся домой. Красавица Бай и ее служанка Цинцин исчезли. Теперь Сюй был совершенно уверен, что его жена — оборотень.

Пришел вечер, и Сюй просил Цзян Хэ остаться у него на ночь. Цзян Хэ охотно исполнил его просьбу, однако же юноша не сомкнул глаз ни на миг — такая тоска сдавила ему сердце. Наутро он оставил все того же Цзян Хэ присмотреть за домом, а сам отправился к Игольному мосту — к Ли Кэюну. Когда он сообщил аптекарю о том, что произошло накануне, Ли Кэюн отвечал так:

— Вот что было в день моего рождения. Она вышла из комнаты, я — за ней. И вдруг я увидел такое страшилище, что едва не помер со страха! Я тогда тебе ничего не сказал — просто побоялся. А теперь, раз уже все так обернулось, переезжай ко мне: вместе что-нибудь придумаем.

Сюй поблагодарил бывшего своего хозяина и поселился у него.

Прошло больше двух месяцев. Однажды, стоя у ворот, Сюй увидел старосту, который обходил дом за домом и собирал цветы, хлопушки и курительные свечи для празднества в честь Высочайшего забвения прошлого. Оказалось, что император Гаоцзун принял решение передать престол Сяоцзуну и потому объявил амнистию по всей Поднебесной. Все осужденные, кроме убийц, получали свободу и могли возвратиться по домам. Радости Сюя не было границ, и в голове у него сами собою сложились такие стихи:

Государю за милость спасибо.

Благодарна душа владыке.

Отменил жестокую кару

Государь, в деяньях великий.

Больше я не стану скитаться,

Исходя тоскою и плачем.

Я вернусь на родную землю

И не стану духом бродячим[339].

Мне бы только избыть наважденье,

Как о нем вспоминать без дрожи?

Получил я прощенье земное —

И небесного жажду тоже.

Возвращусь и поставлю свечи.

Пусть воздастся мне за усердье.

Поклонюсь я земле и небу

За великое их милосердье.

Аптекарь Ли задобрил чиновников из ямыня деньгами и подарками, те помогли Сюю увидеться с правителем области, и вскоре дозволение вернуться в Ханчжоу было получено. Настал наконец счастливый день, когда Сюй отдал прощальные поклоны всем соседям и знакомым, не забыв и двух приказчиков из лавки Ли Кэюна. Услужливый Цзян Хэ купил для него всякие безделушки на память о Чжэньцзяне.

Так Сюй Сюань возвратился в родные края. Первым делом он, как и следовало ожидать, явился к сестре и зятю. Увидев Сюя, казначей Ли не обрадовался, а, напротив, разгневался:

— Что же это такое! Я дважды тебе помогал, писал рекомендательные письма, а ты что делаешь? Тайком нашел себе жену и даже не позаботился известить об этом меня! Хорош, нечего сказать! Хороша твоя благодарность!

— Да я не женился! — отвечал Сюй.

— Как так — «не женился»? Третьего дня приходит к нам какая-то женщина со служанкой и объявляет, что она твоя жена. Она сказала, что в седьмой день седьмой луны ты, дескать, отправился в обитель Золотых Гор и не вернулся. Она искала тебя, но не нашла и вдруг спустя долгий срок узнала, что ты возвращаешься в Ханчжоу. Тогда и она пустилась в путь вместе со служанкой и вот уже дня два ждет тебя здесь.

Зять крикнул слугу и велел позвать гостью. И перед Сюем вновь предстали его жена, госпожа Бай, и служанка Цинцин. Глаза у Сюя вылезли на лоб, а язык прилип к нёбу. Но как ни велико было его изумление и негодование, рассказать родичам всю правду он не решился. Зять отвел супругам комнату для гостей, чтобы они отдохнули с дороги. Подошел вечер, страх и беспокойство в душе Сюя достигли предела. Он упал перед женой на колени и взмолился:

— Кто бы ты ни была, злой дух или добрый, сжалься надо мною!

— Что ты говоришь? Какая несправедливость! — воскликнула госпожа Бай. — Разве я хоть раз обидела тебя за все время, что мы жили вместе?

— Обидела! Да ведь с тех пор, как я с тобой познакомился, меня два раза судили! В конце концов меня заслали в Чжэньцзянскую область, но ты и там меня разыскала. А когда я отправился в обитель Золотых Гор и задержался ненадолго, ты со своею Цинцин кинулась меня искать. Но на берегу ты увидела монаха, прыгнула в воду и исчезла. Я думал, ты утонула, а ты, оказывается, жива и уже поджидаешь меня в Ханчжоу! Пощади меня!

— Мой господин, я делала тебе только добро, и вот какая неожиданная и незаслуженная обида! — Глаза госпожи Бай округлились, уголки губ опустились. — Мы с тобою не чужие, лежали, как говорится, на одной подушке, накрывались одним одеялом. Меж нами цвели любовь и согласие. А сейчас, наслушавшись пустых наговоров, ты хочешь разрушить наш союз?! Но скажу тебе прямо: станешь слушаться меня — удача будет сопутствовать тебе во всяком деле, отречешься от меня — берегись: я залью город потоком крови! Понапрасну будете вы простирать руки из волн — все погибнете злою смертью!

Сюй Сюань затрясся от страха и долго не мог вымолвить ни слова. В разговор вступила Цинцин:

— Господин, вы очень хороши собою, очень красивы, и моя госпожа полюбила вас за вашу красоту и доброту. Не отвергайте доброго совета — живите в мире с моею госпожою и гоните прочь дурные мысли.

Но Сюй, уже дважды жестоко поплатившийся за свое легковерие, в ужасе закричал:

— Беда! На помощь!

Этот вопль услыхала его сестра, которая в этот час сидела на дворе, наслаждаясь вечерней прохладой. Решив, что супруги ссорятся, она вбежала в их комнату и вывела брата. Красавица Бай заперлась и легла. Сюй Сюань не мог больше молчать и рассказал сестре обо всех своих мытарствах. Подошел зять и с удивлением спросил, что случилось.

— Они побранились, — схитрила жена. — Сходи взгляни, спит ли госпожа Бай.

Господин Ли приблизился к дверям — в комнате для гостей было темно. Тогда он провертел в бумаге дырку и прильнул к ней глазом. Если бы он этого не сделал, может быть, нашей истории скоро настал бы конец. Но он взглянул — и увидел, что на кровати головою к окну, откуда лился ночной ветерок, вытянулась змея толщиною в хорошую бадью. Чешуя змеи испускала белое сиянье. В ужасе зять бросился обратно.

— Наверное, спит, ничего не слышно, — едва выговорил он.

Рассказывать о том, что он увидел, или расспрашивать о чем бы то ни было шурина господин Ли не стал.

Сюй Сюань забился в комнату сестры и всю ночь дрожал как мышь. Наутро зять вызвал Сюя и отвел в укромный уголок.

— Где ты отыскал эту женщину? Расскажи мне все начистоту, ничего не скрывай! Когда я вчера заглянул в вашу комнату, то увидел огромную белую змею. Я не посмел рассказать об этом при твоей сестре — боялся, что она перепугается насмерть!

Сюй поведал ему всю историю от начала до конца.

— Ну, это еще не беда, — решил Ли. — Перед храмом Белой Лошади сидит заклинатель Дай, он владеет искусством изгонять змей. Я сведу тебя к нему.

Не теряя времени они направились к храму Белой Лошади и у ворот повстречали заклинателя Дая.

— Мы к тебе с нижайшею просьбою, учитель, — сказали они.

— Какая же именно у вас просьба? — спросил заклинатель.

— В доме завелась громадная змея, — сказал Сюй. — Мы хотим, чтобы ты изгнал ее.

— Где вы живете?

— В переулке Черного Жемчуга у моста Ратников. Дом казначея Ли. — Сюй протянул заклинателю лян серебра. — Прими эти деньги, учитель. Я дам тебе вдвое больше, когда ты избавишь нас от оборотня.

— Возвращайся домой, ничтожный не замедлит явиться, — сказал заклинатель, пряча деньги в рукав халата.

Сюй с зятем отправились домой, а заклинатель, наполнив бутыль каким-то желтым снадобьем, пошел к мосту Ратников. У входа в переулок Черного Жемчуга он спросил, где живет казначей Ли. Прохожие сразу указали:

— Вон в том высоком доме.

Заклинатель приблизился к дверям, раздвинул бамбуковый занавес и кашлянул. Никто не отозвался. Он постучал. На стук вышла молодая женщина — это была госпожа Бай.

— Кого тебе нужно?

— Здесь живет господин Ли?

— Здесь.

— Мне сказали, у вас завелась змея: нынче утром приходили два господина и просили ничтожного изгнать ее.

— Какая еще змея? Ты что-то путаешь! — воскликнула женщина.

— Они дали мне лян серебра и посулили вдвое больше, когда я изгоню змею.

— Вздор! Тебя просто-напросто одурачили! — сказала женщина.

— Зачем им было меня дурачить?

Как ни старалась красавица Бай спровадить заклинателя, он не уходил. В конце концов она рассердилась не на шутку:

— Так ты говоришь, что умеешь изгонять змей? Смотри, как бы тебе не осрамиться!

— Все мои предки до седьмого или даже восьмого колена изгоняли и ловили змей. Неужто я осрамлюсь!

— Берегись, сам убежишь со страху!

— Не убегу! Не убегу! — горячился заклинатель. — А если убегу, выложу вам слиток чистого серебра!

— Ну что ж, ступай за мной.

Она провела заклинателя во двор, а сама вошла в дом. Заклинатель поставил бутыль с зельем на землю. Вдруг откуда ни возьмись налетел холодный вихрь, и в том месте, где он взметнул пыль, появилась огромная, толщиной в бадью, змея. Она быстро поползла к Даю. Вот подходящие к случаю стихи:

Сквозь заросли охотник пробирался.

Он тигра убивать не собирался.

Но хищный зверь, скользя неслышной тенью,

За ним следил, готовый к нападенью.

Рассказывают, что заклинатель, помертвев от страха, отпрянул назад, но запнулся, упал навзничь, и бутыль с желтым снадобьем разбилась. Змея распахнула пасть, в которой блеснули два ряда острых белых зубов. Еще миг — и она проглотила бы заклинателя. Дай поспешно вскочил на ноги и, кляня своих родителей за то, что они дали ему всего две ноги, опрометью вылетел со двора. Одним духом добежал до моста и тут столкнулся с Сюй Сюанем и его зятем Ли.

— Что случилось? — спросил Сюй.

— Сейчас все объясню!

Заклинатель рассказал, какая неудача его постигла, вынул лян серебра и вернул господину Ли.

— Если бы не мои резвые ноги, был бы я уже мертвым! Ищите другого заклинателя, почтенные господа, — закончил Дай и поспешно удалился.

— Что мне делать, зять? — воскликнул Сюй.

— Теперь уже яснее ясного, что она оборотень, — отвечал Ли. — У пристани возле Красной горы живет мой должник Чжан Чэн: я дал ему в долг тысячу связок монет. Сними у него дом. Место это дальнее, уединенное, а оборотень, как узнает, что ты больше у нас не живешь, уберется прочь.

Другого выхода не было, Сюй согласился. Соблюдая все предосторожности, неслышными шагами прокрались Ли и его шурин в свой дом. Зять написал рекомендательное письмо и вложил его в конверт. Вдруг послышался голос красавицы Бай. Она звала мужа.

— Экий ты смельчак! — кричала она. — Заклинателя позвал — пусть выгонит змею! Но повторяю тебе еще раз, и запомни мои слова: будешь ладить со мною — буду и я доброй, вздумаешь мне перечить — весь ваш город погублю, все умрете!

Сюй затрепетал от ужаса и молчал, не смея сказать ни слова. Взяв у зятя конверт, он уныло побрел к пристани. Разыскав Чжан Чэна, он хотел достать из рукава рекомендательное письмо, но вдруг обнаружил, что оно исчезло. Сюй помчался назад, думая, что обронил письмо по дороге, но поиски его были безуспешны. Отчаяние охватило юношу. И тут, подняв глаза, он увидел, что стоит перед храмом Чистого Милосердия. В его ушах вновь зазвучали слова монаха Фа Хая из обители Золотых Гор: «Если она снова попытается тебя опутать, приходи в храм Чистого Милосердия. Там ты найдешь меня». «Надо разыскать учителя, больше медлить нельзя», — подумал Сюй и поспешил в храм. Он обратился к привратнику:

— Скажи, монах, учитель Фа Хай здесь?

— Нет, еще не вернулся, — отвечал привратник.

Слова монаха повергли Сюя в отчаяние еще более глубокое. Он повернулся и зашагал прочь. Правильно говорят: со злою судьбой не тягайся! «Зачем мне жить?» — подумал он.

Сюй стоял на мосту, смотрел в прозрачную глубь озера и совсем было решился броситься в воду. Но поистине верно гласят стихи:

Владыка ада сам распорядится,

Кому, когда и как к нему явиться;

Пришедших в мир загробный раньше срока

Карает он сурово и жестоко.

Итак, когда Сюй решил броситься в озеро, за его спиной вдруг прозвучал голос:

— Юноша, отчего ты не дорожишь жизнью и гонишься за смертью? Если тебя преследуют беды, почему не обратишься ко мне?

Сюй Сюань обернулся — рядом стоял монах Фа Хай с посохом в руке. За спиной у него висело свернутое в узел монашеское платье и патра — чаша для подаяния. Как видно, он только что подошел. Если бы Фа Хай появился минутою позже, Сюя не было бы в живых. Но судьба распорядилась иначе.

— Спасите меня, учитель! — взмолился Сюй и поклонился монаху в ноги.

— Где сейчас этот оборотень?

Сюй рассказал.

— Я сегодня приходил в храм просить у вас помощи, учитель, — добавил он.

Фа Хай достал из рукава чашу для подаяний и протянул Сюй Сюаню.

— Когда вернешься домой, незаметно накрой жене голову этой чашей. И уж тогда не отпускай — держи крепче, не бойся. А теперь иди.

Сюй поблагодарил монаха и отправился домой. Красавица Бай ждала на пороге. Едва завидев мужа, она обрушилась на него с упреками и угрозами:

— Хотела бы я знать, кто это подбивает моего мужа против меня! Только бы дознаться — уж я бы свела с ним счеты!

Но правильно говорят люди: если замысел созрел, остается только выбрать удачный миг. Сюй ни словом не ответил госпоже Бай, с притворным спокойствием зашел ей за спину — и патра опустилась на голову оборотня! Сюй изо всей мочи давил на патру, и мало-помалу женщина скрылась в ней целиком.

— О, жестокий! Сколько лет мы прожили вместе! Освободи меня, дай хоть руку выпростать! — послышалась мольба.

Сюй не успел ничего ответить, как раздался голос зятя:

— Тебя спрашивает какой-то монах. Говорит, пришел ловить оборотня.

Сюй крикнул зятю, чтобы тот поскорее вел гостя в комнату. Монах вошел.

— Помоги своему ученику, отец! — промолвил Сюй, увидев Фа Хая.

Монах что-то прошептал и приподнял патру. И что же? Красавица Бай съежилась и сделалась похожа на куклу. Эта куколка длиной в семь или восемь цуней лежала на полу комнаты. Глаза ее были закрыты.

— Оборотень, злая сила, говори, как и почему ты опутываешь людей?

— О, учитель! По природе своей я змея. Однажды ветер и волны прибили меня вместе с Цинцин к берегу озера Сиху. Тут я внезапно увидела Сюй Сюаня, и в душе у меня разлилось весеннее чувство. Я не смогла сдержаться и нарушила законы Неба. Но я жизни человеческой не губила. Смилуйся надо мною, учитель!

— А кто такая Цинцин?

— Цинцин — это синяя рыбка уклейка. Многие тысячи лет томилась она в озере Сиху под третьим мостом. Я повстречала ее и сделала своею подругой. В жизни своей она не видела ни одного светлого дня, сжалься и над ней, учитель!

— Вот мой приговор: тысячу лет ты будешь нести кару за свой поступок. Я оставляю тебя среди живых, но ты вернешься в истинный свой облик.

Однако же красавица Бай не хотела смириться со справедливым приговором монаха. Тогда учитель в величайшем гневе проговорил вполголоса какие-то таинственные слова, а потом громко крикнул:

— О, Являющий Правду, внемли моей воле! Верни прежний и подлинный вид оборотням — белой змейке и синей рыбке!

Не успел он договорить, как в комнату ворвался страшный вихрь, грянул оглушительный гром, и вдруг откуда-то из-под потолка упала рыбина длиною более чжана. Сперва она билась и высоко подскакивала на полу и вдруг вся сжалась и стала крохотной рыбкою — чуть побольше одного чи. Красавица Бай тоже приняла свой настоящий вид: она обернулась белою змейкой в три чи длиной. Змейка подняла голову и пристально смотрела на Сюй Сюаня. Фа Хай посадил обеих тварей в патру, прикрыл ее полою монашеского халата и направился к храму Громового Пика. Там он поставил патру на землю и приказал сложить над нею башню. Повинуясь его приказу, люди стали сносить к тому месту кирпичи и камни, а впоследствии Сюй Сюань на собранное подаяние воздвиг семиярусную башню, под которой на долгие годы заключили белую змейку и синюю рыбку.

Наказав оборотней, монах Фа Хай изрек следующие стихи:

Две пленницы свободу обретут,

Когда озерные иссякнут воды,

Когда речное обнажится дно,

Когда обрушится внезапно башня!

После этого прорицания Фа Хай произнес еще стихи в назиданье потомкам:

Советуем людям:

Страшитесь погибельной страсти.

Попался к ней в сети —

Сумеешь ли их разорвать?

Лишь твердые духом

Осилят любые напасти.

Лишь чистые плотью

Себя не дадут запятнать.

Но юного Сюя

Безумная страсть ослепила,

И с горем отныне

Бок о бок соседствует страсть;

Когда б не монах,

Не его чудотворная сила,

Попал бы несчастный

В змеиную жадную пасть.

Вот какие стихи произнес учитель Фа Хай, и все разошлись.

Сюй Сюань принял твердое решение удалиться от мирской суеты. Он упросил Фа Хая взять его в ученики, принял постриг и стал монахом в обители Громового Пика. Много лет совершенствовал он свои желания и помыслы, и наконец настал день, когда душа его отлетела. Монахи купили гроб и сожгли тело Сюй Сюаня, а в память о нем поставили невысокую башенку. Перед своей кончиной Сюй Сюань начертал стихи, долженствующие вразумить близких и далеких наших потомков. Вот они, эти стихи:

Спас меня старец великий,

Извлекши из красной пыли.

Вновь цветет железное древо,

И вновь весна предо мною.

Множество кальп[340] существует

В этом изменчивом мире.

Одно порождает другое,

И новое возникает.

Ты цену любовной страсти

Хочешь узнать, несчастный!

Сколь часто мы попусту страждем,

Но страсть — пустота, не боле!

Наказанный сластолюб[341]

Жесток в сраженье богатырь надменный,

Разгонит войско

И разрушит стены.

Но перед ликом нежной красоты

Смягчатся вдруг суровые черты.

Мы помним о Сян Юе и Лю Бане[342],

Их клич врагов разил

На поле брани,

Но перед Юй и Ци,

Блиставшими красою,

Теряли мужество великие герои.

Эти стихи принадлежат глубокой древности и написаны мудрецом. Любовная страсть во многом определяет течение человеческой жизни — вот смысл и содержание этих стихов… Все вокруг считают тебя смельчаком, все думают, будто сердце твое не знакомо с жалостью, будто ты способен убить человека не моргнув глазом, — но вот ты увидел девицу с нарумяненным личиком и блестящими, напитанными маслом волосами — оболочку из кожи, налитую кровью и набитую костями, — и ты становишься податливым и мягким, как воск. Вспомните геройские подвиги чуского Бавана и ханьского императора Гаоцзу. Они боролись за власть во всей Поднебесной, и что же — первый из них даже в смертный час всеми помыслами своими был с наложницею Юй, а второго даже хмель не мог заставить забыть о возлюбленной — госпоже Ци.

А если уж и такие герои дали любовным чарам нераздельную над собою власть, что говорить о простых смертных? Удивительно ли, что легкомысленный юноша с горячими чувствами, опьяненный любовью, забывает все на свете и, как говорится, теряет свою душу. Если человек скромен и целомудрен, он гнушается блудодейства, ценит женскую чистоту, и со временем ему воздастся по заслугам. У него появится наследник, он получит высокую ученую степень, разбогатеет, а его потомки станут знатными вельможами. Подобные примеры часто встречаются в различных жизнеописаниях.

И напротив того, если кто растрачивает душу и плоть свою в любовных страстях и не щадит доброго имени мужних жен, он рано или поздно лишится должности и богатства или все возмездие падет на его детей, и даже в загробном мире не найдет он покоя. С ним произойдет то же, что случилось с неким сюцаем по имени Лю Яоцзюй из округа Шучжоу, который жил на исходе годов Чуньси[343] в династию Сун. Другое имя этого ученого мужа было Танцин. Жил он с отцом, служившим в Пинцзяне. Наступила пора осенних экзаменов, и Танцин, пользуясь высоким положением отца, нанял лодку и отправился в Сючжоу на экзамены. Когда лодка отчалила, Танцин взглянул на корму и замер от изумления: у кормового весла он увидел очаровательную девушку лет шестнадцати или семнадцати. Вдоль шеи девушки вились тонкие локоны, в глазах таились прелесть и обаяние. Даже простое платье и грубые украшения не могли скрыть изящества ее стана. Стройная, словно ветка мэйхуа, она стояла у весла и смотрела на воду. Танцин не мог оторвать от нее взгляда, сердце его затрепетало. Вскоре он с сожалением узнал, что девушка — дочь хозяина лодки. «Правильно говорит пословица: ясная жемчужина родится в безобразной раковине, — вздохнул Танцин. — Так оно и есть». Он очень хотел перемолвиться с красавицей хоть несколькими словами, но ему мешал старик-лодочник, стоявший рядом с дочерью у кормового весла. Боясь, как бы старик не разгневался, Танцин принял вид безразличный и скромный и отвернулся. Но время от времени взоры его снова обращались к красавице. Чем больше он смотрел на нее, тем более привлекательной она ему казалась. Он был уже не в силах сдержать нахлынувшее чувство, и вот что он придумал. Он подошел к старику и велел ему тянуть лодку волоком.

— Лодка тяжела и идет очень медленно, так я могу и опоздать, — сказал он.

Старику-лодочнику помогали только дети — сын и дочь. Он отправил на берег сына Сань Гуаньбао, но Танцин потребовал, чтобы и сам старик впрягся в канат. В лодке осталась лишь дочь у кормового весла да Танцин в своей каюте. Теперь можно было и поухаживать за красоткой. Танцин приблизился к девушке и, не зная, с чего начать, задал ей несколько вопросов. Девушка отвечала немногословно, но самые звуки ее голоса привели в восхищение молодого повесу. Ободренный там, что она ответила, Танцин принялся строить девушке глазки. Смущенная, она пыталась положить конец разговору и то стыдливо отворачивалась, то решительным тоном просила Танцина оставить ее в покое. Танцин уже потерял надежду расшевелить красавицу. Но тут она вдруг усмехнулась и искоса взглянула на него. Не зря говорят, что за суровостью таится часто зазывная игра. Эти хитрые уловки привели юношу в замешательство, и душа его затрепетала еще сильнее. Он стал гадать, чем бы привлечь внимание девушки. Наконец его осенило. Он открыл свой сундук и достал белый шелковый платок. Завернув в него орех и завязав узел «согласие сердец», он кинул платок девушке. Она сделала вид, будто ничего не заметила, и с ледяным выражением на лице продолжала работать веслом. Танцин решил, что она и в самом деле ничего не видела, и усердно мигал красавице, указывая ей глазами и даже рукою на платок и словно говоря: подними же его! Но та не понимала его знаков. А тем временем лодочник свернул канат и приготовился вернуться в лодку. Танцин испугался. Тревожно переминаясь с ноги на ногу, он кивал головой и размахивал руками, но по-прежнему не двигался с места. Молодой повеса хотел уже сам поднять платок, но в этот момент старик с сыном прыгнули в лодку. Щеки юноши залил яркий румянец, он обливался холодным потом, не зная, куда деваться от стыда. И вдруг девушка неторопливо вытянула ножку, поддела острым носком своей туфельки платок, подвинула его к себе и накрыла юбкой. Затем так же спокойно наклонилась и спрятала платок в рукав. С зардевшимся лицом смотрела она на воду и улыбалась. Сердце перепуганного Танцина наполнилось благодарностью к девушке за то, что она выручила его, и страсть запылала еще жарче. В этот день и родилось их взаимное влечение. На следующий день Танцин снова спровадил старика вместе с сыном на берег — тянуть лодку, а сам подошел к девушке и как ни в чем не бывало сказал:

— Очень вам благодарен за вчерашнее. Без вашей помощи я бы осрамился самым ужасным образом.

— Я-то думала, вы храбрец, а вы, оказывается, совсем робкий, — засмеялась девушка.

Оставив это замечание без ответа, Танцин продолжал:

— Такой красавице и умнице, как вы, надо бы и мужа под пару. Но ослепительный феникс нередко ютится в убогом курятнике.

— Вы не правы. Ведь так повелось с незапамятных времен: красивое лицо — несчастливая судьба. Видно, на то есть воля Неба, и я не смею роптать и жаловаться.

Танцин был покорен мудрыми речами своей собеседницы. С этой поры, где бы они ни встретились, в каюте или на корме, они старались быть поближе друг к другу. Они обменивались красноречивыми взглядами, свидетельствовавшими о глубине и силе их чувства. К сожалению, ни на что иное, кроме взглядов и бесед, они не могли отважиться — всему остальному вечною помехою был старик, который, шагая вдоль берега, то и дело оборачивался и проверял, что происходит на лодке. Так пламя это, можно сказать, горело впустую.

Когда они приплыли в Сючжоу, Танцин даже не подумал искать себе места в гостинице, а остался жить в лодке. На экзамены он отправился по-прежнему занятый мыслями о дочери лодочника. Получив тему для сочинения, Танцин написал его наспех и тут же удалился из экзаменационной палаты, чтобы побыстрее вернуться на лодку. Оказалось, что старик с сыном, воспользовавшись его отлучкою, пошли в город за покупками, наказав девушке сторожить лодку. Когда Танцин увидел девушку одну, радость его была неописуема.

— Где твой отец и брат? — спросил он, спрыгнув в лодку.

— В городе.

— Давай найдем уголок потише, мне нужно с тобою поговорить.

С этими словами Танцин стал развязывать канат. Девушка, смекнув, в чем дело, взялась за весло, и скоро лодка оказалась в месте совсем безлюдном. Танцин приблизился к любимой и обнял ее.

— Я молод и еще не женат, — сказал он. — Если я тебе не противен, будь моею женою!

— Всякой темной и бедной девушке очень хочется соединить свою судьбу с судьбою высокородного мужа. Но я не смею принять вашего предложения, простите меня. Разве способна жалкая, слабосильная лиана или же дикая лоза обвить высокую сосну? Вас ждет блестящее будущее, а когда вы вознесетесь ввысь, разве почтите вы своим вниманием ничтожную дочь лодочника?

Танцин понимал, что девушка права, но страсть горела в его груди, словно костер. Видя, что девушка не уступает, Танцин вспыхнул еще горячее.

— К чему рассудительные речи? — сказал он и погладил девушку по спине. — За эти два дня я совсем потерял голову, и лишь об одном были все мои думы: когда же представится счастливый случай обнять тебя и отдаться запретному чувству? Сегодня Небо нам благоприятствует — мы одни в лодке. Давай же вкусим радость и исполним желанье наших сердец. Но ты столь непреклонна, что я теряю всякую надежду! К чему и жизнь мужчине, если он не в силах овладеть предметом своих желаний! Прежде ты спасла меня, спрятав мой платок, и я до глубины души тебе благодарен. Но сегодня ты отвергаешь меня самого, и мне остается лишь покончить с собой.

Сказав так, он бросился к борту, готовый кинуться в реку.

— Опомнись! — вскричала девушка, схватив его за полу халата. — Будем благоразумны!

— К чему нам благоразумие? — воскликнул в свою очередь Танцин.

Он обнял девушку и повел ее в каюту. Они легли и предались удовольствию, которое превысило все их ожидания. Восторг их был так велик, словно они вдруг сделались обладателями великих драгоценностей. Но когда обычное свершилось и девушка поднялась, собрала разметавшиеся волосы и оправила одежду на возлюбленном, она сказала:

— Ты заставил меня забыть обо всех приличиях и принять твою любовь. Радость, которую мы испытали, была мимолетна, зато верность наша друг другу пусть будет крепка, как камень. Ты должен сделать все, чтобы стремительный поток жизни не унес смятый понапрасну бутон цветка.

— Я никогда ее не нарушу! Приношу тебе клятву верности. Скоро станут известны результаты экзаменов, и, если я добился успеха, я возьму тебя в жены, исполнив все свадебные обряды, и ты поселишься вместе со мною в прекрасных покоях.

И оба ликовали и смеялись.

— Наверное, отец уже возвращается, — сказала наконец девушка. — Надо поставить лодку на место.

Танцин соскочил на берег, а после того, как лодочник вернулся из города, пришел как ни в чем не бывало снова с видом совершенно успокоенным и даже безразличным, и ни один человек не догадался бы о том, что произошло. Но верно гласят стихи:

Не скроет даже тьма

Обличив порока.

Подобно молнии

Божественное око!

Отец Танцина, который по-прежнему служил в Пинцзяне, с нетерпением ждал известий об окончании экзаменов. И вот однажды ночью увидел он сон, будто приходят к нему двое людей в желтом платье. Один из них держит в руках бумагу и говорит так:

— У Небесных ворот[344] вывесили сообщение об окончании экзаменов. Ваш сын выдержал первым.

Вдруг откуда ни возьмись еще один человек. Он вырвал у говорившего бумагу и сурово промолвил:

— Танцин совершил на днях постыдный поступок. Ему придется сдавать экзамены вновь.

Отец проснулся в страшном испуге и только тогда понял, что это был всего лишь сон. Но удивительное сновидение не шло у него из головы. Старый Лю без конца раздумывал, что такого постыдного мог сделать его сын, а вспоминая окончание сна, ждал нерадостных вестей из Сючжоу. И правда, скоро пришло сообщение о том, что Танцин не выдержал, и вот при каких обстоятельствах. Один экзаменатор признал его сочинение наилучшим.

— Работа Танцина превосходна, — изрек он. Однако второму экзаменатору больше понравилось другое сочинение, и он отвел Танцину лишь второе место. Такое решение показалось первому экзаменатору совершенно неприемлемым.

— Чем давать этому юноше второе место, лучше внести его в список несдавших. Пусть сдает еще раз, на следующий год. Я уверен, что он снова выдержит первым, а так мы только несправедливо его обидим.

И экзаменаторы вычеркнули имя Танцина из списка выдержавших.

Юноша ожидал решения экзаменаторов в лодке. Он увидел, как все вокруг засуетились, как все заторопились друг к другу с поздравлениями, и лишь к его суденышку никто не пришел — не только человек, но даже черт. Танцин понял, что дела его плохи, и тяжело вздыхал. Девушка тайком от отца и брата заливалась слезами — ведь все ее надежды потерпели крушение. Танцин старался ее успокоить, когда поблизости никого не было. В той же лодке он отправился домой, и вот настал день, когда он снова вошел в родительский дом. Отец рассказал ему о своем сне.

— Я видел вещий сон и уже давно знаю о твоей неудаче. Но скажи мне не таясь, какой позорный поступок ты совершил?

— Я ни в чем не виноват, — стал оправдываться Танцин, но сам с изумлением подумал: «Неужели действительно отец услыхал во сне такие слова?»

Он долго не знал, верить ли отцу или нет, и только впоследствии, когда ему рассказали об экзаменах во всех подробностях, решил, что всему виною его собственное поведение. Он раскаивался, сожалел о своем легкомыслии, но забыть любимую не мог.

Пришел срок следующих экзаменов, и Танцин занял первое место. Он помнил о клятве, которую дал дочери лодочника, и искал девушку повсюду, но она пропала, как в воду канула. Впоследствии Танцин успешно продвигался по службе, однако же никакие успехи не были ему в радость.

Задумайся над этим как следует, читатель! За небольшую провинность Танцин и на экзаменах был наказан и не смог соединиться со своею любимой. А все оттого, что она не была предназначена ему судьбою. Вот почему мы хотим предостеречь всех от легкомысленных любовных связей, в особенности же от связей с мужними женами. Хорошо сказано в одном древнем стихотворении:

Не греши тайком с чужой женой —

Будет и тебе верна жена,

А предашься блуду в час ночной —

Согрешит с другими и она.

А сейчас послушайте историю о распутном муже и блудливой жене и о том возмездии, которое оба понесли.

В Юаньскую династию жил в городке Юаньшанли округа Мяньчжоу богатый человек по имени Те Жун; один из его предков занимал когда-то должность судьи. Те Жун взял в жены женщину из семьи Ди, первую красавицу в городе. По обычаям тех мест, женщины могли свободно гулять по улицам, и богатые, знатные горожане хвастались друг перед другом красотою своих жен.

Если кто женился на красивой женщине, то, желая, чтобы об этом узнали все без изъятия, он старался повсюду бывать вместе с нею и при всяком удобном случае рассказывал о ее прелести. Поэтому ясными утрами и лунными вечерами во многих местах можно было встретить оживленно беседующих мужчин, которые пристально и жадно разглядывали красавиц и даже лезли друг другу на плечи, забывши обо всех приличиях. Ночью, возвращаясь по домам, они заводили споры о том, какая из красоток на первом месте, а какая ей уступает. Когда женщина вызывала особенное восхищение, звучал громкий и дружный хор похвал, и никого не заботило, не достигают ли эти неумеренные похвалы ушей мужа. Впрочем, муж испытывал лишь радость оттого, что чужие расхваливают его жену. Если ж кто-нибудь отпускал слишком вольную шутку, он не придавал этому большого значения. Особенно распространились такие распутные нравы в годы Чжичжэн[345] — Устремления к Истине.

Те Жун, как и все, тоже повсюду хвастался своей красивой женой. Где бы она ни появлялась, он слышал возгласы восхищения. Близкие приятели Те Жуна, расхваливая его жену, делали всякие нескромные замечания, а малознакомые люди, узнавая, что красавица Ди — супруга Те Жуна, навязывались ему в друзья.

— Счастливец! Вам так повезло! — восклицали все в один голос, угощая Те Жуна вином и вообще всячески стараясь ему угодить.

Когда Те Жун выходил из дому, ему не нужно было брать с собою деньги — всегда находились приятели, готовые его угостить, и он постоянно возвращался домой навеселе. Все в городе знали его, и многие таили коварные замыслы, мечтая вскружить голову его супруге. Но Те Жун был очень богат и к тому же нравом отличался весьма решительным, так что задевать его боялись. Тем, кто с вожделением поглядывал на госпожу Ди, приходилось, как говорится, лишь глотать слюнки да ласкать красавицу взорами. С давних времен известно, что:

Все, что плохо лежит,

Вор стремится украсть.

Нежный лик вызывает

В распутнике страсть.

Нужно ли говорить, что прожить жизнь без всяких приключений при таких обстоятельствах было невозможно? Настал черед и госпожи Ди. Есть старинная поговорка: всему начало — случай. Так и тут: случай положил начало удивительной истории.

Жил в том же городке некий Ху Хуань. Его жена, Мэнь, была очень привлекательна и хотя несколько уступала жене Те Жуна, но все же, как и госпожа Ди, могла считаться замечательной красавицей. Если бы не Ди, вряд ли кто-нибудь мог бы с нею сравниться.

Надо вам знать, что Ху Хуань был по натуре ветреник и блудник. Обладая женою-красавицей, он постоянно испытывал зависть к Те Жуну. И вот случилось так, что Те Жун, увидев Мэнь, воспылал к ней страстью и уже не думал ни о чем ином, кроме как завлечь ее в свои сети. Его величайшей мечтою стало обладать двумя красавицами сразу. Оба мужа, надеясь обмануть один другого, завязали тесное знакомство и принялись обхаживать друг друга. Обоих заботила одна мысль: как бы завладеть женою приятеля. Те Жун, как мы уже говорили, отличался характером прямым и решительным и не раз давал понять своему новому другу, что не прочь поближе познакомиться с его женою. Хитрый Ху Хуань никогда не отвечал отказом и, питая недобрые мысли, говорил хитрые речи.

«С ним не так уж трудно сговориться, в конце концов я добьюсь своего», — думал богач Те.

Но он и не подозревал, что Ху Хуань только ищет случая, чтобы завладеть его женой, госпожою Ди, однако ж ведет дело хитро, не вызывая ни у кого подозрении.

Однажды Те Жун сказал своей жене:

— Все говорят, что ты первая красавица в городе, но, по-моему, супруга Ху Хуаня ничуть тебе не уступает. Как бы устроить так, чтобы она тоже стала моею? Обладать сразу двумя красавицами было бы для меня величайшим счастьем в жизни.

— Скажи об этом Ху Хуаню — вы же с ним приятели, — предложила госпожа Ди.

— Я уже намекал ему, и он нисколько не обиделся. Но говорить об этом напрямик как-то неловко. Нет, если ты мне не поможешь, ничего не выйдет. Боюсь только, ты станешь ревновать.

— Я совсем не ревнива, — возразила госпожа Ди. — Если я в силах помочь, я непременно помогу. Но дело это такое деликатное, ведь тебе нужно согласие и одобрение мужа. Вот как мы поступим. Ты подружишься с Ху еще крепче, так чтобы мы, женщины, могли встречаться, когда вздумаем. А тебе надо почаще приглашать ее к нам, в конце концов поможет случай, и эта Мэнь окажется в твоих руках.

— О моя мудрая супруга, сколь справедливы твои речи! — воскликнул Те Жун.

С этих пор он из кожи вон лез, чтобы сойтись с Ху Хуанем поближе. Он то и дело приводил его к себе и всякий раз поил вином, а когда вместе с мужем появлялась госпожа Мэнь, Те Жун вызывал к столу свою жену. В этих случаях он приглашал певичек и всяких бездельников, известных своим беспутством и шутовством. Те Жун старался любыми способами услужить приятелю и в то же время разжечь похоть в сердце его супруги. За пиром жена Те Жуна подводила госпожу Мэнь к щелке, и они тайком наблюдали непристойные сцены, которые разыгрывались в комнате мужчин. Эти сцены могли распалить даже камень!

Коварные замыслы лелеяли оба мужа! Оба забавлялись с певичками лишь для того, чтобы вызвать страсть у чужой жены. И в конце концов одна из них вспыхнула, и как бы вы думали, которая? Хозяйка, госпожа Ди! Ее приятельница, жена Ху Хуаня, была как-никак гостьей и потому чувствовала себя стесненнее. А госпожа Ди была у себя и смотрела на все без малейшего стеснения, напротив — с любопытством. Вот почему она первою испытала любовное чувство.

Если же сравнивать Те Жуна и Ху Хуаня, то гость намного превосходил хозяина и красотою лица, и свободою обращения, и мягким изяществом движений, и опытом в любовных делах. Он чрезвычайно нравился красавице Ди. Она все время выглядывала из-за занавески и то заговаривала с гостем, то лукаво ему подмигивала, поддерживая в нем желание продолжать игру.

— Как хорошо, что жена мне помогает, — думал Те Жун, не догадываясь, что ловушку расставили ему.

Однажды после пира Те Жун сказал своему гостю:

— Мы с тобой близкие друзья, и у нас обоих красавицы жены. Это бывает редко.

— Моя жена груба и невежественна. Может ли она равняться с таким совершенством, как твоя супруга? — скромно ответил Ху.

— Еще неизвестно, кто из них лучше, а кто хуже, — продолжал Те. — Ведь каждый из нас прилип к собственной жене и не знает чужую. Вот если бы нам поменяться женами! Мы оба насладились бы прелестями двух красавиц! Что ты на это скажешь?

В глубине души Ху Хуань и сам подумывал о таком обмене.

— О, какая честь для моей грубой, невежественной жены! — воскликнул он. — Но я не осмелился бы посягнуть на твою достопочтенную супругу — это было бы преступлением!

Те Жун расхохотался:

— Наши пьяные шутки зашли слишком далеко. Мы забыли о приличиях!

Они посмеялись, и гость ушел, а Те Жун, прикинувшись пьяным, направился к жене.

— Я решил обменять тебя на супругу Ху Хуаня! — сказал он, взяв жену за подбородок.

Ди прикинулась возмущенной.

— Бесстыдник! Ты ведь хорошего рода! Неужели ты способен пожертвовать собственной женой ради того, чтобы завладеть чужой! Как только у тебя язык повернулся!

— Мы с ним друзья. Что дурного, если мы порадуем друг друга?

— Я помогала тебе в твоих затеях, а теперь ты толкаешь меня на бесчестие! Нет, я не согласна!

— Что ты, что ты, я пошутил! — стал оправдываться муж. — Разве я соглашусь кому-нибудь тебя отдать! Я только хочу получить эту женщину.

— В таком деле нельзя спешить, — рассудительно заметила госпожа Ди. — Сперва ты должен опутать Ху Хуаня, доставляя ему всевозможные удовольствия. Может быть, он думает не так, как ты, и не согласится уступить жену.

— О моя мудрая супруга! — воскликнул Те Жун, обнимая жену. — Сколь справедливы твои речи!

Они пошли во внутренние комнаты и легли спать, но это к нашему рассказу прямого отношения не имеет.

Хотя Ху Хуань очень нравился красавице Ди, она решила действовать с большой осторожностью, потому что боялась дурного нрава мужа. «Всю эту чушь он наплел спьяну, размечтавшись о госпоже Мэнь, — думала она. — Но если я допущу малейший промах, у него тут же возникнут подозрения, и тогда я буду связана по рукам и ногам. Нет, так не годится! Надо его обмануть и вкушать радость любви в полном спокойствии и безопасности».

Однажды Ху Хуань пришел к Те Жуну выпить вина. Других гостей в этот день не было, и они сидели вдвоем. Красавица хозяйка то и дело появлялась из-за занавески, бросая на гостя красноречивые взгляды. Ху Хуань понял ее безмолвные намеки. Сам он решил пить поменьше, но зато без конца подливал из большой бутыли своему приятелю. С уст Ху Хуаня текли лживые речи:

— Ты давно уже относишься ко мне лучше, чем к родному брату! О старший брат, ты снизошел до моей глупой жены, и она тоже к тебе неравнодушна. Я выбрал удобный случай и рассказал ей о нашем разговоре, и она почти согласилась. Но прежде ты должен оказать мне небольшую услугу. Своди меня к певичкам. А после мы обо всем договоримся.

— Уважаемый брат, если ты согласен на такой щедрый дар, я готов водить тебя к певичкам хоть тысячу раз! — воскликнул обрадованный Те.

На радостях он потерял чувство меры и принялся хлестать вино громадными чарами, а коварный гость все подливал ему и подливал, и очень скоро хозяин напился до бесчувствия. Ху Хуань, делая вид, будто заботится о друге, обхватил его за пояс и повел в соседнюю комнату, отгороженную бамбуковой занавеской. В комнате была красавица Ди. Она и раньше никогда не уклонялась от встречи с гостем и сейчас приблизилась к нему без всякого стеснения, словно бы затем, чтобы помочь ему вести бесчувственного Те Жуна. Ху Хуань вытянул губы трубочкой, давая понять госпоже Ди, что хочет ее поцеловать, а женщина как будто невзначай прикоснулась своей остроносой туфелькой к его ноге. Затем хозяйка кликнула служанок Янь Сюэ и Цин Юнь и велела им отвести мужа в спальню. Когда влюбленные остались одни, Ху крепко ее обнял.

— Как долго жажду я вашей любви! Сегодня счастливый день настал! Это воля судьбы! — воскликнул он.

— Я тоже давно жду этой встречи, не будем же терять времени понапрасну.

Жалкий Те Жун! Ты стремился завладеть чужой женой, но сам попался в капкан, который поставил другому! Поистине верно гласят стихи:

Герой к чужой жене

Испытывал влеченье,

С его соперником

Сошлась его жена;

Хотел купить муку —

И продавал печенье.

Затея праздная —

О, как она смешна!

Ху Хуань был великим искусником в любовных делах, а тут постарался обнаружить и все свое усердие, и весь опыт, и красавица Ди была на верху блаженства.

— Смотри только, чтоб никто ничего не узнал, — предупредила она Ху Хуаня.

— Я бесконечно благодарен госпоже за то, что она не отвергла презренного и подарила ему эти радостные мгновенья. Что же касается брата Те, то он много раз сам предлагал мне сблизиться с вами. Если он что и узнает — не беда.

— Он говорил так только потому, что хочет сойтись с твоей супругой. При всей своей слабости к женщинам, он человек решительный и прямой — лучше его не задевать. Будем водить его за нос и пользоваться нашим счастьем втайне.

— Как же это сделать?

— А вот как. Он большой любитель вина и женщин. Сведи его с какой-нибудь знаменитой певичкой — пусть пьет вино и распутничает, а мы тем временем сможем проводить в радости целые ночи.

— Прекрасно придумано! — воскликнул Ху. — Он как раз обещался сводить меня в веселое заведение — все для того, чтобы получить мою жену. Теперь я этим воспользуюсь и подговорю певичку или даже двух, чтобы они заманили его в сети и держали при себе как можно дольше. Но на певичек потребуется много денег.

— Это я беру на себя, — ответила госпожа Ди.

— О, госпожа, вы так добры ко мне! Ради того, чтобы доставить вам радость, я не пощажу даже собственной жизни!

Порешив на этом, они простились, и гость удалился.

Надо вам знать, что Ху Хуань жил в бедности и богатый Те Жун старался привязать его к себе, устраивая пирушки с обильными возлияниями и угощениями. Ху Хуань лебезил перед богатым другом, и никто не мог бы предположить, что он обвел богача вокруг пальца.

Те Жун владел большим состоянием, но вино и женщины требовали немалых расходов, и богатства его начали постепенно таять. А тут еще госпожа Ди, которая спуталась с Ху: она советовала мужу искать любовных утех на стороне, а тем временем устраивала свидания с возлюбленным, потчуя его изысканными яствами и соря деньгами без счета. В радости своей она совсем забыла о бережливости, и, когда Те Жун стал испытывать денежные затруднения, она вместе с Ху Хуанем уговорила мужа продать землю первому подвернувшемуся покупщику. Те Жун продал, а жена тут же припрятала часть вырученных денег, чтобы и впредь угождать своему возлюбленному. Ху Хуань свел Те Жуна с певичками, и тот беспробудно с ними пьянствовал и сутками не возвращался домой, а госпожа Ди время от времени посылала ему немного денег — из тех, что она припрятала, — чтобы он мог заплатить за вино, расплатиться с певичками. Лишь бы он подольше не приходил домой и она оставалась наедине с Ху Хуанем!

— Моя мудрая жена совсем не ревнива, — говорил Те Жун и, очень этим довольный, погрязал в распутстве все глубже.

Однажды он вернулся раньше, чем его ждали. Жена встретила его радостная и веселая, без тени недовольства. Те Жун был очень растроган. «Какой прекрасный человек моя уважаемая супруга», — думал он, и эта мысль посещала его даже во сне.

Как-то красавица Ди приготовила вино и фрукты, готовясь принять возлюбленного, и вдруг появился муж.

— По какому случаю угощение? — удивился он.

— Я знала, что сегодня ты придешь домой. Чтобы ты не скучал, я приготовила угощение и пригласила Ху Хуаня.

— Ты словно читаешь мои мысли! — воскликнул Те Жун.

Вскоре и в самом деле пришел Ху Хуань, и друзья повели веселую беседу о певичках. Опьянев, Те Жун снова заговорил о красавице Мэнь.

— Ты же познакомился со знаменитой певичкою! — сказал ему Ху Хуань. — К чему тебе такая грубая и неотесанная женщина, как моя жена! Но если ее убожество тебе не противно, я что-нибудь придумаю: она будет твоею.

Те Жун рассыпался в благодарностях, а Ху Хуань, ограничившись обещанием, по-прежнему таскал приятеля по веселым домам, и тот в пьяном дурмане забывал и госпожу Мэнь, и вообще все на свете. Между тем друг его и жена пылали жарким огнем и старались не пропустить ни единой ночи. Единственною помехою могло оказаться присутствие мужа. Но и тут Ху Хуань нашел выход. Он знал способ, как быстро усыпить человека, и передал этот секрет госпоже Ди, которая стала сама приготовлять сонное зелье. Когда Те Жун оставался дома, он выпивал с женою или другом несколько чарок вина, а к вину был подмешан сонный напиток, и его тут же начинала одолевать дремота, он быстро хмелел и в бессилии валился на бок. Тогда на столе появлялось хорошее вино, и Ху Хуань с госпожою Ди проводили вечер в веселой беседе или в любовных утехах, а муж ни о чем и не догадывался.

Иногда Те Жун возвращался, когда пирушка была в самом разгаре. Ху Хуань моментально исчезал, но на столе оставалась посуда, которую не успевала прибрать госпожа Ди. На расспросы мужа жена неизменно отвечала так:

— Да вот приходил твой родственник, — и она называла имя, — и я оставила его пообедать. А потом ушел, боясь, как бы ты не напоил его допьяна. Вот видишь, он даже есть не кончил.

Те Жуна такой ответ вполне удовлетворял. Помня, как возмутилась госпожа Ди, когда он открыл ей свой замысел насчет обмена женами, Те Жун ни в чем ее не подозревал.

— Чистая, добродетельная женщина, — говорил он себе.

Не сомневался он и в своем друге. Тот по-прежнему угождал Те Жуну и всячески перед ним заискивал. Целыми днями они вместе веселились у певичек и пили вино. Впрочем, трудно ли двум хитрецам одурачить одного простака? Им удалось замести следы даже тогда, когда из-за нескромности служанок по городу поползли кое-какие слухи. Те Жун находился в полном неведении. Он по-прежнему считал Ху Хуаня лучшим другом, а свою жену мудрой и добродетельной. Соседи, однако ж, мало-помалу сообразили, что и как, и, потешаясь над богачом, сложили насмешливую песенку:

Посещает он

Веселые дома,

От певичек

Греховодник без ума.

А красавицу жену

Оставляет он одну.

Обменять ее готов он

В тот же день

На другую,

На прельстительную Мэнь.

Одураченный,

Еще не знает он,

Что обмен

Наполовину совершен!

Поживиться он хотел в чужом дому —

Тем же самым отвечали и ему.

Ах, ловкач! Ну и хват!

Сам, безумец, виноват!

Пожелал сорвать цветок.

А каков всему итог?

Сам себе он удружил.

Торг друзей нечестным был.

Те Жун по-прежнему проводил целые дни в пьянстве и блуде, а потому в скором времени занемог. Все чаще оставался он дома, а там и с постели подняться был уже не в силах. Ху Хуань решил, что встречаться с возлюбленной в доме мужа более невозможно, но красавица Ди уведомила его, что болезнь Те Жуна не помеха для их свиданий.

— Муж не встает с постели, к тому же и служанки в случае чего всегда нас предупредят. Можешь приходить спокойно, нам ничто не угрожает.

Получив такое известие, Ху откинул все свои сомнения и страхи. Он снова стал ходить в дом друга и настолько к этому привык, что забыл о всякой осторожности. Как-то раз в задумчивости он прошел мимо самой постели больного, и Те Жун его заметил.

— Почему это Ху Хуань остался у нас во внутренних комнатах? Я видел, как он только что оттуда вышел, — спросил жену удивленный Те Жун.

— Ху Хуань? Ты ошибаешься! Здесь никого не было! — воскликнула жена, и служанки в один голос ей поддакнули.

— Я видел собственными глазами — это был Ху, а вы толкуете, будто здесь никто не проходил! Неужели от болезни у меня и в глазах помутилось? А может быть, я увидел оборотня?

— Никакой это не оборотень! — возразила жена. — Просто ты целыми днями думаешь о госпоже Мэнь, вот тебе и показалось, что перед тобою ее муж, Ху Хуань.

Назавтра она рассказала о случившемся Ху Хуаню.

— На этот раз ты его провела, — промолвил Ху. — Но когда он поправится и поразмыслит обо всем на досуге, у него непременно родятся тяжелые подозрения. Вот если бы он убедился, что видел оборотня, тогда все было бы иначе. Надо и в самом деле показать ему оборотня. Только так мы сможем очиститься от подозрения.

— Легко сказать! — засмеялась госпожа Ди. — Где же нам взять оборотня?

— Нынче вечером я спрячусь у вас в дальней комнате, и мы проведем ночь в удовольствиях и радости, а завтра поутру выйду переодетый оборотнем.

На том и порешили. Вечером госпожа Ди впустила возлюбленного в дальнюю комнату дома. Служанкам она велела не отходить от постели больного хозяина, а сама, сославшись на усталость, сказала, что хочет отдохнуть. Оставив мужа, она направилась к Ху Хуаню и провела с ним всю ночь. Наутро, когда служанки доложили, что больной задремал, Ху Хуань намазал лицо синей краской, а волосы красной, обмотал ноги ватой, чтобы двигаться совершенно бесшумно, и в таком виде появился перед Те Жуном. Те Жун, ослабевший от долгой болезни, перепугался насмерть.

— Оборотень! Дьявол! — закричал он и, дрожа всем телом, натянул на голову одеяло.

— Что с тобою? Чего ты так испугался? — подбежала к нему жена.

— Я же говорил тебе, что вчера приходил оборотень; вот сегодня я снова его увидал, — со слезами вскричал Те Жун. — Видно, конец мой недалек! Надо поскорее позвать монаха-заклинателя, чтобы он рассеял и прогнал наваждение.

После этого недуг стал мучить Те Жуна сильнее прежнего, и жене, которая чувствовала себя виноватой, ничего не оставалось, как послать за монахом. В ста ли от их городка жил монах Ляо Во, носивший святое имя Сюй Гу, что означает Пустотная Теснина. Он славился по всей округе редкостным благочестием. Ляо Во явился в дом Те Жуна, и его сразу же отвели в молельню, чтобы он просил Будду о спасении больного. Ляо Во погрузился в созерцание и пребывал в неподвижности до самых сумерек.

— Был ли у тебя предок, исполнявший должность судьи? — спросил он Те Жуна, когда очнулся.

— Такую должность занимал мой дед.

— А есть ли среди твоих приятелей человек по имени Ху?

— Да, он мой близкий друг.

Услыхав имя возлюбленного, госпожа Ди насторожилась и приставила ухо к двери.

— У меня только что было удивительное видение.

— Какое же именно, учитель?

— Погрузившись в созерцание, я увидел духа этой местности и твоего деда, который пришел к нему с жалобой. «Ху причиняет зло моему внуку», — говорил твой дед. Дух, однако же, не принял его жалобу и отверг его мольбу, сославшись на то, что чин его невелик. Тогда твой дед сказал: «Сегодня духи Южного и Северного Ковша спустятся с небес у горного пика Яшмовый Короб. Я обращусь к ним, и они, конечно, рассмотрят по справедливости мою просьбу». Твой дед попросил меня пойти вместе с ним. Когда мы достигли гор, то увидели двух старцев. Они сидели друг против друга и играли в шахматы. Один был одет в пурпурный халат, другой в зеленый. Твой дед поклонился им и поведал свою обиду, но старцы не удостоили его ответом. Дед не отступился и продолжал просить. Наконец игра кончилась, и один из старцев сказал: «Небо благословляет добродетельных и карает распутных — таков его непреложный закон. Ты ученый-конфуцианец и должен знать эту истину — зачем же ты обращаешься к нам с бессмысленной просьбой? Твой внук беспутен, ел заслуживает смерти. Все же ты славный конфуцианец и не должен оставаться без потомства. Мы помним об этом, и потому он не умрет. Ху Хуань — отъявленный блудодей; он и сам живет недостойно, и внука твоего вовлекает в соблазн. Если ему не воздастся по заслугам в мире смертных, кара настигнет его за гробом. Возвращайся обратно. Не жалуйся больше и не гневайся на Ху Хуаня — над ним уже отяготела рука владыки. — Потом старец взглянул на меня и продолжал: — Тебе тоже было предопределено встретиться с нами. Ты все узнал, ступай же и объясни людям, что их долг — твердо и неукоснительно различать, где добро, а где зло».

И оба старца ушли. Вот что я увидел, погрузившись в созерцание. А сейчас я узнаю, что у тебя и в самом деле был дед судья и есть друг по имени Ху Хуань. Разве это не удивительно?

Выслушав речь монаха, красавица Ди очень испугалась и не знала, что делать.

— Да, Ху Хуань действительно толкал меня на путь разврата, дед жаловался не без основания, — промолвил Те Жун.

Он еще не догадывался, какая доля вины лежит на его супруге. Узнав от монаха, что часы его жизни продлены судьбою, он возликовал, и недуг начал мало-помалу покидать его тело. Наоборот, госпожа Ди, тревожась о будущем своего возлюбленного, впала в тоску, и у нее открылась сердечная болезнь. Спустя немного Те Жун был совершенно здоров, Ху Хуань же, напротив стал жаловаться на боль в пояснице, а дней через десять у него пошли нарывы по всему телу. Позвали врача, и тот сказал:

— От чрезмерного винопийства и любовной страсти в теле больного резко уменьшилось количество влаги. Спасти его невозможно.

Те Жун ежедневно навещал приятеля, и жена Ху Хуаня, которая не отходила от его постели, не избегала его, памятуя о давней дружбе между их семьями. Видя, как Те Жун хлопочет и старается помочь, она прониклась к нему благодарностью, разговаривала с ним и переглядывалась. Те Жун, как мы знаем, давно питал нежные чувства к госпоже Мэнь и теперь не упускал счастливой возможности расположить и привязать ее к себе как можно более прочно. И вот наконец за спиною Ху Хуаня свершилось то, к чему всей душой стремился Те Жун и ради чего, сам того не ведая, он пожертвовал собственною женой. Верно гласят стихи:

Отворотится Небо от обмана,

За все воздастся поздно или рано.

Бесчестный торг они вели друг с другом,

И каждому досталось по заслугам.

Мэнь и Те Жун стали неразлучны, словно склеенные лаком, — точь-в-точь как прежде красавица Ди и Ху Хуань. Зная, что жизнь Ху на исходе и что надежд на его спасение нет, они поклялись стать супругами и жить блюдя справедливость и добродетель. Однажды Те Жун сказал своей возлюбленной:

— Моя жена мудрая женщина. Она еще давно согласилась принять тебя в наш дом и даже помогала мне сблизиться с тобою. Как было бы хорошо, если бы мы зажили все вместе!

— Ну, она и себя не забывала, — усмехнулась Мэнь.

— Как так? — удивился Те Жун.

— Она давно спуталась с моим мужем, и он часто не ночевал дома. Стоило тебе уйти, как он сразу бежал к вам. Неужели ты ничего не знал?

Те Жун словно пробудился ото сна или протрезвел после долгого опьянения. Значит, Ху Хуань его обманывал! Вот на что, оказывается, жаловался дед духам в присутствии монаха Ляо Во! Но теперь госпожа Мэнь в руках Те Жуна, и это веление судьбы.

— Да, во время болезни я видел его собственными глазами, но он сумел меня обмануть. Если бы ты мне не рассказала, я так бы ничего и не узнал, — промолвил Те Жун.

— Только не говори жене, а то она рассердится на меня, — сказала Мэнь.

— Ты стала моею, и никакой злобы против них у меня нет. Вдобавок дни твоего мужа сочтены. Стоит ли заводить дома свару?

Он вернулся к себе и ничего не сказал жене. Не прошло и двух дней, как Ху Хуань умер. Красавица Ди плакала, не в силах скрыть своего горя, но теперь Те Жуну были понятны ее слезы.

— Отчего ты так горько плачешь? — усмехнулся он.

Госпожа Ди ничего не ответила.

— Тебе нечего скрывать, я все знаю, — продолжал он.

— Что ты знаешь? Что скрывать? — воскликнула жена и покраснела. — Ведь умер твой друг, вот я и прослезилась.

— Как бы не так! Может быть, ты еще скажешь, что спала одна, когда меня не бывало дома? Или станешь утверждать, что Ху ночевал у себя? А когда я болел, кого я увидел? Оборотня? Он был твоим любовником. Сейчас он умер — вполне понятно, что ты проливаешь слезы.

Все это было чистой правдой, и госпожа Ди не могла возразить ни единым словом.

Госпожа Ди непрестанно думала о Ху Хуане, и он все время стоял у нее перед глазами как живой. От скорби и тоски она захворала, не могла ни есть, ни пить и вскорости умерла. Через полгода после ее смерти Те Жун заслал сватов к Мэнь и взял ее в жены, — как говорится, продолжил нить жизни. Супруги жили в большом согласии. Те Жун часто вспоминал слова Ляо Во о воздаянии за добро и зло и прозрении, которое проистекает от праведной жизни.

— Я видел только твою красивую наружность, и во мне родилось нечистое чувство, — говорил он Мэнь. — Но вот Ху спутался с моей женой, и это было карою за мои блудливые вожделения. Но кара постигла и их обоих. Они обманывали меня за моей спиной, и вот они мертвы, а ты стала моею. Это должно послужить нам предупреждением против дурных помыслов и греховных побуждений. Так наставлял меня монах после того, как возвратился к жизни из глубин созерцания. Теперь я прозрел душою. Пусть я разорился — кое-что еще можно вернуть. Мы будем жить честно и безмятежно.

Те Жун назвал Ляо Во своим наставником и дал обет не нарушать Пяти Запретов[346]. Прежде всего он решил положить конец распущенности и не пускал свою супругу Мэнь гулять одну.

И там, где эта история случилась, все узнали, что возмездие за грехи неминуемо. Монах Ляо Во повсюду рассказывал о том, что он увидел, погрузившись в созерцание, и убеждал людей исправиться. А вот стихи, сложенные в память об этом:

Так повелось когда-то в Хань и в Цзян:

С мужьями шли прогуливаться жены,

И всякий ветреник, от страсти пьян,

Глазел на них, их прелестью прельщенный.

Красивых и нарядных жен своих

Мужья с собою в город выводили;

А сами домогались жен чужих,

Не ведая, что их опередили.

Хуань над другом посмеялся всласть.

За это и его постигла кара:

Внезапно жизнь его оборвалась,

Он умер от любовного угара.

Был грешен сам, других сбивал с пути

И под конец не избежал мучений.

От справедливой кары не уйти

Любителям веселых приключений.

Две монахини и блудодей[347]

Женщина любая — знаем сами, —

В сущности, всего лишь тюк с костями.

Но посредством нежности и пыла

Нас она всегда с ума сводила.

И герои попадались в эти

Так хитро расставленные сети.

Годы незаметно проходили —

Люди становились горстью пыли.

Эти стихи сложены в стародавние времена монахом по прозвищу Малое Дитя. Он хотел предостеречь людей от опасностей, которые идут следом за распутством и любовною страстью. Впрочем, если уже зашла об этом речь, оговоримся, что распутство и любовь — не одно и то же. Возьмите, к примеру, древнее стихотворение, которое гласит:

От одной ее улыбки

Городские рухнут стены,

А от двух погибнет царство,

Трон обрушится нетленный.

Поглядите же скорее,

Как улыбка та прелестна!

Нелегко красу такую

Дважды встретить в Поднебесной.

Здесь изображается истинная любовь. А если кто просто-напросто охотится за женщинами, заботясь лишь о числе любовниц, а не о любовном чувстве, то выходит в точности по пословице: «Мешок с известью везде следы оставляет». Разве это любовь? Распутство, и ничего больше!

Любовная страсть бывает различна. Например, Чжан Чан подрисовывал жене брови, а Сыма Сянжу даже во время болезни жаждал любви своей супруги.[348] Некоторые ученые насмехаются и над тем, и над другим, но они забывают, что ласка — основа супружеской жизни. А стало быть, супружескую связь, подобную тем, какие мы только что назвали, можно именовать любовью истинной. Бывает и любовь, которую следует называть «сторонней». Это любовь к изящным наложницам и соблазнительным служанкам. О тех, кто в ее власти, говорят, что они припадают к зеленому нефриту и пунцовому румянцу, что их окружает частокол золотых шпилек[349]. Такой человек способен воздвигнуть парчовый навес длиною в пятьдесят ли[350]. Он проводит дни в песнях и танцах, среди ив и вишен. Жизнь его течет под бирюзовой луной и лиловыми облаками и наполнена безмятежным весельем. Этот скакун, как гласит пословица, покрыт не одним седлом. Однако ж разве не бывает на одном стебельке несколько листьев!

Еще один вид любви — это когда расточают улыбки в домах веселья и ищут наслаждений среди «цветов». Здесь сходятся и расходятся подобно облакам на ветру, а чувства вспыхивают и гаснут так же быстро, как сохнет под солнцем роса. Лицо расцвело в улыбке — и уже не жалеют для нее дорогого платка. На придорожных станциях во время долгого пути мы стараемся рассеять унынье и тоску любовными объятиями меж цветов, озаренных сиянием луны. Да, веселые дома не знают нужды в беспутных гостях, но праведный человек постыдится упомянуть о девичьих комнатах. Такую любовь следует называть не иначе как беспутной.

Сеть любовной страсти опасна для любого возраста, и кто запутался в ней, уподобляется дикому зверю. Он готов залезть на стенку, проползти в самую узкую щелку, он отдает свою душу демону. Ради мимолетного наслаждения он становится злодеем и преступником. В нашем мире он идет на казнь, а в загробном царстве его ждет жестокая кара. Такую любовь следует называть злодейской.

Истинная любовь — не то что «сторонняя» и тем более несравнима с злодейской или беспутной. Но и она способна заманить в ловушку и забрызгать грязью чистое имя. Человек, охваченный любовью, напоминает кумир, с которого соскребли позолоту, а иной раз доходит до такого ослепления, до такого злодейства, что не остановится и перед кощунством. Наш мир полнится молвой о его страшных и позорных поступках, и в подземном царстве растет список его преступлений. Вот почему мы хотим предупредить всех и каждого: проявляйте величайшую осторожность! Поистине верно гласят стихи:

Не бери пример с монахов,

Чистым будь пред ликом Будды:

Добродетельную душу

Не пятнай позором блуда.

Рассказывают, что в нынешнюю династию, в годы Сюаньдэ, жил в Синьганьском уезде, что входит в область Линьцзян провинции Цзянси, один цзянынэн по имени Хэ Инсян, или Хэ Дацин. Он был хорош собою, но нравом отличался крайне легкомысленным и беспутным. В целом свете для него не существовало ничего иного, кроме музыки и женщин. Он был завсегдатаем повсюду, где люди развлекались и веселились, и чувствовал себя как дома на цветочных улицах и в ивовых переулках. Очень скоро четверть, а не то и треть его большого состояния была пущена на ветер и утекла между пальцев. Его жена, госпожа Лу, видя такое мотовство, пыталась образумить мужа и не раз горько укоряла. Но Хэ Дацин считал ее глупой и назойливой и постоянно с нею бранился. В конце концов все эти раздоры опротивели госпоже Лу, и она дала клятву не вмешиваться в жизнь мужа. Запершись с трехлетним сыном Сиэром в своей комнате, она читала священные сутры и постилась, а о муже почти не вспоминала, предоставив ему делать все, что бы он ни надумал.

Как-то раз, во время праздника Цинмин, Хэ Дацин оделся понаряднее и отправился за город, чтобы, как говорится, притоптать зеленую травку и развлечься. Сунский поэт Чжан Юн написал однажды:

Прекраснейшие юноши весной

Идут за город шумною гурьбой.

Втроем, вдвоем расходятся они,

В беспечности они проводят дни.

Среди цветов под городской стеной

Прекрасною любуются весной.

Хэ Дацин выбрал место, где было много женщин, и принялся разгуливать взад-вперед, небрежно покачиваясь на ходу. Своим изысканным и небрежным видом он рассчитывал привлечь внимание какой-нибудь красотки, а потом познакомиться с нею поближе. Но никто не обращал на него ни малейшего внимания, и мало-помалу радостное возбуждение его угасло. Понуро поплелся он в ближнюю харчевню выпить вина. Он поднялся на второй этаж и выбрал место у окна, выходившего на улицу. Слуга принес вина и закусок, Дацин облокотился на подоконник и стал потягивать питье, бросая взгляды на прохожих. После двух или трех чарок он захмелел. Спустившись вниз, он расплатился и пошел куда глаза глядят.

Дело было в середине дня. Винные пары не улетучивались, а от долгой ходьбы пересохло во рту. Хэ Дацину захотелось чаю, но ни харчевни, ни чайной лавки поблизости не было. Вдруг сквозь листву деревьев Хэ увидел развевающиеся флажки и услыхал размеренные удары цина[351]. Он понял, что перед ним буддийский храм, обрадовался и поспешил вперед. Раздвигая ветви, он прошел сквозь лесок, и перед его взором предстали просторные строения, обнесенные белой стеной. Стена прерывалась обращенными к югу воротами, перед которыми росло с десяток плакучих ив. Над воротами — доска с золотою надписью: «Обитель Отрешения от Мирской Суеты».

— Давно я слышу, что в этом монастыре прелестные монахини, но до сих пор не было случая взглянуть на них собственными глазами. Вот уж никак не думал, что случай представится именно сегодня, — промолвил Дацин, обращаясь к самому себе.

Он отряхнул платье, поправил на голове шляпу и вошел в ворота. К востоку тянулась дорожка, вымощенная камешками величиною с голубиное яйцо. По обеим ее сторонам выстроились ивы и вязы, они сообщали этому дворику таинственную прелесть. Еще несколько шагов — и Хэ Дацин приблизился к следующим воротам. За ними было здание, состоявшее из трех небольших зал. В средней зале высилось изваяние божества Вэйто[352]. Перед зданием росли высокие, чуть ли не до самого неба, сосны и кипарисы, меж их ветвями щебетали птицы. Позади изваяния была дверь, а за дверью уходила в сторону дорожка. Дацин пошел по дорожке и оказался перед высоким строением. Створки дверей, украшенных диковинной резьбою, были плотно затворены. Дацин тихонько постучал. Двери со скрипом приоткрылись, и на пороге появилась девочка-послушница с косичками, опрятно одетая, в черном халате, подпоясанная шелковым шнуром. Послушница поздоровалась с Дацином, и тот, ответив на приветствие, переступил порог. Он находился в разгороженной на три залы молельне, не слишком большой, но достаточно высокой. Посредине сверкали позолотою величественные изображения трех будд. Хэ Дацин склонился перед богами, а потом сказал:

— Передай настоятельнице, что пришел гость.

— Присядьте, господин, я сейчас доложу, — ответила послушница и вышла.

Скоро в зале появилась молодая, не старше лет двадцати, монахиня с белым, точно светлая яшма, лицом, очень красивая и изящная. Она поклонилась гостю, и Хэ Дацин поспешил ответить поклоном на поклон. Он пристально взглянул на девушку, и душа его затрепетала. Тут же принялся он томно моргать глазами и бросать нежные взоры, чтобы приобрести расположение прекрасной монахини. Голова его ушла в плечи, он словно бы весь обмяк и сделался похож на сгусток вынутого из котла рисового отстоя.

Они сели. Дацин подумал: «Весь день я сегодня проходил понапрасну и ничего подходящего не встретил. Кто бы мог подумать, что здесь скрывается такая красотка. Но чтобы с нею поладить, надо запастись терпением. Не беда! Рано или поздно, но она попадется ко мне на крючок!»

Волокита уже перебирал план за планом, даже не догадываясь, что в точности те же мысли занимали и монахиню. В монастырях существовало общее правило: если в обители появлялся мужчина, его встречала только старая монахиня-настоятельница, а молодые монахини, точно невесты на выданье, всегда сидели взаперти, в дальних комнатах, и редко показывались на людях, разве что приедут их близкие знакомые или родичи. Если настоятельница захворает или уедет, монахини вообще посетителей не принимают. Если же вдруг прибудет кто-нибудь особенно влиятельный и настаивает на свидании с молодой монахиней, она выходит лишь после долгих и неотступных просьб. Почему же теперь красавица монахиня так смело и так скоро вышла к Хэ Дацину? А все дело в том, что Будду она чтила лишь на словах, душою же была привержена к радостям и удовольствиям. Как говорится, она любила ветер и луну и ненавидела холодное одиночество. Монашеская жизнь была ей отвратительна. Когда Хэ Дацин вошел в молельню, она увидела его в дверную скважину. Статный молодец сразу же ей приглянулся, потому она и не заставила себя ждать. Взоры гостя притягивали ее, словно магнит иголку.

— Как ваша уважаемая фамилия, господин, как ваше драгоценное прозвище? Откуда вы родом, что привело вас в нашу скромную обитель? — спросила монахиня с зазывною улыбкой.

— Меня зовут Хэ Дацин, живу я в городе. Я вышел погулять и забрел сюда случайно. Но я давно слышу о непорочной добродетели дочерей Будды и хочу засвидетельствовать им свое уважение.

— Мы темные и неразумные, мы всегда в уединении, вдали от людей. Ваш приход для нас незаслуженная радость. Пожалуйста, пройдемте со мной в трапезную и выпьем чаю, а то здесь все время снуют люди.

Приглашение пройти во внутренние покои кое-что обещало. Обрадованный Дацин поднялся и направился следом за монахиней. Они миновали несколько комнат, полукруглую галерею и очутились в открытой с одной стороны зале, тоже разделенной натрое. Зала была убрана чисто и не без изящества; ее окаймляла низкая изгородь с перилами, и за изгородью росли два утуна и бамбук. Повсюду были цветы, они ярко сверкали в лучах солнца и испускали сладостный аромат. Посредине залы стояла картина, изображавшая богиню милосердия Гуаньинь. В медных курильницах старинной работы дымились дорогие благовония. У стены на полу лежал круглый молитвенный коврик из камыша. Слева виднелись четыре запертые шкафа ярко-красного цвета; там, вероятно, хранились свитки священных буддийских книг. В правой части залы — вход туда закрывала ширма — Хэ Дацин увидел тунбоский столик[353] и невысокие стулья на гнутых ножках. У правой стены стояла пятнистого бамбука кушетка, а над нею висел древний цинь[354]; лак на нем потрескался от времени. На столе — чистый, без единой пылинки письменный прибор превосходной работы и несколько свитков. Хэ Дацин развернул один из них. Мелкие золотые иероглифы прописного почерка напоминали о кисти известного юаньского каллиграфа Чжао Сунсюэ. В конце свитка — дата, а ниже подпись: «Начертано в благоговении ученицею Кунчжао».

— Кто эта Кунчжао? — спросил гость.

— Это мое ничтожное имя, — ответила монахиня. Дацин залюбовался свитком и на все лады принялся его расхваливать. Они сели за стол друг против друга, и послушница наполнила чашки чаем.

Кунчжао поднесла чай гостю. Дацин успел заметить, что пальчики у хозяйки ослепительно белые и необыкновенно изящные. Он взял чашку, отхлебнул чаю и воскликнул:

— О, какой дивный напиток!

Есть стихи, воспевающие чай, который заваривал волшебник Люй Дунбинь. Вот они:

Напиток божественный — равного нет —

Пьем в стужу ли, в полдень ли жаркий.

Монахини давно разгадали секрет

Особенной этой заварки.

За речкой, за чащей найдешь невзначай

Растущий в укромных урочищах чай.

Заваришь — он светится, как небосвод,

Чаинка-другая порою мелькнет.

А чаша изящна и неглубока,

И пар благовонный летит в облака.

Глоток отхлебнешь — забываешь про сон,

Ты отдан неведомым силам.

И бодрости ток от второго глотка

Легко заструится по жилам.

Нельзя его корень с собой унести,

Он в городе людном не станет расти.

— Сколько человек живет в вашей обители? — спросил Дацин.

— Вместе с настоятельницей всего четверо, — отвечала монахиня. — Наша настоятельница в преклонных годах, все время болеет, и я, как видите, ее заменяю. — Она указала на девочку. — А это наша ученица. Она вместе с подругою разучивает псалмы.

— Давно вы ушли из семьи?

— Мне было семь лет, когда умер отец и меня отправили к Вратам Пустоты. И вот уже двенадцать лет, как я здесь.

— Значит, вам исполнилось девятнадцать весен! Какой прекрасный возраст! Но скажите, как вы сносите монастырское уединенье?

— О, господин, что вы говорите! Ведь уйти в монастырь несравненно лучше, чем оставаться в суетном мире.

— Откуда же вы знаете, что монастырская жизнь лучше мирской?

— Тех, кто удалился от мирской суеты, не тревожат пустые заботы, не обременяют дети. Целыми днями мы читаем сутры, служим молебны Будде, воскуряем благовония или же завариваем чай. Когда притомимся, засыпаем под бумажным пологом, пробудимся ото сна — играем на цине. Нет, мы живем спокойно и поистине свободно.

— Но чтобы хорошо играть на цине, необходимо почаще советоваться со сведущим в музыке человеком, который бы мог оценить вашу игру! И когда спишь под бумажным пологом, может явиться демон и напугать до полусмерти, если только нет рядом человека, который бы вас разбудил.

— О, господин, даже если бы демон напугал меня до самой смерти, никто не стал бы жертвовать жизнью ради меня! — засмеялась Кунчжао, поняв намек сластолюбца.

— Убей он хоть десять тысяч человек, мне это безразлично! Но о вас и ваших высоких достоинствах я бы очень горевал.

За игривою беседою им стало казаться, что они знакомы уже давным-давно.

— Очень вкусный чай! — сказал Дацин. — Нельзя ли приготовить еще чайник?

И снова монахиня поняла намек и отослала послушницу заваривать чай.

— А где ваша спальня? Что это за бумажный полог, про который вы говорили? Любопытно на него взглянуть, — промолвил гость.

Тут в сердце у монахини загорелась страсть, сдержать которую она уже не могла.

— Ничего особенного в нем нет, не стоит смотреть, — отвечала она, но сама поднялась с места.

Дацин обнял ее, и уста их слились, изобразив и составив иероглиф «люй» — «два рта, соединенных вместе». Монахиня повела гостя за собой. Она легонько толкнула заднюю стенку. За нею оказалась комната, убранная еще старательнее, чем трапезная. Это и была спальня Кунчжао. Но Дацин не стал ее разглядывать. Они снова обнялись и устремились прямо к пологу.

Об этом сложена песенка под названием «Маленькая монашка». Вот она:

В обители монахиня жила,

Томилась, одиночество кляла.

Но как-то раз в один из мирных дней

Случайный путник постучался к ней.

Любовной страстью воспылали вмиг,

Бороться с ней не мог никто из них.

Беседа их недолгою была,

Она к деяньям дивным привела.

Новоявленные любовники совсем забыли про послушницу и, когда она отворила дверь, вскочили в смятении. Но девочка молча поставила чай на стол и вышла, прикрывая рукою рот, чтобы не рассмеяться.

Стемнело, и Кунчжао зажгла лампу. Потом она подала вино, фрукты и овощи. Любовники сели за стол друг против друга. Но монахиня была в тревоге. Она боялась, как бы послушница не разболтала о том, что видела, и решила пригласить девочку и ее подругу к столу.

— Мы здесь блюдем пост, а гостя не ждали, и ничего мясного у нас нет. Простите за жалкое угощение, — сказала хозяйка.

— О, не надо так говорить, ваши извинения меня смущают! Кроме вашего расположения и доброты ваших учениц мне не надо ничего! — воскликнул гость.

Все четверо принялись за еду и питье. Чарка сменяла чарку, и они быстро захмелели. Дацин поднялся со своего места и, пошатываясь, подошел к Кунчжао. Отхлебнув глоток из своей чарки, он обвил рукою шею монахини и поднес вино к ее губам.

Кунчжао осушила чарку до дна и совсем опьянела. Видя ее слабость, послушницы хотели выйти, но Кунчжао удержала их.

— Нет-нет, мы были вместе и будем вместе. Я вас никуда не отпущу.

Девочки стыдливо прикрыли лица рукавом халата. Дацин обнял обеих по очереди и, отведя рукав, крепко поцеловал. В этот миг для юных послушниц распахнулись врата любви, и чувство стеснения перед наставницею исчезло. Сбившись в тесный кружок, все продолжали пить, пока хмель окончательно не затуманил им голову. Потом все легли на кровать и стали обниматься, прижимаясь друг к другу так крепко, словно их склеили липким лаком. Хэ Дацин взялся за дело и исполнял привычные свои обязанности с таким усердием и старанием, что Кунчжао, впервые вкушавшая плоды любви, жалела лишь о том, что они не вдвоем в постели.

Наступило утро. Кунчжао позвала прислужника, который воскурял благовония в храме, и дала ему три цяня серебром: она хотела подкупить его и задобрить, чтобы он никому и ни о чем не рассказывал. Потом она дала ему еще денег и велела купить вина, рыбы, мяса и овощей.

Обычно прислужнику за целый день доставалась лишь чашка-другая похлебки да тарелка крошеных овощей. Вкуса настоящей еды он даже и не знал. Он был уже стар, слаб телом, глух и подслеповат, ноги его двигались медленно и с трудом. Но теперь, получив три цяня и деньги на вино и мясо, он словно преобразился. Взор сделался острее, руки проворнее, тело стало крепкое, как у тигра, и он громадными прыжками помчался на рынок. Не прошло и двух часов, как он вернулся с покупками, и угощение уже стояло перед гостем. Но это к нашему рассказу прямого отношения не имеет.

Кроме Кунчжао, которая занимала восточную половину обители, в монастыре жила еще одна монахиня. Звали ее Цзинчжэнь, и нрава она была не менее ветреного. Ее покои находились на западной стороне. При ней состояли послушница и прислужник, смотревший за курильницами. Несколько дней подряд прислужник замечал, что в восточные ворота то и дело проносят вино и разные кушанья. Он доложил об этом Цзинчжэнь, и та мигом догадалась, что Кунчжао веселится непристойным для монахини образом. Однажды, оставив в своих покоях послушницу, она направилась к Кунчжао. Едва подошла она к дверям, как они распахнулись, и на пороге появился прислужник с большим чайником для вина и пустой корзиной.

— Что угодно наставнице? — осведомился он.

— Я пришла поговорить с твоей хозяйкой.

— Сейчас я ей доложу.

— Мне все известно, — остановила его Цзинчжэнь. — Докладывать незачем.

Увидев, что они попались, служка покраснел и не осмелился возразить ни единым словом. Он молча запер двери и двинулся следом за Цзинчжэнь, но, когда они приблизились к спальне Кунчжао, громко крикнул:

— Пришла наставница с западного двора!

Кунчжао сперва растерялась, услыхав возглас прислужника, но тут же и опомнилась. Она велела Дацину спрятаться за ширмой и поспешила навстречу гостье.

— Хорошее ты нашла себе занятие, нечего сказать! — воскликнула Цзинчжэнь. — Ты осквернила наш храм! Мне придется свести тебя в сельскую управу!

И она потянула Кунчжао за рукав.

От страха лицо Кунчжао покрылось пятнами, сердце застучало, словно железный молот. Она не могла вымолвить и двух слов, ноги ее не слушались, колени подгибались. Довольная действием, которое произвела ее угроза, Цзинчжэнь громко рассмеялась.

— Не бойся, я шучу. Но если у тебя и на самом деле поселился гость, несправедливо скрывать его от меня и пользоваться всеми радостями и удовольствиями одной! Покажи-ка его скорее!

Кунчжао успокоилась и велела Дацину выйти.

Цзинчжэнь была на редкость хороша собою, и ее очарование пленяло всех, кто бы ее ни увидал. На вид ей можно было дать лет двадцать или немного побольше. Она была старше Кунчжао, но своею прелестью намного ее превосходила.

— Где вы живете? — спросил Дацин.

— В этой же обители, только на западном дворе — в двух шагах отсюда.

— Я этого не знал и лишь потому не побывал у вас, чтобы засвидетельствовать свое уважение.

Они долго беседовали, и Цзинчжэнь была совершенно покорена красотой Дацина и его обращением, непринужденным и вместе с тем изысканным.

— Подумать только, какие прекрасные бывают в Поднебесной мужчины, — вздохнула она. — И за что тебе такое счастье, сестрица?

— Не завидуй мне, — сказала Кунчжао. — Раз у нас нет еще одного друга, будем делить радости на двоих.

— О! Доброта твоя безмерна! Если ты так решила, я прошу сегодня же вечером посетить мое скромное жилище, — сказала Цзинчжэнь и стала прощаться.

Возвратившись к себе, она тут же приготовила угощение и села в ожидании гостей. Скоро они появились, держась за руки. Послушница встречала их у входа.

Войдя в ворота, Дацин увидал галерею и прихотливо извивавшиеся дорожки, обсаженные цветами. Дом Цзинчжэнь, разделенный на три залы, отличался еще большим изяществом, чем покои Кунчжао.

Прекрасны очертанья галерей.

Стоят, как стража, сосны у дверей:

Высоко к небу тянется бамбук.

И колокольцев так приятен звук.

Лучи, играя, льются с высоты

На яркие, на свежие цветы.

Своим чудесным запахом сандал

Страницы книг и струны пропитал.

А тени гор ложатся у окна,

И тонкая циновка холодна.

Когда Цзинчжэнь увидела Дацина, великое ликование наполнило ее душу. Не теряя времени она пригласила гостей к столу. Появился чай, за ним вино и закуски. Кунчжао посадила Хэ Дацина рядом с подругою, а сама села напротив. Сбоку поместилась послушница. Чарка следовала за чаркой; они потеряли счет времени. Хэ Дацин обнял Цзинчжэнь и привлек ее к себе на колени, затем, усадив рядом с собою Кунчжао, он обнял ее за шею и принялся ласкать. При виде этого юная послушница покраснела, уши ее зарделись, а в сердце зашевелилось странное беспокойство. Наступили сумерки, и Кунчжао поднялась.

— Ну, жених, не подведи сваху. Завтра приду вас поздравить.

Она спросила фонарь и удалилась. Послушница велела служке запереть двери, а сама вернулась, чтобы прибрать комнату и подать монахине и гостю воды для омовения. Хэ Дацин поднял Цзинчжэнь на руки и отнес на ложе. Они сбросили одежды и скользнули под одеяло. Проснулись они лишь поздним утром.

С этого дня обе монахини подкупали своих служек и делили любовные радости с гостем поочередно. Сила страсти Дацина была безмерна. Он был так счастлив, что даже забыл о семье. Прошло, однако же, месяца два, и Дацин ощутил недомогание и усталость. Он начал подумывать о том, чтобы вернуться домой, но молодые монахини, вкусившие сладость любви, ни за что его не отпускали. Много раз Дацин со слезами молил Кунчжао:

— Вы щедро одарили меня своею сладостной любовью, и теперь мне до крайности трудно с вами расстаться. Но я живу у вас уже больше двух месяцев, а дома никто не знает, что со мною сталось. Конечно, они очень тревожатся. Я только повидаю свою жену и сына и через четыре, самое большее пять дней вернусь. Неужели вы мне не верите?

— Ну что ж, в таком случае, мы устроим сегодня проводы, а завтра ступайте. Но только, пожалуйста, не обманите нас!

— Разве могу я забыть вашу доброту и те дни, которые я с вами провел! — воскликнул Дацин.

Кунчжао немедленно направилась к подруге и рассказала ей о решении Дацина.

— Клятвам его я верю, и все-таки он уйдет и может больше не вернуться.

— Как так? — удивилась Кунчжао.

— А вот как! Кто не залюбуется на такого красавца, с таким тонким и изящным обращением? Да и сам он ветреник, каких мало, а веселые места попадаются на каждом шагу. Встретит он красотку, вспыхнет любовью — и прощай Дацин! Выходит, что он хоть и обещал вернуться, а ждать можно совсем иного.

— Что же нам делать?

— Не тревожься! Мы без веревок опутаем нашего Дацина по рукам и ногам, и он волей-неволей останется с нами.

— Что ты надумала? — с любопытством спросила Кунчжао.

Подруга вытянула руку, загнула два пальца и принялась объяснять:

— Сегодня за прощальным ужином мы его подпоим, а когда он захмелеет, обреем его, и тогда уж ему от нас не уйти! Вдобавок лицом он похож на женщину — мы нарядим его в наши платья, и тогда даже сам бодисатва не догадается, кто он такой. А нам только этого и надо — мы будем вкушать радость и веселье, ни о чем не беспокоясь, — сказала Цзинчжэнь.

— Твоей ловкости мне, видно, никогда не достигнуть, — сказала восхищенная Кунчжао.

Вечером Цзинчжэнь приказала послушнице присматривать за домом, а сама отправилась к Кунчжао.

— Ведь мы жили так счастливо, почему же вы покидаете нас с такою поспешностью? Вы совершенно к нам равнодушны! — сказала она Дацину.

— Нет, не равнодушие уводит меня от вас, а то, что я так давно не был дома, моя семья, наверное, в величайшей тревоге. Но через несколько дней я вернусь к вам снова. Разве можно забыть о вашей доброте и оставить вас на долгий срок? — воскликнул Хэ Дацин.

— Если моя подруга согласилась, то и я спорить не стану. Но поверим мы вам только тогда, когда вы вернетесь, и вернетесь в срок.

— Так оно и будет, можете не сомневаться!

Тут появилось угощение, и все сели за стол.

— Нынче вечер прощания и разлуки и поэтому не грешно выпить побольше, — сказала Цзинчжэнь.

— О, конечно, конечно! — поддержала ее Кунчжао.

Обе принялись усердно потчевать Дацина. К третьему удару барабана он совсем охмелел и уже ничего не соображал. Цзинчжэнь сняла с него платок, а Кунчжао взялась за бритву, и скоро на голове у гуляки не осталось ни волоска. Монахини вдвоем отнесли его на постель, а потом и сами разошлись по своим спальням.

Утром, открывши глаза, Хэ Дацин увидел, что рядом с ним в постели лежит Кунчжао. Он перевернулся с одного бока на другой и вдруг почувствовал, что голова как-то непривычно скользит по подушке. Он ощупал голову рукою — она была гладкая, как тыква. В испуге он подскочил на кровати и закричал:

— Что это случилось со мною?

Кунчжао проснулась и сказала ему так:

— Не пугайтесь! Когда мы убедились, что намерение ваше твердо и неизменно, мы поняли, что не перенесем разлуки, и только потому отважились на этот дерзкий и злой поступок. Ведь иного средства удержать дорогого гостя у нас нет. А теперь мы хотим одеть вас монахиней, чтобы вы всегда доставляли нам радость.

Кунчжао прильнула к нему с величайшей нежностью. Ее страстные слова, сулившие новые, еще более сладостные ласки, вскружили Дацину голову, и он промолвил нерешительно:

— Вы сыграли надо мною злую шутку, пусть даже и из добрых побуждений. Как я теперь покажусь на глаза людям?

— Волосы быстро отрастут, ждать придется недолго.

Дацину пришлось уступить. Он переоделся монахиней и продолжал жить в обители, день и ночь предаваясь любовным утехам. Кунчжао и Цзинчжэнь не давали ему ни отдыха, ни поблажки, а вскоре к ним присоединились и две юные послушницы Кунчжао.

Порой Кунчжао с юношей была,

Порой Цзинчжэнь его к себе звала.

Порой, дневные завершив дела,

Они все вместе шли из-за стола.

Вонзились в ствол два острых топора,

Но дерево стоит, как и вчера.

А воину — пусть он в бою не плох —

Легко ли биться против четырех?!

Почти погасла лампа, но на миг

Последний яркий пламень в ней возник;

Уже почти что пуст часов сосуд,

Но капли редкие еще текут.

Как будто им дано восстановить

Часов и дней разорванную нить…

Будь из железа наш любитель жен —

Ведь и тогда расплавился бы он.

Неутомим, он долго все сносил

И наконец совсем лишился сил.

Дацин начал хиреть, но никто даже замечать не хотел его недуга. В первое время, когда Хэ Дацин пытался отказываться от любовных забав, монахиням казалось, будто он просто-напросто увиливает от главной своей обязанности. Вскоре, однако ж, он до того ослабел, что подолгу не мог подняться с постели, и тут они не на шутку встревожились. Сперва они хотели отправить его домой, но волосы у Дацина еще не отросли, а монахини боялись, как бы родня гулящего, узнав правду, не обратилась в суд. Тогда им несдобровать, да и самой обители, пожалуй, грозит бесславный конец. Но и оставлять больного нельзя! Что, если случится непоправимое и он умрет — мертвое тело ведь никуда не спрячешь! Дознаются местные власти, все обнаружится — и беды не миновать. Даже лекаря пригласить — и то опасно. Оставалось лишь одно — послать служку к врачу, чтобы он рассказал о болезни, спросил совета и купил лекарств. Дни и ночи монахини настаивали целебные травы и выхаживали больного в надежде, что он поправится. Но было уже поздно: Дацину становилось все хуже, он уже едва дышал.

— Что делать? Что делать? Ведь он кончается! — восклицала в смятении Кунчжао.

— Ничего! — ответила ее подруга, подумав. — Скажем служке, чтобы он купил несколько даней[355] извести. Когда Дацин умрет, мы собственными руками обрядим его в монашеское платье и положим в гроб. А гроб у нас уже есть — тот, что приготовлен для настоятельницы. Вместе с прислужниками и послушницами мы отнесем тело в дальний конец сада, выроем яму поглубже, а гроб засыплем известью. Так схороним, что ни добрые духи, ни злые бесы не отыщут!

В этот самый день Хэ Дацин лежал в комнате Кунчжао. Он вспомнил свой дом и горько заплакал при мысли, что умирает вдали от родных.

— Не огорчайтесь, господин! — пыталась утешить его Кунчжао, отирая слезы, которые катились из его глаз. — Вы скоро поправитесь.

— Случай свел меня с вами. Я думал, что счастье будет сопутствовать нам вечно, но судьба безжалостна, и, как ни горько, нам приходится расстаться на полпути. С тобою первой вкусил я любовь в этой обители и потому именно тебя хочу просить о помощи. Это очень важно для меня, не отвергай же мою просьбу.

— Говорите, господин, разве я смогу вам отказать! — воскликнула Кунчжао.

Хэ Дацин вытащил из-под подушки ленту. Она была двухцветная: половина изумрудная, как оперение попугая, половина желтоватая, словно кошачья шкурка. Это цвета уточек-неразлучниц — символа супружеской верности. Дацин протянул ленту монахине и, глотая слезы, промолвил:

— С того дня, как я у вас, я ничего не знаю о своей семье. Последнее мое желание — чтобы ты передала эту ленту моей жене. Она сразу все поймет и придет проститься со мною. Тогда я смогу умереть спокойно.

Кунчжао тотчас велела послушнице сходить за Цзинчжэнь. Узнав о просьбе Хэ Дацина, Цзинчжэнь сказала:

— Мы скрыли в обители мужчину и тем нарушили все святые заповеди до единой. Мало того: мы довели нашего гостя до гибели. Если здесь появится его жена, едва ли она согласится молчать. Что мы тогда станем делать?

Кунчжао, нравом более мягкая и уступчивая, чем ее подруга, была в замешательстве. Тут Цзинчжэнь выхватила у нее из рук ленту и забросила под самый потолок. Знак супружеской верности зацепился за балку и повис. Как долго он теперь не появится на свет?

— Что я скажу Хэ Дацину? — воскликнула Кунчжао в испуге.

— Скажи, что мы послали ленту со служкой. Нас он ни в чем не заподозрит, даже если жена и не придет.

Несколько дней подряд Хэ Дацин справлялся, нет ли каких известий, а потом решил, что жена обиделась и не хочет к нему прийти. Он впал в отчаяние, громко стонал и плакал и немного спустя достиг великого рубежа своих дней и скончался.

В загробный мир ушел Дацин

Бездумный и блудливый —

И больше нет в монастыре

Монахини фальшивой.

Монахини всхлипывали втихомолку — громко рыдать они боялись. Они омыли тело Хэ Дацина душистою водою, обрядили его в новое монашеское одеяние, а потом, кликнув обоих прислужников, досыта их накормили и, с горящими свечами в руках, направились в дальний конец сада к огромному кипарису. Прислужники вырыли глубокую яму, насыпали в нее извести и поставили гроб настоятельницы. Потом возвратились в покои Кунчжао, положили умершего на створку двери и понесли к могиле. Монахини уложили Дацина в гроб, прислужники плотно закрыли крышку и заколотили гроб гвоздями. Сверху они насыпали еще извести, завалили яму землей и все старательно разровняли, так что никаких следов погребения не осталось.

Бедняга Хэ Дацин! Со дня праздника Поминовения Усопших, когда он впервые повстречался с монахинями, прошло немногим более трех месяцев, а жизни его уже настал конец! Перед смертью он так и не увидел ни жены, ни сына. Промотав значительную часть своего состояния, он обрел конец в могиле, вырытой в заброшенном саду. Поистине судьба этого человека достойна глубочайшего сожаления. Верно говорит о нем следующее стихотворение:

Совет мой: духов злых не трогай,

Иди всегда прямой дорогой.

Что привело тебя в обитель,

Запретных радостей любитель?

Тебя монахини обрили,

Потом в глухом саду зарыли,

В могиле потаенной скрыли.

Нет на земле твоих следов.

Таков конец

Любителя «цветов».

А теперь мы обратимся к жене умершего — госпоже Лу. Первые четыре или пять дней после праздника Поминовения Усопших она нисколько по тревожилась о муже, в полной уверенности, что он веселится с певичками в каком-нибудь из домов радости. Но прошло еще дней десять, а Дацин все не возвращался. Госпожа Лу послала слугу обойти все веселые дома и расспросить о муже. Оказалось, что после праздника его никто не видел. Миновал месяц — Хэ Дацин пропал, как в воду канул. Госпожа Лу встревожилась не на шутку. Она плакала не переставая и наконец решила расклеить повсюду объявления об исчезновении супруга. Все было попусту!

Надвинулась осень, лили затяжные дожди. Дом Хэ Дацина во многих местах дал трещины и расселся, но госпожа Лу не хотела нанимать мастеров без хозяина. Наступила, однако ж, одиннадцатая луна, и мастеров все-таки пришлось позвать. Однажды, когда госпожа Лу расплачивалась за сделанную работу, ее внимание вдруг привлекла лента, которою был опоясан один из мастеровых. Лента в точности походила на ту, что обычно носил ее исчезнувший супруг. Сильно встревоженная, она велела служанке сказать мастеровому, чтобы он дал ей взглянуть на ленту поближе. Звали этого мастерового Третьим Куаем. Он был сведущ в гончарном, столярном и плотницком ремесле, был знаком каждому в доме богача Хэ. Куай тотчас исполнил просьбу хозяйки, и лента оказалась в руках госпожи Лу. Внимательно осмотрев ленту, она убедилась, что ошибки быть не может: эта лента принадлежала ее мужу. Об этом можно сказать стихами:

О людях память никогда

Не исчезает без следа;

И вот монахиням грозит

Неотвратимая беда.

Когда-то давно супруги купили две одинаковые ленты — одну ему, другую ей. Хэ Дацин исчез, но след его, оказывается, не стерся без остатка!

Когда госпожа Лу увидела ленту, из ее глаз невольно брызнули слезы.

— Где ты взял эту ленту? — спросила она Куая.

— Я нашел ее в загородной обители, у монахинь.

— Как называется обитель и как зовут монахинь?

— Обитель Отрешения от Мирской Суеты. В монастыре два двора — восточный и западный. Восточный занимает монахиня Кунчжао, западный — Цзинчжэнь. С ними живут несколько послушниц, которые еще не приняли пострига.

— А сколько лет этим монахиням?

— Около двадцати. И обе хороши собой.

«Не иначе как муж спутался с этими монахинями и скрывается у них, — подумала госпожа Лу, услышав ответ мастерового. — Возьму-ка я с собою слуг, позову Куая в свидетели и сегодня же пойду в этот монастырь. Все вверх дном переверну, а правду узнаю. — Госпожа Лу была уже готова взяться за дело, но вдруг ее охватили сомнения. — А что, если муж просто обронил эту ленту? Тогда я погублю монахинь без вины. Нет, надо сперва хорошенько все разузнать».

— Скажи, а когда ты нашел у них ленту? — спросила она Куая.

— С полмесяца назад, не больше.

«Выходит, полмесяца назад муж был еще там? Как же это понять?»

— А где ты ее нашел?

— В восточном флигеле, на балке под потолком. Там стала протекать крыша, и меня позвали переложить черепицу, вот тогда я и нашел эту ленту. Осмелюсь спросить у вас, госпожа: отчего она вас так занимает?

— Эта лента моего мужа. С самой весны о нем ни слуху ни духу. Я увидела ленту и подумала: где вещь, там и хозяин. Хочу сегодня же пойти вместе с тобою в обитель и спросить у монахинь про мужа. Если удастся его разыскать, я щедро тебя отблагодарю.

— Что вы, что вы, госпожа! Я-то тут при чем? — испугался мастеровой. — Ленту я нашел — это верно, но о вашем уважаемом супруге знать ничего не знаю!

— Сколько дней ты у них проработал?

— Больше десяти, считая и работы на западном дворе. Они еще со мною до конца не рассчитались.

— А моего мужа не видел?

— За эти дни я обошел все помещения, но вашего хозяина нигде не встречал, верьте слову.

«Если его там нет, ничего не докажешь, хотя бы и с этою лентой! — подумала госпожа Лу. — Но лента оказалась в монастыре неспроста. Третий Куай сказал, что монахини еще с ним не разочлись. Дам я ему лян серебра, и пусть он все там разузнает, когда будет рассчитываться. Глядишь, и откроются какие-нибудь следы. Если муж жил у монашек, след должен остаться».

— Я дам тебе лян серебра. Если выведаешь правду, получишь еще.

И госпожа Лу объяснила мастеровому, что надо делать.

Услышав про деньги, мастер согласился выполнить поручение. Госпожа Лу вынесла ему серебро, Куай поблагодарил и ушел.

На другой день после завтрака Третий Куай отправился в обитель Отрешения от Мирской Суеты. У входа в западный двор он увидел прислужника. Тот сидел на припеке, скинув халат, и бил вшей. Куай окликнул его. Прислужник поднял голову, узнал мастерового и сказал:

— А, Третий Куай! Давно тебя не видно. Удалось выкроить свободный часок? Ты пришел кстати: наставница из западного двора спрашивала про тебя — ты ей нужен.

Это как нельзя лучше отвечало планам Куая.

— А не знаешь, зачем я ей понадобился?

— Точно не знаю. Пойдем к ней, сам спросишь.

Он надел халат и поднялся. Прихотливо извивавшаяся дорожка привела их к покоям монахини. Цзинчжэнь переписывала сутры.

— Наставница, пришел мастер Куай, — доложил служка.

Монахиня положила кисть.

— Я как раз хотела послать за тобою прислужника, а ты уже здесь. Прекрасно!

— Что угодно наставнице?

— Перед статуей Будды стоит поминальный столик старинной работы. За долгие годы лак на нем совсем облез. Я давно хочу его подновить, да все пожертвований не было. А тут, на наше счастье, матушка Цянь расщедрилась и пожертвовала несколько досок. Мне хотелось бы, чтобы столик получился в точности такой, как в восточном приделе. Завтра день счастливый, можешь приступать к делу. Работать будешь сам, без помощников, — ты и один справишься. А деньги получишь сразу за все — и за прежнюю работу, и за эту.

— Ну что ж, завтра и начнем, — согласился Куай, а тем временем внимательно огляделся вокруг.

Комната почти пустая, человеку здесь не схорониться. Он вышел и снова огляделся. «Ленту я нашел в восточном дворе, там и надо разведать», — решил он. Он простился с прислужником и направился к восточному двору. Ворота были приоткрыты. Куай заглянул внутрь — двор был пуст. Он проскользнул в ворота и подошел к дому. На дверях висел замок. Куай прильнул ухом к щели — внутри все было тихо. Куай приблизился к кухне. Оттуда раздался смех. Он замедлил шаги и поглядел в окно: в кухне играли и резвились две послушницы. Одна, поменьше, упала на пол, а другая, которая, как можно было догадаться, изображала мужчину, расставила ноги, села на подружку верхом и старалась ее поцеловать. Младшая что-то крикнула.

— Чего кричишь, ведь в твои ворота уже входили! — сказала старшая.

Третий Куай от души веселился, глядя на это зрелище. Но внезапно в носу у него защипало, и он громко чихнул. Перепуганные послушницы вскочили на ноги.

— Кто там? — воскликнули обе в один голос.

— Это я. Наставница дома? — сказал Куай и подошел к двери, но, вспомнив только что увиденное, не смог сдержать себя и рассмеялся.

Послушницы поняли, что мастеровой подсматривал за ними, и покраснели.

— Какое у тебя дело, мастер Куай? — спросили они.

— Дело нехитрое: пришел к вашей наставнице за деньгами.

— Ее нет дома, вернется через несколько дней.

Куаю ничего не оставалось, как уйти. Послушницы заперли дверь и принялись бранить мастерового на чем свет стоит.

— Дикарь! Подкрался словно вор. Негодяй!

Подслушанный разговор — еще не улика, а никаких следов исчезнувшего Дацина Куай не обнаружил. «И все-таки беседа этих девчонок подозрительна, — думал он. — Правда, я не все понял, но не беда: завтра возьмемся за дело сызнова».

На следующее утро он пришел со столярною снастью на западный дворик. Обмерив доски, он их распилил и принялся обстругивать. За работою он беспрерывно раздумывал над тем, как бы раздобыть сведения о Хэ Дацине. В середине дня из дома вышла Цзинчжэнь. Перекинувшись с мастером несколькими незначащими словами, она подняла голову и заметила, что лампада почти погасла. Цзинчжэнь велела послушнице принести огня. Послушница вернулась с новой плошкой и, поставив ее на столик, принялась распускать веревку, на которой висела лампада. По неосторожности она слишком быстро ослабила веревку, лампада полетела вниз и, угодив прямо в голову стоявшей внизу монахини, раскололась пополам. Масло выплеснулось и обрызгало монахиню с головы до пят. Цзинчжэнь вне себя от ярости бросилась к послушнице и схватила ее за волосы.

— Грязная девка! Потаскуха! Тебе вскружили голову, и ты уже ничего кругом не видишь! Испоганила мне все платье!

Куай отложил в сторону свою снасть и поспешил на помощь девочке. Цзинчжэнь, кипя от злости, разжала руки и, не переставая поносить послушницу, пошла в дом, чтобы переменить платье. Послушница жалобно плакала, волосы ее растрепались и рассыпались по спине. Когда монахиня ушла, она пробормотала:

— Так исколотить меня за то, что я разлила масло! А сама человека в гроб вогнала. Вот бы спросить с нее за это!

Третий Куай поспешил воспользоваться случаем.

Слова — что леска и крючок,

Бери же их смелей —

И правду выудишь легко,

Сумеешь ложь поймать.

Юная послушница была в том возрасте, когда впервые пробуждается любопытство к любовным играм. Видя, как Хэ Дацин забавляется с монахинями, она тоже хотела изведать вкус этих забав. Однако, в отличие от Кунчжао, Цзинчжэнь отличалась нравом крутым и строптивым. С самого начала она ревновала Дацина к Кунчжао и соглашалась делиться с подругою лишь потому, что той принадлежало первенство в их общей связи. Когда гость оказался в ее комнате, она твердо решила проглотить его одна, без чужой помощи. О том, чтобы дать послушнице ее долю, хотя бы даже самую малую, не могло быть и речи! Послушница терпела, терпела, но в конце концов в ее сердце родилась ненависть к наставнице. И сегодня, во власти обиды и возмущения, она открыла тайну, даже не подозревая, с каким вниманием Третий Куай ловит каждое ее слово.

— Как же она уморила человека? — спросил мастер.

— Вместе с той распутницей из восточного двора. День и ночь они по очереди развлекались с господином Хэ и в конце концов свели его в могилу.

— А куда дели труп?

— Позади восточного двора есть заглохший сад. Там его и зарыли под кипарисом.

Третий Куай хотел задать еще вопрос, но в этот миг вошел прислужник, и они умолкли. Девочка, не переставая плакать, ушла. Третий Куай сравнил ее рассказ с разговором, подслушанным накануне. Несомненно, между тем и другим была какая-то связь. Теперь Куай узнал почти все, что хотел. Не закончив работу, он поспешно собрал свою снасть и, сославшись на неотложное дело, опрометью помчался в дом Хэ.

К нему вышла госпожа Лу, и он подробно рассказал ей обо всем, что узнал. Услыхав о смерти мужа, госпожа Лу залилась слезами. В тот же день она созвала родню, чтобы посоветоваться, как быть дальше, а Третьего Куая оставила ночевать. Наутро госпожа Лу собрала человек двадцать слуг и велела каждому взять заступ, лопату или топор. Оставив сына на попечение няньки, она села в паланкин. Слуги двинулись за нею следом. Быстро прошли они три ли и оказались у ворот обители. Госпожа Лу спустилась на землю. Часть своих людей она оставила караулить ворота, а с остальными проникла в обитель. Третий Куай повел их к восточному двору и постучал в дверь. На стук вышел прислужник. Увидев женщину, он решил, что она хочет воскурить благовония перед статуей Будды, и пошел доложить Кунчжао. Воспользовавшись этим, Куай, который знал все ходы и выходы, повел госпожу Лу и ее слуг за собою. Но тут навстречу незваным гостям вышла Кунчжао.

— Мастер Куай, ты что, пришел со всею семьей? — воскликнула она, увидев женщину, которая следовала за Куаем.

Но неожиданные посетители, не ответив ни слова, оттолкнули хозяйку и все так же молча устремились к дальнему концу сада. Монахиня увидела злые, решительные лица. Ничего не понимая, она пошла следом. Когда же все ни минуты не колеблясь обступили высокий кипарис и начали рыть землю заступами и лопатами, она догадалась, в чем дело. От страха лицо ее посерело. Она опрометью бросилась к дому.

— Беда! — шепнула она послушницам. — Они узнали про Хэ Дацина. Надо спасаться, бегите за мной!

У послушниц выкатились глаза и отнялся язык. Трясясь от ужаса, они последовали за наставницей. В тройной зале перед статуей Будды стоял прислужник.

— Мне не дают выйти из храма. Какие-то люди караулят ворота, — сказал он с изумлением.

— Беда! Беда! Скорее в западный двор! — вскричала монахиня, и все помчались за нею.

Вмиг оказались они у западного двора, и Кунчжао принялась колотить в ворота. На стук вышел служка. Монахиня приказала ему немедленно задвинуть все засовы.

— А если будут стучать, не открывай, — прибавила она.

Цзинчжэнь еще не вставала, дверь ее комнаты была на запоре. Кунчжао забарабанила в дверь кулаками и громко закричала. Цзинчжэнь поспешно оделась и вышла.

— Что случилось, сестрица, отчего такое смятение? — спросила она.

— Кто-то донес про Хэ Дацина! Этот проклятый плотник привел в дальний сад целую толпу народа! Сейчас они раскапывают могилу! Я хотела убежать, но прислужник сказал, что ворота под охраной — выйти никак нельзя. Что делать?

Несмотря на весь свой ум и самообладание, Цзинчжэнь испугалась не на шутку.

— Этот Куай работал у меня вчера, а сегодня привел людей. Стало быть, ему все известно. Не иначе как кто-нибудь из наших проболтался, а этот пес тут же побежал с доносом в дом Хэ. Никто другой нашу тайну выведать не мог.

Ученица Цзинчжэнь стояла ни жива ни мертва. Она горько раскаивалась в том, что сказала мастеровому накануне.

— Этот Куай давно замышлял что-то недоброе, — сказала одна из послушниц Кунчжао. — Позавчера он подкрался к кухне и подслушивал наши разговоры. Мы его, правда, заметили и прогнали. А кто проболтался, мы не знаем.

— Ладно, об этом потом, а что сейчас делать? — остановила Кунчжао свою ученицу.

— Бежать! Другого выхода нет! — решила Цзинчжэнь.

— Но ворота под охраной, — напомнила Кунчжао.

— Сейчас узнаем, что делается у задних ворот, — сказала Цзинчжэнь и отправила прислужника посмотреть.

Прислужник вернулся и сообщил, что у задних ворот никого нет. Наказав ему крепко запереть двери дома, обрадованные монахини собрали все серебро — остальное добро пришлось бросить — и выскользнули через задние ворота, заперев их за собою снаружи.

— Где нам укрыться? — спросила Кунчжао.

— Большой дорогой идти нельзя — нас тут же заметят. Пойдем тропкою. Пока спрячемся в обители Великого Блаженства. Обитель малолюдная, искать нас там не станут, — отвечала Цзинчжэнь. — Наставница Ляоюань — добрая наша знакомая, она не откажет нам в пристанище. А когда буря уляжется, мы найдем новое укрытие, понадежнее.

Кунчжао одобрила ее план. Не обращая внимания на ямы и кочки, все побежали по тропинке к монастырю Великого Блаженства. Но это уже к нашему рассказу не относится.

Теперь вернемся к тому, что происходило в обители, покинутой монахинями. Толпа слуг под присмотром госпожи Лу усердно работала под кипарисом. Заступами они разрыли землю и увидели следы извести. Все поняли, что добрались до могилы. Но известь, смешанная с водою, затвердела и сделалась как камень. Чтобы этот камень раздробить, потребовалось много времени. Наконец появилась крышка гроба. Госпожа Лу зарыдала. Слуги очистили края крышки, но она все не поддавалась. Тем временем караульные у ворот, подстрекаемые неудержимым любопытством, бросили свой пост и тоже побежали в сад посмотреть, что там делается. Увидев, что работа остановилась, они дружно кинулись на помощь. Гроб быстро очистили целиком, кто-то всунул под крышку топор, нажал, и крышка отскочила. Но когда посмотрели на умершего, то увидели, что в гробу лежит не Дацин, а монахиня. Все остолбенели от неожиданности. Сбившись в кучу, слуги едва смели взглянуть друг другу в глаза. Внимательно осмотреть мертвое тело никто не решился, и крышку поспешно закрыли.

Что ты говоришь, рассказчик! Ведь Хэ Дацин умер совсем недавно. Неужели супруга не узнала своего мужа, хотя бы даже и с обритою головой?

Нет, почтенные слушатели, все правильно! Когда Хэ Дацин ушел из дома, он был в расцвете сил и красоты. У монахинь, как вы помните, он захворал, долго лежал в постели и отощал до того, что от прежнего Дацина остались лишь кожа да кости. Он бы, пожалуй, и сам себя не узнал, если бы взглянул в зеркало. К тому же слуг и жену сбила с толку бритая голова умершего, и все решили, что это монахиня.

Госпожа Лу накинулась на Третьего Куая:

— Я тебе приказывала разузнать все наверняка, а ты притащил мне пустую сплетню! Ведь это же ни дать ни взять комедия на театре! Как нам теперь быть?

— Послушница все ясно сказала. Какая уж тут сплетня… — пробормотал сконфуженный Куай.

— В гробу-то монахиня, а ты еще споришь! — воскликнули слуги.

— Наверно, не там рыли, надо копать в другом месте.

— Нельзя! Никак нельзя! — вмешался какой-то старик, родич Хэ Дацина. — Того, кто вскроет гроб, закон карает смертью. И кто разроет могилу — тому тоже смертная казнь! Мы уже совершили преступление, а если выкопаем еще одну монахиню, вина наша утяжелится вдвое. Надо как можно скорее оповестить обо всем начальство и строго допросить ту послушницу. Может быть, удастся кончить дело полюбовно. Но если монахини нас опередят и явятся к властям первые, не миновать нам беды!

С этими словами все согласились. Слуги побросали лопаты и заступы на землю и гурьбой повалили из сада. Вместе с хозяйкою, госпожою Лу, они обошли всю обитель до главных ворот, но ни одной монахини не встретили.

— Плохо! Плохо! — сказал тот же старик. — Монахини отправились к местным властям или же прямо в суд! Надо скорее уходить!

Слова старика нагнали на всех такого страха, что обитель мигом опустела. Госпожа Лу бросилась к своему паланкину и вместе с родичами поспешила в синь-ганьский ямынь, чтобы подать прошение. Когда они добрались до города, оказалось, что по дороге половина родичей успела скрыться.

Среди слуг, которых госпожа Лу приводила в монастырь, был поденщик Мао, по прозвищу Шалопут. Он решил, что в гробу непременно должны быть какие-нибудь драгоценности. Спрятавшись в сторонке, Мао дождался, пока все уйдут, и снова побежал к могиле. Он обшарил весь гроб и даже платье умершего, но ничего не нашел. И тут, — как видно, это было определено судьбою — каким-то неловким движением он сдернул с умершего штаны. То, что он увидал, немало его развеселило.

— Эге! Да это не монахиня, а монах, — засмеялся Шалопут.

Он закрыл крышку, вышел из сада и огляделся. В обители никого не было. Мао осторожно пробрался в покои Кунчжао. Там он отобрал несколько ценных вещиц, спрятал их за пазуху и, покинув обитель, быстро зашагал к городу.

Как раз в эту пору начальник уезда уехал куда-то по делу, и госпожа Лу ожидала его у ямыня. Мао Шалопут присоединился к ожидающим.

— Не тревожьтесь! — начал он. — Я надумал еще раз осмотреть тело и, когда вы все ушли, вернулся. И что же, как вы думаете, я обнаружил? Правда, это не господин Хэ, но в гробу лежит не монахиня, а монах.

— Прекрасно! — обрадовались родичи Хэ Дацина. — Наверное, его уморили монахини. Любопытно бы узнать, из какого он монастыря.

Удивительные вещи случаются иногда в Поднебесной! Только что Шалопут закончил свой рассказ, как из толпы выходит старый монах.

— Вы говорите, что монахини уморили монаха? Как он выглядит? В каком монастыре его нашли?

— В обители Отрешения от Мирской Суеты. Мы нашли его на восточном дворе. Наверное, он скончался совсем недавно. Лицо у него продолговатое и худое, щеки желтоватые.

— Да это мой ученик, никто, как он! — промолвил старый монах.

— Как же он туда попал? — удивились присутствующие.

— Видите ли, я настоятель монастыря Великого Закона, мое имя — Цзяоюань. У меня был ученик Цюйфэй, двадцати шести лет от роду. Учиться он не любил и не хотел, и я ничего не мог с ним поделать. В третью луну он пропал и до сих пор не вернулся. Родители, вместо того чтобы бранить сына за лень и нерадивость, постоянно его оправдывали, а потом, когда он исчез, заявили властям, будто это я свел его в могилу. Сегодня дело будет разбираться. Если умерший действительно мой ученик, обвинение с меня снимается.

— Учитель, пойдемте, я провожу вас, вы все увидите сами, — предложил Шалопут.

— Ну что ж, хорошо! — согласился монах.

Но едва собрались они идти, как к Цзяоюаню подбежали старик со старухой. На монаха посыпались удары.

— Плешивый разбойник! Где наш сын? Ты его убил! — кричали они.

— Погодите! Уймитесь! Ваш сын нашелся! — закричал в ответ монах.

— Где же он? — воскликнул старик.

— Твой сын спутался с монахинями из обители Отрешения от Мирской Суеты и там по какой-то причине умер. Тело его зарыто в дальнем конце сада. — Монах указал на Шалопута: — А вот и свидетель.

Он потянул Мао Шалопута за собой, а старик со старухой пошли следом.

К этому времени крестьяне, жившие подле обители, узнали о случившемся и все, от мала до велика, сбежались поглядеть. Шалопут, раздвинув толпу, провел монаха в заглохший сад. Вдруг откуда-то из дома послышались стоны. Шалопут распахнул дверь и вошел внутрь. На кровати лежала старая монахиня, по-видимому уже при последнем издыхании.

— Дайте мне поесть, я умираю с голоду, — застонала старуха.

Шалопут, однако ж, остался глух к ее мольбе. Он захлопнул дверь и повел монаха дальше. Снова сняли крышку гроба. Старик и старуха протерли свои слезящиеся, подслеповатые глаза и принялись внимательно разглядывать тело. Им показалось, что умерший похож на их сына, и они громко заплакали. Зрители, которые толпились поодаль, спрашивали, в чем дело, и Мао Шалопут, размахивая руками, пустился в объяснения. Видя, что родители опознали тело, монах остался доволен, подозрение в убийстве больше над ним не тяготело, а кто на самом деле лежал в гробу — его ученик или же кто иной, — нисколько его не занимало.

— Пошли, пошли! — заторопил он старика. — Сын нашелся, теперь нужно доложить начальству. Успеешь еще поплакать, сейчас надо допросить монахинь.

Старик утер слезы и собственными руками закрыл крышку гроба. Они покинули обитель и вернулись в город. Оказалось, что и начальник уезда уже успел вернуться. Стражник, который должен был охранять старого монаха, сбился с ног в поисках своего обвиняемого. С лица его градом катился пот. Но вот наконец монах вместе с Шалопутом появился у дверей ямыня, и все бросились к ним с расспросами:

— Ну как? Правда, что это твой ученик?

— Истинная правда, — ответил монах.

— Значит, можно разбирать оба дела вместе, — решили присутствующие.

Стражники ввели всех к начальнику уезда. Жалобщики встали на колени. Первой говорила госпожа Лу. Она рассказала об исчезновении мужа, о ленте, что нашел Куай, о разговоре послушниц и о том, что в гробу лежал мужчина.

За ней взял слово старый монах. Он сообщил, что в третью луну внезапно исчез его ученик. Монах не знал, что он скончался в женской обители, не знали этого и отец с матерью.

— Но сегодня обнаружилось с полной очевидностью, что я в его смерти неповинен. Жду вашего милостивого решения, — закончил монах.

Начальник уезда обратился к старику отцу:

— Это действительно твой сын? Ты не ошибся?

— Какая может быть ошибка, коли это мой сын! — воскликнул старик.

Начальник уезда приказал четырем стражникам идти и привести монахинь. Стражники помчались в обитель, но, кроме праздных зевак, сновавших из одного двора в другой, никого не обнаружили. В одном из приделов они нашли старую настоятельницу, уже при смерти.

— Может, они спрятались на западном дворе? — предположил один старик.

Все четверо направились туда. Ворота были заперты. Стражники постучались — никакого ответа. Тогда стражники перелезли через стену — на всех дверях висели замки. Стражники взломали двери и осмотрели комнаты — во всем доме не было ни одной живой души. Взявши кое-какие вещи, стражники направились в сельскую управу, а оттуда в город. Все это время начальник уезда дожидался их в зале присутствия.

— Монахини скрылись неизвестно куда. Мы на всякий случай привели сельского старосту, — доложили стражники.

— Куда делись монахини? — спросил начальник уезда старосту.

— Ничтожный ничего об этом не знает, — отвечал староста.

— Монахини тайком скрыли в обители мужчину, а потом умертвили его! Это дело гнусное и противозаконное, ты его утаил, а теперь, когда все вышло наружу, пытаешься увильнуть, прикидываешься, будто тебе ничего не известно! Зачем же тогда сельская управа? — загремел начальник и приказал бить его батогами.

Староста стал молить о пощаде, и уездный смилостивился. Он распорядился отпустить старосту на поруки и приказал ему в трехдневный срок поймать преступниц. Стражники получили приказ запереть и опечатать монастырь.

Но вернемся к Кунчжао и Цзинчжэнь, которые вместе со своими послушницами и прислужниками благополучно достигли обители Великого Блаженства. Ворота обители оказались заперты. На стук вышел прислужник. Без долгих слов гости гурьбою, толкая друг друга, ввалились во двор и велели прислужнику снова запереть ворота. Появилась настоятельница монастыря, Ляоюань. Увидев столько нежданных гостей, она растерялась, но тут же сообразила, что это неспроста. Пригласив монахинь отдохнуть в зале Будды, она велела прислужнику приготовить чай и осторожно приступила к расспросам. Цзинчжэнь не таясь рассказала обо всем случившемся и попросила приюта. Ляоюань испугалась.

— Сестры по вере попали в беду, и мой долг дать им пристанище. — Ляоюань тяжело вздохнула. — Но опасность чересчур велика. Лучше бы вам укрыться где-нибудь подальше. Наша обитель маленькая, тесная, повсюду чужие глаза и уши. Если кто-нибудь узнает про вас, и вам будет худо, и мне тоже.

Почему же монахиня Ляоюань отказала гостям в убежище? На то имелась веская причина. Дело в том, что Ляоюань была, как говорится, большой охотницей распахнуть всем известную дверцу и уже больше трех месяцев прятала у себя молоденького монашка Цюйфэя из монастыря Великого Закона. С этим монашком, переодетым в женское платье, они жили как два счастливых супруга, только что оба были плешивы. Ляоюань опасалась, что ее проделки обнаружатся, а потому все ворота и двери в обители всегда были накрепко закрыты. Молодые монахини попались на том же самом, и Ляоюань испугалась, как бы власти, преследуя подружек из обители Отрешения от Мирской Суеты, не напали на след ее собственных забав. Поэтому она и не хотела приютить беглянок.

Монахини и послушницы растерянно переглядывались, не зная, что делать дальше. Но Цзинчжэнь, обладавшая хитрым умом, вспомнила, что Ляоюань очень неравнодушна к деньгам. Вынув из рукава серебро, она взяла два или три ляна и протянула их хозяйке:

— Сестра совершенно права, но все произошло так внезапно, что мы не сообразили, куда направиться. Мы надеемся, что почтенная сестра по старой дружбе приютит нас дня на два, на три. Когда опасность несколько поуменьшится, мы отыщем себе новое убежище. А этими несколькими лянами мы надеемся хоть как-то отплатить сестре за гостеприимство.

Увидев деньги, Ляоюань мигом забыла про все опасности.

— Ну, если не больше двух-трех дней, это дело другое. Только денег я не возьму.

— Нет, пожалуйста, не отказывайтесь! Ведь мы доставили вам столько беспокойства! — воскликнула Цзинчжэнь.

Ляоюань еще упиралась и хмурилась для виду, но в конце концов взяла деньги и тотчас унесла к себе в келью.

Тем временем Цюйфэй, узнав, что пришло пять хорошеньких монахинь и послушниц из другой обители, выскочил на них посмотреть. Они обменялись приветствиями. Цзинчжэнь внимательно оглядела мнимую монахиню с ног до головы, но ей и в голову не пришло, что это мужчина в женском платье.

— Из какой обители новая сестра? Что-то я никогда ее здесь не встречала раньше, — обратилась она к Ляоюань.

— Она у нас совсем недавно, поэтому вы ее и не знаете, — ответила Ляоюань.

Красота Цзинчжэнь и остальных пришелиц привела Цюйфэя в восторг. «Ну и удача! Кто бы мог подумать, что Небо пошлет сюда таких красоток! Вот бы познакомиться с ними поближе и вкусить радость с каждой по очереди».

Ляоюань приготовила скромное угощение, но беглым монахиням было не до еды. Они не могли усидеть на месте, уши их пылали, глаза блуждали. Когда время подошло к трем часам дня, Цзинчжэнь не вытерпела и обратилась к настоятельнице:

— Нам бы необходимо выяснить, что делается в нашей обители. Нельзя ли послать вашего прислужника, чтобы он все разузнал? Тогда мы сможем решить, как быть дальше.

Ляоюань распорядилась, и глуповатый прислужник, не ведая об опасности, направился к обители Отрешения от Мирской Суеты. В эту же самую пору у ворот появился сельский староста и несколько сельчан, чтобы по приказу уездного начальника закрыть и опечатать монастырь. Не проверив, жива или мертва старая настоятельница, они приклеили на ворота две полоски бумаги крест-накрест, повесили замок и уже собрались уходить, как вдруг заметили старого прислужника, который что-то высматривал и вообще вел себя до крайности подозрительно. Староста и его спутники сообразили, что это неспроста, и бросились на лазутчика.

— Ага, милости просим, добро пожаловать! Уездный ждет тебя не дождется! — закричали они и тут же накинули ему на шею веревку.

У прислужника подкосились ноги от страха.

— Я ни в чем не виноват! Они спрятались у нас в монастыре, а мне приказали узнать, что здесь происходит, — запричитал он.

— Мы так и поняли! А ну, говори, где они спрятались?

— В обители Великого Блаженства.

Выведав все, что нужно, староста кликнул на помощь еще нескольких человек, и, ведя за собою связанного прислужника, они двинулись к обители Великого Блаженства. Первым делом они выставили караулы у всех входов и выходов и только потом постучали в ворота. Ляоюань решила, что это вернулся служка, и поспешила отворить. Ее мигом схватили, отвели в дом и принялись обшаривать комнату за комнатой. Никто из беглянок не успел скрыться. Переодетый монах Цюйфэй спрятался было под кровать, но его заметили и с позором оттуда выволокли.

— Я к их делу непричастна! — уверяла Ляоюань. — Они только попросили у меня приюта на короткое время. Сжальтесь над нашею обителью, почтенные, а за благодарностью дело не станет.

— Нельзя! — наотрез отказал староста. — Сама знаешь, какой наш начальник уезда строгий! Он непременно спросит, где схватили преступниц, что мы ему ответим? Виновата ты или нет — нам все равно. Ответ дашь в уездном ямыне.

— Конечно, вы правы, но отпустите хотя бы мою ученицу — ведь она только успела принять постриг! Есть же у вас человеческие чувства!

Деньги сделали свое, и староста уже готов был согласиться. Но тут кто-то из его помощников сказал с сомнением:

— Как можно ее отпустить? Если она ни в чем не замешана, почему она так перепугалась и даже под кровать спряталась? Как хотите, а что-то здесь нечисто.

С ним никто не стал спорить, и переряженного монаха связали. Десять преступников, соединенные одною веревкой, были похожи на пирожки цзунцзы, которые продают в праздник Начала Лета, нанизывая на нитку. Итак, монастырь закрыли и монахинь повели в уездный город. Всю дорогу до города Ляоюань бранила и проклинала Цзинчжэнь, которая впутала ее в беду, и та не осмеливалась возразить ни единым словом. Да, поистине верно сказано:

Сварить никак не могли

Старую черепаху,

Бросить под днище котла

Тутовый хворост пришлось.[356]

День склонялся к вечеру, и уездного начальника уже не было в ямыне. Староста с помощниками разошлись по домам. Улучив момент, Ляоюань успела шепнуть монашку:

— Когда завтра нас приведут на суд, ты лучше помалкивай. Скажи только одно — что ты ученица и приняла постриг совсем недавно. Я сама все объясню. Вот увидишь, нам ничего не будет!

На другой день начальник уезда открыл присутствие спозаранку, и староста ввел арестованных.

— Монахини из обители Отрешения от Мирской Суеты спрятались в обители Великого Блаженства. Мы всех схватили, а заодно привели и монахинь из обители Великого Блаженства.

Уездный начальник приказал арестованным встать на колени у края помоста и отдал распоряжение стражникам доставить в ямынь старого монаха, родных Хэ Дацина, Третьего Куая и родителей Цюйфэя.

Скоро все вызванные явились, и начальник приказал им встать на колени по другую сторону помоста. Тут Цюйфэй с немалым изумлением увидел и узнал старого своего учителя. «Что за притча? Как учитель замешался в эту историю? Смотри-ка, и отец с матерью тоже здесь!» — сказал он — про себя. Окликнуть родителей он не решился и спрятался подальше за спинами остальных, чтобы его не признали. Нимало не стесняясь присутствием уездного начальника, старики разразились слезами и накинулись на монахинь:

— Бесстыдницы! Наглые суки! За что вы уморили нашего сына? Отдайте нам его, отдайте живого!

Их жалобы и укоры, обращенные к монахиням, повергли Цюйфэя в еще большее изумление. «Я жив и здоров, а они кричат, что монахини меня уморили!» Цзинчжэнь и Кунчжао, боясь родных Хэ Дацина, не решались раскрыть рот.

— Тихо! Молчать! — прикрикнул на стариков уездный и обратился к молодым монахиням: — Вы дочери Будды и должны блюсти свои обеты, а вы прятали у себя монаха, а потом убили его. Говорите всю правду, и суд окажет вам снисхождение.

Зная тяжесть своего проступка, Цзинчжэнь и Кунчжао были чуть живы от страха. Как говорится, внутренности у них сплелись в клубок — ни начала не найти, ни конца. Когда же они услыхали, что начальник уезда спрашивает не про Хэ Дацина, а про какого-то монаха, они совсем потерялись. Даже Цзинчжэнь, всегда такая бойкая на язык, сейчас не могла вымолвить ни слова, словно губы ей замазали клеем. Лишь после того, как начальник повторил свой вопрос в четвертый и в пятый раз, она выдавила из себя:

— Мы не убивали монаха.

— Ах, ты еще отпираешься? — закричал начальник уезда. — Может быть, попробуешь убедить нас, что это не вы убили монаха Цюйфэя из обители Великого Закона и закопали его у себя в саду? Пытать их!

Палачи, стоявшие по обе стороны от уездного, рявкнули: «Слушаемся!» — и схватили монахинь.

Настоятельница Ляоюань вся тряслась от ужаса. Начальство приняло мертвого Хэ Дацина за Цюйфэя. Но если расследование будет продолжаться, ее любовные проказы тоже откроются! «Удивительное дело! Про Дацина никто и не вспоминает, а подбираются прямо ко мне!» — подумала она и стрельнула глазами в сторону монашка Цюйфэя. Тот уже понял, что его старики обознались, и ответил настоятельнице беспомощным взглядом. Тем временем палачи надели на монахинь колодки. Но разве нежное, хрупкое тело монахинь способно выдержать жестокую муку? Когда на них надели колодки, они едва не лишились рассудка.

— О, могущественный господин начальник! Не вели нас пытать, мы расскажем всю правду.

Уездный дал знак палачам и приготовился слушать.

— Милостивый господин начальник, в саду зарыт не монах, а цзяньшэн Хэ.

Услышав имя Хэ Дацина, вся его родня и Третий Куай, не вставая с колен, подползли поближе, чтобы не упустить ни единой подробности.

— Почему же он без волос? — удивился уездный, и монахиня рассказала ему все как было.

Их рассказ полностью отвечал тому, что сообщалось в жалобе семьи Хэ, и уездный понял, что монахини сказали правду.

— Так! Насчет Хэ Дацина все понятно. Но куда же скрылся монах Цюйфэй? Говорите, да поживее! — крикнул он.

— Про монаха мы ничего не знаем, хоть убейте нас на месте, а сочинять и выдумывать не можем, — заплакали монахини.

Начальник уезда допросил послушниц и служек — все отвечали одинаково, и уездный решил: к исчезновению молодого монаха Цзинчжэнь и Кунчжао действительно непричастны. После этого он обратился к настоятельнице Ляоюань и переодетому Цюйфэю:

— Вы укрыли монахинь в своем монастыре, наверняка вы с ними заодно. Пытать обеих!

Но Ляоюань уже видела, что ее собственные проделки остались в тени, а потому приободрилась и отвечала очень храбро:

— Отец наш, не надо пытать, я и так все объясню. Эти монахини пришли в нашу обитель вчера. Они сказали, что им нанесена какая-то обида, и попросили приюта на день или два. Я по неосторожности разрешила им остаться. Об их прелюбодействе и знать ничего не знала. А это, — она показала на Цюйфэя, — это моя ученица, она только недавно постриглась и никогда прежде даже не видела этих монахинь. О своих бесстыдных проделках, подрывающих основы буддийской веры, они мне ничего не сказали. Знай я об этом, я бы сама пришла с жалобою и, уж конечно, не стала бы прятать их у себя. Я твердо уповаю, что справедливейший наш отец во всем разберется и отпустит меня с миром.

Уездный начальник признал ее слова убедительными.

— Говоришь-то ты складно, да только на сердце у тебя совсем не то, что на языке! — засмеялся он и велел Ляоюань стать на прежнее место.

Тут же последовал приказ палачам: обеим монахиням — по пятьдесят палок, послушницам из восточного придела — по тридцать, обоим прислужникам — по двадцать. Спины и бока наказуемых обратились в кровавое месиво, и кровь их залила место расправы. Затем начальник уезда собственноручно начертал приговор: монахинь Цзинчжэнь и Кунчжао за прелюбодеяние и смертоубийство в согласии с законом обезглавить; послушниц из восточного двора продать в казенные веселые заведения, а перед тем бить палками — по восьмидесяти ударов каждой; прислужников за недонесение бить палками нещадно; обитель Отрешения от Мирской Суеты, ставшую притоном разврата, снести, а имущество обители передать в казну; настоятельнице Ляоюань и ее ученице, укрывшим прелюбодеек, но не знавшим об их преступлениях, заменить телесное наказание денежным штрафом; послушницу из западного двора возвратить к мирской жизни. Что же касается Хэ Дацина, то, поскольку он за свои прегрешения получил сполна, о нем в приговоре не упоминалось. Семье было разрешено забрать его тело и похоронить. После оглашения приговора каждый из обвиняемых поставил под ним свою подпись.

Обратимся теперь к старику со старухою, которые по ошибке признали умершего господина Хэ за своего сына. Стыдясь своих слез, пролитых накануне над гробом, они так и горели злобой и ненавистью к старому монаху. На коленях поползли они по помосту, умоляя уездного вернуть им сына. Старый монах клялся, что на него возводят напраслину, что Цюйфэй обокрал монастырь и схоронился дома у стариков. Обе стороны кричали и спорили так яростно, что уездный растерялся. Он подозревал монаха в убийстве, но улик не было никаких, и притянуть монаха к ответу было не так просто. Вместе с тем, если бы Цюйфэй спрятался дома, старики едва ли решились бы обратиться в суд и действовать с такою настойчивостью. Подумав немного, уездный сказал:

— Жив ваш сын или нет — никому не известно. С кого тут спросишь? Вот когда раздобудете надежные доказательства, тогда и приходите! Увести осужденных! — распорядился он.

Двух монахинь и двух послушниц повели в тюрьму. Настоятельнице Ляоюань, переряженному монашку Цюйфэю и обоим прислужникам — до тех пор, пока не объявятся люди, готовые взять их на поруки, — тоже предстояло заключение под стражей. Затем из ямыня вышли старый монах и родители Цюйфэя, которые собирались продолжать розыски сына, а за ними пошли по домам и все остальные. Как принято и установлено, в присутствие входили через восточные двери, а выходили через западные. Когда настоятельница Ляоюань и Цюйфэй спустились с западного крыльца во двор, их охватило ликование. И недаром — ведь настоятельница обманула самого начальника уезда, ей удалось, что называется, скрыть свою гниль и мерзость. Цюйфэй, боясь, как бы его не узнали, опустил голову на грудь и спрятался за спинами впереди идущих. Но не успели они выйти из западных ворот ямыня, как старик снова принялся ругать старого монаха.

— Плешивый разбойник! Убил моего сына, да еще надумал меня одурачить — подсунул другой труп!

И старик бросился на монаха с кулаками.

Монах, видя неминуемую опасность, громко закричал. На его счастье, поблизости оказалось с десяток учеников и мальчишек-послушников из его обители — они пришли к ямыню узнать, чем кончился суд. Услыхав жалобные вопли своего наставника, они бросились к нему на помощь, повалили старика на землю и принялись молотить кулаками. Боясь за отца, Цюйфэй взволновался настолько, что даже забыл о своем женском наряде.

— Братья! Братья! Не бейте его! — закричал он, подбегая к месту свалки.

Послушники подняли глаза и сразу его узнали. Отпустив старика, они обступили товарища.

— Наставник! Наставник! Цюйфэй нашелся! Вот это да! — закричали они настоятелю.

— Это монахиня из обители Великого Блаженства, — сказал стражник, не сразу поняв, в чем дело. — Она будет содержаться под стражей, пока ее не возьмут на поруки. Вы, наверное, обознались!

— Вот оно что! Ты переоделся монахиней и веселился в женском монастыре! А тем временем из-за тебя наш учитель терпел столько мук!

Тут только все сообразили, что происходит. Раздался оглушительный хохот. Настоятельница Ляоюань с позеленевшим лицом проклинала Цюйфэя. Старый монах растолкал учеников, схватил мнимую монахиню за шиворот и принялся колотить.

— Проклятый ублюдок! Ты веселился, а я из-за тебя чуть не пропал! Сейчас же пойдем к начальнику уезда!

И он потащил Цюйфэя в ямынь. Отец Цюйфэя мигом понял, что сыну грозит суровое наказание, и стал умолять монаха:

— Уважаемый учитель, я был несправедлив и кругом не прав. Я отблагодарю тебя, не останусь в долгу, только сжалься над сыном, не тащи его к уездному! Как-никак, а ведь он был твоим учеником.

И он отбивал поклон за поклоном.

Но монах, претерпевший от старика столько обид и поношений, слушать ничего не хотел и продолжал тянуть Цюйфэя за собой. Стражник повел назад настоятельницу.

— Что такое, монах? Зачем ты привел обратно эту женщину? — удивился уездный начальник.

— Отец ты наш, это не женщина, а мой ученик Цюйфэй, переодетый женщиною!

— Что за наваждение! — засмеялся начальник уезда и приказал Цюйфэю выкладывать все начистоту.

Монашек не стал запираться и во всем признался. Начальник уезда вынес приговор: настоятельнице и беглому монаху дать по сорок палок, после чего Цюйфэя наказать по всей строгости закона, а бывшую настоятельницу продать в услужение, а чтобы другим было неповадно, надеть на обоих кангу, вычернить пол-лица краскою и в таком виде провести по городу; обитель Великого Блаженства разрушить до основания; старого монаха и родителей Цюйфэя за отсутствием вины отпустить с миром.

Старики словно языки проглотили. Размазывая по лицу слезы и утирая носы, они уцепились за кангу и вышли вместе с сыном из ямыня.

Это происшествие вызвало в городе большое волнение. Все жители, от мала до велика, сбежались посмотреть на преступников. А какой-то шутник успел мигом сложить песенку:

Жаль тебя, старик-монах:

Скрылся ученик-монах.

В женском платье жил без страха.

Не признали в нем монаха.

Объявился лжемонах,

И в беде уже монах.

Умер, думали, монах.

Оказалось, жив монах.

«Молодой монах в беде! —

Все кричали на суде. —

Бей монаха-старика —

Погубил ученика!»

Только в драке под конец

Обнаружился беглец.

Из-за юного монаха

Старичок дрожал от страха.

А монахини-блудницы

Не успели схорониться.

Родственники Хэ Дацина вместе с Третьим Куаем прибежали к госпоже Лу и сообщили ей о суде, о признании монахинь и приговоре уездного. Госпожа Лу едва не умерла от горя. В тот же вечер она приготовила гроб, одеяние для умершего и обратилась к начальнику уезда с просьбой допустить ее в опечатанную обитель. Тело Дацина переложили в новый гроб и выбрав подходящий день, предали земле на семейном кладбище.

Что еще осталось рассказать? Старая настоятельница обители Отрешения от Мирской Суеты умерла с голода, и староста с помощниками, сообщив о ее смерти начальнику уезда, похоронили старуху. А госпожа Лу, постоянно держа в памяти дурной пример своего мужа, который сгубил себя блудом, дала сыну самое строгое воспитание. Впоследствии сын ее получил ученую степень Сведущего в канонах[357] и должность помощника судьи провинции.

Завершим наш рассказ следующими стихами:

Среди «цветов» распутник жил,

В блаженстве ночи проводил,

Стать мотыльком он был готов,

Чтоб умереть среди цветов.

В закатный час и на заре

Смех не смолкал в монастыре.

Вот жизнь! И на небе святой

Во сне не видывал такой.

Слепая страсть!

О, как смешна

Она в любые времена!

Коварное сходство[358]

Неповторимы сердца,

Хотя повторимы лица.

Черты одного лица

Могут в другом повториться.

У этого слава глупца,

А этот — мудрец, и все же

Обличьем, как два близнеца,

Они друг на друга похожи.

Известно, что более всего люди отличаются друг от друга внешностью. В самом деле, могут ли быть похожи дети от разных родителей? Впрочем, возьмем даже братьев и сестер или даже близнецов — про них говорят, что они поразительно похожи, но приглядимся-ка повнимательнее — и мы увидим, что полного сходства между ними нет.

Тем более удивительно, что встречаются люди, чьи судьбы различны, а наружность совершенно одинакова. Конфуций, как гласят древние книги, очень походил на Ян Ху[359], и потому жители Куан спутали мудреца со злодеем. В пьесе о Чжоу Цзяне рассказывается, как он пожертвовал собою, чтобы спасти Чжао Шо[360], воспользовавшись своим сходством с другом. Так в первом случае злодей походил на мудреца, а во втором — человек низкого происхождения на знатного вельможу. И это совершенно необъяснимо.

В «Записках об озере Сиху» содержится удивительная история из времен династии Сун. Одной женщине благодаря редкостному ее сходству с высокой особой удалось обманом достигнуть почестей и богатства и наслаждаться благополучием более десяти лет, пока правда не выплыла наружу. Вот как это случилось.

В годы Умиротворения — Цзинкан[361] чжурчжэни подступили к Бяньляну. Императоры Хуэйцзун и Циньцзун были взяты в плен и сосланы на север вместе с женами и дочерьми. Среди сосланных была и принцесса Жоуфу — дочь императора Циньцзуна. Спустя некоторое время Гаоцзун перебрался на юг, провозгласил себя императором и объявил о начале годов Цзяньянь[362] — Созидающего Пламени.

На четвертом году правления Гаоцзуна во дворце неожиданно появилась молодая женщина, которая назвала себя принцессой Жоуфу. Она говорила, что бежала из плена, и требовала встречи с государем. Гаоцзун был в раздумий: ни одному из придворных, которых чжурчжэни угнали вместе с государями на север, не удалось вернуться обратно — как же могла вырваться из плена принцесса, с маленькими ножками, обутыми в туфельки, что изогнуты наподобие лука? И он повелел своим вельможам, которые служили при дворе еще в прежние времена, присмотреться к пришелице.

— Это несомненно она, — объявили вельможи.

Женщину расспрашивали о событиях, происходивших во дворце, и все в ее ответах было верно — она даже назвала по имени нескольких старых слуг, которых уже не было при дворе. Единственно, что вызывало недоумение, — это величина ее ног. Таких больших ног у принцессы быть не могло.

— Раньше у принцессы ноги были маленькие, а теперь словно бы выросли, — недоумевали служанки и решили открыть свои сомнения императору.

Гаоцзун строго спросил:

— Почему у тебя такие ноги?

Девушка горько заплакала.

— Эти смрадные бараны обращались с нами как со скотиною! Мне удалось бежать. Многие тысячи ли прошла я босиком, прежде чем добралась до родных мест. Разве я могла сохранить нежные свои ноги?

Растроганный ее словами, Гаоцзун пожаловал девушке звание старшей принцессы и выдал ее замуж за Гао Шици. Поэт Ван Лунси, вдохновленный этой историей, написал такие стихи:

Познала беду Лу Юань,

Когда у Пэнчэна шел бой.

Окрепла Восточная Цзинь —

С престолом в родстве Се Хунь.

Кто такая Лу Юань? Дочь ханьского государя Гаоди. Под городом Пэнчэн она потеряла своих близких, но потом снова их нашла. А Се Хунь — это зять цзиньского государя, женившийся на дочери императора Юаньди. Поэт вспомнил о них потому, что события их жизни напоминают бедствия и счастливое избавление, о которых мы сейчас рассказываем.

Итак, принцесса Жоуфу и ее супруг зажили в богатстве, славе, постоянно ощущая безмерное расположение императора Гаоцзуна.

Мать императора, старая госпожа Вэй, тоже оказалась в плену. Чжурчжэни потребовали за нее громадный выкуп, и государь много лет подряд слал на север золото и драгоценные камни, пока не выплатил все до конца. В знак высочайшего уважения к матери государь пожаловал ей титул государыни Ясной Гуманности. В годы Продленной Радости — Шаосин — на двенадцатом году был заключен мир, и императрица возвратилась из плена.

— Государыня, вас хочет видеть принцесса Жоуфу, — сказали ей.

— Что за вздор! — воскликнула госпожа Вэй в крайнем изумлении. — Принцесса умерла много лет назад, не перенеся тягот плена. Я сама видела ее на смертном ложе. Это какая-то самозванка.

Император тотчас приказал доставить мнимую принцессу в суд и допросить под пыткой. Не вынеся жестоких страданий, она призналась и рассказала всю правду.

— Я ворожея из Бяньляна. В смутные годы Цзинкан из дворца бежала одна прислужница. Увидев меня, она решила, что перед нею принцесса, и громко заплакала. Я удивилась и спросила, отчего она плачет. «Ты как две капли воды похожа на принцессу Жоуфу», — отвечала прислужница, и у меня тут же возник хитрый план. Я расспрашивала прислужницу о дворцовой жизни, и она каждый день рассказывала, а я все запоминала. Наконец, набравшись храбрости, я явилась во дворец и выдала себя за принцессу. Меня соблазняли почести и богатство, а разоблачения я и не боялась, и не ждала. Но вот неожиданно вернулась императрица, и я поняла, что моему благоденствию настал конец. Ничтожная достойна смерти.

Суд признал ворожею преступницей. О ее признании доложили императору.

— Подлая раба, она обманула самого государя! — воскликнул Гаоцзун в великом гневе и повелел немедленно казнить самозванку на городской площади, а все ее богатства передать в казну. Оказалось, что состояние, которое она собрала, принимая щедрые дары императора, составляет четыреста семьдесят тысяч связок монет.

Эта женщина понесла суровую кару, но ведь больше десяти лет она наслаждалась благами жизни, на которые не имела ни малейшего права, а все оттого, что необыкновенно походила на принцессу; даже дворцовые служанки признали в ней принцессу Жоуфу. Если бы не возвращение старой императрицы, никто никогда и не заподозрил бы никакого обмана. Разумеется, для нее было бы гораздо лучше не дожить до приезда старой государыни. Но Небо не терпит лжи, и правда в конце концов обнаружилась.

А сейчас мы вам расскажем, как однажды близкое сходство удивительным образом ввело в заблуждение суд и едва не стало причиною несправедливого решения. Но сперва послушайте стихи:

Порой не различит двух братьев

Глаз матери и глаз отца;

Бывает, и чужие люди

Как два похожи близнеца;

Как две жемчужины, похожи

Два человеческих лица.

Но люди только с виду схожи,

Различны души и сердца.

Рассказывают, что в годы Ваньли нынешней династии жили в деревне Суньтянь Сюнинского уезда Хуэйчжоуской области некие супруги Яо. У них росла единственная дочь Дичжу — Жемчужина. Девушка была прекрасна, как цветок или яшма, и в шестнадцать лет покоряла своей красотой всю округу. Родители жили в достатке и берегли дочку, словно драгоценность, баловали ее, как только могли. Когда же девушка вошла в возраст, они, сговорившись со свахою, отдали ее замуж за Пань Цзя из деревни Туньси.

Правильно говорится, что среди всего неверного в нашей жизни самое неверное — это слова свахи: у нее и Ши Чун станет беднее последнего нищего, а Фань Дань богаче любого богача[363]. Недаром же сложены стихи:

Слова прославят жениха,

Ославят жениха слова;

Молва красавиц создает,

Уродин создает молва.

Да, в речах свахи нечего искать хотя бы слова правды!

Пань и его родители принадлежали к старинной и хорошей, но обедневшей семье. Старики были почти без средств к существованию и жили главным образом на то, что выручал торговлею сын, часто уезжавший с товарами в дальние края. Вполне понятно, что им была нужна невестка крепкая и работящая, которая, как говорится, ведала бы колодцем и ступою. Сами они были люди непутевые, нравом оба отличались сварливым и жестоким и сыпали проклятиями по всякому поводу. Но родители Жемчужины ничего об этом не знали и, поверив словам свахи, отдали свое сокровище в «добрую семью».

Сам Пань Цзя характером обладал мягким и наружностью довольно привлекательной. Молодые полюбили друг друга, но Жемчужина часто плакала украдкой, страдая от несправедливых придирок свекра и свекрови. Пань Цзя знал, что печалит жену, и старался утешить ее ласковыми словами. Так прожили они два месяца. И вот однажды старый Пань набросился на сына с упреками:

— Что же, долго еще вы будете миловаться да прохлаждаться? Пора бы и за работу!

Что оставалось делать Пань Цзя? Он рассказал обо всем жене, и они оба проплакали целую ночь, а наутро старик приказал сыну собираться в путь. Жемчужина осталась одна. Она очень страдала от одиночества, и душа ее была полна печали. Ведь она привыкла к родительской ласке и еще совсем недавно попала в чужой дом, где все было так непонятно и враждебно! Тоска молодой женщины росла день ото дня. Свекровь и свекор без устали бранились.

— Ну и невестушка нам досталась! Подумаешь, неженка какая! От разлуки с муженьком заболела!

Мы уже говорили, что родители Жемчужины берегли дочку как зеницу ока и злые речи были ей совершенно непривычны. Но она ни разу не вступила в пререкания со стариками, молча терпела все обиды и лишь тайком проливала слезы.

Как-то раз она встала позднее обычного. Свекор и свекровь уже злобно бранились, требуя завтрака, и слушать не хотели никаких объяснений.

— Негодница! Только и знает, что есть да прятаться от работы! — кричал свекор. — Солнце вон уж как высоко, а она все спит! С такими замашками тебе только потаскушкой-певичкой быть! Стояла бы у ворот да заманивала молодых балбесов-распутников: не жизнь, а одно удовольствие! Но здесь ты законная супруга, изволь исполнять свой долг!

— Я из честной семьи! — возразила Жемчужина. — Может, я в чем-то и виновата, но за что вы так меня срамите?

И она заплакала, но кому было дело до ее огорчений и обид? Пришла ночь, Жемчужине не спалось. Чувство возмущения в ее груди все крепло и разрасталось. «Старый дурень, сколько пакостей наговорил! Нет, больше терпеть не стану, убегу домой и расскажу обо всем родителям. Пусть рассудят, можно ли так меня поносить. А заодно поживу несколько дней дома — хоть немного отдохну и успокоюсь».

Едва забрезжил рассвет, она накинула на неприбранные волосы платок и побежала к перевозу через реку.

В этот ранний час прохожие встречались редко, а на переправе и вовсе никого не было. Случилось так, что по реке плыл некто Ван Си, отъявленный бездельник и мастер всяческих темных дел. Он носил прозвище Снежного Червя, которое означало, что этому человеку не страшен ни голод, ни холод. Он-то как раз и подплывал к переправе на своем бамбуковом плоту, когда Жемчужина, на свое горе, появилась на берегу реки. Снежный Червь сразу смекнул, что с этой красоткой стряслась какая-то беда. Волосы ее растрепались, на щеках виднелись следы слез.

— Девица, тебе нужно на тот берег? — спросил Ван Си.

— Да, на тот берег.

— Прыгай на плот, только осторожнее, — сказал Ван Си, помогая ей спуститься на плот.

Оттолкнувшись шестом, Снежный Червь без промедления погнал свой плот в укромное место.

— Откуда ты? И куда идешь одна?

— К родителям, в Суньтянь. Высади меня на другом берегу. Дорогу я знаю, а об остальном не тревожься.

— Я смотрю, ты не причесана, глаза заплаканные, идешь ранним утром одна. Не иначе как случилось что-нибудь неладное. Расскажи мне все как есть — тогда и высажу тебя.

Что оставалось делать Жемчужине? Ведь кругом вода — не вырвешься, не убежишь! Плача, она стала рассказывать, как ее обидел свекор, пользуясь тем, что муж в отлучке. У Снежного Червя сразу же родился план.

— Если так, я тебя не перевезу — ты задумала недоброе, — объявил он. — Ты либо убежишь куда глаза глядят, либо наложишь на себя руки, а может быть, тебя и похитят по дороге! А кто тебя перевозил? Я! Вот и доказывай тогда свою правоту!

— Что ты говоришь! — воскликнула Жемчужина. — Куда это я побегу? Я же иду к родителям! А если бы я надумала покончить с собой, то не стала бы переправляться, а прямо утопилась у этого берега. Дорогу я хорошо знаю и нисколько не боюсь, что меня похитят.

— Нет, как хочешь, а я тебе не верю. Вот что мы сделаем: здесь рядом мой дом, подожди там немного, а я пока схожу к твоим родителям и скажу, чтобы кто-нибудь за тобою пришел. Так и тебе будет спокойно и мне.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — согласилась Жемчужина.

Как всякая женщина, она была легковерна и недальновидна. К тому же в ее положении спорить было нелепо. Решив, что Снежный Червь действительно тревожится за нее, она приняла его предложение. Они поднялись на берег, прошли по извилистой дороге, огибавшей заводь, и очутились возле дома. Ван Си провел случайную свою спутницу через одну дверь, другую, третью в самую дальнюю комнату дома, тихую и опрятно убранную.

Светлые окна,

Стулья расставлены в ряд.

Полог расшитый

Красками радует взгляд.

Вазы с цветами —

Тонок цветов аромат,

Свитки Чжимяня

В комнате тихой висят.

Новы циновки,

Столик стоит у стены,

Чайник да чашки

К случаю припасены.

С домом улитки

Схож этот крохотный дом,

Пусть небогат он,

С бедностью он не знаком.

Этот дом служил Ван Си ловушкою, в которую он заманивал женщин из хороших семей, чтобы потом, выдавая их за своих родственниц, свести с ними блудников — любителей «срывать цветы». Распутники вкушали здесь мимолетные, краткие удовольствия, но случалось, обосновывались и надолго, плененные красотою новой «родственницы». В любом случае Снежный Червь внакладе не оставался. Если женщина не находила постоянного поклонника и покровителя, Ван Си сговаривался с проезжим торговцем и за хорошие деньги продавал свою пленницу в певички. Подобными делами Ван Си занимался уже не первый год и Жемчужину привел к себе с той же самой целью.

Жемчужина выросла в достатке и дома привыкла к праздной жизни. Ей опротивели не только злые попреки свекра и свекрови, но и бесконечные хлопоты по хозяйству — стряпня, возня вокруг плиты, хождения по воду, у нее от этого только голова болела. Не удивительно, что чистая и уютная комната, куда привел ее Ван Си, сразу ей понравилась. Все страхи были мигом забыты. Видя, что гостья развеселилась, Ван Си очень обрадовался. В груди его родился любовный огонь, и он встал перед Жемчужиной на колени, прося ее любви.

— Опомнись — я дочь порядочных родителей! — вскричала Жемчужина и от возмущения переменилась в лице. — Ты просил, чтобы я подождала у тебя, пока ты сходишь к моим родителям, а на самом деле заманил меня к себе, чтобы опозорить меня! Но помни: если ты посмеешь ко мне прикоснуться, я наложу на себя руки!

С этими словами она схватила со стола железную пластину, которою снимали с лампы нагар, и приставила ее к своему горлу.

— Ну хорошо, успокойся, не трону я тебя! — испугался Ван Си.

Ну конечно, ведь он заманил сюда Жемчужину ради корысти, а не ради любовных утех и никак не хотел потерять выгодное дельце из-за случайного удовольствия. Получив отпор, он тут же смирился со своей неудачей и, как говорят, кинул свои игривые мысли за остров Яву. В другой части дома жила старуха сводня. Ван Си вошел к ней и сказал:

— Матушка Ван, посиди с этой красоткой, а я схожу к ее родителям.

Затем он вернулся к молодой женщине. Жемчужина объяснила ему, где живут ее мать с отцом, и назвала их имена.

— Попроси, чтобы они пришли за мной как можно скорее, и я щедро тебя отблагодарю, — сказала она.

Ван Си удалился. Спустя немного старуха Ван принесла тазик с водой для умывания, гребень и остальные принадлежности и велела гостье привести себя в порядок. Пока молодая женщина причесывалась, старуха молча стояла подле нее.

— Кто твои родители? Как ты попала сюда? — спросила она наконец.

Жемчужина со всеми подробностями рассказала ей о своем житье в доме мужа.

— Ах они злодеи! — с напускным негодованием воскликнула сводня и даже топнула ногой. — Ах они невежды! Такую красавицу — и чуть не загубили! Да еще бранились безо всякого стыда! Позор! Да и муженек твой тоже хорош! Как только ты с ним жила?

Выложив все, что накопилось у нее на душе, Жемчужина горько заплакала.

— Ну, а сейчас ты куда? — спросила старуха.

— Домой, к родителям. Расскажу им все и поживу у них, пока муж не вернется.

— А когда это будет?

— Мы с ним прожили всего два месяца. — Жемчужина снова заплакала. — Старик все ругал его, ругал, вот он и уехал в конце концов. А когда вернется, точно не знаю.

— Ах, проклятые! Такой цветочек заставляют страдать в одиночестве, да еще и бранятся! Ты уж не обижайся на старуху, но вот что я тебе скажу: поживешь ты у своих, а потом-то все равно придется возвращаться в дом свекра. На всю жизнь у родителей не спрячешься. Неужели ты согласна еще много лет терпеть помыкания этих пакостников?

— А что поделаешь? Видно, такая уж у меня судьба, — промолвила гостья.

— Послушайся меня, глупую, — и целый век будешь жить в радости и счастии.

— Что же вы мне посоветуете?

— Я часто встречаюсь с молодыми людьми из зажиточных и именитых семей. Среди них немало и красивых и ученых. Если тебе кто приглянется и ты его выберешь, шепни мне только словечко — и я все устрою сама. А уж он будет беречь тебя, словно великую драгоценность, и любить, как собственную душу. Есть станешь что захочется, наряжаться — как вздумается. Сама и пальчиком не шевельнешь: что ни прикажешь служанке, она тут же исполнит. Одним словом, будешь жить, как цветок. А не послушаешь меня — придется тебе свой век одной коротать, делать черную работу да слушать брань стариков.

Жемчужина была молода, неопытна и к тому же непривычна к житейским тяготам, а нравом, как и всякая женщина, отличалась нетвердым и непостоянным. Когда она слушала хитрые речи старухи, то невольно вспоминала многие унижения, которые ей довелось вытерпеть в доме мужа, и сердце ее дрогнуло. И тем не менее она была в нерешительности.

— Но если люди проведают, ведь я сгорю со стыда, — сказала она.

— В нашем доме посторонних не бывает. Место это потаенное: о нем не знают ни злые духи, ни добрые. Поживи с нами день-другой — на небо не захочется.

— А как же тот господин, который меня привел? Ведь он пошел за моими родителями…

— Это мой приемный сын! Неужели ты думаешь, он так глуп, чтоб идти к почтенным старым людям с недоброю вестью!

В это время в комнату вошел Ван Си.

— Ты сказал моим родителям, что я здесь? — спросила напуганная его внезапным появлением Жемчужина.

— Конечно, нет! Все это время я стоял здесь и слушал! И вот что я тебе скажу: не отвергай совета матушки Ван — и будешь счастлива и благополучна всю жизнь. А теперь решай.

— Что же мне решать? — вздохнула Жемчужина. — Все равно я попала в западню. Прошу вас только: сделайте все, как вы обещали.

— Зачем нам тебя обманывать? — сказала старуха. — Выберешь сама, кого захочешь. Здесь нужно обоюдное согласие.

Хитрые речи старухи рассеяли последние сомнения Жемчужины, и она, прельщенная удобством и красотою нового своего жилища, приняла предложение сводни. Как тут не вспомнить стихи:

Соблазнял монах девицу

Переехать в дом веселый:

«Будешь праздно жить и сытно —

Ни печалей, ни страданий».

Старуха Ван и Снежный Червь выказывали Жемчужине всяческое внимание и изо всех сил старались ей угодить. Захочет она чаю — несут чай, захочет воды — мигом появляется вода. Молодая женщина была довольна сверх всякой меры и забыла про все свои прежние огорчения.

Однажды Снежный Червь встретил некоего господина У из селения Шаншань того же уезда. Этот человек был несметно богат и ненасытно сластолюбив. В его доме постоянно вертелись всякие темные людишки, и не удивительно, что он был знаком с Ван Си.

— Ну как, было что-нибудь стоящее за последнее время? — осведомился У.

— Осмелюсь донести господину, что у меня в доме живет двоюродная племянница, молодая вдовушка. Редкая красавица и нового суженого еще не нашла. Как нарочно для вас! Только цена высокая.

— Как бы на нее взглянуть?

— Очень просто! Конечно, она очень застенчива — как всякая женщина из хорошей семьи, но я сейчас пойду домой и выведу ее во двор, тут вы и завернете к нам, словно бы ненароком.

Жемчужина сидела во внутренних комнатах, погрузившись в какие-то свои мысли.

— Вышла бы погулять. Что ты все дома да дома? — сказал ей Ван Си.

Эти слова услышала старуха Ван.

— И правда, — поддержала она Ван Си, — выйди хоть во двор.

Жемчужина послушалась и вышла из комнаты. Едва только она переступила порог, Ван Си закрыл за нею дверь.

— Матушка, может, мне лучше вернуться обратно? — промолвила девушка, опускаясь на скамейку.

— О чем ты тревожишься? Ты же знаешь, мы желаем нашей Жемчужине только добра. Потерпи немного — и счастье само придет в руки.

Не успела старуха договорить, как в ворота вошел гость. Как, вы думаете, был он одет? А вот послушайте:

Шляпа новая на нем

Золотым горит огнем.

Что за туфли — алый шелк!

А халат! Какая ткань!

Может, в дом Сун Юй пришел,

А быть может, сам Пань Ань?[364]

— Ван Си дома? — спросил гость, входя. Жемчужина в смятении вскочила с места и бросилась к дверям. Обнаружив, что Ван Си запер их на засов, она заметалась по двору, стараясь укрыться от взоров гостя. Тут появилась старая сводня.

— Ах, это вы, господин У! Отчего же вы не предупредили нас заранее, что придете? — вскричала она и, обернувшись к Жемчужине, продолжала: — Не бойся, это наш всегдашний покровитель. Господин У, познакомьтесь с нашей гостьей.

Богач У отвесил чинный поклон. Жемчужина приветствовала его ответным поклоном и украдкой взглянула на гостя. Он оказался молод, красив и статен и сразу же ей приглянулся. Гость в свою очередь осмотрел молодую женщину с головы до ног. Он обратил внимание, что она не пользуется румянами и что наряд ее прост, но изящен. Простотою и непринужденностью она сильно отличалась от накрашенных певичек, и господин У сразу это оценил, ведь он знал толк в женщинах, как мало кто иной.

— Госпожа, садитесь, пожалуйста, — проговорил он, ощутив сразу некую истому во всем теле.

Смущение не покидало Жемчужину — как-никак, а она была из порядочной семьи и не привыкла видеться с мужчинами.

— Пойдемте лучше в дом, — попросила она старуху Ван.

— Куда торопиться? — возразила старуха, но пошла следом за молодой женщиной.

Через короткое время она снова вышла к гостю.

— Ну что, господину понравилась наша красавица?

— Не скрою, матушка, она очаровательна! — отвечал господин У. — Устройте все как надо, и я вас щедро отблагодарю.

— Выкладывайте тысячу монет и забирайте ее себе.

— Отчего так много? Ведь она не какая-нибудь знаменитость из веселого дома!

— Но зато красавица какая! Вы можете сделать ее своей наложницей. Неужели она не стоит тысячу лянов?

— Деньги для меня ничего не значат. Но моя старшая жена любит измываться над всеми домочадцами, и я боюсь за женщину. Вот в чем трудность. Нет, взять ее с собою я не могу.

— Не беда! — возразила старуха. — Снимите особый домик, и будет у вас две старшие жены. Худо ли? Я слыхала на днях, что у Цзяна пустует дом с садом. Он хочет сдать его внаем. Если прикажете, я все разузнаю.

— Это, конечно, не так уж плохо, но придется отрядить особых слуг, чтобы они убирали и готовили, а это лишние хлопоты. Впрочем, это, конечно, мелочь, главное иное: опять-таки от жены не скроешь, а она поднимет такой шум, что и подумать страшно!

— Я, кажется, нашла выход. Давайте сговорные подарки и берите ее в жены, а жить с нею будете здесь. Прислуживать ей я берусь сама; вам останется только ежемесячно оплачивать все расходы. Вы живете у себя, а время от времени под каким-нибудь предлогом уезжаете и прямо к нам. Никто ничего знать не будет!

— Прекрасно! Прекрасно! — воскликнул господин У и радостно засмеялся.

Уговорились, что богач даст восемьсот лянов деньгами и подарков на двести лянов, всего тысячу лянов. Кроме того, он обещал каждый месяц десять лянов серебра — на расходы и за наем дома. Закончив переговоры, господин У поспешил домой за деньгами.

Старуха Ван вернулась к Жемчужине.

— Ну как, тебе понравился этот господин? — спросила старуха.

Вы помните, что Жемчужина, смущенная встречей с незнакомым мужчиной, убежала в дом. Скоро, однако же, она раскаялась в своей опрометчивой поспешности и, притаившись в укромном уголке, принялась разглядывать гостя. Разговаривая со старухой, господин У то и дело бросал взгляды на дверь — и не без умысла. Правда, он сидел довольно далеко и вдобавок видеть все его лицо целиком Жемчужина не могла, но, в общем, богач ей понравился.

— Кто он такой? — спросила Жемчужина.

— Он из семьи У, из селения Шаншань. Господин У первый богач среди своей родни. Недаром его зовут У Миллионщик. Ты ему очень понравилась, и он решил жениться на тебе. Но жить у него дома тебе будет неудобно, поэтому он хочет, чтобы ты осталась здесь. Что ты на это скажешь?

Жемчужина успела полюбить уютный дом Ван Си, да и господин У ей приглянулся, и она с большой радостью согласилась остаться.

— Здесь так здесь, но только, матушка, главное, чтобы никто ничего не знал, — попросила она.

— Что ты, что ты! Но и ты не рассказывай ему всей правды о себе. Скажи, что я твоя родственница, — и все. Пользуйся своей удачей и помалкивай.

Пока они так разговаривали, у дома Ван Си остановился паланкин господина У, за которым шли двое статных слуг с подарками.

— Когда свадьба? — спросил У, вручая старухе деньги.

— Когда скажете, господин, — отвечала старуха. — Хотите — ждите счастливого дня, хотите — можете обручиться хоть нынче вечером.

— Откладывать надолго незачем, но сегодня мне нельзя — меня ждут дома. Приеду завтра. А дома скажу, что еду в Ханчжоу воскурять благовония.

Любовное желание, охватившее господина У, было так горячо, что он не желал ждать ни единого мгновения. Но женитьба — важное событие, ее должно совершать в счастливый день, а богач исполнил все обряды наскоро, кое-как и тем навлек на себя немалые беды. Прошло всего лишь год или два, и счастье его развеялось как дым. Но об этом мы расскажем вам позже.

Итак, господин У отдал деньги и удалился, чтобы вернуться на следующий день и вкусить свое счастье. Старуха и Ван Си принялись подсчитывать барыши. Старая сводня, хихикая, протянула Жемчужине четыреста лянов:

— Поздравляю, дело благополучно сделано! Он дал восемьсот лянов. Вот твоя половина, а другая — нам за сватовство.

И она положила на стол перед обрадованной Жемчужиной белые блестящие слитки.

Постой, постой, рассказчик! Ты, видно, оговорился! Неужели мошенник и сводня согласились поделиться своими барышами? Ведь для них деньги все равно что кровь для мухи.

Нет, почтенные, тут был свой расчет! Они хотели показать гостье свою щедрость и тем приобрести ее доверие. Кроме того, хитрецы отлично понимали: раз Жемчужина живет у них, деньги никуда не денутся и рано или поздно застрянут у них же меж пальцев. А если оставить все себе, Жемчужина может рассказать господину У, он потребует деньги обратно, и выйдет большая неприятность. Нет, это был хитрый и ловкий план!

Богач У сдержал слово и на другой день явился, чтобы совершить брачные обряды. Он был одет еще наряднее, чем накануне, но пришел один, без свидетелей, дружек и музыкантов, чтобы никто не узнал его тайны. У велел Ван Си приготовить два праздничных стола с вином и позвать Жемчужину. Жемчужина вначале смущенно отказывалась, но затем была вынуждена выйти к столу. Сидела она совсем недолго и под каким-то предлогом снова ушла к себе в комнату, задула лампу и легла в постель. Дверь она оставила открытой.

— Она очень стеснительная, — сказала сводня. — Надо ее расшевелить.

Старуха взяла лампу и, освещая дорогу гостю, направилась к комнате Жемчужины. Лампа в спальне снова зажглась, и старуха удалилась, прикрыв за собой дверь. Господин У был достаточно искушен в любовных делах и прежде всего задвинул засов. Потом поднес лампу к постели, отдернул полог и заглянул внутрь. Жемчужина лежала, накрывшись с головою. Он не стал ее тревожить, тихо разделся, потушил лампу и скользнул под одеяло. Жемчужина вздохнула и вся сжалась в комочек. Господин У заворковал, словно голубь, сладко и нежно уговаривал новобрачную и наконец повернул ее к себе. Тут уже он не терял времени даром, и Жемчужина, дрожа всем телом, приняла его ласки. Любовные порывы господина У наполнили сердце молодой женщины сладостным упоением, а тело — счастливою истомой. С прежним мужем Жемчужина прожила всего два месяца. Пань Цзя не знал толку в любовном искусстве, и молодой жене так и не довелось вкусить всего удовольствия. Что же касается господина У, то он постиг все тайны этого искусства в домах ветра и луны, и Жемчужина жалела лишь об одном — что не встретила этого человека раньше.

Так во взаимных ласках молодожены провели всю ночь, а когда утром поднялись с постели, явились с поздравлениями Ван Си и старуха. Богач щедро наградил обоих. Господин У провел с Жемчужиной больше месяца. Затем он вернулся домой, но часто приходил и проводил с нею ночи такие же радостные, как первая. Но это уже к нашему рассказу прямого отношения не имеет.

Погоди, рассказчик! А как же свекор и свекровь? Разве исчезновение невестки нисколько их не обеспокоило? Чтобы ответить на ваш вопрос, уважаемые слушатели, сейчас снова вернемся к семейству Паней.

В день, когда Жемчужина убежала из дому, старики проснулись рано. Завтрак был не готов, и они решили, что невестка снова проспала. Они подошли к ее двери и, по своему обыкновению, принялись кричать. Ответа не было, и тогда свекровь открыла окно и заглянула внутрь. Кровать была пуста.

— Куда подевалась эта потаскушка? — выругалась старуха.

Она вернулась и рассказала мужу, что Жемчужины нет.

— Не иначе как убежала к своим родителям! Этого еще не хватало! — закричал старик и мигом бросился к перевозу.

Там он узнал, что рано поутру через реку и в самом деле переправлялась какая-то женщина.

— Это была твоя сноха, она переезжала на плоту, — сказал кто-то, узнавший Жемчужину в лицо.

— Вот мерзавка, какая строптивая! — воскликнул старый Пань. — Сделал ей вчера замечание, так она уже и родителям жаловаться! Пускай, негодяйка, там и остается — я за ней не побегу. Посмотрим, что будет дальше!

И он в ярости вернулся домой и рассказал обо всем своей старухе.

Прошло больше десяти дней. Родители Жемчужины, соскучившись по дочке, наготовили несколько коробов сластей и послали к Паням двух слуг за весточкой от дочери.

— Да вы в своем ли уме? Она уже десять дней как у вас! — сказал старик Пань.

— Что вы говорите! — воскликнули изумленные слуги. — Жемчужина больше двух месяцев живет у вас, и никто из наших за все это время здесь не бывал. Не могла же она вернуться домой одна! Родители тревожатся о ней и нарочно послали нас, чтобы ее проведать. А вы говорите, будто она у нас!

— Дело было так: я ее отчитал, она надулась и убежала. Ее видели на переправе. Куда еще она могла деться? Ясно, домой ушла.

— Нет, она не возвращалась, мы знаем точно.

— Видно, она что-то вам наболтала, и вы там порешили отдать ее за другого, вот и придумали эту хитрость! За весточкой пришли! Как бы не так!

— Нет, это вы хитрите и придумываете! Пропала-то она здесь, у вас! Что-то здесь нечисто! — вскричал один из посланцев.

— Ах вы наглые псы! — завопил старый Пань, услышав слово «нечисто». — Да я вас к суду притяну! Вы у меня не отвертитесь!

Дело принимало серьезный оборот. Оба посланца, не успев даже упомянуть про подарки, вскинули на плечи коромысла с коробами и поспешили обратно. Когда они подробно, ничего не пропуская, доложили обо всем старикам Яо, те перепугались и заплакали.

— Ой-ой-ой! Девочка наша дорогая! Неужели тебя сгубили эти злодеи?

Старики Яо решили жаловаться в суд и не откладывая обратились к опытному в судебных делах человеку, чтобы он составил прошение.

Со своей стороны, и старики Пани, твердо убежденные, что родители Жемчужины где-то спрятали свою дочь, подали встречный иск и тут же отправили гонца за сыном. Обе жалобы были приняты к рассмотрению. Начальник Сюнинского уезда Ли вызвал жалобщиков и обстоятельно их допросил, но те только упорно сваливали вину друг на друга. Уездный рассердился и приказал пытать старика Паня. Но старик стоял на своем.

— Сноху видели на переправе! — кричал он. — Если б она утонула, осталось бы тело! Они ее спрятали, а на меня клевещут!

— Да, пожалуй, верно, — сказал уездный. — Женщина исчезла больше десяти дней назад. Если бы она утонула, нашелся бы труп. Видимо, ее спрятали.

Он велел освободить Паня и пытать старого Яо.

— Наша дочь жила у них больше двух месяцев и ни разу нас не навестила. Если она на самом деле отправилась к нам, почему они никого не послали справиться о ней, ведь целых десять дней прошло, как она убежала! И потом, человек не иголка, его не спрячешь! Если б я ее где-то укрыл или же отдал за другого мужа, об этом хоть кто-нибудь, а прознал бы! Господин уездный, пожалуйста, расследуйте все как можно тщательнее.

— Тоже верно, — сказал уездный, подумав. — Человека не спрячешь, да и кому это на пользу? Скорее всего, она спуталась с любовником, да с ним вместе и убежала.

— Сноха моя — женщина ленивая и балованная, это верно, но ничего такого мы за нею не замечали. И держали мы ее в строгости, — заметил Пань.

— А может, ее похитили? Или она спряталась у каких-нибудь дальних родичей? Все может быть! — Начальник уезда обратился к старику Яо: — Это ты вырастил такую непутевую дочку, ты отец — ты и должен знать, где ее разыскивать! Вот и разыскивай вместе с сыщиками. Даю вам сроку пять дней!

Старика Паня и его сына отпустили на поруки, а старого Яо — под залог. Надо ли говорить, как тяжело было у него на душе: дочь потерял, да еще и обиду потерпел, и какую обиду! Старик роптал и на Небо и на Землю. Однако сидеть сложа руки было нельзя, и Яо расклеил объявления о пропаже дочери, обещая награду тому, кто ее найдет. Но по-прежнему о Жемчужине не было ни слуху ни духу.

Пань Цзя тоже искал жену. Он изъездил и исходил всю округу, но каждая поездка кончалась лишь новою жалобой на злокозненного Яо. Старик уже и не помнил, сколько раз его били палками в суде. Эта история взволновала весь Сюнинский уезд, о ней ходили самые удивительные толки и в городе, и в деревнях. Родичи Яо были уверены, что он ни в чем не виноват, но помочь ему ничем не могли. И вот как-то один из них, по имени Чжоу Шаоси, отправился по торговым делам в Цюйчжоу, что в провинции Чжэцзян. Прогуливаясь в квартале веселых домов, он обратил внимание на миловидную певичку, которая стояла у ворот заведения и улыбалась прохожим. Лицо ее показалось ему знакомым, и, присмотревшись, он пришел к выводу, что перед ним не кто иная, как Жемчужина. «Уж два года идет следствие, отец из-за нее под судом, а она, оказывается, вон где!» — подумал торговец и хотел было обратиться к певичке с вопросом, чтобы проверить свою догадку, но остановился. «Нет, так не годится! Вполне возможно, что она не захочет сказать правду. Я только спугну ее, и она убежит, ведь певичкам ничего не стоит сняться с места. Где ее тогда искать? Лучше сообщу ближайшим ее родственникам: пусть они сами сюда приедут и все выяснят».

В те времена области Цюйчжоу и Хуэйчжоу граничили одна с другою, но принадлежали к разным провинциям. Цюйчжоу входила в Чжэцзян, а Хуэйчжоу — в Южную Чжили. Обратный путь отнял у Чжоу Шаоси не много времени, и уже через несколько дней он рассказывал о своей неожиданной встрече старику Яо.

— Дело ясное, — сказал Яо, — наверное, повстречалась с дурным человеком, и он продал ее в веселое заведение.

Старик позвал своего сына Яо И и наказал ему ехать в Цюйчжоу выкупать сестру. Втайне от всех он вручил сыну больше ста лянов серебра, но, опасаясь, что хозяин заведения может не принять выкупа, обратился, по совету сведущих людей, в Сюнинскую уездную управу. Там он объяснил все как было и, задобрив кое-кого взяткой, получил бумагу с приказом взять Жемчужину под охрану. Теперь, в случае любых осложнений, можно было жаловаться властям. Вместе с Яо И в Цюйчжоу, исполняя просьбу старого Яо, снова выехал Чжоу Шаоси.

Чжоу Шаоси остановился у старого своего знакомца, с которым давно был связан делами, а Яо поместил в гостинице. Сразу вслед за тем, как они разложили свои вещи, Чжоу повел молодого человека к веселому дому, подле которого он видел ту певичку. На счастье, она снова стояла у ворот, и Яо сразу признал в ней свою младшую сестру. Несколько раз он окликнул Жемчужину детским ее именем, но певичка ничего не ответила и только улыбалась.

— Так и есть, это сестра, — сказал Яо торговцу. — Но почему она мне не ответила, когда я позвал ее? Неужели она так счастлива, что забыла даже родного брата?

— Ты ничего не понимаешь! Хозяева певичек — настоящие цепные псы, а твоя сестра попала сюда неизвестно какими путями, и содержатель заведения, как видно, строго-настрого запретил ей разглашать тайну.

— Как же мне с нею поговорить наедине?

— Очень просто! Ты уплатишь хозяину один лян и сообщишь, что хочешь провести с нею ночь. Купим вина, наймем паланкин — и можешь забирать ее к себе. Дома ты присмотришься к ней повнимательнее, и, если это Жемчужина, она сама тебе откроется. Тогда и будем думать, что делать дальше. А если не Жемчужина, поспишь с нею ночь, а наутро отпустишь.

— Верно, — согласился Яо И.

Чжоу Шаоси часто и подолгу бывал в этом городе и, как говорится, знал здесь все ходы и выходы. Он быстро нашел какого-то молодого бездельника, тот отнес деньги, и вот уже паланкин с певичкой остановился перед гостиницей. Чжоу Шаоси был почти уверен, что певичка — сестра Яо И, и рассудил, что лучше оставить их наедине. Сославшись на дела, он ушел, и Яо не стал его удерживать, хотя предстоящая встреча с сестрой внушала ему чувство некоторой неловкости. И вот из паланкина вышла очаровательная и прелестная певичка. Поистине верно сказано в стихах:

Сестра нашлась! — обрадовался он,

Глядит в глаза, надеждой окрылен.

Она решила: гость зовет меня,

И расцвела, улыбкою маня.

Он удивлен нелепою игрой:

Она не поздоровалась со мной,

А ведь пред нею брат ее родной.

И девушку сомнение берет:

Он паланкин не встретил у ворот,

Не скажет слова ей, не позовет.

Улыбаясь, певичка склонилась в церемонном поклоне. Яо И внимательно ее разглядывал. Никаких сомнений не оставалось — это была сестра. Он просил гостью садиться. Не решаясь сразу заговорить с нею как с сестрой, он сказал:

— Сестрица, из каких вы мест и как ваша уважаемая фамилия?

— Родом я отсюда, фамилия моя Чжэн, а имя — Юэ, что значит Лунная Богиня.

Выговор у нее был цюйчжоуский, да и голос совсем не такой, как у Жемчужины. И снова молодого человека взяло сомнение.

— А откуда приехали вы?

— Я приехал из Сюнинского уезда Хуэйчжоуской области. Моя фамилия Яо, я живу в деревне Суньтянь.

Он назвал отца, мать, перечислил всех предков до третьего колена, как если бы женщина его об этом расспрашивала: он считал, что, услышав это, сестра должна тотчас перед ним открыться.

— О, вы вспомнили даже прадедов и прабабок! Но ведь я не спрашивала о вашем происхождении! — засмеялась певичка, удивленная такой словоохотливостью.

Лицо Яо И залил яркий румянец. Он уже догадался, что перед ним не Жемчужина, а чужая женщина. Тем временем на столе появилось вино, и они выпили по нескольку чарок. От певички не укрылось, что хозяин как-то чересчур пристально ее разглядывает, и она сказала с легкою тревогой:

— Мы ведь с вами никогда прежде не встречались, кроме того единственного раза, когда вы с вашим другом прогуливались подле нашего дома? Я тогда сразу заметила, что, увидев меня, вы как будто пришли в замешательство. Мы с подружкой еще посмеялись над вами. Но теперь вы пригласили меня к себе и снова смотрите на меня так, словно у вас связано со мной какое-то тайное воспоминание. Объясните мне, пожалуйста, что это значит.

Яо И отвечал сбивчиво и невразумительно. Певичка, обладавшая быстрым умом и немалым опытом в обхождении с мужчинами, мигом смекнула, что за этим странным поведением должно скрываться что-то необычное, и продолжала свои расспросы.

— Это длинная история, пойдем сперва в постель, а потом поговорим, — сказал Яо И.

Они сняли одежды и отдались чувствам. Когда обычное совершилось, Лунная Богиня снова задала прежний вопрос, и юноше пришлось рассказать о том, что произошло у них в семье.

— Ты удивительно похожа на сестру, и под предлогом этого свидания я решил выведать у тебя правду. Оказывается, я ошибся, — закончил он свой рассказ.

— Неужели так похожа?

— Ну просто одно лицо! Только в манерах какое-то неуловимое различие. Впрочем, этого не заметит никто, кроме близких родственников, да и то лишь тогда, если ты целыми днями будешь у них перед глазами и они нарочно начнут присматриваться. Вы до того похожи, что даже я обознался! Единственное, что меня смутило, это твой выговор.

— Если так, так я и в самом деле стану твоей меньшей сестрой.

— Что еще за шутки?

— Никакая это не шутка. Сейчас мы все обсудим. У тебя исчезла сестра. Из-за этого началось судебное дело, которому не будет конца, пока она не найдется. Теперь я скажу о себе. Я происхожу из хорошей семьи. Прежде я жила в наложницах у сюцая Цзяна, но пришлась не по вкусу его жене. Сюцай, забыв о справедливости и погнавшись за наживой, продал меня в заведение матушки Чжэн. Хозяйка и проклятый содержатель — угуй истязают меня по любому самому ничтожному поводу. Я давно хочу убежать, а теперь уже и силы не осталось терпеть. Мы пойдем к властям, и ты объявишь, что я твоя пропавшая сестра, а я скажу, что ты мой брат. Я вырвусь на свободу и отомщу моим мучителям, а ты завершишь судебное дело. Таким образом, мы оба окажемся в выигрыше.

— Все это верно, но выговор-то у тебя другой. Если ты будешь жить с нами, родные в конце концов догадаются. Вот в чем хитрость!

— Нет, главное — это наружность, ни на что другое люди внимания не обращают. К тому же выговор может и перемениться! Твоя сестра пропала два года назад. Если бы это время она прожила в Цюйчжоу, кто знает, не говорила ли бы она теперь точь-в-точь как я? Пока мы будем ждать решения суда, пройдет немалый срок, а я буду с тобой и немного приучусь говорить по-вашему. О родственниках пока не думай, успеешь еще про них рассказать.

Яо И хорошо понимал, как важно для семьи закончить судебное дело, и, поразмыслив над предложением певички, решил, что затея эта вполне осуществимая.

— Я привез с собою приказ взять сестру под охрану. Если я заявлю властям, хозяева отпустят тебя немедленно. Тут никаких трудностей не будет. Но только запомни: ты должна твердо стоять на одном, чтобы наши показания не расходились.

— Не беспокойся! Ведь я сама хочу вырваться отсюда, а второго такого случая, как этот, едва ли дождусь. Меня беспокоит только одно: что за человек муж твоей сестры и придется ли мне с ним жить?

— Он торговец, человек молодой и порядочный простак. Если захочешь, пойдешь к нему — как сама надумаешь.

— Пожалуй что и захочу. Я буду женой, а не какой-то там наложницей, как прежде у сюцая. Во всяком случае, это лучше, чем оставаться в певичках.

И они поклялись, что будут действовать согласно и не выдадут друг друга, а если кто из двоих раскроет тайну — да подвергнется справедливому возмездию духов. Взаимная клятва наполнила радостью их сердца, и в груди снова вспыхнул любовный огонь. Они обнялись и проспали до самого рассвета.

Утром Яо И, вскочив с постели и наспех причесавшись, побежал к Чжоу Шаоси.

— Это действительно моя сестра, — сказал он, скрыв от родича правду. — Что нам делать?

— Хозяйка, мне кажется, едва ли согласится принять выкуп: владельцы подобных заведений все такие грубияны и невежи… Лучше я сговорюсь кое с кем из наших земляков, и мы все вместе подадим прошение правителю области: пожалуемся, что девушку из хорошей семьи обманом завлекли в веселое заведение, а приказ, который ты привез, подтвердит и подкрепит нашу жалобу. После этого ее, конечно, тут же отпустят из заведения. Только вот что: пошли хозяйке еще несколько лянов серебра и скажи, что оставляешь певичку у себя еще дня на два, на три. А иначе как бы хозяйка не всполошилась раньше времени. Мы ж за эти дни успеем завершить все дела.

Яо И согласился. Чжоу обошел нескольких земляков, и они вместе с Яо И отправились в областную управу и там все рассказали. Яо И предъявил приказ уездных властей, и правитель области распорядился немедленно привести к нему хозяйку веселого заведения и угуя. Явилась в суд и певичка. Она опознала брата, Яо И опознал свою младшую сестру, а Чжоу Шаоси и несколько земляков из Хуэйчжоу, которые видали Жемчужину в доме ее отца, все в один голос подтвердили: «Это она!» Содержатель — угуй, не понимая толком, что происходит, недовольно заворчал.

— Молчать, пока тебя не спрашивают, — строго приказал правитель области, но потом приступил к допросу: — Отвечай, где ты похитил эту женщину?

— Она была наложницей сюцая Цзяна, — признался угуй, не смея обманывать правителя. — Но я ее не похитил, а купил за восемьдесят лянов. Это истинная правда.

Правитель велел привести сюцая Цзяна, а тот, узнав об опасности, поспешил скрыться, и тогда правитель дал разрешение Яо И выкупить сестру за сорок лянов серебра и увезти ее домой. Угуй был наказан за покупку женщины из порядочной семьи. Не избежал кары и сюцай Цзян. Правитель области обратился к высшим властям с просьбою лишить его звания сюцая.

Итак, злоключения певички Чжэн, по-видимому, счастливо завершились, и Яо И, очень довольный таким оборотом дела, увез ее к себе в гостиницу. Спустя немного времени в ямыне составили все нужные бумаги, молодой Яо внес в казну сорок лянов, причитавшихся хозяйке заведения, и оплатил все мелкие издержки, связанные с ведением судебного дела. Теперь можно было трогаться в путь.

Следует вам знать, что все это время Яо и певичка проводили ночи вместе, как супруги, хотя для посторонних они оставались братом и сестрой. Лежа на одной подушке, они говорили без умолку, и Яо И успел во всех подробностях рассказать «сестре» об их семье. И вот наступил день, когда они приехали в Суньтянь. Земляки, увидев брата с сестрою, захлопали от радости в ладоши.

— Как хорошо! — кричали они. — Теперь-то уж этой затянувшейся тяжбе конец!

Кто-то успел предупредить стариков Яо, и они выбежали навстречу сыну и дочери. Лунная Богиня непринужденно вошла в дом и поздоровалась с родителями, как наставлял ее Яо И. Жизнь в веселом заведении приучила певичку надевать любую личину. Сегодняшняя ее игра была безупречна!

— Дочка! Где же ты пропадала целых два года? Я здесь чуть не умер от огорчения! — сказал старый Яо.

Лунная Богиня сделала вид, что она тронута до глубины души, и зарыдала.

— Отец! Матушка! Я так беспокоилась о вашем здоровье!

— За эти два года у тебя даже голос переменился, — заметил старик.

А матушка Яо промолвила:

— Какие у тебя длинные ноги, раньше таких не было.

И все снова заплакали.

Лунная Богиня до того походила на Жемчужину, что у старика Яо не возникло никаких подозрений. Старик был измучен следствием, которое тянулось вот уже два года, и теперь, когда дочь нашлась, у него словно камень с души свалился. Ему и в голову не приходило разглядывать дочь с суровой придирчивостью. Кроме того, он знал, что ее выкупили из веселого заведения; расспрашивать Жемчужину о ее житье было неловко.

Едва дождавшись следующего дня, старик велел сыну идти вместе с сестрою в суд. Когда начальник уезда открыл присутствие, ему доложили, что Жемчужина отыскалась. Уездный и сам догадывался об этом — как-никак судебное дело тянулось вот уже два года.

— Кто этот человек, который тебя похитил? — спросил он певичку.

— Я не знаю ни его фамилии, ни имени. Он меня сразу продал в наложницы сюцаю Цзяну из Цюйчжоу, а от него я попала в веселое заведение. Где сейчас этот похититель и где сюцай, я не могу сказать.

Уездный знал, что вести расследование в чужой провинции чрезвычайно трудно. Разумнее было закончить и закрыть дело без промедления, не пытаясь проникнуть в самые сокровенные его глубины. Начальник уезда велел вызвать Пань Цзя и его родителей, чтобы они забрали молодую женщину к себе.

— Хороша невестка! — забурчала старуха Пань, едва войдя в присутственную залу. — Сколько времени пропадала неизвестно где!

А Пань Цзя закричал радостно:

— Наконец-то мы свиделись! Прости нам все огорчения, которые мы тебе причинили.

Муж и его родители опознали Жемчужину, и Пань Цзя повел ее домой. Как только обе семьи вышли из ворот управы, они принялись сокрушаться о прошлых своих безрассудствах. Все были рады, что судебное дело наконец завершилось.

На другое утро, когда начальник уезда приступил к занятиям и, как ему казалось, в последний раз взялся за дело Пань Цзя, внезапно появился сам Пань Цзя собственною персоной.

— Господин начальник, — воскликнул молодой человек. — Оказывается, вчера я получил не свою жену!

— Подлый кляузник! — закричал уездный в гневе. — Все тебе неймется! Мало ты пакостей наделал своему тестю?

И уездный велел своим прислужникам немедленно наказать ябедника десятью палочными ударами.

— Без вины страдаю! Без вины! — кричал под палками Пань.

— Молчать! В сопроводительной бумаге из Цюйчжоу все сказано совершенно ясно! Твой шурин сам ее привез! Я уже не говорю о родителях, которые узнали и приняли свою дочь, но ведь ты сам вместе со своими стариками опознал ее в суде и увел домой!

— Ничтожный в своей жалобе требовал свою жену, а не чужую! А нынешней ночью я убедился, что это не моя жена, а чужая! Чужая мне не нужна, и вы, господин уездный начальник, не требуйте от меня, чтобы я ее принял. Если же меня заставляют белое признавать черным, а черное белым, лучше я вовсе откажусь от жены!

— Да с чего ты взял, что это не твоя жена?

— Обличьем они и правда очень похожи, но в сокровенном общении со мною моя жена была совсем не такая.

— Дурень ты, дурень! Она два года была в певичках, откуда в ней теперь девичья стыдливость?

— Господин, не в этом одном дело! У нее и выговор не тот, и тайные, неудобь сказуемые места совсем, совсем другие! Мне-то все ясно, но вам как объяснить? Была бы это моя жена, я бы от радости себя не помнил! Ведь я все время ждал ее, хотя мы и двух месяцев с ней вместе не прожили. Зачем бы я стал вас обманывать и зря мутить воду? Господин начальник, расследуйте все до конца и решите по справедливости!

Начальник уезда был совершенно сбит с толку. Он чувствовал, что Пань не лжет, но признаться в своей ошибке не хотел.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Главное — не горячись, потерпи еще немного. Ни родителям, ни родичам не говори ни слова. Я уже знаю, что делать.

Начальник приказал повсюду расклеить объявления о том, что в такой-то день Жемчужина была найдена и предстала перед властями, что обе тяжущиеся стороны отказались от своих жалоб и дело предано забвению. Но одновременно уездный распорядился, чтобы десять сыщиков разъехались повсюду на поиски пропавшей. Им велено было следить, не откроются ли после расклейки объявлений какие-нибудь новые и знаменательные обстоятельства; обо всяком, кто внушит хоть мало-мальское подозрение, надлежало немедленно сообщить властям. Щедрая награда ждала того, кому удалось бы напасть на правильный след.

Но тут мы прервем наш рассказ о поисках и о сыщиках и вернемся к Жемчужине. Она прожила с богачом У около двух лет. В конце концов в семье господина У проведали о его забавах и стали чинить ему всяческие препятствия каждый раз, как он собирался выйти из дома. Все реже и реже посещал он теперь свою возлюбленную. Как-то Жемчужине понадобилась девчонка для услуг. Она сказала об этом господину У, а тот в свою очередь Снежному Червю. Ван Си, однако же, как вы помните, привык похищать молодых женщин, а не нанимать за деньги: он решил просто-напросто украсть чужую служанку. У него уже была на примете служанка из семьи Ван Жулуаня, обитавшей в Шэсяньском уезде. Девушка часто ходила к ручью стирать белье, и теперь, после разговора с господином У, Ван Си об этом вспомнил.

Как раз в эти дни расклеили объявление, о котором мы говорили, и Ван Си, проходя мимо уездной управы, услыхал, как его читали. «Нашли все-таки эту Жемчужину!» — раздавались голоса. Снежный Червь быстро вернулся домой, чтобы сообщить новость старухе Ван.

— Не знаю, кто выдал себя за Жемчужину, но теперь она полностью в наших руках! — сказал он.

Старуха не поверила. Она хотела увидеть объявление собственными глазами. Они вместе пошли к управе, и сводня убедилась, что Ван Си не солгал. Быстро размахивая руками, он стал объяснять старухе, что написано в объявлении. Это не укрылось от внимания сыщика, который стоял поодаль. Оживленная беседа у объявления показалась ему подозрительной, и, когда Ван Си со своднею пошли восвояси, он двинулся за ними следом… По пути он подслушал, как кто-то из двоих тихо сказал другому:

— Вот удача так удача! Теперь можно спать спокойно!

— Ловко вы обделали это дельце! — взревел сыщик, неожиданно вырастая перед ними. — Но теперь все вышло наружу! Теперь никуда не скроетесь!

— Нечего меня пугать! — отвечал Снежный Червь. Он был еле жив от страха, но изо всех сил старался сохранить спокойный и храбрый вид. — Зайдем в харчевню, там поговорим.

Они поднялись во второй этаж и заняли место за столиком. Снежный Червь пошел заказать еду и… исчез. Сыщик и старуха долго сидели в ожидании вина и закусок, а слуга все не подходил. Наконец сыщик спустился вниз — оказалось, что Ван Си давным-давно убежал.

— Сейчас же веду тебя в суд! — рявкнул сыщик и начал вязать старухе руки.

Сводня упала на колени.

— Пощади, господин чиновник! — взмолилась она. — Пойдем ко мне, я дам тебе денег!

Они подошли к дому, и старуха постучалась. Сыщик, конечно, не знал ничего достоверного об их злодеяниях, но поведение их подле управы было несколько странным. Сперва он думал лишь припугнуть эту парочку. Теперь, когда Ван Си исчез, он твердо решил не упустить хотя бы старуху. Дверь открыла Жемчужина. «Что такое! Ведь это та самая женщина, которую привезли из Цюйчжоу! — подумал оторопевший сыщик. — Теперь понятно: вот она где, настоящая Жемчужина!» Боясь, как бы старуха не заметила его радости, сыщик наскоро выпил чаю и, получив деньги, тут же удалился. Сводня решила, что все обошлось, и успокоилась. Однако на другое утро сыщик доложил обо всем начальнику уезда, и тот приказал десяти стражникам немедленно арестовать старуху. Словно волки или тигры, бросились стражники выполнять строгий приказ. С оглушительными криками ворвались они в дом Ван Си, но старуха Ван была уже мертва — она успела повеситься на балке. Стражники притащили Жемчужину в уездную управу.

— Снова она? — не поверил своим глазам уездный. Он велел безотлагательно доставить в управу Пань Цзя и его жену. Когда две женщины встали рядом, оказалось невозможным отличить одну от другой. Уездный растерялся и велел Паню самому определить, которая из них его жена. Пань Цзя обменялся с одной из женщин несколькими словами, и уездный начальник понял, кто настоящая Жемчужина. Он приступил к допросу. Жемчужина рассказала с самого начала, как ее похитил Ван Си.

— А как зовут твоего обольстителя и сожителя? — спросил начальник.

— Я не знаю, — ответила Жемчужина.

Она любила господина У и потому не хотела называть его имени.

Начальник уезда принялся допрашивать вторую женщину.

— Меня зовут Чжэн, — показала певичка. — Молодой Яо сказал, что я очень похожа на его сестру, и мы, посоветовавшись меж собою, решились на обман. Я хотела отомстить своим врагам, а он заботился о том, как бы кончить это злополучное судебное дело.

Начальник уезда отдал распоряжение арестовать Ван Си, но того уже и след простыл. В ямыне составили особый приказ искать преступника повсюду и доставить его в уездную управу.

Между тем, убежав из харчевни, Ван Си повстречал своего приятеля Чэн Цзиня, и они вместе не теряя времени двинулись в уезд Шэсянь. Здесь они быстро отыскали служанку Ван Жулуаня. По своему обыкновению, она была у ручья и мыла ноги.

— Смотри-ка, моя служанка, которая от меня сбежала, — крикнул Ван Си. — Вот ты, оказывается, где!

Мошенники связали девушку и потащили на свой плот. Служанка отчаянно кричала, Ван Си попытался заткнуть ей рукавом рот, но та не унималась. Тогда Чэн Цзинь схватил ее за горло, но, видимо, стиснул чересчур сильно, и девушка мигом испустила дух. Пока шла эта борьба, успели сбежаться окрестные жители. Преступников схватили и потащили в управу. Начальник Шэсяньского уезда приговорил Чэн Цзиня к повешению, а Ван Си — к ссылке в военное поселение. Но когда злодеев доставили в областную управу, в зале суда как раз находилась Жемчужина.

— Это же Ван Си! — закричала она во весь голос.

Правитель области Лян, человек очень справедливый, взглянул на бумаги из обоих уездов — имя Ван Си значилось и в той, и в другой. Правитель сильно разгневался.

— Этот Ван Си — опасный преступник, — сказал он. — Ссылки ему будет мало!

И он велел прислужникам дать негодяю шестьдесят палок, и Ван Си околел под ударами.

Жемчужина возвратилась к своему мужу. Лунную Богиню правитель постановил продать в певички, а Яо И за похищение женщины из веселого заведения и обман властей приговорил к ссылке и солдатской службе. Зато имя богача У даже упомянуто не было. Богач имел великое множество друзей, приятелей и благожелателей и сумел задобрить взятками всех начальников, от крупных до самых мелких, что же касается Пань Цзя, то он, получив обратно жену, был совершенно доволен.

Молодому Яо И назначили место ссылки и разрешили взять с собою жену. Молодой человек, однако ж, был холост, и Лунная Богиня сказала, проливая слезы:

— Это я втянула его в беду, я затеяла весь этот обман, потому что хотела вырваться из заведения. Но теперь я уеду с ним, хотя бы это стоило мне жизни!

Узнав об этом, старый Яо решил ради сына выкупить певичку. Он подослал какого-то человека, который от своего имени внес деньги в казну. Лунная Богиня переменила фамилию и отправилась в ссылку женою Яо И. Через какой-то срок было объявлено прощение преступникам, и Яо с Лунной Богинею вернулись в родные края и продолжали жить вместе как добрые супруги.

Эту занятную историю о сходстве двух женщин рассказывают в Хуэйчжоу и по сей день.

Они из праведных семей,

Но горе встретили в пути;

Утраченную чистоту

Сумели снова обрести.

Как сестры схожие лицом,

В несчастье родственны своем…

Читатель, видно, неспроста

Судьбу по лицам узнаем.

Возвращенная драгоценность[365]

Могучий страж был у Яньских врат[366],

герой врата У[367] охранял.

В древней цитре[368] сокрыт свинец,

во чреве рыбы — кинжал.

Безмерно добр благородный муж[369],

и смерть за него легка.

Сможешь Тайшань, как пушинку, смести,

хоть страшно она высока.

В годы правления танского государя Дэцзуна[370] жил один сюцай по фамилии Линь, а по имени Цзи или Шаньфу, уроженец Наньцзяньского округа. Человек одаренный и широко начитанный равно в поэзии и прозе, он, как говорится, проник в тайны всех Девяти Канонов и Трех Историй[371]. В годы, о которых сейчас пойдет речь, этот примерный и настойчивый юноша постигал науки в Великом Училище[372], но из-за болезни своей матушки получил разрешение на время вернуться домой, чтобы ухаживать за больной. Недуг ее, однако, все не проходил, а ему уже пора было возвращаться. Он простился со своей родительницей, а также с родными и соседями и в сопровождении слуги Ван Цзи (тот нес его пожитки) отправился в дальний путь. Окрестные виды, которые он встречал по дороге, достойны того, чтобы их воспеть в стихах:

Бредешь по горам,

по густым лесам —

Песнь дровосека разносится там,

летит с небесных высот.

Переправой речной

проходишь порой —

Слышен рыб разговор немой

в глубинах туманных вод.

Если деревню встретишь в пути,

Спешишь на сельский рынок зайти.

Смутно виднеются вдалеке

ивы и старый вяз.

Густые кроны надежно укрыли

стройные башни от глаз.

В полях среди облетевших цветов

громко птицы поют.

Как не понять, что в этих местах

люди нашли приют.

Куда ни взглянешь — прекрасный вид,

природа радует взор.

Дороге моей не видно конца —

безграничен земной простор.

Как говорится в подобных случаях, путники закусывали, когда их мучил голод, и пили, когда одолевала жажда; ночью они останавливались на постой, а утром снова отправлялись в путь; ну а коли прерывалась дорога — в лодку садились и плыли. Не знаю, сколько прошло времени, только однажды под вечер они оказались в округе Цайчжоу[373]. Смотрят — и видят:

Землю туман укрыл

на многие ли окрест.

Но ярко сияют звезды

со всех Девяти Небес[374].

В округе не счесть постоялых дворов —

путников ждут они.

В святых семиярусных ступах

светят ночные огни.

Крыльев взмах —

птица впотьмах

Укрыться на ночь спешит

в густых зеленых ветвях.

Быстр и легок

пятицветный челнок.

Последние всплески весла —

берег уже недалек.

С ближних пастбищ гонит пастух

крестьянский скот на ночлег,

Окончив лов, спешат по домам

рыбаки трех окрестных рек.

Много купцов

из разных краев.

Крестьяне в дома их зовут ночевать,

пищу сулят и кров.

Чуть только восход —

рожок запоет,

Новый день возвещая,

в дорогу зовет.

Путники заметили постоялый двор, в котором можно было найти приют на ночь. Гостиничный слуга проводил их в просторную комнату, где Ван Цзи сложил скарб — коромысло с узлами. Уставший сюцай потребовал горячей воды для омовения ног, после чего вместе с своим челядинцем совершил вечернюю трапезу и сел отдохнуть, а потом велел Ван Цзи зажечь огонь и готовить постель — ведь поутру надо было снова трогаться в путь. Ван Цзи, застелив хозяину ложе, улегся подле него на полу и сразу же уснул. Сюцай стал раздеваться, собираясь последовать его примеру. Улегся — и тотчас почувствовал какое-то неудобство, будто что-то ему мешает. Где же тут заснешь? Лампа, прикрепленная на стене, продолжала мерцать. Юноша, поднявшись с ложа, откинул циновку и под ней обнаружил матерчатую сумку. Развязал — и видит внутри парчовый мешочек, а в нем кучка жемчужин, пересчитал их — целая сотня. Сюцай положил их в дорожный сундучок и снова улегся.

Забрезжил рассвет.

Ранний туман опустился

Степь едва розовеет

в первых лучах зари.

Крестьяне с мотыгами

выходят в поля.

Меркнет луны сиянье,

окутана тьмой земля.

Ткачиха уже проснулась —

челнок на станке стучит.

Трепещет небесный полог —

солнце-ворон вот-вот взлетит.

Спит пастушонок,

позабыв, что вставать пора.

Торопятся женщины —

шелкопрядов кормят с утра.

Пес дровосека играет у хижины —

слышен лай за версту.

Сладко дремлет отшельник-монах

в своем отдаленном скиту.

Рассвело. Сюцай встал с постели и умылся. Ван Цзи принялся складывать пожитки, а Линь вышел из комнаты, чтобы найти хозяина.

— Кто передо мной спал в этой комнате? — спросил он.

— Какой-то богатый купец, — ответствовал хозяин постоялого двора и назвал имя.

— Как? — воскликнул юноша в удивлении. — Да это же мой старый друг! Какая жалость, что мы разминулись! — И, взглянув как-то по-особенному на хозяина, добавил: — Если он снова появится здесь, вели ему ехать в столицу. Скажи, что сюцай Линь Цзи, он же Линь Шаньфу, проживает сейчас при Училище в помещении Гуаньдаочжай — Кабинете Проникновения в Истину. Непременно скажи ему, не забудь!

Он заплатил деньги за постой и, простившись, пошел вслед за слугой, который с узлами на коромысле был уже где-то впереди. Всю дорогу сюцай с беспокойством думал о том, что хозяин может забыть о его наставлении, а потому приказал челядинцу на стенах домов, мимо которых они проходили, наклеить такие записки: «Я, Линь Цзи из Цзяньнаня, науку проходящий в столичном Училище, сообщаю своему другу Юань Чжу (Кругложемчужному), что он может найти меня в Кабинете Проникновения в Истину. Такой-то день и месяц такого-то года».

Через несколько дней сюцай был уже в Училище, где, отметив, как это было положено, свое прибытие после отпуска, сразу же приступил к занятиям.

Надо вам знать, что мешочек с драгоценностями, как оказалось, оставил один богатый купец по фамилии Чжан. Пропажу он обнаружил на торге, куда приехал продавать жемчуг, и пришел в ужас.

— Горе! Горе! — закричал он дурным голосом. — Сколько труда я положил, чтобы за долгие годы собрать этот жемчуг, и вот на тебе — все потерял! Что скажу я жене, своим детям? Они ни за что не поверят! — Купец стал вспоминать, где его угораздило потерять драгоценности, но так и не припомнил. Тогда он решил пройти старым путем и расспросить на постоялых дворах да в гостиницах. Нашел он и то заведение, где останавливался Линь. Спросил о пропаже гостиничного слугу.

— Ничего об этом я не знаю, — ответил слуга.

Купец обратился с таким же вопросом к хозяину:

— Скажи, кто после меня ночевал в той комнате?

— Ах! Запамятовал совсем! — воскликнул хозяин. — Как вы ушли, поселился здесь один молодой господин. Проспал ночь, а поутру снова двинулся в путь. Перед уходом он сказал мне, что если кто-то будет о нем спрашивать, то пусть ищут его в столичном Училище — в помещении, которое зовется Гуаньдаочжай. А кличут его будто бы Линь Цзи.

Такой ответ показался купцу странным, но он промолчал, а про себя подумал: «А может, этот человек и подобрал мой жемчуг?»

Он тотчас покинул постоялый двор и поспешил в столицу. По пути заметил несколько объявлений, в которых упоминался Кругложемчужный, и это вселило в сердце торговца надежду. Быстро ли, долго ли, но он добрался наконец до стольного града и, не отдохнув с пути, тут же пошел искать Училище. Напротив ворот стояла чайная.

Письмена на вывеске у двери,

Занавешен бумажным пологом вход.

Знаменитые свитки на стенах внутри —

Те, что У Даоцзы рисовал[375],

каждый их узнает.

Здесь свежий чай путника ждет.

Только в горах Ванчуаньцзы

этот чай знаменитый растет.

Торговец присел на скамью, собираясь испить ароматного напитка. К нему подошел слуга — разливатель чая.

— Любезный, не знаешь ли ты Линя, ученого мужа? — спросил купец.

— А как его имя?.. С такой фамилией много людей!

— Он живет в помещении Гуаньдаочжай, а зовут его будто бы Линь Цзи.

— Ах, этот?.. Муж отменно хороший!

Эти слова вселяли надежду.

— Мы приятели с ним, но давно не встречались, потому как много лет назад разъехались в разные стороны. Боюсь, сейчас не узнаю его в лицо! Покажи мне, когда появится!

Не успел он это сказать, как слуга шепнул:

— А вот и он — из своего жилища выходит! Сей час он зайдет к нам в чайную и снимет свое платье ученого. Так бывает всегда!

И действительно, молодой сюцай, едва войдя в чайное заведение, снял шляпу и куртку. Купец, до этого времени не решавшийся к нему приблизиться, сейчас подошел и отвесил церемонный поклон. Сюцай удивился такой почтительности незнакомого человека, в глазах которого он заметил слезы. Сюцай предложил ему сесть, и купец, присев рядом, принялся рассказывать о своей пропаже. Его речь прерывалась рыданиями.

— Не тревожьтесь! — успокоил его Линь. — Сума находится у меня, только вы объясните, что в ней спрятано.

— Парчовый мешочек, а в нем сотня крупных жемчужин!

— Все верно!

Сюцай повел хозяина драгоценностей к себе и положил перед ним сумку.

— Нет, все жемчужины я никак не могу взять! Не смею! — проговорил купец, — Вам полагается половина, а оставшейся половины мне хватит, чтобы прокормить семью… Ах, как я признателен вам за вашу доброту! Какая порядочность!

— Что вы такое говорите! — воскликнул юноша. — Если бы я рассчитывал на этот жемчуг, то я не стал бы расклеивать по дороге объявления.

Они спорили и упирались, однако сюцай решительно стоял на своем. После тщетных попыток отдать половину жемчужин купец понял, что это ему не удастся. Глубоко растроганный подобным бескорыстием, он простился с молодым человеком. Он отправился на рынок, продал одну жемчужину, вырученные деньги отнес в храм и велел монахам поставить таблицу в честь ученого Линя и наказал им читать перед ней святые молитвы. Так он отблагодарил сюцая за доброту. Тот же вскоре по лучил ученую степень. В связи с этим вспоминается стихотворение:

Линь драгоценность вернул, и в этом

всем нам хороший урок.

Алчность в душу его не проникла,

оказался бессилен порок.

Копил добродетель, и воля Небес

с ним была заодно.

Навеки прославиться средь людей

было ему суждено.

В свое время Линь Цзи достиг должности одного из трех гунов, и оба его сына стали известными чиновниками. Уместно вспомнить речение, которое придумали еще в древности: «Копи добро — оно воздается добром. А будешь таить зло — оно обернется злом. Человек добро приносящий обретет счастье, тот же, кто творит зло, пожнет непременно беду». А еще есть такие стихи:

Тому, кто белое с черным не спутал,

в жизни, считай, повезло.

Но часто трудно в мелком проступке

увидеть скрытое зло.

Того, кто добро от зла отличает,

путь бессмертия ждет.

Но много еще человеческих душ

в слепом заблужденье живет.

Наша история, которую можно было бы назвать рассказом о «накоплении скрытых достоинств», дошла до сегодняшних дней в пересказе столичных сказителей. Вы спросите, почему я, ничтожный, решил рассказать ее сызнова. А потому, что в нашем мире живет еще немало людей алчных и корыстолюбивых, у которых при виде чужого добра в груди тотчас же разгорается темное пламя. Что этим злыдням до тех несчастных, кто потерял свои деньги? Коли попали богатства в лапы такого негодяя, он ни за что не вернет их законному владельцу — хоть тресни! И нисколько такие люди не думают о том, что где-то в ином мире скапливаются все содеянные грехи или записываются свершенные добродеяния. Вспомним, к примеру, историю некоего Пэя[376], имевшего титул гуна. За то, что он вернул законному владельцу нефритовые пояса, он не только не умер голодной смертью, но даже стал первым министром. А у советника Доу, которого судьба поначалу обделила наследником, за возврат чужого золота родилось сразу пять сынов, которые получили в свое время ученую степень. Если же говорить о мелких воздаяниях, то им несть числа!

Нынче я как раз собираюсь поведать вам историю об одном человеке, который за добрый поступок смог вырваться из нищенской своей оболочки, превратившись в досточтимого мужа. Словом, почтенные, я расскажу вам эту историю, дабы вы поняли, что мой совет делать добро имеет прочную под собой основу. Вы, конечно, спросите меня, где и когда случилась сия история. На это я вам отвечу так.

Когда государь Юнлэ[377] нашей династии Мин еще не успел занять престола, а назывался князем Янем, в местах, о которых пойдет сейчас речь, жил один ворожей по имени Юань Гун, или Юань Лючжуан. Однажды в какой-то харчевне Чанъани он увидел военных, распивавших вино. Его внимание привлек один воин из этой группы. Ворожей взглянул на него раз и другой и вдруг, словно объятый смертельным страхом, хлопнулся перед ним на колени.

— Ваша светлость! Судьба предначертала вам стать Сыном Неба!

— Что за чушь! — Мужчина сделал отрицательный жест рукой, однако ж будто невзначай спросил у ворожея, как его зовут.

На следующий день в яньской управе вывесили приказ, повелевающий гадателю Юаню немедля явиться в местный ямынь. Вошел он в залу, поднял голову — и что же увидел? Того самого военного, который намедни в харчевне распивал вино. Оказалось, князь Янь, переодевшись простым воином, решил поразвлечься со своими приближенными и телохранителями. А сегодня он пригласил ворожея к себе, чтобы тот ему погадал.

Юань, со вниманием посмотрев на его лик, предсказал ему удачу в грядущей жизни. Как известно, князю действительно сопутствовало счастье. Усмирив непокорных вассалов, он сумел занять драгоценный престол. И тогда он даровал ворожею столичный титул третьей степени, а его сыну Чжунчэ — должность хранителя Высшей Драгоценности — Государевой Печати.

Сейчас обычно вспоминают одного лишь отца, не ведая, что и сын его, Чжунчэ, также занимался предсказаниями, являя при этом истинные чудеса гадательного искусства. Не случайно многие знатные сановники и вельможи старались водить с ним знакомство, надеясь при этом, что ворожей нагадает им счастливую судьбу с помощью своего вещего зерцала. Был среди них вельможа, имевший чин булана[378], некий Ван. Надо вам знать, что в его семье непременно кто-нибудь болел. Как-то Юань Чжунчэ нанес ему визит. Заметив, что хозяин сильно расстроен, гость сказал:

— Ваше сиятельство, судя по вашему безрадостному лику, у вас какое-то горе. Однако ж позволю себе заметить: корни несчастья таятся не в самом вашем доме, но где-то вовне, а посему беды можно вполне избежать!

— Неужели? — изумился вельможа. — Прошу вас, почтенный, помогите!

Во время разговора мальчик-слуга принес на подносе чашечку с чаем.

— Теперь все понятно! — воскликнул предсказатель, едва взглянув на юного челядинца.

После чаепития слуга взял чайный прибор и удалился.

— Как зовут юношу, который приносил чай? — спросил гадатель, наклонившись к хозяину.

— Почему вы им заинтересовались?

— Именно он — причина всех ваших тревог.

— Что вы? Какие от него могут быть беспокойства? Мальчишка (его зовут Чжэн Счастливчик) взят в дом меньше года назад. Это прилежный и честный парень и к работе проявляет радение!

— Судя по его облику, он и есть основная ваша помеха. Если вы его оставите в доме, этот юноша принесет большие несчастья вам и всей вашей родне! Подумайте, как предотвратить дальнейшие беды.

— Невероятно! — В голосе вельможи слышалось сомнение.

— Ваше сиятельство! Вы же знаете, что и среди добрых коней встречается иноходец Дилу[379], который может причинить хозяину вред… А простой слуга, держащий дощечку для письма, может в один прекрасный день стать господином!

Вельможа понял намек.

— Коли так, придется с ним расстаться!

Проводив гадателя до ворот, он вернулся в дом и рассказал домочадцам о странном разговоре. Женщины, понятно, сразу же поверили в предсказание. Да и как не поверить, коли изрек его знаменитый ворожей? Что до самого вельможи, то его, как человека начитанного и, к слову сказать, довольно упрямого, убедить было гораздо труднее. Его душу по-прежнему точил червь сомнения. И все же он решил отказаться от слуги. Он вызвал Счастливчика и объявил ему о своем намерении.

— Ваше сиятельство! В чем ничтожный провинился? — воскликнул расстроенный юноша. — За что вы меня прогоняете?

— Ты ни в чем не виновен — это верно! — сказал хозяин. — Все дело в том, что в моей семье часто случаются разные неприятности, причина которых, как сказал мне гадатель, кроется в тебе… Делать нечего, придется расстаться! А там видно будет!

Слуга, наслышанный о гадательном искусстве ворожея, понял, что вопрос решен. Заплакав, он упал на колени перед хозяином, к которому успел привязаться. Вельможа скрепя сердце простился с юным слугою, и тот покинул дом. И что же? С его уходом в семье сановника действительно воцарились спокойствие и полное благополучие. Понятно, что вельможа, а также и вся его родня еще больше уверовали в высокое искусство ворожея.

А сейчас мы поведаем вам о Счастливчике, который в печали покинул дом Вана и нашел себе временное пристанище в заброшенном храме, так как не знал, куда бы податься. Как-то раз он зашел по надобности в отхожее место и неожиданно заметил висящий на стене узел, перевязанный шнуром. Заинтересованный юноша снял его. Узел показался ему довольно тяжелым. Счастливчик развязал веревку и к своему удивлению обнаружил свыше двадцати серебряных брусочков, аккуратно завернутых в бумагу.

— Надо же, какое счастье мне подвалило! — воскликнул юноша и даже язык высунул от изумления. — С такими деньгами никакая бедность не страшна!.. Пускай меня выгнал хозяин! Я теперь не пропаду!

Но тут же его охватили раздумья: «Судьбой начертано мне, несчастному, всю свою жизнь мыкать горе. Вот недавно поступил в услужение к барину, и вдруг ни за что ни про что выгнали меня взашей по одному слову гадателя… А сейчас на тебе — такое счастье подвалило! К чему бы это?.. Эх, жаль того человека! Видно, находился он в большой спешке, торопился по важному делу. Повесил сумку на крюк и забыл. Да, жаль его, жаль! Само собой, я могу забрать эти деньги себе — все равно никто не узнает!.. Нет, такой поступок когда-нибудь обернется дурным воздаянием! Возвращу-ка эти деньги бедняге, если, конечно, он сюда вернется!»

Так рассуждал юноша и сидел, вздыхая, возле нечистого места до самого вечера, однако никто так и не появился. Огорченный, он постелил на пол нужника соломенную циновку и, положив под голову узел, лег спать.

Рано утром он увидел взлохмаченного человека, который бежал с выпученными от ужаса глазами в его сторону. Незнакомец сунулся было в нужник, но, увидев молодого человека, в испуге отшатнулся.

— Так и есть, пропал! — воскликнул он. — Как я теперь вернусь домой? — И он ударился головой об стену.

— Что вы делаете? Остановитесь! — поспешил к нему Счастливчик. — Объясните, в чем дело!

— Хозяин послал меня в столицу по важному делу и дал серебро. Вчера зашел я в это самое место, повесил свой узел на бамбуковый крюк, а взять-то забыл… Что мне теперь делать? Деньги пропали, и мне не выполнить поручение хозяина. Лучше умереть! Не могу же я вернуться к нему с пустыми руками!

— Не тревожьтесь, любезный! — сказал юноша. — Ваше серебро у меня, я верну его вам в полной сохранности!

Лицо мужчины расплылось в счастливой улыбке.

— О, мой брат! Если то, что вы сказали, правда, возьмите себе половину! Я непременно должен вас отблагодарить!

— Ну что вы, не обижайте меня! Я торчал всю ночь в этом вонючем нужнике вовсе не из-за вашего вознаграждения! Я мог взять все эти деньги себе — и поминай как звали!

Сказав это, юноша отдал узел владельцу.

«Совсем еще мальчишка, а как умно рассуждает!» — подивился мужчина и спросил:

— Назовите по крайней мере свое имя, почтенный брат!

— Моя фамилия Чжэн!

— Так же зовут и моего хозяина! Он потомственный военный из Хэцзяньской области. Сейчас ожидает получения должности в столице, для чего и дал мне эти деньги. А я возьми да и потеряй их. К счастью, все обошлось благополучно, и только благодаря вам… Завтра, как управлюсь с делами, отведу вас к хозяину. Скажу ему, чтобы он вас отблагодарил за добрый поступок!

Оба знакомца в самом веселом расположении духа отправились в харчевню, где новый приятель Чжэна начал потчевать молодого человека вином, проявляя всяческое к нему расположение и почтение. Во время беседы юноша рассказал ему, как он служил в доме Вана, откуда его потом прогнали, и посетовал, что сейчас ему некуда деваться.

— Да, братец, редкое дело, чтобы человек, находись в такой крайней нужде, не позарился бы на чужие богатства!.. — промолвил новый знакомый. — Скажу вам прямо: сейчас вам уже не придется искать пристанище — будете жить у нас! Вот только покончу с делами — и сразу увезу вас в Хэцзянь!

Счастливчик, как принято, поинтересовался именем нового знакомого.

— Меня кличут Чжаном, а служу я управляющим в имении Чжэна — моего господина, потому меня обычно зовут Чжаном Управляющим. Теперь вы понимаете, что не только хозяин, но и сам я могу помочь вам деньгами, дать на месяц иль на два!

Молодой человек, понятно, очень обрадовался. Да и как не радоваться, если деваться ему все равно было некуда.

Он остался на постоялом дворе сторожить вещи Чжана, а тот отправился в военное ведомство и, сунув кому надо деньги, быстро устроил дела хозяина, то бишь получил для него должность знаменного начальника при наместнике провинции. Довольный, он вернулся на постоялый двор.

— В получении этой должности есть и твоя заслуга! — сказал он Счастливчику. — Все так славно сложилось благодаря твоей порядочности и честности. Ну а теперь мы едем домой, чтобы поживей поздравить хозяина. Оставаться здесь больше не к чему!

Они сложили пожитки, водрузили их на двух коней, которых тут же наняли, и тронулись в путь. Когда они подъехали к воротам имения, Чжан велел Счастливчику подождать снаружи, а сам пошел в дом, чтобы сообщить радостную весть. Чжэн был вне себя от счастья. Еще бы! Получить целый ямынь!

— Это твоя заслуга! — сказал он управляющему.

— Нет, вовсе не моя! — возразил Чжан. — Такова ваша судьба, хозяин, а еще помог вам случай, — можно сказать, благодатная звезда над вами засверкала. Вот из-за нее-то и наступил нынешний день! Если бы не эта счастливая случайность, не было бы ни вашей должности, ни меня самого! Одним словом, не свиделись бы больше никогда!

— Какой случай? Какая еще звезда? — удивился хозяин.

Управляющий от начала до конца и во всех подробностях рассказал ему о том, как оставил он серебро в уборной, как его нашел юный Чжэн Счастливчик, который даже проспал ночь в смрадном месте, чтобы вернуть деньги владельцу.

— Неужели в Поднебесной есть такие благородные люди? — изумился военный. — Где же он?

— Я, ничтожный, позволил себе привести его сюда. Разве мог я забыть его доброту? Он остался возле ворот и ждет, когда сможет вам поклониться!

— Веди его сюда, да поживей!

Управляющий поспешил к выходу и, кликнув дожидавшегося юношу, вернулся вместе с ним к хозяину. Счастливчик, не забывший того, что недавно он был в услужении, хлопнулся на пол при виде знатного вельможи. Военный Чжэн наклонился к нему и помог подняться.

— Ты мой спаситель, а посему тебе не должно исполнять подобные церемонии! — проговорил он и, внимательно взглянув на юношу, добавил: — У тебя благородный лик, а твои поступки говорят о возвышенном характере! Тебя ждет счастливое будущее!

Военный предложил юноше присесть. Тот стал отказываться, но после долгих уговоров уступил.

— Из какой ты фамилии, юноша? — спросил военный, когда тот наконец уселся.

— Ничтожного кличут Чжэном!

— Вот как? Значит, мы однофамильцы! Превосходно! — воскликнул военный. — За добрый поступок, что ты совершил, я должен тебя наградить!.. Единственно, что я могу сделать, это усыновить тебя. Должен сказать, что мне уже за пятьдесят, а детей у меня нет. Вот я и сделаю тебя приемным сыном — добром от плачу за добро! Что скажешь на это?

— Я не достоин такой чести, ведь я же простой слуга! Мне положено нести плеть своего господина или поддерживать стремя его коня.

— Не то, не то ты говоришь! Ты обладаешь высокими достоинствами, которых не встретишь и у древних! Я мог бы, конечно, подарить тебе злато, но ведь ты презираешь богатства. Как я знаю, ты ценишь одну справедливость. Какой смысл делать жалкий подарок, коли ты отверг по своей же охоте большие деньги? Ну а если я проявлю к тебе безразличие, ты будешь корить меня за неблагодарность… Так получилось, что мы с тобою оказались однофамильцами, что, конечно, не случайность, но воля небес! Правда, меня беспокоит, не обидел ли я тебя. Скажи, почему ты отвергаешь мое предложение?

Военный продолжал уговаривать юного Чжэна, и к нему присоединился управляющий. Счастливчик наконец уступил. Они четырежды поклонились друг другу, чем утвердили свое новое родство. С этих пор родственники и посторонние люди стали звать юношу Чжэн Синбаном и даже почтенным господином Чжэном, а управляющий Чжан называл его своим младшим хозяином.

Юноша, выросший в северных краях, с малолетства привык управлять конем и владеть луком. Когда его новый отец поехал на должность в Цзичжоу, он взял с собой и сына, который день и ночь занимался учением и весьма преуспел в разных науках, чем очень радовал отца. Характер он имел ровный, покладистый, ко всем относился со вниманием, поэтому расположил к себе всю родню. Отец доложил о юноше высшему начальству, и имя Синбана внесли в списки наследственных военных.

Надо вам знать, что старый Чжэн, служивший под началом самого наместника, пользовался большой милостью начальства, а поэтому несколько раз получал повышение и в конце концов дослужился до должности полководца Внезапных Нападений при столичном гарнизоне. Вся его семья и, конечно, юный сын переехали в столицу. Разъезжая теперь на гордом коне по улицам города, молодой Чжэн невольно вспоминал былые дни, и от этих воспоминаний его порой охватывала печаль.

В связи с этим уместно прочитать такое стихотворение:

Когда-то давно случилось ему

найти драгоценный клад.

А мыкался нищим, на теле лохмотья,

бывал подаянию рад.

Нынче — на гордом коне верхом,

в роскошном платье всегда.

Но слезы тотчас текут из глаз,

как вспомянет былые года.

Старый Чжэн, пустив в ход связи и деньги, добился для сына наследственного чина военачальника с правом носить почетную одежду и пояс, и Чжэн Синбан уехал из столицы на новую должность, где пробыл почти три года. В это время молодой человек при случае устраивал пышные приемы и наносил визиты, чем вызвал к себе еще большее уважение. Однажды он узнал, что вельможа Ван по-прежнему живет в городе. «Хоть он меня и прогнал, но все же до этого относился ко мне совсем неплохо, а человеку не должно забывать доброе! — подумал юноша. — Все получилось из-за суесловия гадателя, которому поверил мой хозяин, а вовсе не потому, что он действительно хотел меня выгнать. Хозяин не отвечает за лживые речи ворожея… А что, если мне его навестить — засвидетельствовать, так сказать, свое почтение? Вряд ли кого унизит теперь мой визит! У меня сейчас высокая должность, а о родителе и говорить не приходится!.. Вот только согласится ли на это мой отец? Скажет, нечего, мол, ворошить прошлое, люди узнают — получится неудобно!»

Своими сомнениями он поделился с отцом, рассказал ему, как говорится, все от начала до конца. Но старый полководец вопреки его сомнениям одобрил план.

— Что же тебе мешает? — сказал он и привел поговорку: — «В новой жизни не забывай о старом; в знатности не забывай о сирости!» Если будешь всегда поступать подобным образом, непременно обретешь счастье! Вспомни, сколько в древности проживало знатных вельмож и сановников, министров и даже государей, которые, как говорится, вышли из пыли — поднялись из самых низов: от прилавка мясника или простого виноторговца… Благородному мужу не должно быть мелким, будто горчичный росток!

Получив такое наставление, юноша надел белоснежный халат, стянутый поясом, отделанным рогом и золотыми пластинами, и отправился в поместье вельможи.

На визитной карточке, которую он передал у ворот, было написано: «Потомственный военный Чжэн Синбан, а в прошлом ваш дворовый слуга бьет челом».

Ван, повертев карточку в руках, задумался.

«Что за человек? Почему он ко мне пришел?.. Почему написал эту странную фразу „дворовый слуга“?.. Может быть, действительно мы где-то с ним встречались?»

Словом, напали на вельможу сомнения. Однако столичный чиновник, привыкший к подобным визитам, обычно не придает им большого значения, потому как знает, что визитеры ищут себе выгоды, или, как говорится, «масленой водицы». Впрочем, от такого визита нет большой беды, а значит, можно просителя принять.

Молодой человек при виде вельможи почтительно встал на колени. Сановник поспешил к нему.

— К чему такие церемонии? — воскликнул он, помогая гостю встать. — Вы же не служите под моим началом!

Ван не узнал в госте, который был одет в парадную одежду с чиновным поясом, своего бывшего челядинца.

— Хозяин, неужели вы забыли своего старого слугу — Счастливчика?

Вельможа, внимательно взглянув на юношу, наконец узнал его. Молодой человек был будто таким же, как прежде, и все же он сильно изменился. Неожиданное открытие привело вельможу в великое изумление.

— Ваша светлость… — растерянно проговорил он. — Как произошло такое преображение?

Молодой человек рассказал о том, как его усыновил Чжэн, который служит сейчас в столице, и как он сам получил наследственную должность военачальника.

— Сегодня я пришел к вам, чтобы засвидетельствовать свое почтение… Я не забыл вашей доброты, господин.

Хозяин предложил гостю сесть.

— Не смею! — стал отказываться юноша. — Мне положено стоять!

— Ах, сударь! Забудьте о прошлом! Вы же теперь чиновник государева двора.

Молодой человек присел на стул.

— Какова судьба!.. — проговорил Ван. — Я рассчитал тогда вас вовсе не по своей воле, но из-за лживого гадания этого Юаня. Мне стыдно за свой недостойный поступок!

— Что делать, такова судьба!.. Если бы я тогда остался у вас, я не нашел бы названого отца, а значит, не случилось бы сегодняшней встречи.

— Это, конечно, так, но все же ворожей с его предсказаниями отвратителен и смешон. Как видно, его слава дутая!

Ван приказал накрыть в честь гостя пиршественный стол. В этот момент слуга принес хозяину визитную карточку.

«Юань — хранитель Высшей Драгоценности бьет челом», — прочитал вельможа.

— А вот и сам незадачливый гадатель! — воскликнул вельможа. — Сейчас мы над ним посмеемся! — И он от удовольствия даже хлопнул в ладоши. — Прошу вас, сударь, пройдите в другую комнату, — предложил он гостю. — Переоденьтесь слугой, как было в тот раз, и ждите моего знака. Во время беседы вы по моему сигналу принесете сюда чаю. Любопытно, узнает он вас или нет?

Молодой человек удалился в другую комнату, снял пояс и надел поверх парадной своей одежды простой синий халат, который носил, когда был в услужении. Тем временем гость вошел в залу и уселся на свое место.

Через некоторое время послышался условный сигнал, и молодой человек с большим подносом в руках появился в зале. Он почтительно поставил чай перед гостем и отошел в сторону.

— Кто это? — воскликнул ворожей, пристально взглянув на юношу. От удивления он даже привстал со своего места.

— Это Счастливчик — мой бывший слуга, которого я в свое время выгнал из дома, — промолвил хозяин. — Ему некуда было деваться, и я его снова взял к себе на службу.

— Зачем вы обманываете меня? — вскричал гадатель. — Ведь он сейчас носит золотой пояс военачальника!.. К тому же у него блестящее будущее! Он никак не может быть вашим слугою!

Вельможа засмеялся.

— А вы, почтенный, как видно, забыли о прошлом гадании. В свое время вы предсказали, что он принесет беду своему господину. Экое дурное предсказание!

Гадатель вспомнил тот случай и улыбнулся.

— Просто поразительно! — Он внимательно посмотрел на молодого человека. — Действительно, я как будто что-то подобное говорил, но только сказанное тогда и сегодня одинаково верно!

— То есть как? — удивился вельможа.

— А так… Лик юноши изменился. Сейчас на нем видны следы его скрытых достоинств. Как видно, он или спас кого-то из беды, или возвратил потерянную вещь владельцу, то есть он совершил добрый поступок и поэтому был вознагражден. Словом, его нынешнее положение далеко не случайно! А посему в моем предсказании не было никакой лжи!

— Господин Юань, да вы просто мудрец! — рассмеялся молодой человек и стал во всех подробностях рассказывать гадателю историю о том, как нашел и вернул серебро, как, приехав в Хэцзянь, сделался приемным сыном военачальника, а вскоре получил даже наследственные регалии.

— А пришел я сюда потому, что вспомнил прежнего хозяина, — закончил он рассказ.

История о возвращенных деньгах явилась для вельможи Вана нолной неожиданностью, так как он знал лишь об усыновлении.

— Достойное деяние господина Чжэна не уступит дивному искусству почтенного Юаня, — проговорил он. — Они поистине замечательны! — В его голосе слышалось большое уважение.

Он велел слугам принести шляпу и пояс молодого Чжэна, который, облачившись в полную парадную форму, совершил перед Юанем поклон, а потом они вместе сели за пиршественный стол.

На следующий день вельможа Ван нанес визит старому военачальнику и его сыну, после чего между двумя семьями установилось тесное знакомство и крепкая дружба. В свое время Чжэн Счастливчик получил звание военачальника, а когда пришла старость, умер в почете. Его дети и внуки, впитавшие в себя частицу прекрасных деяний своего родителя и деда, впоследствии также удостоились высоких титулов и должностей. Вот почему я обращаюсь к ныне живущим с таким поучением: делайте достойные дела — и Небо вас не забудет! А в доказательство я приведу стихотворение, сочиненное на манер древних. Послушайте его:

По лицу гадает Юань-ворожей,

удивляет искусством своим.

Знаменитый Тан Цзюй[380] и старуха Сюй Фу[381]

вряд ли сравнятся с ним.

Слово молвит — духи и черти

не оспорят его правоту.

Глазом моргнет — и предскажет вам

славу иль нищету.

Слугу хозяин прогнал со двора,

скор в неправом суде.

Бедный юноша долго скитался,

прозябал в жестокой нужде.

Однажды он деньги нашел и вернул

тому, кто их обронил.

Тогда воздалось ему за добро,

что в сердце своем взрастил.

Юноша Чжэн в жизни ни разу

никому не содеял зла.

Всем помогал и добрых поступков

он сотворил без числа.

И вот награда — важный вельможа

юношу усыновил.

Он чиновничью шляпу и пояс надел

по воле небесных сил.

А когда в столице явился Чжэн

к тому, кто его прогнал,

Бывший хозяин в знатном чиновнике

слугу своего не признал.

Знайте: коль скрыта в душе добродетель,

счастье сулит она.

Потому и историю Чжэна Счастливчика

вспоминают во все времена.

Любовные игрища Вэньжэня[382]

В стихах говорится:

Разве может вино опьянить того,

кто давно уже пьян?

Разве женские чары прельстят того,

кто страстью давно обуян?

Но суд над ним в трех поколениях —

слишком суровый урок.

Нужно только, чтоб мудрости меч

мысли дурные отсек.

Рассказывают, что прочные любовные союзы обычно складываются в течение трех поколений, только тогда меж супругами царит мир и спокойствие, как в поговорке: «Власами они соединились[383], а пищу подносили на уровне бровей»[384]. Однако многие, забыв эту истину, тратят без меры злато или нефрит драгоценный в надежде добиться желаемого, но, увы, ловят они свое счастье впустую. Правда, бывает иначе. Живет какой-нибудь бедняк вроде Сыма Сянжу, и в доме у него одни голые стены. Однако Небо определило ему совсем иную судьбу. И вот нежданно-негаданно встречает он под стать себе девицу, на других совсем не похожую, и получает ее в жены, хотя раньше не обручался, не засылал сватов и даже вовсе не был с нею знаком. Но, как еще в древности говорили,

В прошлом сплелись нити их судеб,

и был предрешен их брак.

Где-то растут волшебные персики[385],

сулящие множество благ.

Из стихов видно, что брачный союз — дело нешуточное. В связи с этим припоминаются нам разные истории, которые случались не только в древности, но и в наши дни. Вспомним, к примеру, таких удальцов, как Куньлуньский раб[386], или Гость в Желтом Халате[387], или, наконец, письмоводитель Сюй[388]. Их деяния в свое время потрясли Небо и Землю, о них на протяжении нескольких поколений рассказывают легенды. А почему? Потому, что эти смельчаки, дабы способствовать соединению влюбленных, преодолели всевозможные преграды и прошли великие испытания. Что же до обычных людей, то они при виде какой-нибудь прелестницы готовы, как говорится, только стащить курицу или пса. Словом, свершают они самые недостойные поступки, ибо, страстями кипя, алчно желают лишь плотской связи с красоткой. Они строят премудрые планы, один другого диковиннее, в надежде добиться хоть капельки удовольствия, а в результате только поганят семью и марают имя свое. Нередко получается, что из десяти подобных ловцов удачи девять вконец пропадают и никто даже не знает, где они похоронены.

Рассказчик! А ведь в нашей жизни бывает и не так! Сколько сластолюбцев добивается своего, скольким мошенникам обман сходит с рук! И разве погибают они все до единого?

Эх, почтенные! Как вижу, невдомек вам, что каждый клевок, каждый глоток имеет тайную причину. Вот, скажем, былинка в поле или дикий цветок. Разве они появились случайно? Конечно, нет! Вы толкуете о сластолюбцах да мошенниках, которые-де в конце концов добиваются своего. А отчего все так получается? Оттого, что было определено им судьбою соединиться с той женщиной. Или, скажем, какому-то проходимцу удалось смошенничать. И оно не случайно! Значит, Небо в тот момент благоволило этому человеку за что-то, определив ему такое удовольствие. Только мелких проказников вряд ли можно сравнить с теми безумцами, которые, осатанев от страстей своих, устремляются очертя голову к погибели.

Нынче мне как раз хочется вам поведать об одном человеке, который, скрывшись под женским обличьем, творил обман и блуд, чем в конце концов и сгубил себя.

Жил в свое время в Сучжоу один состоятельный человек, владевший большим поместьем, которое одной своей стороной примыкало к монашескому скиту под названием обитель Заслуг и Добродетели, построенному, к слову сказать, на деньги этого богача. В обители проживали пять молодых монахинь — странниц, «в облаках парящих», среди коих одна (по фамилии Ван) выделялась редкой красотой и необъятным сластолюбием. Хотя она и была самой молодой — всего двадцати с небольшим лет, — однако по замыслу хозяина поместья именно ее назначили настоятельницей. Надо вам знать, что монахиня Ван была личностью выдающейся. Перво-наперво любила она порассуждать о всякой всячине и, к слову сказать, умела плести словеса такие цветистые, что прихожанки из знатных семей, с которыми обычно зналась настоятельница, внимали этому суесловию с превеликим удовольствием. Другим ее качеством было то, что мягко и вкрадчиво могла она поведать о чувствах человеческих, а потом, улучив подходящий момент, оказывала кому надо поддержку. И, наконец, была она большой искусницей: красиво вышивала и складно составляла письма. Не удивительно, что многие жены из знатных домов призывали ее к себе или сами шли в скит за советом. Игуменья часто покидала обитель, посещая богатые дома и простых селян, когда кто-то из них хотел испросить себе чадо или совершить молебен от разных бед и несчастий. Обычно после таких посещений монахиня приглашала прихожанок в скит для душевного разговора. Женщины часто оставались в обители на ночь и располагались с удобством, так как в храме было семнадцать тихих келий с постелями. В обители постоянно толклись богомолки, которые порой оставались здесь даже на несколько дней. Правда, надо заметить, не все они, однажды посетив храм, снова шли туда с такой же охотой. Некоторые наотрез отказывались. Что до мужчин, то им доступ в обитель был строго-настрого воспрещен, и они, боясь сделать какую промашку, монахинь не беспокоили, ибо знали, что от богача-покровителя на сей счет дано указание: праздных людей в храм не пускать. Понятно, никаких подозрений в отношении скита никто не имел. Вот отчего богомолок в храме, среди которых было немало женщин из знатных семей, день ото дня становилось все больше и больше.

Однако оставим досужие разговоры. Как-то в Сучжоу появился судья по уголовным делам — некий Юань из Чанчжоу. Он приехал в эти места вместе со столичным следователем по особым поручениям. Помещение близ следственного ямыня, где Юань изучал судебные кляузы, было на редкость неудобным и душным, особенно в такую жаркую погоду, какая стояла в ту пору. Поэтому судья решил сменить его на более просторное. Уездные власти помогли ему найти дом в поместье того богача, о котором шла речь. Однажды под вечер, когда гость прогуливался по двору, его внимание привлекла высокая башенка, стоявшая в отдалении, из которой, как подумал судья, можно было бы удобно обозревать окрестности. Он поднялся по лесенке наверх. По всей видимости, сюда давно уже никто не заходил, потому как повсюду лежал густой слой пыли, а окна затянула паутина. Башенку насквозь пронизывал ветерок, и в ней царила прохлада. Наслаждаясь блаженным покоем, судья долго стоял, устремив взор вдаль, пока случайно не заметил в скиту, что стоял напротив, небольшое строение, а в нем группу молодых женщин, оживленно беседующих с красивой монахиней. Из домика наподобие башни доносился веселый смех. Судья приник к стене, так чтобы его не заметили, и стал наблюдать. Женщины, тесно прижавшись друг к другу, обнимались и целовались. Так продолжалось довольно долго.

— Странно! — судья покачал головой. — Какое странное поведение! Очень подозрительно!

На следующий день он спросил у слуги:

— Скажи-ка, любезный, что за храм стоит слева? Он принадлежит вашему поместью или нет?

— Это — обитель Заслуг и Добродетели, а построил ее наш хозяин.

— Кто же в ней обитает — монахи или монахини?

— В ней живет пять монашек.

— А богомольцы иль монахи сюда, часом, не заходят?

— Ну что вы! В скиту живут одни лишь монашки! Наш хозяин запретил появляться мужчинам, а о монахах и говорить не приходится! Поэтому ходят сюда только женщины — и все из знатных домов… Идут нескончаемым потоком чуть ли не каждый день…

Сомнения судьи после разговора со слугой не рассеялись, а когда зашел местный начальник уезда, он поведал ему о своих подозрениях. Уездный правитель выделил для столичного чиновника команду солдат, которые во главе с судьей направились в скит. Паланкин чиновника остановился подле глухой стены, окружавшей обитель со всех сторон.

Неожиданное появление начальника вызвало в храме замешательство. Судья сразу приметил, что его встречают лишь четыре монахини. Пятой, которую он видел вчера, среди них не оказалось.

— Мне сообщили, что у вас проживает пять инокинь. Куда же девалась пятая?

— Наша игуменья?.. Отлучилась куда-то…

— У вас, кажется, есть дом наподобие башенки? Может, настоятельница там?..

Монахини чувствовали себя не в своей тарелке.

— Нет-нет, здесь только наши кельи… никакой башенки нет! — промолвила одна.

— Враки! — чиновник приказал солдатам обшарить скит. Они обошли все кельи, но домика, что искали, не обнаружили.

— Чудеса! — проговорил судья в крайнем удивлении.

Тогда он решил пойти на хитрость. Подозвав к себе одну из монахинь, он спросил ее о каком-то пустяке, а потом велел солдатам увести ее в сторону, а сам подозвал других.

— И вы еще смеете лгать? — прикрикнул он на них. — Ваша подружка во всем созналась! Она, кстати, признала, что есть такая постройка наподобие башенки. Обмануть меня хотели! Какая мерзость! Колодки сюда! — крикнул он стражникам.

Монахинь обуял смертельный ужас.

— Есть, есть такая постройка!.. — вскричала какая-то монахиня. — В одной нашей келье за ложем имеется дверца, заклеенная бумагой. Там есть туда ход…

— Что ж вы скрываете от меня?

— Мы бы не посмели, ваша светлость, но там сейчас находятся молодые богомолки из знатных семей. Вот отчего мы побоялись сказать!

Судья приказал открыть тайную дверцу. Вместе с пятью стражниками он проник в извилистыи лаз, который заканчивался лесенкой. Судья остановился. Наверху слышались разговор и смех.

— Вперед! — приказал чиновник стражникам. — Если увидите среди них монахиню, влеките ее сюда!

Служивые бросились наверх. В башенке они обнаружили трех женщин и двух юных дев, которые вместе с монахиней сидели за столом и распивали вино. Увидев солдат, перепуганные женщины вскочили со своих мест и бросились кто куда. Однако стражники их не тронули. Они схватили лишь молодую монахиню, которую тут же потащили к судье.

Когда инокиня, к слову сказать весьма миловидная и изящная, предстала перед чиновником, он спросил, где находится ее келья, и послал солдат произвести в ней обыск. Солдаты обнаружили в комнате девятнадцать белых шелковых платочков, замаранных первой девичьей кровью, а еще нашли книжицу с фамилиями женщин, которые оставались здесь на ночь. В книжице подробно было записано, кто и когда посетил скит, с кем происходило соитие, какая из богомолок оказалась невинной девой, а какая зрелой женщиной. Судья пришел в страшную ярость. Как говорят в подобных случаях, волосы от гнева у него поднялись на макушке и даже приподняли шапку. Он приказал всех монашек вместе с настоятельницей тащить в ямынь. Что до тех богомолок, которые находились в скиту, то они, так ничего и не уразумев, спешно покинули обитель и разъехались в паланкинах по домам.

Судья, приехав в ямынь, тотчас приказал принести пыточный инструмент.

— Ваша светлость, в чем мы провинились? Мы не нарушали законов! — взмолились монахини.

Судья велел подчиненным привести в зал бабку-повитуху, чтобы она устроила инокиням проверку. Все они, однако, оказались женской принадлежности. Судья недоумевал: «Откуда же тогда платки… книжица?» Он терялся в догадках.

— Неужели ты не усмотрела ничего подозрительного? — спросил он старуху, оставшись с ней наедине.

— Вот разве что та, которая помоложе… Она вроде бы отличается от других, но сказать точно, что это мужчина, я не могу… — ответила повитуха.

«Рассказывал мне кто-то, что существует секрет сжимания детородного уда, — подумал судья. — Ведь старуха заметила, что монахиня чем-то отличается… Может, это мужчина? Если так, я выведу на чистую воду мошенника! Есть один способ, как его распознать!»

Судья велел повитухе смазать между ногами монахини салом, а подчиненным привести собаку, которая, едва почуяв приятный запах, принялась жадно слизывать сало горячим и шершавым своим языком. Лизнула раз, другой… И вдруг по телу монахини прошла дрожь, словно ей стало холодно при нестерпимой жаре. И тут все заметили, что откуда-то изнутри выползает предмет прямой, как палка, торчит и не падает. Молодые монахини и повитуха стыдливо прикрыли лицо.

— Ах ты злодей! — разъярился судья. — И смертью своей ты не смоешь пакостных этих деяний!

Он приказал экзекуторам отвесить самозванцу сорок тяжелых батогов, а потом надеть колодку, после чего приступил к допросу. И вот что выяснилось…

— Сам я монах-странник из здешних мест, — рассказал мошенник. — С малых лет был я хорош собой, а ликом походил на деву. У меня был наставник, и он научил меня многим секретам, к примеру, такому искусству, как сжимание и распрямление членов, что помогает в любовных битвах и дает силу, которой хватает на десяток и более дев в течение ночи. Как-то я прослышал, что последователи учения Белого Лотоса[389] собираются в одном храме вместе с женщинами и творят по ночам блуд. И тогда я решил пробраться в скит… Так я пришел сюда. Здешним инокиням я сразу пришелся по душе, а когда они узнали про мои искусства, оставили меня насовсем и даже определили игуменьей. В нашу обитель приходит немало женщин и совсем юных дев, коих я завлекаю в башню и провожу с ними ночь. Обычно они ни о чем не догадываются и в большинстве своем мне не отказывают, даже тогда, когда вдруг обнаруживают мое мужское естество. Правда, иной раз попадаются строптивицы, которые ни за что не хотят уступить. Тогда приходится прибегать к ворожбе, уж против таких чар ни одна женщина не может устоять. Само собой, они потом узнают о том, что с ними случилось, да только поздно — дело уже сделано! После одной ночи такие женщины в скит не приходят. Однако большинство идут на утехи без принуждения и по своему желанию и даже говорят, что готовы вкушать со мной удовольствие чуть ли не вечно… И никто об этом не догадывался, только вы один раскрыли секрет… Понятно, что за свои преступления я достоин тяжелой кары.

Надо вам знать, что в это же самое время жены из богатых семей успели сообщить мужьям об аресте монахинь, и те состряпали в ямынь бумагу, в которой просили о помиловании. Разгневанный судья не стал отвечать на прошение, а просто послал в конверте платки, и мужья не знали, куда деваться от стыда. А судья тем временем составил такой приговор:

«Настоящим выяснилось, что некий Ван из трех У[390], сластолюбец и блудодей, намазавшись румянами и скрывши имя свое, проповедовал тайны Белого Лотоса, вводя в искус простой люд и дурача прекрасноликих дев. Войдя в круг наставников, вещающих секреты своего учения, он поднялся на брег монашества. Но в действительности он искусно скрывал позлащенные комнаты, превратив их в обиталище Гуаньинь, входящей за полог[391]. Соединяя длани на молитвенном ложе, он мог извлекать нефритовый стебель, и никто не подозревал, кто перед ним — монахиня или монах. И когда, освободив золотой лотос, он располагал тело свое на ложе расшитом, кто мог знать, мужчина то или дева. Так аист, проникнув в гнездо самки феникса, занимается игрою любовной. Так змея, проскользнув в пещеру дракона, в тучу играет и дождь!

Ясная луна ненароком осветила женские покои, а жена, увы, оказалась не в одиночестве. Чистый ветр пробрался за красную дверь, и дева не одна!

Лишь разрушив обиталище блуда и предав огню лживые книги, возможно стереть следы разврата. Лишь вырвав сердце и ослепив очи, можно искоренить зло!»

После того как был зачитан приговор, судья приказал предать монаха жестокой пытке и казни. Привыкший к изнеженной жизни, лицедей не выдержал мучений и быстро испустил дух. Монахини, получив по тридцать батогов, были проданы в казенные певички, а скит разрушен до основания. Что до молодого монаха, то его тело бросили в пруд бодисатвы Гуаньинь. Прохожие, из тех, кто знал эту историю, идя мимо, старались скрыть улыбку, которая невольно появлялась у них на устах.

— Чудеса! — дивились они. — Что нашли женщины в этом монахе? За что они любили его?

Ну а сами женщины? Многие из них, узнав о кончине монаха, вдруг ни с того ни с сего удавились.

Монах, как известно, чинил обман да разврат долгие годы, а как умер, не нашлось места для погребения его тела. А ведь мог он прожить спокойно всю жизнь, если бы, конечно, вовремя задумался и остановился. «А ведь удовольствия мои, увы, недолговечны!» — предостерег бы он себя. И если бы так он подумал, то сразу переменил свои планы, порвал бы с монашеством, нашел себе жену и прожил бы жизнь как надо. Так что же, любезные, верны ли ваши слова о том, что обман какого-нибудь пакостника всегда сходит ему с рук? Конечно, встречаются люди, которые, войдя во вкус греха, поганят душу свою, а утихают лишь тогда, когда подойдут к порогу жизни своей. Советуем им, кто вступил на сей путь: одумайтесь! И внемлите стихам:

За каждый злой или добрый поступок

вас воздаяние ждет.

Пусть неизвестен еще его срок,

но знайте — оно грядет!

Мы только что рассказали вам историю о мужчине, который переоделся женщиной, а сейчас мы поведаем вам историю о женщине, которая, приняв вид мужчины, тайно занималась любовью и, надо заметить, весьма в этом деле преуспела.

В год Обширного Благоденствия[392] за Восточными воротами областного града Хучжоу жила семья, принадлежавшая к кругу ученых. Глава семьи к тому времени, о котором идет речь, уже умер, и в доме оставалась вдова с двумя детьми: мальчиком и юной девушкой. Двенадцатилетняя дочка вдовы была умна и хороша собой — ну прямо чудесный цветок. Одна лишь беда: оттого что в малолетстве она часто недоедала, напала на нее хворь, которая доставляла матери большие беспокойства. Понятно, что вдовица делала все возможное, чтобы оградить дочку от злых напастей. Как-то раз в их доме появилась монахиня — настоятельница ханчжоуского храма Цуйфуань, что значит обитель Плывущей Бирюзы. Мать и дочь в это время занимались рукоделием. Вдова обрадовалась гостье, с которой водила знакомство вот уже несколько лет. Надо сказать, что монахиня была редкой умелицей плести лживые речи, то есть, как говорится, имела цветистые уста и лукавый язык. К тому же горазда она была поблудить. Не случайно, что вместе с нею в обители проживали две молоденькие ученицы, которые, как и настоятельница, занимались непотребными делишками. Игуменья пришла к вдовице с подарками: принесла кулек южных фиников, жбан чаю осеннего, два блюда с каштанами и спелыми фруктами. Женщины обменялись фразами, которые обычно говорятся при встрече. Внимание гостьи привлекла девочка, сидевшая рядом.

Красавица станом

тонка и стройна.

Мила и во всем

грациозна она.

Бела, словно грушевый цвет,

омытый дождем поутру.

Нежна, как персика лепесток,

трепещущий на ветру.

Поступь воздушна,

шаги так легки.

Вдруг из-под платья мелькнут

Изящные ножки —

молодого бамбука ростки.

Смущенья полна,

только речь поведет.

Губы — спелые вишни.

Влажно алеет

прелестный маленький рот.

Дрогнет даже сердце Фэн Шэ[393] —

так она хороша!

Луский молодец[394] не устоит —

вмиг встрепенется душа!

— Сколько годков вашей дочке? — поинтересовалась игуменья.

— Двенадцать! — ответила вдова. — Во многих делах она у меня искусница. Одна беда — очень уж слабенькая, из болезней не вылезает. Тревожусь я за нее и душою болею. Ради нее жизнь свою готова отдать!

— А молились ли вы за нее, почтенная? Высказывали ли свое сокровенное желание?

— Чего только не делала! Молила и духов, и Будду, даже звездам тайну свою поверяла. Ничего не помогло! Сидит в ней проклятая хворь — и все тут! Видно, судьба ее с толкнулась с какой-то злою планетой, которая так и крутится вокруг нее!

— Да, все от судьбы зависит! — согласилась игуменья. — Хочу я взглянуть на знаки жизни девицы. Поразмыслить над ними.

— Оказывается, ты и гадать умеешь, матушка! Вот не думала! — воскликнула женщина и показала монахине знаки жизни дочери. Монахиня, напустив на себя важный вид, принялась что-то подсчитывать.

— Значит, так получается!.. Не следует ей более находиться при вас, почтенная! — проговорила монахиня.

— Старая я! Жалко мне ее от себя отпускать!.. Но я на все согласна, лишь бы она поправилась!.. Только вот куда ее определить? Разве в какой чужой дом, в приемные дочери? Больше некуда!

— Девица ваша просватана?

— Не сподобилась еще!

— Вот в чем дело… Ее судьба столкнулась со звездой одиночества, а потому от замужества ее болезнь только усилится! Ну а так в ее знаках как будто нет ничего дурного. Лета жизни у нее будут долгими, а здоровье — отменное… Понимаю вас, почтенная, трудно вам с нею расстаться, потому даже боюсь что-либо предлагать…

— Главное, чтобы она была здорова… Пусть тогда идет куда хочет!

— Если вы готовы расстаться с дочкой, лучше всего отправьте ее к Вратам Будды. Стоит ей покинуть сей суетный мир, как все ее беды исчезнут, радости преумножатся! Это лучший для нее выход.

— Верные слова говоришь, мать игуменья! Потому как добрые поступки непременно отражаются на небесном лике нашего Будды… Конечно, жалко мне расстаться с дочкой, но что поделаешь? Глядишь, еще сильнее заболеет, а то, не дай бог, умрет! Тогда все прахом пойдет!.. Да, видно, судьба у нее такая!.. Матушка настоятельница, прошу тебя как старую знакомую: возьми дочку к себе в учение. Если ты, конечно, не против.

— Ваша девочка отмечена звездою счастья… А если она станет жить у нас в скиту, частица счастья коснется и нашей обители, отчего лик Будды засверкает яркими красками. Только вот что, почтенная: ничтожная инокиня вряд ли достойна быть ее наставницей!

— Ну, к чему ты так, матушка! — воскликнула вдова. — Окажи ей хоть немного своей милости, я и тем буду довольна!

— Разве могу я проявить небрежение к вашей дочери?.. Скит наш, конечно, не из богатых, но все же благодаря заботам прихожан-дарителей мы не испытываем скудости ни в пище, ни в одёже. Так что об этом не беспокойтесь!

— Коли так, выберем подходящий день — и забирай дочку с собой! — проговорила вдовица и, взглянув на численник, вытерла набежавшие слезы. Монахиня принялась ее утешать.

Гостья прожила в доме два дня. В назначенный день мать и дочь, горько плача, простились друг с другом, и девушка с игуменьей сели в нанятую лодку, которая должна была отвезти их в обитель Плывущей Бирюзы. Познакомившись с монахинями, девушка совершила перед настоятельницей положенные поклоны и, приняв постриг, получила монашеское имя Цзингуань, что значит Воплощенное Безмолвие. Так девица из семьи Ян стала инокиней в обители Плывущей Бирюзы. А произошло все из-за оплошности ее матери, о чем лучше всего можно сказать стихами:

Девицу терзает жестокий недуг

телом стала слаба.

Но неужели бесовский плен

уготовила ей судьба?!

Неразумная мать послала ее

к порогу Пустотных Врат.

Сама нашла ей такую обитель,

где свил гнездовье разврат.

Вы, конечно, спросите: почему игуменья посоветовала вдовице отдать дочь в монахини? А дело все в том, что нужна ей была приманка, чтобы заполучить для своих непотребных дел молоденьких смазливых учениц, а красивая девушка могла всколыхнуть любое мужское сердце. Вот почему настоятельница с помощью лживого своего гадания коварно уговорила вдову отдать дочь в монахини. Хитрая игуменья знала, что вдова согласится. Какая мать не пожелает видеть дочь здоровой и счастливой?

Как мы знаем, девушке в ту пору исполнилось всего двенадцать лет, и она, понятно, многого еще не понимала. Будь она повзрослее, ни за что бы не согласилась идти за монахиней. Но дело сделано! После пострижения девушка несколько раз в год посещала мать, иногда одна, а порой вместе с игуменьей. Надо вам сказать, что, когда девушка жила с матерью, вдова, души не чаявшая в дочери, всякую ничтожную хворь принимала за тяжкий недуг, отчего постоянно за нее тревожилась. После того как дочь ушла в монастырь, печали матери намного поубавилось, так как болезнь дочки уже не была у нее перед глазами. К тому же дочка, навещавшая ее, казалась вполне здоровой и всякий раз успокаивала мать, говоря, что старый недуг как будто ее покинул. Словом, женщина уверила себя в том, что она сделала правильно, отдав дочь в монастырь, и мало-помалу успокоилась.

Здесь наша история разделяется на две части, и мы сейчас расскажем вам об одном сюцае по имени Вэньжэнь, а по фамилии Цзя, который проживал в Желтопесочном переулке города Хучжоу. Вообще говоря, молодой человек был уроженцем Шаосина, а попал сюда потому, что в свое время его дед, получив в Учэне место учителя, перебрался туда вместе со своей семьей. Семнадцатилетний сюцай был красив, как Пань Ань, а умен, как Цзыцзянь[395], однако из-за крайней бедности своей до сих пор не обзавелся семьей и жил с матерью, которой было в ту пору лет сорок. Приятели любили и уважали юношу за утонченные и в то же время свободные манеры, а также за его живость и непосредственность, чем он действительно выделялся среди других. Не удивительно, что многие старались помочь ему деньгами или, что бывало чаще, приглашали его на пирушки. Ни одно застолье, пожалуй, не обходилось без него, а если он по какой-то причине отсутствовал, все чувствовали, что пиршеству чего-то не хватает.

Как-то в середине января, в ту пору, когда начинают пышно цвести мэйхуа, друг Вэньжэня предложил ему проехаться по местам ханчжоуских увеселений, а потом посетить Сиси — Западный ручей и полюбоваться там цветением мэйхуа. Вэньжэнь, как водится, доложил об этом своей матушке, и друзья тронулись в путь. Прошел один день и одна ночь, когда они наконец добрались до Ханчжоу.

— Давай поначалу съездим к Западному ручью, посмотрим на мэйхуа, а потом уж отправимся в город! — предложил друг.

Он велел лодочнику повернуть к Сиси. Часа через два с небольшим лодка остановилась, и юноши вышли на берег. За ними последовали слуги со жбанами вина и с коробами, в которых находилась снедь. Пройдя не более половины ли, они очутились у соснового бора. Среди огромных, в обхват толщиной, сосен белели стены одинокого скита. Кругом царило безмолвие, которое нарушало лишь журчание ручья. Юноши подошли к воротам, напоминавшим по форме иероглиф «восемь»[396]. Ворота оказались на запоре. Однако спутники почувствовали, что за ними кто-то наблюдает.

— Какое тихое и приятное место! — проговорил друг. — Давай постучим и попросим у монахов чашку чаю! Согласен?

— Нет, сначала полюбуемся цветами, ведь мы же за этим приехали! А сюда мы успеем зайти и потом! — возразил сюцай.

— Пусть будет по-твоему!

И они, удалившись от скита, направились к тому месту, где цвели мэйхуа. Вот что можно сказать по этому поводу:

Словно кипящее серебро,

цветочная пена бела.

Словно волшебный нефрит

разбросан вокруг без числа.

Чудные запахи

мягкий принес ветерок.

Слаще они того аромата,[397]

что ученого Ханя увлек.

Сиянье цветов

и солнце затмит.

Блеск украшений самой Сиши[398]

яркостью посрамит!

Похоже, дракон из пены возник,

споря с инеем белизной.

Первые тени на землю легли,

призывая ветер с луной.

Праздным гулякам раздолье здесь —

пей вино без забот.

Хорошо и поэтам стихи читать

ночи и дни напролет.

Друзья взирали на эту картину с восхищением, а потом, велев слугам раскрыть короба, принялись за яства и напитки. Между тем стало темнеть. Захмелевшие от вина приятели поднялись и поспешили к ледке. Скит они обошли стороной, не решившись заходить туда в такое позднее время. Прошла ночь, а утром друзья вновь направились к сосновому бору.

А теперь мы расскажем о том, что происходило в обители Плывущей Бирюзы, где, как мы знаем, жила дочка вдовы, которая постриглась в монахини. К этому времени Цзингуань (как нарекли ее в постриге) исполнилось шестнадцать лет. Это была на редкость прелестная девица, нравом застенчивая и замкнутая. В храме часто появлялись богомольцы, а среди них разные грубияны, которые таращили на красавицу глаза или отпускали по ее адресу рискованные шутки, а порой пытались заигрывать с ней. Другие монахини, ее подруги, обычно увивались вокруг таких богомольцев, принимали ухаживания с большой охотой. Но девушка была с ними холодна, оставляя их заигрывания без внимания. Она также старалась не замечать мерзких делишек, которыми занимались инокини. Запрет, бывало, дверь своей кельи и сидит, погрузившись в молчание, а то читает древние книги иль сочиняет стихи. Без причины она старалась не выходить наружу. И надо же так случиться, что в тот самый раз, когда сюцай с приятелем оказались возле ворот, монахиня Цзингуань вышла из кельи прогуляться на воздухе. Ненароком она заглянула в щелку и увидела Вэньжэня, обликом прекрасного, манерами изящного, словом, совершенно не похожего на простых смертных из нашего бренного мира. Девушка не могла оторвать глаз и жадно его разглядывала, пока он не удалился. Ах, броситься бы за ним следом, чтобы еще раз взглянуть на прекрасного незнакомца!.. Растерянная, с растревоженной душой, она вернулась в свою келью.

«Есть же на свете такие красавцы! — думала она. — Ну прямо небожитель, спустившийся на землю! Какое было бы счастье вверить себя этому юноше и прожить с ним всю жизнь вместе! Только мне этого не дано!»

Она вздохнула, и на ее глазах выступили слезы. Как говорят:

Однажды немой задумал вкусить

плод незрелый совсем.

Другой бы от горечи завопил,

а он-то, бедняга, нем.

Любезные слушатели, надо вам знать, что ушедший из мира инок, если он вправду хочет стать учеником Будды, должен отринуть прочь все суетные мысли и ступать по земле, словно пребывая в пустоте, имея в груди застывшее сердце, в котором не трепещет ни одна жилка. Только совершенствуя себя денно и нощно, можно достичь успеха на этом пути. В нашей же жизни происходит обычно не так. С малолетства отрок зависит от неразумной прихоти родителей, которые отправляют его к Вратам Пустоты, проявляя излишнюю волю свою. И то, что вначале кажется легким, потом оборачивается большими печалями. Вырос отрок, раскрылись чувства его, и познал он вкус жизни. И тут неожиданно он понимает, что все произошло вопреки его желанию, по грубому настоянию других. Вот так и рождаются люди, которые своим непотребным действом оскверняют обитель Будды! Можно ли тогда толковать о достижении святой радости? Не лучше ли подумать о том, как вовремя избежать преступления! Я обращаюсь к вам, ныне живущим: не направляйте своих сынов и дочерей по такому пути! Однако бросим праздные разговоры и вернемся к нашему рассказу.

Прошло более четырех месяцев с тех пор, как сюцай Вэньжэнь вернулся из Ханчжоу домой, но, поскольку в этом году проходили Большие Испытания, он должен был снова ехать туда, так как ему удалось в родной округе занять первое место. Стояла шестая луна, погода была нежаркой. Юноша принялся складывать свой незамысловатый скарб и готов был тронуться в путь. В Ханчжоу он решил временно остановиться у своей тетки. — вдовы, которая после смерти мужа Хуана жила одна в большом доме, но потом при случае он собирался снять удобную и прохладную комнатку, где можно было пожить в полном уединении. Приятели дали ему денег на дорожные расходы, и в один из дней, сказав своей матушке слова утешения, он со слугою Асы, который нес его книги, сел в лодку и отправился по назначению. Суденышко, оставив позади Восточные ворота, продолжало свой путь, когда вдруг на берегу возникла фигура молоденького монашка.

— Куда плывете? Не в Ханчжоу? — крикнул монашек.

Судя по выговору, он был уроженцем Хучжоу.

— Туда едем, — ответил лодочник. — Везу господина сюцая на экзамены!

— А меня не захватите? Я не поскуплюсь на расходы!

— А зачем тебе туда, наставник? — поинтересовался лодочник.

— Монашествую я там, в Линъиньсы — обители Сокровенного Духа. А сейчас возвращаюсь после побывки у родных…

— Сам я не волен решать, — сказал хозяин суденышка. — Надобно спросить у господина сюцая.

Челядинец Асы, который в это время пробрался на нос лодки, закричал:

— Эй, ты, безволосый! Осел непутевый!.. Катись подобру-поздорову! Мой хозяин едет на экзамены, удачу свою ищет, а ты, плешивый, только беду накличешь! Проваливай прочь, не то окачу вот из этой бадьи! Умою тебя, башка твоя смутьянская!

Вы, конечно, полюбопытствуете, отчего Асы обругал монашка такими словами? А все оттого, что в былые времена гуляла этакая едкая шутка, которая монашеский люд высмеивала: «У монаха на плечах не спокойная глава, а смутьянская башка!»[399] Заметим между делом, что слово «смутьянский» по звучанию сходно с другим словом, не слишком пристойным. Вот отчего слуга обругал монаха, видя к тому же, что его шутка повеселила присутствующих.

— Чего срамишь? Что я, обидел кого?.. Посадите — хорошо, не посадите — не надо!

Сюцай, высунувшись из оконца каюты, с удовольствием рассматривал монашка, такого складного и миловидного. На него было просто приятно смотреть! Услышав название храма, молодой сюцай подумал: «Вокруг обители, как говорят, прекрасные места! Погуляю я там, а монашек будет мне провожатым!»

Он быстро вышел из каюты.

— Эй, Асы! Хватит безобразничать! Молодой наставник, как видно, из наших мест. Если ему нужно в Ханчжоу, пускай садится в лодку! Вместе поедем. Что здесь такого?

Лодочник, приняв слова сюцая за приказание, пристал к берегу, и молодой монах забрался на суденышко. Увидев сюцая, он будто остолбенел, со вниманием на него посмотрел, а потом, поклонившись, вошел в каюту.

«Никогда не видел такого красивого инока! — подумал сюцай. — Ликом своим он похож на девицу. Одень его в женское платье — будет писаная красавица! Какая жалость, однако, что он монах!»

Ветер надул паруса, и суденышко стрелой полетело вперед. Сюцай и монашек сидели в каюте. Они спросили друг у друга фамилии и место, откуда родом, но уже по выговору было ясно, что они земляки, и это сразу же их сблизило. Сюцаю понравилась речь молодого монаха, исполненная благородства и изящества.

«Не обычный инок!» — подумал он.

Между тем монашек продолжал внимательно рассматривать сидевшего перед ним молодого сюцая.

Надо сказать, что в тот день погода была изрядно жаркая, и ученый предложил спутнику скинуть верхнее платье.

— Ничтожный инок жары не боится! — отметил монашек. — Доставьте сами себе такое удобство, сударь!

Стемнело. Они поужинали, и Вэньжэнь решил совершить вечернее омовение, от чего монашек решительно отказался. Сюцай, умывшись, лег в постель и, утомившись за день, сразу уснул. Асы, как ему было положено, отправился спать на корму. Дождавшись, пока все уснули, монашек загасил лампу и, раздевшись, лег на ложе рядом с сюцаем. Однако ему не спалось. Он ворочался с боку на бок и вздыхал. Видя, что сюцай продолжает сладко спать, монашек тихонько придвинулся к нему и, протянув руку, стал его гладить. И вдруг рука коснулась чего-то твердого и даже будто бы остроконечного. Монах сжал ладонь. В этот момент Вэньжэнь распрямил тело и проснулся. Монашек быстро отдернул руку и, стараясь не делать лишнего шума, отодвинулся в сторону. Но сюцай сразу смекнул, в чем дело.

«Монашек, как видно, не промах! — подумал он. — Наверное, его наставник не обошел красавчика своим вниманием, приучил к подобным проделкам!.. А почему бы мне с ним не порезвиться — шуткой мужской не потешиться? Как говорится: «Коли мясо возле уст, кусай — не зевай!»

Распалившись от подобных мыслей, сюцай повернулся к монашку, так что их головы оказались рядом. Монах, сжавшись в комочек, безмолвствовал и, казалось, спал. Рука сюцая устремилась к нему и вдруг нащупала два мягких полушария. «Вот тебе на! — изумился юноша. — Инок вроде телом совсем не мясист, однако ж, гляди-ка, какие округлости!» Рука продолжала скользить вниз, пока не коснулась выпуклостей дальней залы. Монашек вздрогнул всем телом, будто испугался чего-то, а потом, перевернувшись, лег лицом вверх. Рука Вэньжэня продолжала гладить его тело, и вдруг, к своему изумлению, сюцай почувствовал, что гладит мясистую припухлость, формой своей напоминающую пресную пампушку маньтоу.

— Что за чудеса! — воскликнул сюцай в крайнем изумлении. — Отвечай, кто ты!

— Прошу вас, сударь, не кричите так громко!.. Откроюсь вам: я монахиня. Просто я переоделась мужчиной — так в дороге поваднее!

— Видно, нас свела сама судьба!.. Теперь я тебя не отпущу! — И он недолго думая взгромоздился на юную монахиню.

— Пожалейте бедную инокиню, сударь! — взмолилась монашка. — Я еще девушка, телом не оскверненная.

Но сюцай, пылавший от любовного огня, не стал ее слушать.

Но вот, как говорится, дождь кончился, а тучи рассеялись.

— Встретился я с тобою нежданно-негаданно, — промолвил сюцай, — как во сне с небожительницей. Думаю, что с тобою будем видеться и впредь!.. Расскажи о себе поподробнее!

— Я из семьи Ян, что живет за Восточными воротами в Хучжоу. Моя матушка как-то сгоряча решила сделать из меня монахиню. Вот так я и оказалась у Врат Пустоты — в обители Плывущей Бирюзы, что возле Западного ручья. Нарекли меня именем Цзингуань… В храм наш ходит много людей, но все больше люди деревенские, неотесанные и грубые. Смотреть на них тошно! Как-то в первую луну нынешнего года я гуляла за оградой обители и случайно увидела вас — вы как раз стояли возле наших ворот. Ваш благородный облик всколыхнул всю мою душу, и после той встречи я долго думала о вас. И вот сегодня неожиданно встретились вновь и соединились вместе, будто рыба с водою. Только не подумайте, что я какая-то развратница. Просто союз наш, видно, определила судьба! Не смотрите на нашу сегодняшнюю встречу как на случайную или пустячную забаву! Ах, сударь, как мне хочется быть всегда с вами!

— А твои родители — живы ли они?

— Мой отец умер давно, и осталась у меня только мать да меньшой братец. Я вчера как раз была у них в гостях! А вы, сударь, женаты?

— Нет, еще не женился! — ответил сюцай. — Какое счастье, что я тебя встретил! Мы схожи и возрастом, и ликом своим, к тому же ты тоже из ученой семьи, а в довершение всего — моя землячка. По всем статьям ты подходишь мне в жены! Нечего тебе больше прозябать в монашеской обители!.. Сейчас мы с тобой подумаем, что делать дальше!

— Я уже все для себя решила… отдала вам и тело и душу! Но торопиться не следует, надо подождать подходящего случая! Вот что я думаю. Наш скит недалеко от города, а место у нас тихое, прохладное. Устраивайтесь вы у нас, выбирайте келью по вкусу и читайте себе книги с утра и до вечера. А о расходах не беспокойтесь. Я всегда смогу собрать денег монашеским подаянием… В скиту мы сможем часто встречаться, а при удобном случае уедем в другое место. Что скажете, сударь?

— Скажу, что прекрасно!.. Но как посмотрят на это другие монахини? Они могут воспротивиться…

— Что вы!.. Настоятельница сама горазда до любовных утех, хотя ей уже под сорок. Под стать ей две другие распутницы монашки — этим лет по двадцать с небольшим. Все их блудливые проделки у меня перед глазами. Я уверена, что мимо такого красавца, как вы, они просто так не пройдут и будут вас всячески обхаживать. Постарайтесь с ними сойтись, чтобы из этого знакомства извлечь для нас пользу. Боюсь только, вы не согласитесь!

— Отчего же? Превосходный план! — обрадовался сюцай. — Я без промедления поеду к сосновому бору, а слугу отошлю домой. Какая прелесть, что мы будем вместе!

Они разговаривали тесно прижавшись друг к другу, а потом снова сыграли в любовную игру. Как говорится:

Проникнуть в сказочный сад цветов

ни один из них не мечтал.

А когда очутились вдруг в этом саду,

от страха их холод объял.

Никак понять они не могли,

что это — явь или сон?

Казалось, путь, по которому шли,

в волшебную мглу погружен.

Наступил рассвет. Со всех сторон заголосили звонкие петухи. Цзингуань, боясь, что ее могут увидеть, поспешно оделась. Лодочник снова поднял паруса, и лодка устремилась вперед.

В каюту вошел Асы. Он помог хозяину умыться и привести себя в порядок, после чего приступили к завтраку.

— Хозяин, где приставать лодке? — спросил Асы. — Ведь надобно заехать к Хуанам, узнать о жилье.

— С этим не торопись, — ответил Вэньжэнь. — Мы пока остановимся возле соснового бора. Наш молодой наставник рассказал, что у них в скиту пустуют кельи.

Когда лодка причалила к берегу у соснового бора, сюцай нанял носильщиков, которые снесли его вещи к монастырю Линъиньсы.

— Асы, — наказал он слуге, — ты возвращайся на этой же лодке обратно. Передай поклон родным и скажи, чтобы они обо мне не беспокоились. Я буду это время жить в обители у нашего монаха и готовиться к испытаниям. А когда сдам экзамены, тотчас приеду домой. И не присылайте ко мне никого и не торопите письмами.

Отдав такое распоряжение, сюцай подождал, пока лодка не отплыла от берега, после чего сел с Цзингуань в паланкины, и они направились в обитель Плывущей Бирюзы. За паланкинами шествовали носильщики с вещами. До назначенного места они добрались довольно быстро. Расплатившись с носильщиками и паланкинщиками, сюцай вслед за Цзингуань вошел в скит. Им навстречу вышли монахини.

— Этот господин хочет снять у нас келью, — объяснила Цзингуань. — Он приехал на экзамены.

Монахини, широко улыбаясь, стали пристально разглядывать гостя и, как видно, остались им очень довольны. Соблюдая почтительность и радушие, они напоили молодого сюцая чаем, а потом проводили в чисто прибранную комнатку, где уже стояли его вещи. После ужина, свершив вечернее омовение, сюцай собирался отойти ко сну, но неожиданно пришла игуменья, с которой ему пришлось провести вместе всю ночь. На следующий вечер появилась еще одна монахиня, а за ней вторая, и так каждый день. Цзингуань не мешала им в этих любовных игрищах, за что они были ей очень признательны. Так прошло больше месяца. От могучего натиска любвеобильных монахинь молодой человек скоро почувствовал некоторую усталость и был вынужден прибегнуть к помощи укрепляющих настоев из жэньшэня и ароматного гриба сянжу, а также из лотосового семени и экстракта корицы.

Так в утехах текло его время, пока незаметно не подошел седьмой день седьмой луны, или, как его еще называют, праздник Продевания Нити в Иглу[400]. В середине седьмой луны ожидался торжественный праздник Чаши Юйлань[401]. По старым обычаям, жители Ханчжоу во время празднества возносят моления и зажигают огни на реке.

В двенадцатый день седьмой луны в скиту появился слуга из богатого дома. Его хозяин приглашал инокинь к себе отслужить молебен и прочитать священные сутры. Игуменья дала согласие, а монахиням наказала:

— Мы отправимся служить молебен все вместе и пробудем там три дня: с тринадцатого по пятнадцатое. А наш гость, господин Вэньжэнь, поживет здесь. Причем, конечно, кто-то должен будет остаться для его удобства…

Обе молодые монахини стали предлагать свои услуги. Цзингуань молчала.

— От молебна отказываться никак нельзя, ехать все равно придется, — сказала игуменья. — Что до вас двоих, то вы предостаточно попользовались расположением нашего гостя, потому поедете вместе со мной. С ним же останется Цзингуань, которая привела его в наш скит. Так будет справедливо!

— Верно решила, матушка! — согласились монахини и отправились складывать свои пожитки, молитвенные принадлежности и сутры. Цзингуань, проводив их за ворота, пошла к сюцаю.

— Вам не следует дольше здесь оставаться и тешить себя одними удовольствиями, — сказала она. — Надо подумать о деле! Близится срок ваших экзаменов. Если вы по-прежнему будете лишь развлекаться, вы их не сдадите. Да и здоровье свое подорвете в этом любовном дурмане!

— Я и сам это чувствую. Только милуюсь я с ними без особой охоты. Мне жалко расставаться с тобою!

— Помните, в день нашей встречи я сказала, что хочу вместе с вами отсюда убежать? Но тогда это было опасно. Исчезни я тогда посреди дороги, игуменья непременно отправилась бы ко мне домой. А вот сейчас — другое дело. Поскольку их здесь нет, мы вполне можем вместе бежать. Уверена, что меня искать не будут, так как знают, что у них рыльце в пушку. Они сами греховодили с вами и, думаю, шум поднимать побоятся!

— Это верно, но… Я все же сюцай, и дома у меня осталась мать. Если мы вместе приедем в наш дом, матушка сильно огорчится, и получится неприятность. К тому ж игуменья начнет свои поиски, поднимет на ноги местные власти, а это повредит моей карьере! Что тогда делать? Куда тебя дену?.. Нет, это не выход! Думаю я, что прежде мне надобно сдать экзамен. Если я займу первое место, все вопросы разрешатся.

— Вы все равно не сможете жениться на монахине, даже когда станете цзюйжэнем, — промолвила девушка. — Ну а если не сдадите, что тогда? Нет, это тоже не лучший выход… Вот что я думаю… С тех пор как я постриглась в монахини, я собрала перепиской сутр и заклинаний кое-какие деньги. Сейчас у меня набралось свыше сотни лянов. На эти деньги я вполне могу снять приличное жилье, после того как отсюда убегу. Я буду ждать вас, а когда вы получите ученую степень, мы сможем наладить нашу жизнь. Ну как?

— Вот это другое дело!.. У меня есть тетя — она живет за городской заставой. В свое время ее выдали сюда замуж за некоего Хуана, но он умер, и она осталась одна. Старуха очень чтит буддийскую веру и у себя дома даже устроила молельню, в которой с утра до позднего вечера курятся благовония и горят лампады. Следит за ними старая монашка — моя бывшая кормилица. И вот мне пришла в голову мысль: что, если рассказать о тебе и попросить ее оставить тебя в ее доме при молельне, а кормилица могла бы тебе прислуживать. Семья тетки чиновная, так что вряд ли кто станет тебя там тревожить, а когда я добьюсь удачи на экзаменах, ты уже отрастишь волосы, и я смогу взять тебя в жены по всем правилам. И все будет в порядке!.. Если даже мне не повезет, то все равно беды никакой не случится, потому как волосы к тому времени уже отрастут, а значит, не будет для нашей женитьбы помех.

— Прекраснейший план! Не будем откладывать! Надо сейчас же идти к твоей тете и все обговорить. Может оказаться, что через три дня будет уже поздно!

Вэньжэнь немедля отправился в дом тетки.

— Почему только сегодня у меня появился? — спросила тетка, после того как они обменялись приветствиями. — Я слышала, ты уже давно должен был приехать на экзамены! Иль жилье другое нашел?

— Верно, тетушка! Я действительно подыскал другое пристанище. И случилась у меня там одна история… Очень прошу тебя помочь мне!

— Что же с тобой приключилось?

Вэньжэнь решил схитрить.

— Был у меня учитель по фамилии Ян. Сам он давно уже помер, но у него осталась дочка, с которой я был знаком с малолетства. И вот однажды ее обманом увела монахиня, и с тех пор не было о девочке ни слуху ни духу. Вдруг недавно я случайно попал в скит под названием обитель Плывущей Бирюзы, что у Западного Ручья. Келью решил там снять для занятий. Там неожиданно я увидел мою старую знакомую, которая стала совсем взрослой девушкой. Она мне призналась, что монашество ей опротивело и она готова уйти со мной хоть на край света. Понятно, не мог я ей отказать, ведь мы с ней старые друзья и как бы связаны судьбами. Но сейчас у меня скоро экзамен, и я боюсь, не вышла бы из-за этого неприятность. Конечно, я мог бы отвезти ее к себе домой, да только неудобно. Словом, пустая эта затея. К тому же инокиня может подать жалобу, а у меня, как на грех, для суда нет ни времени, ни денег. И вот тогда я подумал: а что, если ты, тетушка, оставишь на время девицу у себя? Помнится, есть у тебя в доме молельня, где моя старая кормилица следит за лампадами и благовонными свечами. Девушка могла бы пока пожить в молельне. Коли хватятся ее и узнают, где она, то беды из этого не будет, потому что живет она в доме, где одни только женщины, к тому же следит в домашней молельне за лампадами… А после моих экзаменов, если ее не потребуют обратно в скит, я женюсь на ней. Что ты на это скажешь, тетушка?

— Ты пришел просить старую тетку, как тот герой из истории о красотке Чэнь Мяочан[402], — рассмеялась старая женщина. — Но раз она дочка твоего учителя, винить тебя трудно, к тому же ты собираешься на ней жениться. Конечно, в монастыре ей делать больше нечего, однако ж и в моей молельне оставаться неудобно. Люди вы молодые, горячие, будете то и дело встречаться, а это может осквернить святое место… Есть у меня в доме одна чистая комнатка, куда я и определю твою красавицу, пока у нее волосы не отрастут. А прислуживать ей станет моя служанка. Вот там вы и сможете видеться. Только приходить тебе следует поздно вечером, так чтобы никто тебя не заметил, а при встрече рядом будет кормилица. Так-то!

— Ах, тетушка! Как я благодарен за твою доброту! Я тотчас приведу ее сюда и велю поклониться тебе в ноги!

Простившись с теткой, он вышел из дома и возле ворот нанял паланкин, который доставил его в скит. Молодой человек рассказал Цзингуань о беседе с теткой, чем очень обрадовал девушку. Она быстро вытащила все свои ценности и принялась складывать пожитки.

— Мои вещи пускай пока будут здесь! — сказал ей сюцай. — Я оставлю тебя у тетки, а сам вернусь в скит. Поживу здесь с монашками какое-то время, чтобы у них не было подозрений.

— Видно, запали они вам в душу! — промолвила девушка.

— Вовсе нет! В моем сердце одна только ты, к ним у меня ничего нет. Остаюсь я только для отвода глаз, чтобы не было никаких следов, как в поговорке: «Золотая цикада одежду свою сменила». Словом, меня никто не сможет заподозрить, даже если монахини пожалуются… Ты же знаешь, скоро экзамены. Если же меня потянут в суд, то до экзаменов уже не допустят, а это не шутка!

— Коли станут они расспрашивать обо мне, говорите, что вы не знаете, куда я делась, потому как, мол, в это время отлучались по своим делам. Словом, наплетите им что-нибудь. Они, конечно, подумают, что я ушла к своей матушке (ведь я часто уходила туда одна), и, по всей вероятности, сразу за мной не погонятся. Потом они, наверное, узнают, что меня нет дома, но к этому времени вы уже сдадите экзамены, и мы придумаем еще что-нибудь! Когда же вы уедете из этих мест и будете жить в другой области, они не посмеют ехать к вам, а если и заявятся, из этого ничего не получится!

Договорившись, они вышли из скита. Сюцай прикрыл ворота, оба сели в паланкины и направились в дом тетки. Старой женщине очень понравилась ладная девушка со светлым ликом, щечки ее напоминали персиковый цвет, а нежная кожа, казалось, могла порваться от самого легкого прикосновения.

— Теперь мне понятно, почему племянник присмотрел тебя, голубушка! — засмеялась она. — Будешь жить у меня, и вряд ли кто из посторонних посмеет тебя потревожить! Ничего не бойся! — Тетка обратилась к племяннику: — Само собой, ты тоже мог бы жить в моем доме. Да только, если ты здесь останешься, кто-нибудь непременно появится вслед за тобой, и тогда случится неприятность. Так что, милый племянник, лучше тебе найти другое жилье, где ты будешь спокойно готовиться к экзаменам!

— Верно, тетушка! Если я и буду приходить, то только на короткое время!

Итак, Цзингуань осталась в доме тетки Вэньжэня. Сюцай, пробыв с нею ночь, наутро простился и ушел, чтобы найти себе другое жилище. Но об этом пока говорить не будем.

А теперь мы вернемся к трем монахиням из скита Плывущей Бирюзы. Отслужив трехдневный молебен, они вернулись в обитель. Видят, ворота не заперты, а в храме ни единой души. Все кругом пусто и тихо.

— Куда они запропастились? — воскликнула игуменья. Впрочем, ее мысли, как и других монахинь, вертелись вокруг молодого сюцая, а Цзингуань их особенно не заботила. Они бросились в келью Вэньжэня. Вещи и сундучок с книгами стояли на месте. Монахини сразу успокоились. А где же Цзингуань? В келье нет ни ее, ни вещей. Что за чудеса? Пока они гадали да рядили, появился Вэньжэнь.

— Пришел! Пришел! — обрадовались монахини. Их лица озарила счастливая улыбка.

— Целых три дня не виделись! Душа истосковалась! Ну прямо невмоготу! — воскликнула игуменья, вцепившись в сюцая. О Цзингуань она тут же забыла. — Скорее, скорее в келью!

Настоятельница потащила сюцая за собой, не обращая внимания на молодых инокинь, которые взирали на нее с завистью, глотая слюнки. Сюцай уступил бурному натиску монахини…

— Куда же запропастилась наша Цзингуань? — наконец вспомнила настоятельница. — Вы же с ней оставались вдвоем.

— Откуда мне знать, куда она девалась! Я вчера ушел в город в задержался там допоздна. Пришлось заночевать у приятеля, только сейчас иду оттуда…

— Наверное, после вашего ухода ей стало скучно одной и она отправилась к своим в Хучжоу… — заметила молодая монахиня. — Или она решила, что наступил наш черед после ее двухдневного счастья… Пусть ее, ушла — отыщется!

Монахини думали сейчас о тех счастливых мгновениях, которые их ожидают с молодым сюцаем, а Цзингуань их нисколько не интересовала. Они не догадывались, что мысли молодого человека заняты совсем другим.

Прошло два-три дня в бесовских забавах, и сюцай сказал, что ему пора на экзамены и поэтому необходимо сменить жилье. Он нанял слугу, и тот унес его вещи. Монахини, понятно, больше не могли его задерживать, но взяли с него клятвенное обещание возвратиться.

— Будет свободное время, непременно к нам приходите!

Сюцай ответил, что обязательно вернется, и, поклонившись, ушел.

Прошло несколько дней. От Цзингуань по-прежнему не было вестей. Встревоженная игуменья послала человека в Хучжоу, к матушке Ян, но тот, вернувшись, сказал, что девушка домой не приходила. Настоятельница не на шутку перепугалась, однако, хорошенько все обдумав, не стала поднимать лишнего шума, чтобы не всполошить мать, которая, глядишь, сама заявится в скит. Игуменья решила все разузнать обходными путями. Поскольку сюцай больше не появлялся, у нее возникли подозрения, поэтому надо было срочно его найти и хорошенько расспросить. Но, как на грех, он не оставил адреса. Делать нечего, пришлось ждать, когда он появится сам. Но вот кончились все три тура экзаменов, за ними прошло еще несколько дней, но сюцай не давал о себе знать.

Между тем Вэньжэнь, добившись на экзаменах большого успеха, вновь появился в доме своей тетки. Встретившись с Цзингуань, он сразу же забыл о ските и о монахинях. А те, так его и не дождавшись, кипели от злости.

— Есть же в Поднебесной такие неблагодарные люди! — возмущались они. — Наверное, этот злодей и украл нашу Цзингуань. Его рук дело! Вот отчего он не появляется!

Игуменья решила подать на сюцая жалобу в суд, но в последний момент передумала — испугалась, что может навлечь на себя беду. Недаром в поговорке сказано: «Однажды замарался — очиститься трудно!»

И тогда меж монашками вспыхнула ссора. Одна кричала, что надо непременно найти сюцая, а для этого идти в экзаменационную палату: другая твердила, что следует ехать в Хучжоу на розыски Цзингуань. Словом, поспорили они, но так ни до чего и не договорились. В самый разгар спора раздался настойчивый стук в ворота.

«Уж не наш ли сюцай?» — обрадовались инокини и со всех ног бросились к выходу. Открыли ворота, а там стоит большой паланкин и рядом четыре малых. Слуга, стучавший в ворота, объяснил, что в скит пожаловала госпожа такая-то. Игуменья, услышав знакомое имя, поспешила к гостье, которая, находясь здесь проездом, почтила скит своим присутствием. Дама вышла из паланкина, четыре ее служанки, уже успевшие выбраться из малых паланкинов, окружили хозяйку, и толпа женщин двинулась в храм. Гостья села, обменялась с настоятельницей церемонными фразами, испила чаю. Дама сказала, что желает провести в обители полуденное время, и послала своего челядинца предупредить лодочника, что задержится. Игуменья повела ее в свою комнату.

— Я у вас не была года три, — сказала дама. — С тех пор, почитай, как скончался мой супруг…

— Однако сейчас ваш траур, как видно, уже кончился… Наверное, вы захотели возжечь благовония, а потому направили свои благородные стопы в наше ничтожное место! Не так ли?

— Именно так! — согласилась гостья.

— Осенью у нас прекрасно! Вольготно!

— Не до развлечения мне! Нет у меня сейчас настроения! — вздохнула дама.

Игуменья прочла в словах гостьи намек.

— Вам сейчас одиноко после кончины супруга?

Дама, поднявшись, подошла к двери и прикрыла ее.

— Мать игуменья, я была всегда с тобой откровенна. Не забудь этого… И сегодня я хочу говорить напрямую. Вот ты сказала, что я одинока. Какое там одинока! Я места себе не нахожу! А ведь прошло после смерти мужа всего только три года. Как же вы, голубушки, всю жизнь одни маетесь?

— Почему же одни?.. Не буду таиться, почтенная. Не забывают нас прихожане-благодетели. Иначе хоть помирай! Разве можно вытерпеть?

— А есть ли кто сейчас у вас, матушка?

— Был один прелестник сюцай… на экзамены к нам приехал. Да только недавно ушел и все не возвращается. Мы как раз о нем сейчас говорили.

— Забудь пока о нем, матушка!.. Есть у меня к тебе дело. Если ради меня постараешься, то и сама внакладе не останешься!

— Что за дело, почтенная? — заинтересовалась игуменья.

— Заехала я как-то возжечь благовония в храм Осиянного Счастья. Остановилась, как водится, у них на постой. И тут я увидела одного монашка, видом прелестного, но еще не бритоголового. Не скрою от тебя: вспыхнул в моем сердце огонь, потому как истосковалась я за долгое время по ласке! Поднес этот отрок мне чаю, мы разговорились. Он мне рассказал о себе, сколько лет ему, сообщил. И держится, надо сказать, свободно — без всякой боязни, а говорит так складно, красиво! Одно слово — прелестник! И пошла у меня голова кругом! Отослала я своих служанок, а его повлекла в постель. Думаю, испытаю его в делах любовных. И что же ты думаешь? Этот негодник не только сведущ в любовных утехах, но не уступит никакому силачу. В общем, привязалась я к нему всей душою и чувствую, что расстаться с ним мне невмочь! Всю ночь строила разные планы и решила взять его с собой. Но как? Ведь я вдова и должна остерегаться постороннего взгляда, чтобы ненароком не опозориться. Если же прятать в своем доме — значит чувствовать во всем связанность. Какое тогда удовольствие? Вот я и подумала: а что, если посоветоваться с игуменьей? Возьми его, матушка, в свой скит и обрей ему голову. Будет он у тебя словно монахиня, нежный облик его вполне для этого подходит. А когда я вернусь домой, вы оба приедете ко мне как настоятельница и послушница. Он будет жить в молельне, а для всех моих родственников останется твоей ученицей. Понятно, я буду с ним миловаться, но делать так, что никто не узнает — ни люди, ни бесы!.. Вот отчего я пришла к тебе нынче. Очень прошу — помоги! Обещаю, что если ты согласишься, то и тебе перепадет от него удовольствие. И не будешь ты больше вспоминать своего ненаглядного!

— Превосходно придумала, благодетельница! — воскликнула игуменья. — А ревновать-то ко мне не станешь? Ведь и я свою руку к сладкому куску приложу!..

— Какая тут ревность! Я же сама пришла за помощью! А тебе я отведу специальное место, и никто ничего не заподозрит. Ну не славно ли?

— Коли так, я непременно пойду за ним. К тому же сейчас это будет особенно удобно, так как у нас на днях пропала одна ученица — самая меньшая. Ее-то мы а подменим, и никакой любопытный не догадается!.. Вот только как его сюда заполучить?

— Об этом мы уже договорились! Он обещал бросить своего наставника и прийти ко мне. Я уверена, что он это сделает!

В этот момент раздался стук в дверь, и на пороге появились молодые монахини.

— У ворот стоит какой-то юноша, спрашивает нашу благодетельницу, — сказала одна монахиня.

— Ну вот, кажется, и он! — воскликнула дама. — Живей зовите его сюда!

В комнату вошел красивый юноша. Молодые монашки стрельнули глазами и заулыбались. Дама, кивнув ему головой, велела подойти ближе. Юноша поклонился игуменье, которая с первого же взгляда оценила его достоинства.

— Что я говорила? — произнесла дама, ваяв гостя за рукав и подводя к настоятельнице.

— Ни дать ни взять — отрок Шаньцай![403] — воскликнула игуменья. — У меня даже перед глазами все поплыло и будто я обмякла сразу!

Дама, довольная, рассмеялась. Игуменья вышла на кухню приготовить закуски и рассказала о разговоре монашкам.

— Ах, как это прекрасно! — воскликнули они и даже прищелкнули пальчиками от удовольствия.

— Только мне придется вместе с ним уехать! — добавила настоятельница.

— Вы нас покидаете? — огорчились молодые монахини. — Одна собираетесь вкушать удовольствие!

— Сие дар небес! — возразила игуменья. — Однако ж думаю я, что вы в одиночестве не останетесь!

Они рассмеялись. Монахиня, вернувшись в комнату, застала даму в объятиях юноши. При виде настоятельницы она вытащила из дорожной шкатулки брусочек серебра — десять лян.

— Вот мой залог! Сейчас я возвращаюсь в лодку, а он, — показала она на молодого человека, — пока останется здесь. Через некоторое время вы вместе приедете ко мне. Ничего не перепутайте!

Отдав распоряжение возлюбленному, дама вышла в гостевую залу, где ее уже ждала трапеза. Отведав кушанья, она сразу же направилась к паланкину. Игуменья, проводив гостью, закрыла ворота и вернулась к молодому послушнику. Она внимательно оглядела его со всех сторон. Да, действительно, ей сильно повезло! Ну прямо яркий адамант середь темной ночи! Монахиня притянула юношу к себе, и их уста слились в жарком поцелуе.

— На несколько дней твоя благодетельница уступила тебя мне, а потом мы будем с тобой попеременно, — сказала игуменья, приступая к любовной битве. А когда кончилось удовольствие, она встала и бритвой сняла с головы юноши волосы.

— Теперь тебя не отличишь от Цзингуань! — засмеялась она, оглядев молодого человека. — Под этим именем ты и пойдешь к благодетельнице!

Само собой разумеется, в эту ночь настоятельница не отпустила юношу со своего ложа, и молодым монашкам оставалось лишь жадно глотать слюнки. На следующий день игуменья стала собираться в дорогу и послала человека нанять лодку.

— Вы пока оставайтесь в скиту, — сказала она монашкам, — я же поеду туда разузнаю! Если там все в порядке, я обратно уже не приеду, а пошлю вам свое послание. Как получите его, отправляйтесь к себе домой. А если кто появится от Янов, скажите, что Цзингуань уехала с матерью игуменьей, а куда — вам неизвестно.

Что еще оставалось молодым монахиням? Они лишь кивнули головой: все, мол, поняли. Настоятельница и переодетый юноша сели в лодку. Для других пассажиров они считались наставницей и ученицей, а как наступала ночь, превращались в супругов-любовников. Через несколько дней они приехали в назначенное место. Дама поместила их в свою домашнюю молельню, однако по ночам гости шли в дом, где делили ложе втроем. Опытная монахиня научила даму разным любовным секретам, что, понятно, лишь разожгло их взаимное любострастие. Но разве юный отрок в силах был справиться с двумя зрелыми блудницами? Прошло какое-то время, год или два, юноша зачах и умер. Дама, не выдержав этой утраты, сильно затосковала и вскоре тоже скончалась. Что до игуменьи, то родственники дамы, затаив на монахиню лютую злобу, обвинили ее в воровстве. Монахиню заключили в узилище, где она и умерла.

Теперь же вернемся к Цзингуань, которая продолжала жить у тетки Вэньжэня. Ее жизнь не была омрачена беспокойствами, да и кто ее мог потревожить, если игуменья покинула скит. Через какое-то время стало известно, что Вэньжэнь сдал успешно экзамены и даже занял первое место, а затем появился он сам, радостный и веселый. Конечно же, он сразу бросился к возлюбленной, чтобы сообщить ей счастливое известие. В последующие дни он проводил время в городе, где занимался делами, какие обычно бывают у тех, кто недавно сдал экзамены, а вечером приходил в дом тетки и проводил ночь с Цзингуань. Однажды Вэньжэнь послал слугу в обитель Плывущей Бирюзы и наказал ему узнать, что там происходит. Скит оказался пустым. Слуга сообщил, что настоятельница куда-то уехала, а монахини вернулись в свои семьи. Сюцай поделился новостью с возлюбленной. Наконец-то! Словно гора с плеч! Через несколько дней сюцай покончил со всеми своими делами. Пора было возвращаться на родину, в Хучжоу. Он посоветовался с теткой, как им быть дальше.

— Я не могу пока взять с собой Цзингуань. Ведь у нее еще не отросли волосы. Ей придется пожить какое-то время здесь. Тем временем я, быть может, сдам столичные экзамены!

— И матушке моей пока еще рано говорить! — заметила девушка. — Не могу я вдруг вернуться домой, если была ее воля отдать меня в монахини. Другое дело, когда волосы у меня отрастут и мы поженимся, вот тогда мы и явимся вместе! Вряд ли она тогда станет противиться!

Вэньжэнь согласился. А потом, простившись, он поехал домой и повидался со своей матерью, но о девушке ничего не сказал. В конце девятой луны ему снова предстояла поездка на экзамены. По пути он заехал к тетке и с удовольствием заметил, что волосы у Цзингуань стали совсем длинными, почти по плечо. Она могла их уже укладывать в прическу, правда, с накладным пучком. Вэньжэнь предложил ей ехать в столицу. Однако тетка им отсоветовала.

— Цзингуань по своим добродетелям достойна быть тебе законной супругой, а потому неприлично ее возить тайно туда-сюда. Пусть она пока останется у меня и живет как моя приемная дочь, а когда ты вернешься после успешных экзаменов, мы сыграем свадьбу. Вот тогда все будет по правилам!

Предложение было разумно, и юноша с ним согласился. Простившись с возлюбленной, он отправился в столицу. И вскоре действительно успешно прошел все испытания, заняв на экзаменах второе место. В ведомстве церемоний, как это было заведено в те времена, он записался в Книге одногодков[404] и тут же подал «прошение об отпуске для устройства свадебных дел» с девицей из семьи Ян. На свое прошение он получил благоприятный ответ, а в придачу деньги для свадьбы. Довольный, он сразу же отправился домой. Мать, узнав, что он собирается жениться, удивилась.

— Ведь ты не был ни с кем обручен! На ком же ты собиравшей жениться?

— Ах, матушка, у нашей тети в Ханчжоу я встретился с одной девицей — ее приемной дочерью. Вот ее я и сватаю!

— А почему же я раньше ее не видала?

— Скоро увидите, матушка!

Выбрав благоприятный день, Вэньжэнь нанял лодку, приказал разукрасить ее цветами и лентами, посадил музыкантов и отправился в Ханчжоу. При встрече с теткой он тут же ей доложил, что приехал жениться, на что имеет высокое дозволение властей.

— Ну, что я тебе говорила? Видишь, как складно все получилось! — обрадовалась тетка.

Потом он увиделся с невестой, которая сейчас уже была не в монашеской рясе, а в обычном мирском платье. Влюбленные, взявшись за руки, поведали друг другу о своих чувствах, а Цзингуань рассказала о большой доброте госпожи Хуан, взявшей ее в приемные дочери. Тетка помогла девушке украсить волосы цветами, проводила до расписного паланкина, который доставил ее на судно, где уже горели цветные свечи. Как говорится в стихах:

За красным пологом

двое влюбленных

повстречались опять.

За парчовым пологом

все повторилось,

словно время вернулось вспять.

В один прекрасный день они приехали на родину и пришли с поклоном к матери Вэньжэня. Родительнице очень понравилась красивая девица, но ее удивил ее хучжоуский выговор.

— Почему она говорит на нашем хучжоуском наречии, если ты ее взял в Ханчжоу? — спросила она сына.

Сыну пришлось рассказать историю своей молодой жены, которая одно время была монахиней. А на следующий день молодожены направились в дом Ян.

Перед тем как войти в ворота, Вэньжэнь передал две визитные карточки. Одна была адресована теще, а вторая — младшему брату Цзингуань. Госпожа Ян подумала, что это ошибка, и карточки не приняла. Тогда Цзингуань решила идти сама.

— Матушка! — вскричала она, появившись на пороге.

Увидев знатную даму в нарядном одеянии, испуганная мать поспешно встала со своего места. Дочь она сразу и не узнала.

— Матушка, не пугайтесь!.. Я ваша дочь, ваша монашка Цзингуань из обители Плывущей Бирюзы.

Действительно, облик как будто дочерний и выговор тот же, но почему же она с волосами и в таком необычном наряде? Если хорошенько не присмотреться, ни за что не догадаешься!

— Дочка, ты ли это?.. Целый год мы с тобой не виделись. Ни писем не было, ни другой какой весточки! Истосковалась я по тебе! Этим годом послала я в скит одного человека, а там, оказывается, ни души. Думала, гадала, куда могла дочка деваться, а потом случайно узнала, что вы с матерью игуменьей будто бы в другие края подались… И вдруг здесь очутилась! Только непонятно мне, почему ты такая нарядная?

Дочь рассказала матери всю свою историю, начиная от встречи в лодке и вплоть до нынешнего дня. Счастливая мать даже рот раскрыла от удивления. Потом, немного придя в себя, она велела сыну позвать зятя. Сын (а он в это время уже учился и обладал приличными манерами) вышел к Вэньжэню и, низко поклонившись, проводил его в залу. Вэньжэнь, встав рядом с женой,　совершил перед тещей низкий поклон. Госпоже Ян казалось, что ей все еще снится сон.

— Если бы я только знала, что наступит такой день, ни за что бы не отдала дочку в монахини!

— Матушка, если бы ты не отослала меня в скит, может, и не было бы сегодняшнего дня! — промолвила дочь.

Потом все вместе они отправились в дом Вэньжэня, где уже был накрыт пиршественный стол и гремела музыка.

Надо вам знать, что впоследствии на чиновном пути Взньжэня случались и неудачи, словом, карьера его сложилась не так, как ему бы хотелось. Скопив к пятидесяти годам кое-какие деньги, он ушел со службы и вернулся домой, где стал жить со своей женой, которая удостоилась звания почтенной дамы, и прожил с ней до самой старости. Как-то ему пришлось встретиться с гадателем, обладавшим даром предвидения.

— Скажи, почему моя карьера была не слишком удачна? — спросил он у ворожея.

— Потому что в молодые годы вы увлекались любодеянием, чем нанесли ущерб своим скрытым достоинствам. Вот отчего все так получилось!

Вэньжэнь посетовал, что в юные годы он вел себя не слишком пристойно в монашеской обители, и потом часто предостерегал других от неосмотрительных действий.

Теперь ответствуйте мне: разве любострастна в нашей истории не получило достойного воздаяния? И заметим, что удивительность этого брака, конечно же, объясняется тем, что он был заранее предопределен. Приведем такие стихи в доказательство:

Если ты сомневаешься, что жена

Небом тебе дана, —

Ты глух и слеп, и печальная жизнь

навеки тебе суждена.

Если твердишь, что женятся люди

просто, без всяких чудес,

Значит, ты усомниться посмел

в могуществе волн Небес.

Поле алых цветов[405]

Во времена Сунской династии Сун Яньчжань, правитель Саньцюй, отвечая чжуанъюаню[406] Лю Мэнъяню, писал примерно так:

«Когда-то слышал я от одного почтенного старца поучительную историю. В давние времена один ученый человек из наших мест получил при дворе звание фэнчана — устроителя церемоний и возвращался на родину. Вдоль дороги, которою он ехал, стояли толпы встречающих с флагами, барабанами и подарками. Едва он вошел в дом, как к нему пришли с поздравлениями его родичи, друзья и знакомые. Даже враги и те, подавив стыд и досаду, явились поздравить высокого вельможу. И только один сосед заперся у себя, словно хотел избежать встречи с лютым врагом. Мой знакомец, весьма удивленный, спросил этого соседа, в чем причина его странного поведения, и тот с горечью отвечал: «Обладатели высоких должностей, следуя высокому нравственному закону, должны оказывать покровительство своим родным местам. Ныне же все по-иному. Получив должность и достигнув ученой степени, они с утра до ночи думают лишь о том, как бы разбогатеть и возвыситься еще больше. Чем громче их имя и важнее звание, тем сильнее они безумствуют. Многие чинят несправедливый суд, мирволят злодеям и насильникам, держат в горсти весь уезд или даже целый округ. Они окружены почетом, а родным местам от них одно только горе, и жизнь соседей становится с каждым днем все тяжелее. Поэтому я готов уйти в горные дебри, в непролазную лесную чащобу, лишь бы не встречаться с этим человеком. Могу ли я идти к нему с поздравлениями, когда впору нам сокрушаться и плакать?!»

Это письмо мы находим в книге «Смелые речи местности Ци», созданной в династию Сун. Речь идет вот о чем. До того как сделаться чиновником и высоко вознестись по службе, человек влачил жалкое, ничтожное существование. Его родичи, друзья и односельчане тешили себя надеждой, что он преуспеет и тогда осветит всех лучами своей славы. И наконец удача улыбнулась ему, и вот он уже, как говорится, воспрянул из пыли. Но, надев нарядную шляпу и платье, он день-деньской размышляет лишь о служебных успехах, гонится за богатством и чинами, за выгодой и славой, начисто забыв о бедности, в которой он некогда находился. Он перестает замечать прежних друзей — бедняки уже не занимают его. Он не испытывает ни малейшего желания ни помочь им, ни хотя бы посочувствовать. Он смотрит на них невидящими глазами, лишая надежды даже на самую ничтожную помощь с его стороны. Недаром говорится, что у чиновника память тонкая, точно листик бумаги. Какая была глупость — возлагать упования на такого человека.

Если чиновник только жесток и бессердечен, но хотя бы не злоупотребляет своим положением, — это еще полбеды. Ему не одолеть стойких и мужественных, которые не лебезят перед ним, не просят помощи и поддержки. Вред от него не так уж велик. Есть, однако же, люди с ухватками и повадками волка. Они строят свое благополучие на несчастиях собственной семьи и родного края. Они обманывают родственников, захватывают имущество односельчан, не брезгуют подкупом, покрывают мошенников и грабителей. Они разденут и голого. От их лиходейства перестает расти трава, а люди трепещут в ужасе, и даже животные полны тревоги. Все замерли и затаили дыхание, опасаясь попасться в сети к злодею. А сами злодеи, подозрительные, как злые духи, без устали строят все новые ковы — в страхе, как бы кто не поживился на их счет. Разве может царить спокойствие в тех местах, где правят подобные негодяи? Вот почему Сун Яньчжань и написал Лю Мэнъяню, когда тот получил степень чжуанъюаня: он хотел предостеречь его от ошибок и с самого начала наставить на правильный путь. Письмо проникнуто чувством глубочайшего возмущения, и каждое слово в нем — правда о недуге, которым страдает и наше время.

Если же тем не менее оно не убеждает тебя, уважаемый читатель, я расскажу историю об одном злодее чиновнике, который совершил немало злых дел, а под конец столкнулся со справедливым и мудрым судьею, который раскрыл все его преступления и наказал злодея. Этот рассказ должен служить предостережением для многих.

Сперва послушайте такие стихи:

Злодей — с рождения злодей,

Любой подлец — подлец с рожденья.

Когда бы тигр крылатым был,

Вдвойне творил бы преступленья.

Злодею совесть не нужна,

Ему законы не помеха.

И не задумается он

О грозном часе искупленья.

А теперь приступим к рассказу.

Жил в уезде Синьду, в провинции Сычуань, отставной чиновник по фамилии Ян, который имел ученое звание цзиньши. Имени его мы называть не станем, потому что, как уже упомянуто, кончил он плохо. Он был богат, но алчен до крайности, жесток и совершенно бессердечен — надо ли говорить, что он сделался настоящим бичом для всей округи? Прежде он служил в провинции Юньнань и исполнял должность окружного судьи. Под началом у него состоял некий Чжан Инь, сын тамошнего богача. Отец его имел жену и наложницу. Чжан Инь родился от жены; у наложницы тоже был сын, Чжан Бинь, в ту пору еще младенец. Мать Чжан Иня рано умерла, и он остался с отцом, который со временем поручил ему вести всю торговлю. Чжан Инь преуспел в науках и всякий раз на экзаменах был первым. Мало-помалу о нем заговорили, и он смог завести тесное знакомство с чиновниками своего уезда. Нрав у Чжан Иня был, однако же, злой и коварный. Видя жестокость и корыстолюбие сына, отец часто убеждал его не гнаться за наживою.

— Мы люди состоятельные, достаточные, — говорил он, — всего нажитого не только детям, но и внукам, и даже правнукам не истратить. А ты оказываешь успехи в учении, тебя вскорости ожидает завидная и почетная должность. Зачем же тебе трястись над каждой монеткой?

Но Чжан Инь не слушал отца. Мало того, его увещания рождали в душе сына черные мысли. «Вернее всего, старик надежно припрятал изрядное состояние, вот он и стал равнодушен к богатству, а меня корит алчностью. А ведь моя мать умерла, и у отца есть любимая наложница с сыном — им все и достанется. Много ли получу я? Только то, что у всех на виду, да еще половину придется отдать Чжан Биню». Без устали строил Чжан Инь всевозможные планы и приобретал все новые знакомства среди чиновников. Он ждал смерти отца, мечтая, что сумеет провести единокровного брата и его мать и приберет к рукам их часть наследства.

И вот отец умер. Стараясь отсрочить раздел имущества, Чжан Инь первым делом потребовал, чтобы наложница указала спрятанные сокровища.

— Нету их, — отвечала наложница.

Чжан перерыл все сундуки и короба, но ничего не нашел. Он решил, что наложница зарыла деньги и драгоценности в землю или же схоронила у знакомых. Чжан Инь терялся в догадках и не находил себе места. Наконец настал день, когда наложница потребовала долю наследства для сына. Чжан объявил, что не отдаст ни пушинки.

— Раз ты так и не показала мне, где спрятаны сокровища, твой сын не получит ничего, — отрезал он.

Родичи разошлись во мнениях: одни поддерживали старшего брата, другие — младшего. Пошли распри, ссоры, раздоры, и дело поступило в суд. У Чжан Иня было два сына — оба изучали науки и имели ученое звание сюцаев. Он владел немалым имуществом и пользовался влиянием среди земляков. Кроме того, он до тонкостей знал все ходы и выходы в ямынях. Что же касается вдовы-наложницы и ее сына, то они знать не знали, кому лучше всего подать жалобу, и отдали бумаги в руки Яну — теперь он был окружным судьей.

Когда Чжан Инь узнал, что Ян принял жалобу, он очень встревожился. Вы спросите почему? А потому, что Ян всегда действовал как вздумается, ни с кем и ни с чем не считаясь. Если встать ему поперек дороги, пусть даже случайно, он непременно отомстит, и непременно тайком, исподтишка. Но это еще не все: он был алчен до исступления. Ничто на свете не доставляло ему радости, кроме денег. Не удивительно, что он получил прозвище Бешеного, которое всех предупреждало, что с этим человеком лучше не связываться.

Итак, Чжана взяла тревога. «Тяжбы о наследстве решаются в уезде и области. Люди у меня здесь свои, все должно пойти как по маслу. Одно неладно — то, что жалоба попала к Бешеному, и, ежели его не задобрить, могут выйти осложнения. А если наследство разделят по справедливости, я лишусь половины состояния. Дело слишком важное». Как человек сведущий в тяжбах, Чжан отыскал близкого к судье человека, который мог передать взятку. Ублаготворив посредника некоторой суммой, Чжан просил сказать Яну, что готов выложить пятьсот лянов серебра, если дело будет решено в его пользу. Ян согласился, но потребовал деньги вперед, а в случае неудачи обещал вернуть все до последнего вэня. Чжан отсчитал триста лянов серебра, а вместо остальных двухсот дал залог — золотую чашу, убранную драгоценными камнями, и головные украшения очень тонкой работы. Чжан надеялся со временем выкупить и то и другое и потребовал расписку с обязательством вернуть заклад после уплаты двухсот лянов.

Теперь можно было спокойно ждать решения областных и уездных властей. Судья, конечно, примет его сторону! Тогда он оставит младшего брата ни с чем. А если все-таки случится так, что судья откажет ему в иске, тогда и драгоценности и деньги возвратятся обратно.

Посредник просил Чжан Иня надеть простое платье и повел его в ямынь, где они должны были договориться с Яном о сделке с глазу на глаз. Оставшись наедине, мошенники пристально посмотрели друг на друга, и этого было достаточно. Оба радовались и ликовали, в особенности — Чжан Инь. Еще бы! Он отделался сущей безделицей — пятьюстами лянами серебра! Что это значит для такого богача, каким ему предстоит сделаться в скором будущем? Все равно что от девяти буйволов взять один волосок. Это ли не выгодная сделка?!

Читатель! Ты скажешь, что это мерзость, и ты прав. Если бы Чжан Инь смог обуздать свою алчность, он не только согласился бы поделить отцовское наследство поровну, но еще и от себя прибавил бы младшему брату пятьсот лянов. Ведь он дал бы деньги своему близкому родичу, а брат со своею матерью из благодарности стали бы его вернейшими друзьями! Но корыстолюбие душило и ослепляло Чжан Иня. От жадности он, как говорятся, был готов пожрать свои же нечистоты, а драгоценности, с давних пор принадлежавшие их семье, отдал незнакомому человеку. Как он только уродился, этот корыстолюбец с ослиным сердцем и собачьими легкими! О его поступке уместно сказать стихами:

Он в алчности лютой

Богатство отцовского дома

Во зло своим ближним

Бессовестно отдал чужому.

Когда бы родные

Друг другу хоть раз уступили,

Коварство и злобу

Они бы давно позабыли.

Таков был расчет Чжан Иня, и, если бы все совершилось, как он рассчитывал, мы могли бы сказать, что Небо слепо. Однако жизнь наша подобна плывущему облачку: никто не знает, какие очертания примет оно в следующую минуту. Получив взятку, Ян мигом дал делу ход, и никто из остальных чиновников даже не успел его просмотреть. Как раз в эту пору приближался большой праздник — день рождения императора, и две палаты[407] снаряжали ко двору своего посланца с подарками и поздравлениями. Очередь ехать была Яну, никаких причин для отказа у него не было, и он стал собираться в путь. Чжан Инь забеспокоился. Он бросился к посреднику узнать о своем деле, и Ян велел передать Чжану:

— Не пройдет и года, как я буду обратно. За это время уездные или областные власти ничего не решат. А когда я вернусь, то все устрою.

И Чжану пришлось снова давать взятку в ямыне, чтобы дело отложили в сторону до возвращения судьи. Но веления Неба неподвластны желаниям людей. Приехав ко двору, Ян побывал на приеме у императора по случаю дня его рождения, а потом отправился в столичное ведомство, которое проверяло его работу. Слухи о его лихоимстве были такие громкие, что проверяющие решили и записали: «Бдения не проявляет» — и лишили Яна чиновничьей шляпы и пояса. Повергнутый в уныние, Ян покинул столичный город. Он отправил человека в Юньнань за своею семьей, а сам поехал на родину.

Когда семья Яна принялась собираться в дорогу, Чжан Инь снова разыскал посредника и потребовал назад деньги и драгоценности.

— Ничем не могу вам помочь, — ответил ему посредник. — Если хотите вернуть свое, поезжайте к господину судье сами. С него и требуйте, а мое дело сторона.

Делать было нечего, пришлось отступиться. Чжан понял, что, как говорится, бросил свое добро на дно Восточного океана. Ничего удивительного. Как ни хитер был Чжан, сколько усердия ни прилагал к своей затее, сама затея отличалась большой глупостью.

Если бы он не стал требовать денег и залога обратно, возможно, на этом все бы и кончилось. Но мы уже знаем, что Чжан Инь был одержим жадностью и корыстолюбием. Мог ли он смириться с потерей пятисот лянов серебра? «У меня есть расписка! — думал он. — Раз дело не сладилось, он обязан вернуть все обратно! Сейчас он в отставке и, значит, повредить мне никак не может. Поеду-ка я к нему. Скажу, что обстоятельства мои плохи, — может быть, он что-нибудь мне вернет. Пусть даже не деньги, а только ценности — и то ладно. И потом, путь в столицу лежит через Сычуань. От Синьду, где живет Ян, до Чэнду всего пятьдесят ли, проделать путь в оба конца труд невелик, а в этом году у меня экзамены при дворе, — так или иначе, придется быть в Чэнду. Почему бы не заехать к Яну и не взыскать с него денег на дорожные расходы?»

Сказано — сделано. Свои планы, однако же, Чжан не открыл ни жене, ни сыновьям: он спрятал свое решение в самом дальнем тайнике сердца. Дело о наследстве все еще оставалось нерешенным, а тут как раз главный экзаменатор устроил отбор достойных. Внеся положенные налоги, Чжан Инь в радостном расположении духа вышел из ворот училища и вернулся домой. Несколько дней он принимал поздравления и потчевал гостей, но вместе с тем готовился к долгому путешествию. Тяжба о наследстве на время оставила его мысли.

С собою ученый муж взял четырех слуг: Чжана Дракона, Чжана Тигра, Чжана Веселого и Чжана Богатого. В пути они, как говорится, спали под дождем и обедали на ветру. Наконец они добрались до Чэнду и расположились на ночлег в городской гостинице. Чжан Инь подумал: «Отсюда поеду в Синьду за деньгами. Все вещи тащить туда ни к чему, а оставлять их в гостинице не совсем удобно. Пойду-ка я к певичкам. Дорогою я соскучился по женским ласкам, а здесь можно рассеяться. Если красотка мне приглянется, я проведу у нее ночку-другую, а кстати, и вещи у нее сложу. Потом поеду, а когда получу свой долг, вернусь и заберу все пожитки». И он кликнул слуг и тотчас рассказал, что надумал. Слуги — народ продувной, они сразу сообразили, что, если хозяин хочет развлечься с певичками, будет праздник и у них. Они радостно одобрили намерение хозяина и, окружив гуншэна[408], направились вместе с ним в квартал синих заведений.

К чему бы в этот синий дом

Явился муж почтенный?

Горячей страстью, может быть,

Чжан Инь воспламенен?

Обида Чжану сердце жжет,

Готов он рушить стены;

Что ж, был его приход сюда

Судьбой определен.

Итак, гуншэн Чжан явился в квартал веселых заведений и стал прогуливаться взад-вперед. Что же он увидал?

Повсюду милые красотки,

Их лица и нежны и кротки.

На них румяна и помада.

Так ярок тонкий шелк наряда.

Их смех звенит, не умолкает,

Гостей несмелых завлекает.

Сестрички, нежные подружки —

Ну так и льнут они друг к дружке.

Нет, не страшны им привиденья —

Страшна хозяйка заведенья.

Эти нарумяненные лица и напомаженные волосы запестрели в глазах у Чжана, точно цветы. Которую из них выбрать? Опытного спутника и провожатого рядом не было, и Чжан растерялся. Вдруг он заметил человека, который непринужденной походкою шагал ему навстречу. Видя, что Чжан и его слуги растерянно озираются, он сразу понял, что почтенный гость хочет повеселиться с певичками, но пришел он без провожатого и теперь не знает, что делать. Незнакомец подошел к Чжану и сказал:

— Уважаемый господин, несомненно, принадлежит к высокому роду. Что привело его в это низменное место?

— Я здесь проездом, — отвечал Чжан с поклоном. — Дел у меня никаких нет, вот я и решил немного повеселиться.

— Осмелюсь заметить, что веселиться одними глазами — удовольствие не из лучших, — засмеялся незнакомец.

— А с чего вы взяли, что я удовольствуюсь одними взглядами? — засмеялся в свою очередь Чжан.

Незнакомец с улыбкою поклонился и промолвил:

— Если вы хотите повеселиться, я готов быть вашим проводником.

Чжан решил не упускать удачного случая.

— Как ваша высокая фамилия и драгоценное прозвище? — осведомился он.

— Меня зовут Ю Шоу, по прозвищу Ветреник. Здешние места мне хорошо знакомы. А вы откуда родом, уважаемый господин, как ваша фамилия?

— Я из провинции Юньнань.

— Вот как! Из Юньнани! — воскликнул Ю.

— Хозяин получил в этом году звание гуншэна и сейчас едет в столицу на дворцовые экзамены, — вмешался один из слуг.

— О, простите мою бесцеремонность! — вскричал Ю Шоу. — Для меня это счастливая встреча! Я охотно разделю с вами ваше веселье и, если не возражаете, приму на себя заботы хозяина.

— Прекрасно! А какие из ваших певичек самые умелые?

Ветреник принялся перечислять, загибая пальцы:

— Лю Золотая, Чжан Соперница, Го Наставница, Ван Потерянная… Все еще молоденькие, но уже весьма опытные.

— А кто же все-таки самая опытная?

— Самая опытная? Никому из них не сравниться с Тан Сингэ. Это самая нежная и мягкая, да, пожалуй, и самая горячая. Прежде она была очень знаменита, но теперь постарела — ей уже около тридцати. Впрочем, и теперь познакомиться с нею было бы весьма любопытно.

— Я тоже не первой молодости и девчонок не люблю. Лучше постарше.

— Ну, если так, и думать нечего! Идем прямо к ней.

И они пошли к певичке Тан.

Певичка понравилась Чжан Иню с первого взгляда. Хотя и немолодая, она сохраняла редкую красоту и держалась с большим достоинством. После чая она спросила, как зовут гостя, и Ю Ветреник его представил. Он видел, что гуншэн остался доволен, и спросил у слуг Чжана денег, чтобы устроить угощение.

В этот вечер Ю Ветреник и Чжан Инь пили вместе; Чжан и всегда был выпить не прочь, а тут, находясь в наилучшем расположении духа, да к тому же вдали от дома, он, как говорится, распахнул утробу навстречу наслаждению. Не отставал и Ветреник — он вполне мог бы сойти за винный кувшин. Тан Сингэ тоже чувствовала себя прекрасно. Она не пьянея пила чару за чарой и не ошибалась в застольных тостах. Так они и пили вплоть до третьей стражи. Потом Ветреник отправился домой, а Чжан остался у певички. Тан Сингэ всю ночь нежно ласкала гостя и показывала ему свое искусство. Чжан Инь был очень ею доволен. Когда настало утро, он приказал своим людям принести все вещи из гостиницы и сложить в доме Сингэ.

Чжан прожил у певички несколько дней и издержал немалые деньги. Прелести и таланты Тан Сингэ совершенно покорили гуншэна. Его охватила страсть, и он никак не мог расстаться с возлюбленной. Но деньги таяли, и Чжан забеспокоился. «Денег остается в обрез, нельзя больше тратить не считая. Ничего не поделаешь, надо ехать в Синьду за долгом. Тогда можно будет еще потратиться на певичку». Посоветовавшись со слугами, Чжан велел оседлать лошадей. Он рассчитывал вернуться в тот же день. Так он и сказал Тан Сингэ:

— У меня в Синьду есть деньги, и я хочу их взять. Езды туда всего полдня. Получу долги — и сразу вернусь. Тогда мы с тобою сможем повеселиться еще немного.

— А почему бы не послать за долгом слуг? Ты бы пока пожил здесь, со мной.

— Нет, я должен получить деньги сам. Слугам их не отдадут.

— Велики ли деньги?

— Пятьсот лянов.

— Да, деньги слишком большие, чтобы тебя удерживать. Только смотри, уедешь — да и пропадешь. Бросишь меня, забудешь, и буду я попусту тебя дожидаться.

— Я даже вещей своих не беру, все оставлю у тебя. Возьму только постель да кое-какие мелочи в подарок тамошнему знакомцу. Самое большее задержусь дня на два. Если ты в дружбе с удачею, жди дорогих гостинцев.

— Разве в этом дело! — улыбнулась певичка. — Главное — поскорее возвращайся.

И, поклявшись друг другу в верности, они расстались.

Читатель! Если бы в тот миг какой-нибудь прозорливец сказал Чжану так: «Эти деньги ты предназначил для подкупа и коварного обмана, ты отдал их сам, по доброй воле, чего же теперь жаловаться? Ведь ты знал: попадут деньги в руки Яну — уж он их ни за что не выпустит. Требовать у него долг — все равно что тащить кость из глотки у тигра или рвать бивень из пасти слона. С такими людьми шутки плохи. А если ты и вернешь свое, ты все равно истратишь деньги на певичку, а певичка — это бездонный колодец. Зачем же зря ломать голову и мучить себя заботой? Не лучше ли смириться с потерей и забыть о ней?» И если бы Чжан внял этим словам и одумался, великим благом было бы для него такое решение. Но, к несчастью, в тот миг не оказалось подле юньнаньского гуншэна доброго советчика. А впрочем, не помог бы и советчик — едва ли Чжан стал бы его слушать.

Итак, он уехал, и вскоре произошло событие, о котором можно сказать такими назидательными стихами:

В поле алых цветов[409]

Смерть явилась к нему,

А бессовестный Ян

Был упрятан в тюрьму.

Да, поистине верно гласят стихи:

Свинью с овцой куда-то люди гнали,

Но вот куда — свинья с овцой не знали.

Их гнали на убой,

Свинью с овцой.

Но оставим пока Чжан Иня и вернемся с судье Яну, который, лишившись должности, уехал на родину. Он понимал, что на службу ему не вернуться, и дал полную волю всем дурным страстям. Он жил в достатке и изобилии, но алчность его не знала границ. Целыми днями он размышлял и придумывал, как бы разбогатеть еще больше, и ради наживы шел на любое злодеяние. Был у него младший брат, тоже человек зажиточный. Он был доволен своим положением и в чужие дела старался не вмешиваться, но преступления брата не давали ему покоя, и при каждой встрече он кроткими уговорами старался смягчить Старшего Яна. На все его увещания бывший судья обычно отвечал так:

— Не забывай, что достатком своим и положением ты обязан мне! А уж коли нажился, прячась за моею спиной, так хотя бы молчи! Не тебе меня учить!

Таким образом, слова Младшего Яна не достигали цели. Хорошо зная корыстолюбие и жестокость брата, он не сомневался, что настанет час, когда бывший судья попытается проглотить и его добро, а потому держал в доме дюжих караульных и был все время настороже. Но в один недобрый день он заболел и уже не поднялся с постели. Перед смертью он позвал жену и восьмилетнего сына и сказал:

— Я оставлю после себя единственного сына, плоть мою и кровь. Моего старшего брата остерегайтесь. Он смотрит на наше добро, как тигр на мясо. Смотрите не попадитесь в его сети, иначе я не найду себе утешения за гробом.

«Что, если извести их какой-нибудь отравою? — говорил себе Ян. — Нет, все сразу догадаются, что это моих рук дело. Главное, не торопиться — не то все потеряешь. Так-так… А что, если подослать разбойников, чтобы они вломились в дом и прикончили мальчишку? Тогда я всех проведу — скажу несколько трогательных слов, пролью две или три слезинки и всю вину свалю на разбойников. Кто сможет меня заподозрить? Впрочем, можно мальчишку и не убивать. Пусть только ограбят их до нитки — уже хорошо!»

Ян давно втайне содержал около трех десятков лютых грабителей. Они жили на дальнем хуторе, ожидая распоряжений хозяина, а все награбленное делили поровну. Если же они попадались, Ян тут же спешил на помощь и заступался за них перед властями.

Власти знали о его злодействах, но боялись бывшего судью и не смели с ним бороться. Находились, конечно, люди, громко возмущавшиеся поступками Яна. Они во всеуслышание заявляли, что награбленное добро возят на хутор и хозяин исправно получает свою долю. Но Ян настолько привык к полной безнаказанности, что просто не замечал этих возмущенных речей. Теперь он дожидался удобного стечения обстоятельств, чтобы прикончить племянника. Но слуги младшего брата день и ночь караулили дом, а по двору бегали сторожевые псы, злые, словно волки. Охрана была такая надежная, что приходилось охотиться за добычею в иных местах. Неоднократно пытался Ян проникнуть в дом младшего брата, но всякий раз многочисленные препятствия не давали ему исполнить коварный замысел.

Однажды, в самый разгар неудачных этих попыток и бесплодных усилий, привратник подал Яну карточку, на которой было начертано: «Гуншэн Чжан Инь, служивший под вашим началом в Юньнани, почтительно кланяется». Яну стало не по себе. «Я принял от него взятку, — вспомнил бывший судья, — пятьсот лянов серебра, а дела так и не сделал в связи с моей отставкой и отъездом на родину — как раз тогда меня отставили от должности, и я вернулся сюда. Конечно, надо было ждать, что этот Чжан потребует свои деньги назад, но я никак не думал, что он приедет ко мне сам. По справедливости, нужно бы возвратить взятку, раз обещание не выполнено, но до чего же обидно! Неужто придется отрыгнуть то, что уже давно проглочено? А если не возвращать? Нет, как-никак он гуншэн, а у этих книжных червей хитрости хоть отбавляй. Он ни перед чем не остановится, пока не получит денег, может и к властям пойти с жалобой. Правда, птица он не ахти какая важная, но связываться с ним ни к чему. Надо встретить его с почетом. Он человек многоопытный, искушенный, — может быть, и вообще об этих деньгах упоминать не станет. Тогда я щедро дам ему на дорогу и провожу его с миром. Но если он будет требовать и настаивать — дело другое».

Придя к такому решению, Ян неторопливо вышел из залы и распорядился:

— Просите господина гуншэна сюда!

Чжан Инь оправил на себе платье и появился перед хозяином дома. Помня о том, что перед ним бывший начальник, он отдал поклон по всем правилам и поднес Яну гостинцы. Ян принял подношения. Они сели за стол, хозяин предложил гостю чаю. Разговор начал Ян:

— Когда я служил в вашей провинции, я допустил много упущений. Пришлось оставить должность и вернуться на родину. С тех пор мне никак не удается побывать в ваших драгоценных местах, и сейчас, при встрече с вами, мне неловко и даже совестно.

— О нет, уважаемый господин Ян был чересчур честен, а нынче это такая редкость! По сей день в наших местах все с почтением вспоминают о ваших добродетелях, господин Ян.

— О! Такая похвала даже пугает меня! — вскричал Ян и, сложив руки в знак благодарности, продолжал: — Поздравляю вас, вы на пути к высокому званию.

— Это не моя заслуга, просто настала моя очередь.

— А куда вы держите путь? Где остановились?

— Я еду в столицу на экзамены и проездом оказался в вашей провинции. И вот решил нарочно заехать к вам — впитать свет, который вы излучаете.

— О! Вы проехали от Чэнду целых пятьдесят ли, чтобы со мною повидаться! Поистине небывалое внимание к немощному старцу!

Убедившись, что от разговора о деньгах хозяин уклоняется, Чжан Инь отважился начать его сам:

— В свое время у меня с вами было небольшое дельце — я передал уважаемому господину на сохранение кое-какие ценности. Однако, как известно, ничто из задуманного не исполнилось: вскорости господин уехал в столицу, а прямо оттуда возвратился на родину. Я не посмел бы вам докучать, если бы, отправляясь в столицу, я не оказался в стесненных обстоятельствах. Прошу господина вернуть мое добро и тем самым оказать мне поддержку в путешествии. Ради этого как раз я к вам и прибыл.

Услышав такие речи, Ян даже в лице переменился.

— В вашей провинции я жил впроголодь и пил одну воду, а вы толкуете о каких-то грязных взятках! Это наглая клевета! Вас, уважаемый, видимо, кто-то обманул!

Чжан Инь понял, что бессовестный судья решил присвоить его деньги. Будь он умнее и дальновиднее, он не стал бы настаивать на своем, но всеми чувствами и мыслями гуншэна правила жадность. В сильном волнении он закричал:

— Но я собственными руками отдал вам в ямыне деньги и ценности, у меня даже расписка осталась! Неужели вы все забыли? Быть того не может!

Услыхав о расписке, Ян переменил тон. Возмущение сменилось напускной любезностью:

— Ах, простите, пожалуйста, простите, я действительно забыл. Видите ли, брат моей жены собирался ехать на службу, и я должен был ему помочь, а мои дела находились тогда в плачевном состоянии, вот и пришлось прибегнуть к вашей помощи, чтобы его отправить. Потом внезапно начались неприятности, и я не мог возвратить долг. Конечно, я обязан вернуть вам эти деньги. Правда, истратил их шурин, а долг мне придется возмещать самому. Но подождите денек-другой, мы непременно что-нибудь придумаем.

После таких заверений Чжан несколько успокоился, но тут же его стала мучить мысль о чаше и головных украшениях.

— Кроме денег там были еще две золотые вещи — наши семейные ценности. Я прошу вернуть их в целости и сохранности.

— Ах, семейные ценности… — усмехнулся Ян. — Как же вы столь легкомысленно с ними расстались? Впрочем, будьте спокойны, мы все решим завтра, а пока прошу вас закусить со мною.

Он поднялся и предложил гостю немного подождать в кабинете, пока он распорядится насчет угощения.

Когда Чжан вышел, судья задумался. Сперва вообще отрицая долг, он рассчитывал, что Чжан поймет его намек. Ян собирался устроить гостю богатые проводы и дать деньги на дорогу. В этом случае они могли бы разойтись мирно. Но Чжан оказался слишком требователен, он проявил непочтительность, посмел говорить резко и опрометчиво. И все-таки половину долга Ян согласился бы возвратить — лишь бы заткнуть Чжану его алчную пасть. Но что до золотой чаши и украшений, Ян очень их полюбил, часто ими любовался и не раз хвастался перед родичами. Легко ли ему было потерять эти ценности, как по-вашему? А ведь Чжан Инь ясно дал понять, что хочет получить их обратно. Бывший судья прикидывал и так и этак, и наконец в голову ему стали приходить недобрые мысли. Вдруг, словно решившись, он воскликнул про себя: «Начал, так уж не останавливайся на полпути! Он из Юньнани, у нас оказался проездом. Прикончить его — никто и не узнает! Главное, чтобы не нашли тело».

И он велел слугам предупредить разбойников, чтобы вечером они ждали его распоряжений. Отдав такой приказ, Ян позвал Чжан Иня к столу. За едой хозяин был необыкновенно внимателен к гостю. Они говорили о разных разностях, толковали о дворцовых новостях. Красивый мальчик-слуга без устали обносил их вином. Видя приветливость и щедрость хозяина, Чжан Инь не чинился, не отказывался от угощения. Если уж Ян выказывает столько гостеприимства, он, конечно, вернет и деньги, и ценности. Совершенно успокоившись, он пил и пил и вскорости захмелел. А мальчик все продолжал подливать. Чжан Инь уже ничего не соображал.

— Люди Чжана пили вино? — спросил Ян своих слуг.

Оказалось, что слуги по очереди подсаживались к гостям и обильно их потчевали. Люди Чжана, эти подлые твари, увидев хорошее вино и дорогие яства, чуть ума не лишились от радости. Ни о чем не задумываясь, они жадно набросились на угощение. Невдолге все четверо бессмысленно таращили глаза, никого вокруг не узнавая. Слуги Яна доложили хозяину.

— Отвезите всех на поле алых цветов и убейте, — распорядился Ян.

У Яна был хутор, где на громадном поле, больше тысячи му величиной, росли цветы сафлора. Каждый год продажа цветов приносила Яну восемьсот, а то и девятьсот лянов. У края поля стояли многочисленные постройки; там останавливались гости, там же прятались разбойники. Именно сюда хозяин и отправил на ночлег Чжан Иня и его спутников, которые уже ничего не помнили. Все пятеро настолько опьянели, что, едва увидев постель, рухнули как подкошенные и оглушительно захрапели. Тут же раздались удары гонга, и появилось несколько свирепых разбойников, вооруженных ножами, — большие знатоки своего дела. Если бы каждый гость был о трех головах и о шести руках, разбойники все равно управились бы с ними в мгновение ока. Что же говорить о каком-то гуншэне и его глупых слугах, у которых было всего по одной голове! Разбойники вырыли яму в дальнем углу поля, свалили в нее трупы и забросали землей.

Ах, незадачливый Чжан Инь! По глупости мечтал он получить долг, по глупости надеялся свидеться снова с красоткою из Чэнду! Знал ли он, что ему встретится коварный, как волк, злодей и что он погибнет злою смертью! Верно сказано об этом в стихах:

Нет, не знал он, что внезапно

Оборвется жизни нить.

Он подарками красотку

Собирался одарить.

Но увы, в загробном мире

Нет певичек — все молчит.

С кем же ночь он скоротает

И кому дары вручит?

Прошло больше года с той поры, как Чжан отправился в столицу, а его сыновья так и не получили от него ни единой вести, ни единого слова. Они расспрашивали всех приезжавших из столичного города, но никто не видел их отца и ничего о нем не знал. Посоветовавшись меж собою, братья решили ехать в Сычуань.

— Провинция Юньнань находится на краю Вселенной. Не удивительно, что вести из столицы сюда не доходят. Поедем-ка в Сычуань. Оттуда есть постоянная связь с Пекином, — предложил старший.

Братья собрали денег на дорогу и отправились в Чэнду. Проведя ночь в гостинице, они на другой день вышли на улицу в надежде встретить кого-нибудь из знакомых, но надежда эта не оправдалась. Так миновало дней десять, и братья затосковали. Тут один из них и говорит:

— В Чэнду много знаменитых певичек. Выберем по одной и рассеемся хоть немного.

Обращаться к помощи местных бездельников молодые люди не стали и сами нашли себе подружек — Тун Сяоу и Гу Аду. Они привели певичек в гостиницу, чтобы никто и ничто не помешало им наслаждаться любовными утехами. В забавах и веселье пролетело несколько дней. Братья совсем забыли об отце.

Но вот старшему брату пришло на ум, что пора переменить подружек. Зная, что братья из Юньнани, певички стали смеяться над ними:

— Говорят, что юньнаньцы любят только старушек, наверное, поэтому мы вам и прискучили так быстро. Всего несколько дней мы вместе, а вы уже надумали пристать к другому берегу.

— Откуда вы взяли, что юньнаньцы любят старух? — удивились оба сюцая.

— Я слыхала от дядюшки Ю, — ответила Тун Сяоу. — В прошлом году залетел к нам какой-то господин из Юньнани. Он попросил дядюшку Ю найти ему певичку, да только постарше. Дядюшка свел его с Тан Сингэ, а она нам в матери годится. Этот юньнанец так и загорелся — немало серебра на нее истратил. Потом он уехал. Говорил, будто за какими-то большими деньгами едет, обещал Сингэ вернуться, а сам исчез. Вот мы и считаем, что юньнаньцы любят старушек.

— А как он выглядел, этот юньнанец? Может, вы и фамилию его знаете? — спросили братья.

— На что нам его фамилия? — засмеялись певички, всплеснув руками. — Чжан он был или Ли — нам-то какое дело? Мы его и не видали никогда. Это дядюшка Ю рассказывал, а мы просто подразнить вас хотели.

— А кто этот дядюшка Ю? Где он живет? Это уж вы наверняка знаете!

Певички снова всплеснули руками:

— Подумать только! Ходят к певичкам, а с дядюшкой Ю не знакомы!

Братья продолжали расспрашивать веселых подружек.

— О! Дядюшка Ю — это столикий человек. Если встретитесь с ним, сами увидите. А если станете искать, то, пожалуй, никогда не разыщете! — сказала Тун Сяоу. — Если хотите послушать про вашего земляка, идите прямо к Тан Сингэ.

— Верно, — согласились братья.

Младший остался с обеими певичками, а старший отправился на поиски Тан.

Больше года миновало с того дня, как Чжан Инь простился с Тан Сингэ. Он сказал, что едет всего за пятьдесят ли и скоро вернется. Но прошло уже столько времени, а о нем никаких известий. Одежду и прочие пожитки он оставил у певички, и до сих пор никто за ними не приходил. Правда, Тан Сингэ это особенно не беспокоило.

Однажды она сидела весь вечер одна. Гости так и не явились, и она заперла дверь и уснула. И снится ей сон, будто входит Чжан и говорит: «Я вернулся с деньгами!» Только хотела она спросить, почему его не было так долго, как раздался настойчивый стук в дверь. Тан Сингэ проснулась в испуге. «Что это мне вдруг приснился такой сон? — подумала она. — Ведь я даже не вспоминала об этом человеке. Может быть, пришли с письмом от него, за вещами?» Стук повторился. Сингэ привела в порядок свое платье и велела служанке открыть дверь.

— Пожаловал гость! — закричала служанка.

Едва Старший Чжан переступил через порог, певичка с изумлением сказала про себя:

— Вылитый господин Чжан! Но почему он так сильно помолодел?

Она попросила гостя сесть, осведомилась, откуда он родом, как его зовут. Услышав, что это действительно господин Чжан из провинции Юньнань, она удивилась еще больше, но сразу пуститься в расспросы не посмела.

— Позвольте узнать у вас одну вещь, — начал Чжан. — Мне говорили, что в прошлом году у вас был один человек из Юньнани. Не могли бы вы описать его наружность и назвать фамилию?

— Это был довольно пожилой господин по фамилии Чжан. Говорил, что он гуншэн и едет в столицу на дворцовые экзамены. Здесь он оказался проездом, пожил несколько дней, а потом поехал за долгом в Синьду. Он сказал, что до Синьду всего полдня пути и что он скоро вернется. Но почему-то не возвратился, а почему — не знаю.

— А он был один или с попутчиками?

— С ним было четверо слуг.

Старший Чжан окончательно убедился, что речь идет о его отце.

— Может быть, он уехал в столицу и потому не вернулся?

— Ну что вы! И одежду, и прочие вещи он оставил у меня, чтобы за ними вернуться, а потом уже продолжать путь.

— В таком случае, отчего он не появляется? Неужели он все еще в Синьду и забыл про столицу?

— Наверное, дело с долгом его задерживает. Но только тогда он написал бы письмо или послал сюда слугу. А то ведь исчез совершенно бесследно! Нет, не знаю, что и думать.

— Вы говорите, он поехал в Синьду за каким-то долгом?

— Ну да! Он говорил о пятистах лянах и о каких-то дорогих вещах. А кто ему должен, не знаю.

— Так-так! — воскликнул сюцай. — Надо искать его в Синьду!

— Кем он вам доводится, что вы собираетесь его искать?

— Не стану обманывать вас — это мой отец.

— О, простите мне мою невежливость! Так вы из одной семьи! Тогда не удивительно, что вы так похожи! — засмеялась Тан и приказала служанке собрать на стол.

— Извините, не могу! — сказал Чжан в ответ на предложение остаться и поужинать. — Меня ждет брат. Все, что вы мне сказали, это правда?

— Чистая правда! У меня ведь лежат его вещи. Взгляните, опознаете вы их или нет.

Она повела Чжана во внутренние комнаты и показала ему оставшиеся вещи. Чжан тотчас узнал их.

— Медлить нельзя, — сказал он, поспешно откланиваясь. — Сегодня же ночью мы уедем с братом в Синьду искать отца. Увидимся потом, когда он найдется.

Тан Сингэ с напускным участием снова предложила гостю остаться, а когда он снова отказался, проводила его до ворот.

Старший Чжан со всех ног помчался в гостиницу и, едва увидав брата, закричал:

— Я все узнал! Оказывается, в прошлом году он действительно жил у певички. Но, судя по ее словам, он до столицы не добрался!

— Где же он, в таком случае? — удивился младший брат.

— Здесь, в Сычуани, в городе Синьду. Надо ехать туда не откладывая!

— На что он ему, этот Синьду?

— Певичка говорит, что он поехал за долгом в пятьсот лянов. Не иначе как к Бешеному Яну!

— Взыскал он долг или не взыскал, не может он там жить до сих пор! Ему надо было ехать в столицу!

— Да, но его вещи остались у певички, я их только что видел. Не мог же он уехать в Пекин без вещей! Ясное дело, он задержался в Синьду. Едем туда поскорее, путь недалекий. Там и узнаем, где он теперь.

Братья заплатили певичкам и отослали их домой, а сами отправились в Синьду.

Остановились они в харчевне. Хозяин понял, что они издалека, и спросил:

— Откуда пожаловали, уважаемые гости?

— Из Юньнани. Разыскиваем одного человека.

— Человека разыскиваете… А может, приехали требовать обратно взятку?

— Что ты говоришь! — растерялись братья.

— Нет, это я так, шучу, — успокоил их хозяин. Братья посидели за столом еще немного, а потом старший спросил хозяина:

— Не скажешь ли, где у вас живет судья Ян?

— С этим человеком лучше не встречаться, — проговорил хозяин и даже язык высунул от страха. — Вы издалека, навряд ли у вас могут быть к нему важные дела. А если дел нет, даже и не спрашивайте, где он живет.

— Почему не спрашивать? Почему ты его так боишься?

— Ян любого по судам затаскает! Но это еще куда ни шло, хуже то, что он и разбойников подослать может, и они оберут тебя и ограбят. А если кто, особенно из приезжих, встанет ему поперек дороги, его просто прикончат — да и все тут!

— Слыханное ли дело! В мирное время безнаказанно убивать людей.

— А кто пожалуется? Вот, к примеру, в прошлом году приехал к нему какой-то юньнанец, а с ним четверо слуг. Говорят, будто он требовал назад взятку, которую дал этому Яну, когда тот еще служил. Ян всех их ночью и прикончил. И до сих пор никто властям не донес. Вот тебе и наказание! Потому я так и пошутил, когда узнал, что вы тоже из Юньнани.

Когда братья услыхали этот рассказ, душа у них от страха чуть было не рассталась с телом. Они молча глядели друг на друга, не в силах произнести ни единого слова. Прошло долгое время, прежде чем один из них, весь дрожа, осмелился спросить:

— Хозяин, а как звали того человека, ты не знаешь?

— Откуда мне знать?.. У меня частенько бывает Лаосань, управляющий этого Яна. Он-то, скажу не кривя душой, совесть еще не потерял. И вот между чарками он и рассказывает мне о разных злодеяниях своего хозяина. Всякое уже бывало, но убийство этих пяти юньнаньцев — всем злодействам злодейство! Конечно, сразу поползли слухи — Ян особенно не таится, кое-что всегда становится известным. Я сначала сомневался, не решаясь верить, но Лаосань сам сказал, что это правда. Жаль бедняг! Так жестоко погибли, а никто из родичей даже и не знает об их смерти. Я вам, уважаемые гости, наболтал все это потому, что вы спросили про Яна. Но примите еще один совет: не обращайте внимания на мою болтовню. Помните пословицу: «Каждый метет снег у своего порога»?

Великая скорбь объяла братьев, когда они узнали о гибели отца. Им хотелось плакать, но выразить громко свое горе они боялись. Всю ночь они не сомкнули глаз. Наутро они вышли в город, желая услышать хоть какие-нибудь подробности. Во многих местах спрашивали они, и везде им говорили то же самое.

Братья хотели узнать побольше, но страшились попасться в ловушку Яна. На местные власти нечего было и надеяться — что мог поделать синьдуский ямынь с бывшим судьею? После долгих раздумий братья решили возвратиться в Чэнду.

Они подробно рассказали обо всем Тан Сингэ, и певичка даже прослезилась.

— Подайте на него в суд! — сказала Тан Сингэ.

— Непременно! Мы так и сделаем.

Как раз в это время в Чэнду находился судья провинции Ши. Братья забрали у певички вещи отца и среди них нашли бумагу о том, что гуншэн Чжан направлен в столицу на экзамен. Бумага могла быть полезна, и братья приложили ее к жалобе. А жалоба, которую они подали судье, была составлена так:

«Жалоба от сюцаев Чжан Чжэня и Чжан Цюна по делу об умерщвлении пяти человек.

Наш родитель Чжан Инь, носивший ученое звание гуншэна, уехал в Синьду к отставному чиновнику Яну за долгом и исчез бесследно. Чжан Чжэнь с братом отправились в вышеуказанную местность, чтобы разузнать об отце. Они выяснили, что злодей Ян погубил их отца из-за означенного долга, а вместе с ним умертвил четверых слуг. Об этом убийстве со страхом рассказывают повсюду, и многие в Синьду могут подтвердить нашу жалобу. Мертвые тела не обнаружены.

Совершено злодейство, равного коему не знает Поднебесная. Мы обращаемся с настоятельной просьбою рассмотреть нашу жалобу и строго наказать виновных.

Заявитель: Чжан Чжэнь из Юньнани, сюцай».

Судья Ши внимательно прочел жалобу. Он давно слышал о злодействах Яна и давно к нему приглядывался, надеясь в конце концов вырвать зло с корнем. Начать дело, однако же, судья не мог: Ян носил ученое звание цзиньши, выступить против него прямо никто в Синьду не решался, а улик было недостаточно. В том, что преступление действительно было совершено, судья не сомневался ни минуты. Вызвав к себе братьев и оставшись с ними наедине, он сказал:

— То, что вы пишете, для меня не новость. Злодеяния этого человека давно преступили все границы, но разоблачить его трудно. Вам бы я советовал не оставаться здесь, а возвратиться домой, иначе как бы он и вас не погубил, если что-нибудь проведает. Как только начальник уголовной палаты выяснит подробности, а начальник уезда схватит преступника, мы вас вызовем. Пока же держите все в тайне.

Судья сложил прошение и спрятал его в рукав халата. Братья поблагодарили его и удалились. Они поступили в точности, как сказал им судья, — собрали свои пожитки и не мешкая отправились домой, чтобы там, в безопасности, ожидать дальнейших известий.

Судья Ши вызвал к себе чиновников двух палат. После беседы он попросил остаться начальника уголовной палаты Се. Вытащив из рукава жалобу, он протянул ее Се.

— Есть же еще в Поднебесной подобные люди! — начал судья, когда Се ознакомился с содержанием бумаги. — Мы уже давно за ним следим, но сейчас поступила жалоба, и вашей палате надо расследовать дело со всей строгостью.

— Да, сердце у него злое, как у филина или у барса, а нравом он похож на шакала или на волка. Терпеть его злодеяния никак нельзя, — согласился Се.

— Говорят, что у него в доме несколько тысяч слуг, а кроме того, он укрывает и содержит шайку разбойников. Если действовать опрометчиво, без всяких доказательств в руках, боюсь, это может кончиться для нас плохо. Необходима величайшая осторожность!

— Положитесь на меня, — отвечал Се, спрятал бумагу в рукав халата и, поклонившись, вышел.

Надо вам знать, что Се был на редкость умен. Теперь он решил употребить все средства, чтобы исполнить поручение начальства. Под началом у него служили два способных и сообразительных чиновника — Ши Ин и Вэй Нэн. Се постоянно прибегал к их помощи, потому что они понимали его с полуслова. Се пригласил обоих в свой кабинет.

— У меня есть для вас секретное поручение.

Чиновники низко поклонились:

— Приказывайте, господин начальник! Располагайте нами, как вам угодно: мы пойдем и в огонь и в воду.

Начальник палаты вынул из рукава жалобу и передал подчиненным.

— Господин судья желает, чтобы мы расследовали дело вот этого человека. — Се указал на фамилию Яна. — Его нельзя взять под стражу до тех пор, пока мы не обнаружим прямых улик — тела этих пяти убитых. Необходимо узнать, где зарыты трупы. Помните, что этот Ян жесток и коварен. Вам будет нелегко. А если Ян почует неладное, все пропало!

— Да, зло, которое он сеет, переполнило всю округу, — сказал один из чиновников. — Узнав, что начато следствие, он, несомненно, примет свои меры, и нам несдобровать. Если в Синьду приедут чиновники ямыня, у него могут возникнуть подозрения, и тогда все расстроится. Поэтому нам следует переодеться и не открывать, кто мы на самом деле. Так мы сможем все разузнать и получить верные сведения.

— Правильно, — сказал Се. — Поскорее обсудите план действий и выезжайте.

Чиновники стали совещаться. Слышались возгласы: «Вот как надо!», «Нет, вот как!». Наконец они доложили начальнику:

— План готов! Не знаем только, удастся он или нет.

— Рассказывайте.

— В Синьду разводят цветы сафлора. Нам известно, что у Яна есть большое поле сафлора, которое приносит тысячу лянов золотом. Мы оденемся купцами и отправимся в те места покупать цветы. Несомненно, мы встретимся и познакомимся со слугами Яна. Мы будем наведываться к ним почаще, завяжем дружбу и тогда сможем, не вызывая подозрений, выведать все как есть. Но для этого нужно время.

— План хорош. Не щадите сил, и, если достигнете успеха, я вас особо отмечу. И не только сам отмечу, но и буду просить господина судью, чтобы вы получили повышение.

— Можем ли мы не проявить усердия, если господин начальник так благосклонен к нам! — воскликнули чиновники.

Оба низко поклонились и вышли за дверь.

Ши Ин и Вэй Нэн были люди семейные и мечтали о повышении. Не удивительно, что, получив задание начальства, они не думали ни о чем ином, кроме дела. Переодевшись купцами и взяв с собою больше ста лянов серебра, они прибыли в Синьду и назвались скупщиками сафлора. Они расспросили горожан и узнали, что цветами ведает у Яна управляющий Цзи, человек честный и справедливый, и что приезжие купцы все дела ведут главным образом с ним. Через него как раз и получает Ян ежегодную прибыль в тысячу лянов. Что же касается самого хозяина, то из-за алчности его и жестокости даже черт не согласился бы иметь с ним дело.

Итак, Ши Ин и Вэй Нэн прежде всего побывали у управляющего Цзи, поднесли ему подарки и сказали, что хотят купить сафлор. Почтенный Цзи выставил на стол вино, чтобы достойно принять гостей. Он весь дышал радушием, и на лице его светилась радостная улыбка. Оба «купца» сразу смекнули, что Цзи может им помочь, и постарались приобрести его расположение. Недаром они уже много лет плавали по чиновному морю. Точно свахи, они без устали плели красивые и сладкие словеса и в конце концов добились своего.

— Брат Ши! — обратился к товарищу Вэй Нэн. — Мы здесь впервые и никого не знаем. А еще в древности говорили: «Человек ищет друга, как птица леса». Но такого друга, какого мы нашли здесь, в доме нашего мудрого хозяина, сыскать чрезвычайно трудно. Давайте же составим гороскопы и станем братьями.

— Прекрасная мысль! — воскликнул Ши Ин. — Но мы только что познакомились и еще не совершили никаких сделок. Кто-нибудь может подумать, будто мы напрашиваемся в побратимы корысти ради. Поэтому мы вернемся к этому чуть позже, когда мы завершим дело.

— Очень благодарен вам за то, что не гнушаетесь стариком, — сказал Цзи. — И правда, подождем до завтра. Вы увидите товар, мы заключим сделку, устроим по этому случаю обед — тогда и поговорим о вашем предложении.

— Отлично! — воскликнули гости в один голос. В этот вечер почтенный Цзи отвел «торговцев» ночевать в домик для гостей на поле алых цветов. На другой день они осмотрели цветы сафлора, договорились о цене и выложили деньги за купленный товар. И управляющий и «скупщики» наперебой уступали друг другу и были до крайности сговорчивы и любезны. Потом управляющий зарезал курицу и купил мяса для предстоящего обеда, а гости тем временем отправились на рынок. Они вернулись на хутор с бумажными изображениями животных и благовонными свечами. После жертвоприношения духам каждый из троих составил свой гороскоп. Самым старшим был Ши Ин, за ним следовал управляющий Цзи, который оказался на год моложе, и, наконец, Вэй Нэн: он был моложе Цзи тоже на год. Все встали по старшинству, поклонились изображению бога и произнесли клятву побратимства: «С этого дня меж нами не будет обмана. Мы будем поддерживать один другого и помогать друг другу в беде. Как бы далеко мы ни разошлись, ни разъехались, мы никогда не забудем друг о друге. Того, кто нарушит эту клятву, да покарают духи!»

После этого оба гостя назвали Цзи вторым братом, а он их старшим и третьим братом. Весь вечер они пили вино с весельем и радостью и расстались только поздно ночью.

В провинции Сычуань обычай побратимства соблюдался с большою строгостью. Чиновники Ши и Вэй решили не торопиться и познакомиться с управляющим поближе. Говорить с ним о том, что занимало их по-настоящему, они пока не смели. Закупив цветы сафлора, они вернулись в Чэнду и продали товар в лавке с наценкой в два фыня. Затем они снова поехали за цветами. Так за несколько месяцев они совершили пять или шесть поездок в Синьду. Дружба с управляющим Цзи упрочилась и окрепла. Он потчевал гостей, гости — хозяина. Целыми днями они весело распивали вино, забыв о всяких церемониях, точно кровные братья.

Однажды, когда все были уже под хмельком, Ши Ин, непринужденно потянувшись, сказал:

— Какая благодать! С тех пор, что мы повстречались с братцем Цзи, для меня нет большего удовольствия, как ездить в Синьду.

— Да, брат Цзи принимает нас недурно, но все-таки я бы сказал, что в его гостеприимстве есть один изъян, — откликнулся Вэй.

— Чем я вызвал ваше неудовольствие? Скажите прямо, мы ведь как-никак не чужие!

— Мы любим сладко поспать и потому просим уважаемого брата поместить нас в более спокойное место. Здесь мы каждую ночь слышим вопли неприкаянных духов, и сон бежит прочь. Это так неприятно! В выборе места для нашего ночлега второй брат допустил оплошность. Я решил высказаться откровенно только потому, что очень боюсь духов.

— Неужели и впрямь духи кричали? — спросил Цзи.

— Конечно, кричали! Зачем нам лгать? — подтвердил Вэй.

— Удивительно! — воскликнул Ши Ин. — Значит, не только я, но и брат Вэй слышит их вопли!

— Да, было бы странно, если бы они не кричали, — покачал головой Цзи и, обращаясь к слуге, разливавшему вино, добавил: — Как ты думаешь, кто там кричит? Юньнаньцы?

Ши Ин и Вэй Нэн не выразили ни малейшего изумления. Они сделали вид, будто кое-что им уже известно.

— Мы слыхали краем уха об этих юньнаньцах, — промолвил один из «купцов», воспользовавшись тем, что хозяин сам об этом заговорил. — Уж коли они погибли, тебе, второй брат, надо сделать доброе дело — посоветуй хозяину похоронить их трупы. Зачем бросать мертвецов непогребенными, чтобы они каждую ночь жаловались Небу?

— Да, умерли они жестокой смертью, — проговорил Цзи. — Но тела их преданы погребению. Не слушайте досужих вымыслов и сплетен.

— Все кругом говорят, что их бросили так! А если они в самом деле зарыты, как ты говоришь, почему они жалуются и так отчаянно стонут?

— Если братья не верят, пусть сами убедятся. И вот что самое удивительное: в том месте, где их зарыли, не выросло ни одного цветка.

— Пока мы не протрезвели, давайте нальем в чашу теплого вина и окропим могилу убитых. Попросим их не кричать так страшно по ночам. А заодно и сами пропустим на свежем воздухе еще по чарке или по две, — предложил Ши.

Они поднялись из-за стола и вышли. Старый Цзи, ни о чем не подозревая, решил, что гости просто хотят прогуляться. Приказав слуге нести за ними следом вино и короб с закусками, он присоединился к названым братьям и повел их на место погребения.

Обида над ними

Воздвиглась высоким холмом,

Ветер холодный

Ночью бушует и днем.

Долгие годы

Никто бы не вспомнил о них

Не будь в Поднебесной

Честных людей и прямых.

Управляющий показал рукою:

— Вот видите — ни единая травинка не растет. Здесь они и лежат, все пятеро. А вы говорите — бросили так!

Ши Ин наполнил большую чашу вином и, низко поклонившись, сказал:

— Уважаемые братья из Юньнани, выпейте чару вина. Очень просим вас, не пугайте нас по ночам.

— Я тоже хочу поднести им чарку. Пусть они выпьют еще, — сказал Вэй.

— Видно, этот глоток вина был для них предрешен судьбою, — заметил управляющий. — Если бы не вы, братья, неизвестно, когда бы еще довелось им вкусить вина.

— Такова уж их злая участь, — заметил Ши Ин. Затем названые братья выбрали место среди цветов, разложили закуски, расставили бутыли с вином и сели на землю. Они сыграли в пальцы[410], и каждый выпил по нескольку больших чарок. Спустились сумерки и положили конец их пирушке. Хорошенько запомнив место, оба чиновника отправились в свои комнаты спать. На другой день Ши Ин сказал управляющему:

— В эту ночь было намного спокойнее. Видно, после этих двух чаш им стало легче.

В тот же день «торговцы» возвращались в Чэнду. Они стали прощаться с управляющим Цзи.

— Второй брат, когда же ты приедешь к нам? — спросил один из них. — Мы хотим в свою очередь принять тебя и угостить, чтобы выразить свои братские чувства. А то получается, что мы тебе все время докучаем, а отблагодарить ничем не можем. Нам неловко перед тобой.

— Что вы говорите, братья! Мне пока нечего делать в Чэнду, но в конце года я приеду по делам и непременно у вас побываю.

Они простились, и чиновники уехали.

Теперь Ши Ин и Вэй Нэн точно знали место, где зарыты тела юньнаньцев. О своем успехе они тут же донесли начальнику уголовной палаты.

— Молодцы! — похвалил их Се. — Сейчас главное, чтобы никто ничего не знал. Как только этот Цзи приедет в Чэнду, немедленно сообщите мне. Дальше я буду действовать сам.

Подчиненные удалились. С этого часа оба с нетерпением дожидались приезда управляющего Цзи.

Старый год подходил к концу. В последних числах двенадцатой луны Цзи действительно приехал в Чэнду за новогодними покупками и тотчас явился к побратимам Ши и Вэю.

— Добрый ветер занес к нам дорогого гостя! — воскликнул обрадованный Ши и, обратившись к Вэй Нэну, добавил: — Вэй, ты посиди со вторым братом, а я побегу на рынок. Надо угостить дорогого гостя.

— Верно! Только возвращайся поскорее, — сказал Вэй.

Ши Ин приказал мальчику-слуге взять корзину и несколько сот монет. Купив на рынке рыбы, мяса и фруктов, он отправил слугу домой готовить угощение, а сам бросился в уголовную палату, чтобы доложить начальству о приезде управляющего. Се велел Ши Ину возвращаться к гостю и не выпускать его из дома. Он вызвал двух стражников и протянул им бумагу, исписанную красными иероглифами, которые Се начертал собственноручно.

— Немедленно задержите управляющего Цзи, который служит у Яна из Синьду, и приведите на допрос. Не теряйте ни минуты! — приказал он, и стражники с бумагой помчались к дому Ши Ина.

Тем временем Ши Ин успел вернуться к себе. На столе появилось вино и праздничные кушанья. Веселье по случаю приезда названого брата было в разгаре, когда раздался громкий стук в дверь. Ши Ин велел слуге узнать, что случилось. Но едва слуга приоткрыл дверь, как в дом ворвались два стражника. Они поздоровались с хозяевами.

— Это управляющий Яна? — спросили они, указав на Цзи.

Управляющего стражники не знали.

— Да, это почтенный дядюшка Цзи, который служит у Яна.

Ши и Вэй сразу смекнули, в чем дело.

— Наш начальник желает его видеть, — сказали стражники, почтительно сложив руки на груди.

— По какому делу? Может быть, вышла ошибка? — испуганно спросил Цзи.

— Никакой ошибки нет. Вот приказ. — Стражники показали бумагу с красными иероглифами.

— Удивительно! — вскричали Ши и Вэй, изобразив на лице изумление и испуг. — Что случилось?

— Господин начальник желает расспросить управляющего о делах, которые творятся у Яна. Он уже давно приказал немедленно его задержать, как только он будет в городе. Сегодня господин Ши, покупая на рынке разную снедь, сказал кому-то, что угощает управляющего Цзи из Синьду. Нашелся болтун, который известил об этом господина начальника, и вот мы здесь.

Цзи долго не мог вымолвить ни слова.

— Удивляюсь, зачем вызывать меня. Ведь я-то никакого преступления не совершил, — сказал он наконец.

— Совершил или не совершил, это еще неизвестно. Увидитесь с начальником — и все сразу поймете! — сказали стражники.

— Второй брат! — воскликнули Ши и Вэй. — Ты ничего плохого не сделал. Можешь быть совершенно спокоен.

— Видно, это из-за хозяина. Других причин нет, — проговорил управляющий.

— Если тебя спросят, что творится у вас в доме, рассказывай все начистоту, ничего не утаивай, и тогда тебе ничего не грозит, — советовали хозяева и обратились к стражникам: — Уж коли вы здесь, посидите за столом, выпейте чарочки по три, а потом пойдете.

— Большое спасибо, — сказали стражники, — только господин начальник приказал возвращаться немедленно. Нам задерживаться нельзя.

Ши и Вэй не теряя времени наполнили вином большие чарки. Каждый опорожнил по нескольку таких чарок. Стражники снова стали торопить управляющего.

— Я вместе со вторым братом пойду в ямынь, — сказал Ши Ин. — А ты, третий брат, оставайся дома, собери на стол, подогрей вино. Мы поговорим с начальником и вернемся, чтобы завершить наш сегодняшний праздник.

— Я плохо знаком с порядками в ямынях, и, если старший брат пойдет со мною вместе, он окажет мне большую услугу, — сказал Цзи.

Стражники не соглашались ждать больше ни минуты, и управляющий двинулся следом за ними в уголовную палату.

Привратники с деревянными колотушками доложили начальнику о приходе стражников. Се велел провести управляющего не в судебный зал, а в свой кабинет.

— Значит, ты служишь у Яна из Синьду? — спросил он.

— Так точно, — ответил Цзи.

— Ты должен в точности знать обо всех злодействах, которые чинит твой хозяин.

— Действительно, на совести хозяина есть несколько черных дел. Но я, его слуга, не могу об этом рассказывать.

— Говори все начистоту, тогда я избавлю тебя от батогов. Но если хоть что-нибудь утаишь, прикажу забить тебя в колодки.

— Каким именно делом интересуется господин? Я все расскажу, но с чего начать — ведь на душе у хозяина много грехов.

— Это ты верно заметил, — усмехнулся Се. Он взглянул на жалобу, которая лежала перед ним на столе. — Отвечай: что произошло с гуншэном Чжаном из Юньнани и его четырьмя слугами? Где они?

— Мне бы не следовало об этом рассказывать. Но преступление моего хозяина нарушает все законы Неба!

— Ну, говори, да как можно подробнее.

И управляющий Цзи обстоятельно рассказал обо всем с начала до конца: как Чжан приехал за долгом, как хозяин его подпоил, как приказал убить и закопать на поле алых цветов.

Се распорядился записать показания.

— Человек ты честный, и я тебя ни в чем не виню. Но пока придется тебе посидеть в тюрьме. Как только преступник будет схвачен, тебя сразу же отпустят.

И он велел отвести Цзи Лаосаня в тюрьму. Ши Ин и Вэй Нэн уже уговорились с тюремщиком, чтобы тот оказывал заключенному всяческое снисхождение. Но это уже к нашему рассказу не относится.

Вникнув во все тонкости дела, Се отправил Ши Ина и Вэй Нэна в Синьдуский уезд с приказом об аресте, который предписывал уездным властям взять под стражу Яна, изобличенного в убийстве пяти человек. В случае бегства преступника вся ответственность возлагалась на начальника уезда. Одновременно было отдано распоряжение вырыть трупы на поле Яна.

Оба чиновника приехали в уезд Синьду как раз в канун Нового года. Они передали уездному начальнику приказ об аресте и прибавили, что он должен быть исполнен без малейшего промедления. Начальник уезда был до того испуган, что не сразу мог сообразить, как ему действовать. Наконец он собрался с мыслями. «Сегодня канун Нового года, старый злодей наверняка дома. Надо воспользоваться случаем и оцепить дом войсками, тогда он не убежит». Уездный вызвал начальника гарнизона и велел ему немедленно собрать солдат. Больше трехсот солдат во главе с самим начальником уезда опоясали дом Яна, словно железным обручем.

Ворота усадьбы были наглухо закрыты, хотя ночь еще не наступила. Ян в кругу своих домочадцев пил праздничное вино. Вместе с ним встречали праздник многочисленные наложницы. Они пели и танцевали. Вдруг одна из наложниц запела на мотив песни «Желтая иволга»:

Холодные ливни

Неделю идут, не стихая,

Цветы и деревья

Стоят молчаливы и голы,

Бреду по дороге —

Ей нет ни конца и ни края,—

Здесь грязь непролазна,

Дрожат от усталости ноги.

Речные пороги, излучины, кручи,

Вершин острия, уходящие в тучи.

Кругом озираюсь —

Пустынное, дикое поле,

Сжимается сердце

От острой, мучительной боли.

Я весточку даже

Отсюда отправить не чаю,

Я дикому гусю

Доставить письмо поручаю.

Но что ему, гусю, до наших страданий.

О, если бы он долетел до Юньнани!

Когда Ян услышал слово «Юньнань», его точно кольнуло в самое сердце. Он вздрогнул и переменился в лице.

— Кто тебя просил вспоминать о Юньнани? — крикнул он в гневе. Он не знал и не догадывался, что начальник уезда уже стоит у ворот его дома.

Видя, что ворота заперты крепко-накрепко, начальник уезда растерялся. Но тут ему на помощь пришли Ши Ин и Вэй Нэн: они знали здесь каждую дорожку. Взобравшись по лестнице на боковую стену, они спрыгнули во двор и прежде всего отперли и распахнули ворота. Начальник уезда прошел в гостиную залу и приказал доложить о себе хозяину дома.

— Вас дожидается в зале начальник уезда, — сказал Яну слуга.

Хозяин, и без того уже расстроенный словами песни, встревожился еще пуще. «Зачем он пришел в такое время? — подумал Ян. — Это не к добру. Неужели ему доложили о моих старых грехах? Пока спрячусь, а там видно будет», — решил он наконец в замешательстве и, бросившись в кухню, укрылся за очагом. Тем временем начальник уезда, убедившись, что Ян не подчинился его приказу, испугался, как бы преступник не исчез. Он поспешно прошел во внутреннюю часть дома и велел начинать обыск. Жена и наложницы Яна не успели скрыться. Уездный распорядился подвести к нему одну из женщин.

— Где твой хозяин? — спросил он.

— Его нет дома, он уехал.

— Лжешь! — закричал уездный. — Сегодня канун праздника. Не станет он встречать Новый год под чужим кровом!

И он приказал стражникам ломать женщине пальцы.

— Здесь он, здесь! — закричала женщина, перепугавшись, и показала рукой в сторону кухни.

Начальник уезда с несколькими солдатами бросился обыскивать кухню. Хозяин дома, загнанный в тупик, был вынужден выползти из своего убежища.

— Сегодня канун Нового года, — промолвил он. — Какое неотложное дело привело господина начальника уезда в мои внутренние покои?

— Я тут ни при чем. Вот приказ господина судьи и начальника уголовной палаты. Вас обвиняют в убийстве пятерых человек. Придется вам этой же ночью ехать в город для допроса. В случае вашего отказа или неповиновения я несу полную ответственность перед начальством. Вот почему я вынужден действовать так бесцеремонно.

— Может быть, вы разрешите мне отпраздновать Новый год?

— Нет, вас требуют немедленно. За вами приехали двое нарочных. Едва ли они согласятся ждать. Так что ничего не поделаешь — придется побеспокоить почтенного господина. А я буду вас сопровождать.

Начальник уезда передал арестованного стражникам и приказал не спускать с него глаз. Видя, что никакой отсрочки не получить, Ян последовал за уездным. Начальник уезда не теряя ни минуты написал сопроводительную бумагу, и злодея, не дожидаясь утра, повезли в провинциальный город. Ши и Вэй со стражниками местного ямыня поехали на поле алых цветов, вырыли тела убитых и вернулись в Чэнду. Разбойники на хуторе узнали об аресте хозяина. Сообразив, что дело плохо, они покинули насиженное место.

Начальник уголовной палаты открыл присутствие, несмотря на праздник. В судебной зале появился начальник Синьдуского уезда вместе с арестованным. Преступник, сменивший халат чиновника на простое платье, упал на колени.

— По какому праву меня взяли под стражу, господин начальник? Прислали приказ, схватили, словно какого-нибудь разбойника с большой дороги!

Начальник палаты прочитал жалобу, утвержденную начальником уголовного приказа.

— А какие у вас доказательства? — спросил Ян.

— Так вам нужны доказательства? — сказал Се и велел ввести управляющего Цзи. — Это один из ваших служащих, не правда ли? Он дал точные показания. Чего вам еще?

— И вы его слушаете! Этот раб затаил злобу против хозяина и оклеветал меня!

— Ах, оклеветал? Ну, тогда подождите минутку!

Не успел он это произнести, как возле ворот ямыня появился помощник начальника уезда. За ним везли трупы, вырытые на поле алых цветов. Когда трупы разложили на земле, уездный чиновник вошел в залу с докладом.

— Вы утверждаете, что вас оклеветали? Тогда объясните, как оказались на вашей земле эти пять трупов? — спросил начальник палаты и обратился к уездному чиновнику: — Что показало освидетельствование?

— Я еще вчера освидетельствовал тела и вынес заключение, что смерть наступила вследствие насильственного отделения головы от тела.

— Ну что? — спросил Се у преступника. — Как видите, вещественные доказательства не расходятся с показаниями вашего управляющего. Будете и дальше запираться?

Ян понурил голову.

— Я совершил убийство под хмельным дурманом, в припадке гнева, — сказал он. — Прошу снисхождения в уважение к моему званию и достоинству.

— Совершить такое злодейство в вашем звании! Да вы зверь среди чиновников и шакал среди зверей! Господин Ши давно знал об этом преступлении и принял меры к тайному розыску. И вы еще смеете просить о снисхождении!

Начальник палаты приказал отвести преступника в тюрьму и держать под строгим караулом. После этого он щедро наградил Ши Ина и Вэй Нэна, а управляющего отпустил на свободу.

Два сюцая получили сообщение, что Ян в тюрьме, и тою же ночью выехали в Чэнду. Как мы уже знаем, дело находилось в уголовной палате. Они отправились к начальнику палаты Се, и тот повел их в мертвецкую, чтобы они опознали останки отца и забрали их. Потом братьям показали убийцу. Едва они увидели злодея, как бросились на него и принялись избивать кулаками и ногами.

— Остановитесь! Это не положено! — крикнул им Се. — Раз уж он в наших руках, он получит по заслугам!

К Яну могли применить закон об убийстве трех человек, но он убил пятерых, а за такое злодейство полагалось немедленное четвертование. Кроме того, было необходимо выловить и казнить разбойников, которые действовали по его наущению. Однако Ян был отставным чиновником, а потому Се обратился к начальству и просил ходатайствовать перед двором, чтобы чиновничье звание было с преступника снято и приговор уголовной палаты утвержден.

Тяготы тюрьмы были Яну не по силам. Вдобавок каждую ночь его мучили страшные видения: ему чудилось, будто Чжан со своими четырьмя слугами приходят к нему в темницу и истязают его. Через некоторое время, замученный видениями, он умер в тюрьме.

Детей у Яна не было. Многочисленные наложницы разбежались, дом опустел. Единственным наследником его громадного состояния остался Ян Цин — восьмилетний племянник, сын его брата. Ян надеялся умертвить его — мог ли он предполагать, что после его смерти все богатство достанется племяннику? Из этого видно, сколь безмерна справедливость Неба!

Что же касается Чжана, он погиб в чужих краях лишь потому, что хотел обмануть семью своего брата. К счастью, смерть его была отомщена благодаря справедливости и твердости властей. С разрешения высшего начальства уголовная палата в Чэнду дала делу широкую огласку. Узнав о взятке, которую убитый дал Яну, Чжан Бинь и его мать обратились к властям своего уезда.

— Если бы раздел имущества был незаконным, разве стал бы Чжан Инь подкупать судью Яна? — сказали они. — Он хотел обмануть нас и из-за этого погиб. Теперь, когда оба виновных мертвы, наше дело разрешить нетрудно. Ведь следствие в Чэнду проведено по всем правилам, ошибки быть не может.

Начальнику уезда не оставалось ничего иного, как разделить имущество Чжанов на две равные части. Одна половина досталась Чжан Биню, другая — братьям-сюцаям.

Да, знай гуншэн Чжан заранее обо всех последствиях тяжбы с семьею брата, он отказался бы от своих планов. Из-за собственной жадности потерял он пятьсот лянов, и та же жадность погубила и его самого, и еще четверых. Правильно говорится: нечестный путь — что дом без фундамента. Вот почему мы советуем всем людям блюсти долг и справедливость.

Кто расставляет сеть другим,

Запутается сам.

Делить имущество семьи —

Не миновать беды.

Чжань Инь наследство двух семей

Хотел прибрать к рукам:

Добился многого ли он

За все свои труды?

Примечания

1

Золотой угорь. Полное название: «Повесть о том, как у конвойного Цзи стряслась беда из-за золотого угря». — Фэн Мэнлун. Цзинши тунъянь (Слово доступное, мир предостерегающее). Повесть № 20.

2

…Быстротечна земная жизнь — по буддийским верованиям, «быстротечность» человеческой жизни уподобляется потоку воды. Эфемерность земного бытия, полного невзгод и страданий, подчеркивается в тексте словом «проплывет».

3

Династия Сун правила в Китае с 960 по 1279 г. В XIII в. в стране воцарилась монгольская династия Юань.

4

Тайвэй — военное звание; в эпоху Сун оно соответствовало должности начальника гарнизона, командующего войсками уезда.

5

Эра Спокойствия и Процветания (Цзинкан) — годы правления Циньцзуна — последнего императора династии Северная Сун (1126–1127).

Год бинъу (1126). — Года обозначались с помощью двух циклических знаков.

6

Большая смута — в XII в. Китай подвергался частым набегам северных соседей чжурчжэней. Постоянные войны в конце концов подточили силы империи Сун и привели ее к гибели.

7

Линьань — старое название города и области Ханчжоу в Центральном Китае. Линьань (букв.: Временное Спокойствие) стал столицей династии Южная Сун после бегства императорского двора на юг под натиском северного соседа.

8

Ворона и сорока. — Образ вороны обычно ассоциируется с худым предзнаменованием, а сороки — со счастливым (в слово «ворона» входит элемент «у» — «черный», а в слово «сорока» — элемент «си» — «счастье»).

9

Отряд Крылатых Тигров — название охранных войск при особе императора.

10

Карточку со знаками невесты… — Согласно обычаю, жених и невеста обменивались особыми карточками, в которых обозначались «восемь знаков», связанных с датами их жизни. Это было нужно для составления гороскопов, по которым определяли, благоприятен ли данный брак.

11

Ямынь — старая китайская управа в уезде, области и т. д., где вершились различные административные дела, в том числе суд.

12

Чжан и Ли — распространенные фамилии в Китае (как русские Иванов или Петров). Они входили в многочисленные присловья и поговорки.

13

Гаою — местность в провинции Цзянсу.

14

Праздник Холодной Пищи отмечался в память о добродетельном отшельнике Цзе Чжитуе, который, согласно легенде, предпочел смерть в огне чиновной службе. Впоследствии в день его гибели ели только холодную пищу, так как в течение трех дней не полагалось разводить огонь в очаге. Праздником Фонарей завершалось празднование Нового года и праздника Весны. Весь этот оборот соответствует выражению «не жизнь, а сплошной праздник».

15

Судья Бао, он же Бао Чжэн (или Баогун, Бао Лунту — Бао Драконова Печать), живший в XI в. во времена династии Сун, прославился неподкупностью и честностью как защитник справедливости и правопорядка. Бао — один из популярных персонажей средневековых повестей и романов — гунъань сяошо — повествований о судебных делах. Прозвание Драконова Печать идет от названия государственного учреждения — Кабинет Драконовой Печати (Лун-тугэ), в котором составлялись важные государственные постановления. Бао какое-то время служил там начальником.

16

Желтые Источники, или Девять Источников — образное название загробного мира.

17

Чжэньцзян — крупный город в провинции Цзянсу. В старом Китае — название области.

18

Духом, скитающимся на чужбине. — По старым поверьям, человек перед смертью должен вернуться в родные края. Умерший на чужбине становится бесприютным духом, который не знает покоя.

19

Вэнь — старая мелкая медная монета.

20

Запретный город — район столицы, где располагался императорский дворец.

21

Шэн — мера объема, равная 1,03 л.

22

Кун-цзы (мудрец Кун — Конфуций) — 551–479 гг. до н. э. Знаменитый мыслитель древности, основоположник морально-этического учения конфуцианства, ставшего основой общественно-политической мысли Китая.

23

Кодекс Сяо Хэ — свод судебных постановлений, своего рода уголовный кодекс, составленный сановником Сяо Хэ, который служил при ханьском дворе.

24

Чи — мера длины, равная 0,32 м.

25

Ли Юань. — Легенда рассказывает, что некий Ли Юань в реке Уцзян спас небольшую красную змею, которая оказалась в действительности маленьким драконом. За это владыка драконов отдал ему в жены свою дочь.

26

Сунь И (он же Сунь Сымяо), живший при династии Тан (618–907), по преданиям cпас в Куньминском пруду водяного дракона, за что тот подарил ему три тысячи медицинских рецептов. С их помощью, как гласит легенда, лекарь Сунь написал книгу, которую назвал «Тысяча золотых рецептов» («Цянь-цзиньфан»).

27

Утаенный договор. Полное название: «Торговец Чжан заботливо отнесся к судьбе своего наследника; Бао Драконова Печать ловко заполучил договор о наследстве». — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци (Рассказы совершенно удивительные. Сборник первый). Повесть № 33.

Стихи в переводах И. Смирнова.

28

Династия Лян правила с 907 по 928 г. в так называемую эпоху Пяти Династий (X в.).

29

Понимать по-другому. — Завещание построено на игре слов. Вместо иероглифа со значением «взлет», который входил в имя юноши, в бумаге употребляется его омоним — отрицание «не».

30

Бянълян (или Бяньцзин) — одно из названий Кайфына, который был столицей страны при нескольких династиях. Он также назывался Восточной столицей.

31

Люй Небожитель (он же Люй Дунбинь) — один из Восьми Бессмертных даосских святых, покровитель магии и волшебства.

32

Пятикнижие — пять конфуцианских канонов, или пять древних классических книг, знание которых было совершенно необходимо образованному книжнику: «Книга Песен» («Шицзин»), «Книга Истории», или «Исторические предания» («Шуцзин»), «Книга Перемен» («Ицзин»), «Записки о ритуалах» («Лицзин»), летопись «Вёсны и Осени» («Чуньцю»).

33

Весной и осенью… брали… на кладбище. — Весной в праздник Чистых и Светлых Дней (Цин-мин), связанный с поминовением усопших, а также осенью все члены семьи или клана шли на родовое кладбище для совершения поминальных обрядов — «обметания могил».

34

Яньван (Яньло, или Яньцзюнь, дословно — Государь Янь, или Властитель Янь) — правитель загробного царства (индийский бог Яма). По китайским религиозным (в основном буддийским) представлениям, ад состоял из нескольких отделов, во главе каждого находился свой правитель. Иногда также говорится о Яньване — властителе Пятого Ада. Одной из важных функций властителя загробного царства была оценка земных деяний человека и вынесение соответствующего приговора и наказания. Он же определял сроки жизни людей на земле.

35

Владыка Восточного пика. — Под Восточным пиком обычно подразумевается гора Тайшань в провинции Шаньдун — священная гора, на склонах которой в храмах приносились жертвы богам. Владыка Восточного пика — божество даосского пантеона, распоряжавшееся жизнью и смертью людей.

36

Канга — деревянная колодка, которая надевалась на шею преступника.

37

Трижды оживший Сунь. Полное название: «Бао Драконова Печать разрешает обиды трижды ожившего Суня». — Фэн Мэнлун. Цзинши тунъянь. Повесть № 13.

Стихи в переводах И. Смирнова.

38

Гань Ло служил канцлером при дворе циньского государя (III в. до н. э.). Как рассказывают исторические предания, он рано проявил свои таланты и стал сановником в двенадцать лет.

39

Цзыя… — Имеется в виду Цзян Цзыя — один из героев исторических повествований о делах и людях династии Чжоу (XI–III вв. до н. э.). Слава к нему пришла лишь в восьмидесятилетнем возрасте, когда он встретился с чжоуским государем Вэньваном.

40

Янь Хуэй — любимый ученик Конфуция, умер в юном возрасте.

41

Пэн Цзу — сановник мифического государя Яо, по преданиям, дожил до восьмисот лет.

42

Фань Дань — ученый, живший во времена династии Хань (III в. до н. э. — III в. н. э.) Он был настолько беден, что очаг в его доме был всегда холодным.

43

Ши Чун — известный богач (своего рода китайский Крез), живший при династии Цзинь.

44

Эра Изначального Покровительства (Юанью) — годы правления сунского императора Чжэцзуна (1086–1094).

45

Четыре Подпоры — четыре календарных первоосновы (год, месяц, день и час), используемые в гадательной практике для определения судьбы человека. (То же — восемь знаков, поскольку год, месяц и т. д. обозначались с помощью двух циклических знаков.)

Пять Стихий, или Пять первоэлементов природы: огонь, вода, земля, металл, дерево. По древним представлениям, из этих элементов состоит все сущее во Вселенной.

46

Дунфан Шо — сановник при дворе ханьского государя Уди. С его именем связывалось искусство магии.

47

Лян — мера веса, равная 37 г.

48

Триграммы — комбинации из целых и прерывистых линий (основных комбинаций восемь, поэтому обычно говорится о «восьми триграммах»). В старом Китае триграммы использовались для обозначения многих явлений и широко применялись в гадательной практике.

49

Тайэ — один из трех легендарных мечей, откованных знаменитым мастером — Плавильщиком Оу (Оу Ецзы), который жил в эпоху Вёсен и Осеней (VIII–V вв. до н. э.).

50

Учение о темных и светлых силах (Инь и Ян) восходит к древнекитайской натурфилософии, в основе которой лежало дуалистическое представление о мире. Понятие Инь — Ян обычно соединялось с учением о Пяти первоэлементах (стихиях) и имело широкое распространение в китайской медицине, в гадательной практике.

51

Ицзин («Книга Перемен») — одна из книг древнекитайской натурфилософии и конфуцианского канона. «Книга Перемен» широко использовалась в гадательной практике, ей придавали магический, сакральный смысл.

52

Восемь знаков — четыре календарных первоосновы (год, месяц, день и час), обозначающиеся с помощью двух циклических знаков и используемые в гадательной практике для определения судьбы человека.

53

Белый тигр — символ беды, зла.

54

Третья стража — с 11 часов вечера до часа ночи. В старом Китае ночное время делилось на пять отрезков по два часа каждый, начиная с 7 часов вечера и до 5 часов утра. Каждая стража обозначалась боем деревянных колотушек.

55

Ли Цуньсяо — сановник, живший в эпоху Пяти Династий. Его оклеветали завистники, и он был предан страшной казни: разорван лошадьми, к которым его привязали, а затем погнали их в разные стороны.

56

О Пэн Юэ в «Книге о династии Хань» («Ханьшу») рассказывается, что его разрубили на мелкие части за то, что он якобы замышлял заговор против ханьского государя. Обе истории приводились в литературе как примеры жестокой и страшной казни.

57

Тунцао. — По-видимому, имеется в виду растение Tetrapanax papirifera — высокий кустарник, листья и луб которого применялись в китайской медицине. В частности, из луба растения, превращенного путем особой переработки в бумагу, делали украшения. Цветы тунцао использовались также для украшения дамских причесок.

58

Обрядная бумага — пропитанная ароматическими веществами, которая сжигалась при совершении поминальных обрядов.

59

Загадка с оленем. — Во времена династии Цинь (III в. до н. э.) всесильный царедворец Чжао Гао однажды подарил государю Эршихуану оленя, назвав его при этом конем. Всякий, кто не захотел повторить эту нелепость, попадал за свою строптивость в опалу. И наоборот, тот, кто подлаживался под вельможу, удостаивался его милости. Впоследствии слова «загадка с оленем» стали обозначать испытание, определяющее искреннее или же угодливое, лицемерное поведение человека.

60

Бабочка снилась Чжуан-цзы… — Имеется в виду знаменитая притча, изложенная в книге философа Чжуан-цзы. Однажды ему приснилось, что он стал бабочкой. Проснувшись, он никак не мог понять, снилось ли ему, что он бабочка, или бабочке снится, что она Чжуан-цзы. Эта притча обычно приводится как иллюстрация относительности человеческих представлений. Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу) — выдающийся философ даосского направления (приблизительные годы жизни — 369–286 гг. до н. э.). Его учение отражено в книге «Чжуан-цзы», которая представляет собой собрание притч и афоризмов, глубоких по мысли и ярких по форме.

61

Пять сынов и две дочери. — Имеется в виду свадебная бумага с благопожеланиями (своего рода чадодарственный свиток).

62

Парные свитки (дуйлянь, или дуйцзы) — бумажные, шелковые полотнища с изречениями, стихотворениями, текст которых состоит из равного числа знаков. К створкам ворот дома часто прикреплялись доски с вырезанными на них благопожеланиями в виде парных надписей.

63

Судья Сюй видит сон-загадку. Полное название: «Судья видит сон, который помогает ему схватить монаха; сыновья Ван случайно обнаруживают злодея». — Лин Мэнчу. Эркэ пайань цзинци (Рассказы совершенно удивительные. Сборник второй). Повесть № 21.

Стихи в переводах И. Смирнова.

64

Эра Торжественной Радости (Лунсин) — годы правления сунского императора Сяоцзуна (1163–1164).

65

Чучжоу — город, расположенный в провинции Цзянсу.

66

Восточное море — Имеется в виду Желтое море.

67

…сражался с цзиньскими супостатами — Государство чжурчжэней Цзинь, с которым Суны в то время вели непрерывные войны, занимало северную часть Китая.

68

Тунлин — низший военный чин.

69

Хубэй и Хунань — названия провинций в Центральном Китае.

70

Годы Истинной Добродетели (Чжэндэ) — эра правления Уцзуна — императора династии Мин (1506–1521).

71

Слова «наша династия» обычно подразумевают династию Мин, когда писались многие повести.

72

Сюцай — первая (низшая) ученая степень в старом Китае, которая обычно присваивалась после экзаменов в уезде и области.

73

Шаньдун — название приморской провинции.

74

Быстрорукие — образное название стражников, сыщиков.

75

Сянгун — то же, что и сюцай. Слово «сянгун» («молодой господин») обычно использовалось как вежливое обращение к ученому человеку.

76

Фаньсу и Сяомань — наложницы знаменитого танского поэта Бо Цзюйи. По слухам, обе они, поэтессы и танцовщицы, отличались редкой красотой и изяществом.

77

Каста модэн (матана) — одна из каст в Древней Индии, женщины из этой касты становились гетерами.

78

Анань (Ананда) — буддийский праведник-архат. В легендах говорится, что он родился в тот день, когда Будда Шакьямуни покинул этот мир, приобщившись к нирване.

79

Три души его… — По старым китайским поверьям, человек имеет девять (или десять) душ: три называются хунь (они связаны с духовным началом человека), а шесть (или семь) — по (связанные с его телесной сущностью). При рождении сначала появляются души по, а потом хунь. При смерти вначале исчезают хунь.

80

Птицы луань и фэн — волшебные птицы, часто воспринимаются как вестники счастливых событий. С птицей луань иногда связывается идея бессмертия. Например, выражение «улететь на птице луань» означало приобщение к сонму небожителей. С птицей фэн (феникс) связывали разного рода необычные знамения.

81

Дома ив и цветов — места увеселений, кварталы публичных домов.

82

Сянъи — дословно: поддерживающий неустрашимость; гун — почетный титул.

83

«Без пыли» — Иероглиф, обозначающий слово «пыль» (кит. чэнь), состоит из двух знаков — «олень» и «земля».

84

Даос — последователь философского и религиозного учения даосизма, основоположником которого считался легендарный Лао-цзы.

85

Чжили — старое название провинции Хэбэй.

86

Человечья нога. Полное название: «Ростовщик Вэй всем нутром стремился заполучить богатое поместье, однако сюцай Чэнь с помощью хитроумного плана вернул поместье себе». — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци. Повесть № 15.

Стихи в переводах И. Смирнова.

87

Источник корысти (Таньцюань), по преданиям, находился в провинции Гуандун. Молва гласила, что всякий, кто выпьет из него воды, становится алчным, корыстолюбивым.

88

Цзиньган — буддийское божество (бодисатва), суровый страж буддийских законов.

89

Мудрец Ле-цзы (Ле Юйкоу) жил, как утверждают некоторые исторические источники, в VI–V вв. до н. э.; ему приписывается авторство книги «Ле-цзы» — своеобразного философского трактата, где в форме изречений, притч, басен излагается учение древнего мыслителя.

90

Цяньтан — название уезда близ Ханчжоу.

91

Прогуляться по школьному двору — сдать соответствующие экзамены и получить ученую степень.

92

Сиху — знаменитое озеро близ Ханчжоу.

93

…о четырех достоинствах монашества. — В буддийской сутре «Полного Прозрения» («Юаньцзюэцзин») говорится о «четырех великих», или «четырех стихиях» (земля, вода, огонь, ветер), которые сопоставляются и соотносятся с различными проявлениями человеческой деятельности. Например, каждая из стихий связана с определенной частью тела, функцией организма, особенностью характера и т. д. Равновесие всех этих свойств и качеств воплощено в четырех достоинствах монашества.

94

Цзиньлин (букв. Золотой Холм) — одно из старых названий Нанкина.

95

Цинь Шихуан — основатель династии Цинь, правил с 246 по 210 г. до н. э.

96

Шэн — духовой музыкальный инструмент.

97

Склонность к ветру и луне — то есть к любовным приключениям.

98

Зеленые (или синие) терема, как и выражение «цветочные улицы и ивовые переулки», — образное название веселых заведений.

99

Чуские павильоны и циньские башни — питейные и веселые заведения, которые в давние времена были широко распространены в княжествах Чу и Цинь. В данном случае — собирательный образ мест увеселения.

100

Река Уцзян (Черная река) находится в провинции Аньхуэй. Как гласит историческое предание, здесь нашел свою смерть чуский Баван (Сян Юй) — сначала сподвижник, а потом конкурент ханьского Лю Бана (будущего государя Гаоцзу). Приведенная поговорка означает критическое, безвыходное положение.

101

Сяолянь — одно из наименований ученой степени цзюйжэня, второй по значимости после сюцая.

102

Украденная невеста. Полное название: «Виночерпий Сюй, воспользовавшийся суматохой, крадет невесту; Чжан по имени Жемчужина в Бутоне подает жалобу, с помощью которой решается старое дело». — Лин Мэнчу. Эркэ пайань цзинци. Повесть № 25.

Стихи в переводах И. Смирнова.

103

Пэнлай — название волшебной горы, одного из священных мест даосов, обитель бессмертных. Этот даосский Элизиум, по преданиям, находился в море Бохай.

104

«Ветр и поток» — образ людей свободного, независимого поведения.

105

Синь Цзясюань — знаменитый сунский поэт Синь Ци-цзи (1140–1207), которого современники считали человеком свободолюбивым и смелым.

106

Аньцзи находился в современной провинции Чжэцзян. В былые времена он был центром крупного округа.

107

Тучи и дождь — поэтическая метафора, намекающая на любовную связь. Этот образ восходит к легенде, рассказанной поэтом древности Сун Юем в «Оде о Гаотан». В ней говорится о чуском князе, которому во сне явилась прекрасная дева, назвавшая себя богиней гор Ушань (Ведъмины горы в провинции Сычуань). Она разделила с князем ложе, а при расставании сказала, что будет являться к нему по утрам в виде тучки, а вечером в виде дождя.

108

Молочное имя… — По традиции, каждый человек мог иметь несколько имен, одно из которых было детское, или «молочное», часто имевшее благожелательное значение. В данном случае Жуйгу означает Благовещая Дева.

109

Сучжоу — крупный торговый и культурный центр в Восточном Китае (в Южноречье). Подобно Ханчжоу, он славился как красивейший город страны.

110

Гора Тайшань — образ величественности, здесь — образное наименование отца невесты.

111

Обряд цветных свечей — свадебный обряд, во время которого в комнате новобрачных зажигали красные свечи.

112

Желтая пыль — буддийское название земной юдоли — суетный, бренный мир. Пыль, по буддийским верованиям, — тот чувственный мир, который окружает человека и который способен разрушить его естество.

113

Ступу, то есть многоярусную пагоду (Фута, или Фода, — Башня Будды) в честь Будды воздвигали для того, чтобы освободиться от грехов или хотя бы сократить их число.

114

Амитофо — возглас-обращение к будде Амитаба.

115

…пятидневный срок. — Если преступник не признавался в своих проступках, судья через пять дней назначал новую, более жестокую пытку.

116

Ханьгу-теснина (Ханьгугуань) — глубокое ущелье, расположенное в провинции Хэнань, где издавна находилась застава, преграждавшая путь кочевникам.

117

Сожжение храма Драгоценного Лотоса. Полное название: «Правитель Ван сжигает храм Драгоценного Лотоса». — Фэн Мэнлун. Синши хэнъянь (Слово вечное, мир пробуждающее). Повесть № 39.

Стихи в переводах И. Смирнова.

118

Гуаньинь — буддийская богиня (бодисатва) милосердия.

119

Деревянный сосуд с дщицами применялся в гадательной практике. В этот цилиндрический сосуд помещали тонкие дощечки, на которые наносились иероглифы или цифры. Сосуд полагалось трясти, пока из него не выпадет дощечка. Номер и знак на ней соответствовали определенному заклинанию в гадательной книге.

120

«Лотосовая сутра» («Фахуацзин», или «Мяофа ляньхуа цзин») — одна из священных книг буддистов, содержащая буддийские заповеди и обеты.

121

Западное Небо у китайских буддистов обычно связывалось с понятием инобытия. В народных верованиях Запад ассоциировался с потусторонним миром.

122

Горные Врата (Врата Пустоты) — образное название буддийского храма.

123

My — мера площади, шестнадцатая часть гектара.

124

Государыня Люй (Люй-хоу) — жена Лю Бана, основателя династии Хань.

125

Ушедший из мира (ушедший из семьи) — одно из названий буддийского монаха.

126

Корни и ветви — обозначение основного и второстепенного в природе и обществе, одно из важных понятий социально-экономического учения в старом Китае.

127

Алохань (санскр. архат) — сподвижник Будды, достигший высокой степени святости, но еще не ставший бодисатвой. Обычно речь идет о восемнадцати алоханях — ближайших учениках Будды.

128

Хуанлянь — растение, корневище которого используется в народной медицине.

129

Не только ханьцы. — В провинции Фуцзянь, о которой здесь идет речь, проживали не только собственно китайцы (ханьцы), но и многие некитайские племена и народности.

130

Чистая Земля — С этим понятием связано буддийское представление о крае радости и блаженства. Так же называется одна из распространенных буддийских сект, существовавших в средневековье.

131

Чжан Сянь — святой даосского пантеона.

132

Шоусин (Звезда Долголетия) — даосское божество, обычно изображалось в виде седобородого старца с удлиненной головой. Рядом с Шоусином обычно изображались священные животные и предметы, имеющие символический смысл: черепаха, аист или журавль, белый олень, тыква-горлянка и прочие.

133

Цянь — десятая доля ляна (около 4 г). В разные эпохи величина этой меры веса была различной.

134

Поэтическая метафора, намекающая на любовную связь.

135

Боломи — плод тропического дерева. У буддистов упоминается как символ счастья.

136

Дицзан — бодисатва; согласно буддийским преданиям, он дал обет освободить души грешников из ада. Нередко Дицзана называли наставником (главою) Темного Мира.

137

Взйшуй и Цзиншуй — реки в провинциях Ганьсу и Шэньси, имеют разный цвет воды. В реке Цзин вода чистая, в реке Вэй — мутная.

138

Опрометчивая шутка. Полное название: «Старый хозяин Тао в дождь принимал гостей; Цзян Чжэньцин случайной шуткой приобрел себе жену». — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци. Повесть № 12.

Стихи в переводах И. Смирнова.

139

Годы Высокого Успокоения (Чуннин) — один из девизов правления императора династии Северная Сун — Хуэйцзуна (1102–1106).

140

Чжан — мера длины, равная 3,2 м.

141

Цзюйжэнь (вознесшийся муж) — вторая (после сюцая) ученая степень в старом Китае, которая обычно присваивалась после сдачи экзаменов в провинции. Степень цзюйжэня давала возможность сдавать экзамены на высшую степень — цзиньши, а также занять государственный пост. Первый по успехам цзюйжэнь в эпоху Мин назывался «цзеюанем» (дословно «первейший из разъяснивших»).

142

Дымные цветы — образное название певичек-гетер.

143

Угуй — содержатель или прислужник притона.

144

Эпоха Завершенного Преобразования (Чэнхуа) — годы правления Сяньцзуна — императора династии Мин (1465–1487).

145

Шаосин — крупный торговый и культурный центр в провинции Чжэцзян. Его окрестности славились многочисленными достопримечательностями.

146

Беседка Ланьтин находилась в юго-западной части уезда Шаосин. Как говорят исторические книги, здесь любил останавливаться знаменитый каллиграф Ван Сичжи, живший во времена династии Цзинь.

Пещера Юя находилась в горах Куайцзи-шань (Гуйцзишань). Легенды рассказывают, что мифический государь Юй хранил здесь свои книги.

Горы Цзишань расположены в северо-восточной части Шаосинского уезда; известны тем, что в этих горах жил каллиграф Ван Сичжи.

Зеркальное озеро находилось в южной части Шаосинского уезда и славилось как достопримечательность. Однако вскоре после династии Сун озеро постепенно высохло, и место это заросло травой.

147

Чжан Лян — В «Исторических записках» Сыма Цяня, знаменитого историка древности, говорилось о вельможе Чжан Ляне, жившем в эпоху Цинь («Жизнеописание рода князя Лю»). Однажды он на мосту через реку встретил незнакомого старца, который подарил ему книгу под названием «Военный трактат Тай-гуна». Старец объяснил, что с помощью этой книги Чжан станет знаменитым человеком, как вскоре и случилось, когда Чжан получил должность советника у Лю Бана, будущего государя Хань.

148

Старцев, которых звал… — В смутные годы династии Цинь в горах Шаншань укрывались четыре мудреца, ставшие знаменитыми отшельниками. Ханьский Гаоцзу пытался призвать Четырех Седовласых (как их прозвали современники) ко двору, однако это ему не сразу удалось. Только благодаря ловкости советника Чжан Ляна он сумел осуществить свое желание. Приглашение старцев ко двору было вызвано сложными коллизиями, связанными с проблемой престолонаследия.

149

Линьцин — местность в провинции Шаньдун, славившаяся ткаными изделиями.

150

«Вольные истории с Западной горы Дровосека» («Си цяо ецзи») — собрание полуисторических-полуволшебных рассказов, составленное литератором Чжу Чжишанем.

151

Юаньская драма — название жанра драматургических произведений, распространенных в период династии Юань (XIII–XIV вв.). Наиболее известные драматурги, создавшие произведения этого жанра, — Гуань Ханьцин, Ма Чжиюань и другие.

152

Пытался украсть невесту. — История о цирюльнике Сюй Да излагается в повести Лин Мэнчу из сборника «Эркэ пайань цзинци» (повесть № 25). В настоящей книге она помещена под названием «Украденная невеста».

153

Чжан Проныра попал впросак. Полное название: «Чжан Проныра строит коварные планы, однако Ли Хуэйнян, проявив решимость, уладила свадьбу». — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци. Повесть № 16.

Стихи в переводах И. Смирнова.

154

Шестнадцатый год эры Нескончаемые Годы (Ваньли) — 1589 г. Ваньли — девиз, под которым правил император Минской династии Шэньцзун (1573–1620).

155

Синие облака (так же, как лазоревые или лиловые облака) — символ благовестного, радостного события. Легенда рассказывает, что в свое время люди народа юэчжи пришли с дарами к китайскому двору, сказав, что они видели в небе счастливое знамение в виде синих облаков на востоке, возвестившее им о мудром правлении. В исторических сочинениях (например, «Исторических записках» Сыма Цяня) этот образ используется как символ благородного и талантливого человека, перед которым раскрывается блестящее будущее.

156

Две стихии — имеются в виду стихии Инь и Ян (темные и светлые силы природы).

157

Птица пэн — мифическая птица, название которой встречается в одной из притч философа Чжуан-цзы. Впоследствии птица пэн, парящая в небе, стала символом талантливого человека, перед которым раскрываются широкие горизонты.

158

Клей птицы луань — Согласно поверьям, из крови волшебной птицы луань добывается клей, обладающий чудесными свойствами. Скрепленная им нить — поэтический образ прочного супружеского союза.

159

Неразлучницы-утки (юаньян) — популярный образ любящей пары.

160

…герою, ставшему правителем области Нанькэ, — В танской новелле «Правитель Нанькэ» Ли Гунцзо рассказывается о некоем человеке, который во сне попал в Страну муравьев. Став правителем области Нанькэ этой волшебной страны, он добился почета, славы, но все это пролетело быстро, как сон. Слова «Сон Нанькэ» намекают на несбыточность желаний и быстротечность человеческого счастья.

161

Цзеюань — первейший из разъяснивших.

162

Синий (зеленый) дракон — символ радостного события, счастливое предзнаменование. Белый Тигр — название звезды, служащей у гадателей знаком неблагоприятного и горестного события.

163

Семь седмин — Согласно верованиям, после смерти человека в течение сорока девяти суток в природе рассеиваются семь «животных душ» (по). Поэтому полагалась каждые семь дней совершать заупокойную службу. На сорок девятый день (по истечении семи седмин) этот ритуал заканчивался.

164

Цветочные улицы и ивовые переулки — иносказательное наименование веселых заведений, кварталов.

165

Праздник Фонарей (Юаньсяо) отмечается в конце второй недели после праздника Весны (Нового года по лунному календарю). Название он получил от обычая развешивать в эту ночь многочисленные и разнообразные фонари.

166

Цзиньши (дословно «продвинувшийся муж») — высшая ученая степень, которая присуждалась на столичных экзаменах, проходивших под наблюдением императора. Степень цзиньши давала право занимать высокие государственные посты.

167

Академия Ханьлинь — учреждение в старом Китае, куда входили особо знаменитые ученые мужи — ханьлини (академики), которые занимались толкованием законов, составлением императорских указов, а также написанием других государственных документов. Часто ханьлини приглашались в качестве наставников к наследнику престола и являлись советниками императора.

168

Училище Сынов Отечества (Гоцзыцзянь) — привилегированное учебное заведение, в котором готовились люди для ответственных постов на государственной службе.

169

Геомант — гадатель, который, предсказывая судьбу человека или семьи, определял место для строительства дома, указывал место захоронения в зависимости от очертаний земной поверхности. В Китае геоманты назывались фэншуй сяньшэн («господин ветер-вода»), что выражало специфику гадания по природным явлениям.

170

Золотой ветер — символ осени. Эпитет «золотой» связан с учением о Пяти первоэлементах природы, в котором «золото» (металл) символизирует осень.

171

Ли — мера длины, равная 576 м (китайская верста).

172

Осенняя волна — поэтический образ женских глаз, чистых и прозрачных, как вода в осенней реке.

173

Позднорожденный, то есть младший по возрасту — традиционная форма выражения почтительности по отношению к старшему по возрасту.

174

Слиток серебра. — В старом Китае серебряные деньги имели форму продолговатых, немного вогнутых брусочков. Ценность слитков зависела от их веса, определяемого в лянах (мера веса и денежная единица).

175

Красотка Мо просчиталась. Полное название: «Сестрица Мо, совершив побег, дважды просчиталась, однако ж потом она сочеталась законным браком с Яном Вторым». — Лин Мэн-чу. Эркэ пайань цзинци. Повесть № 38.

Стихи в переводах И. Смирнова.

176

Уезд Даюй области Наньань находился на территории нынешней провинции Цзянси.

177

…из породы ветротекучих. — Так называли людей, которые не связывали себя в жизни строгими обязательствами, склонных к любовным приключениям и авантюрам.

178

Девятнадцатый год эры Наследованной Радости (Шао-син) — 1150 г. Эра Шаосин — годы правления императора династии Сун Гаоцзуна.

179

Встреча в тутах — любовное свидание. Выражение восходит к «Книге Песен» («Шицзин»).

180

Подлунная нить обозначает брачный союз. В одной из легенд говорится о старце, который, обратясь к луне, читал волшебную книгу. Когда его спросили, что он читает, старец ответил, что в книге говорится о брачных союзах, и при этом показал красную нить, которой связываются судьбы людей.

181

Изображения священных животных из бумаги предназначались для сожжения во время церемоний жертвоприношения духам.

182

Чертоги луны и дыма — образное название веселого заведения.

183

Бумажные деньги выполняли ту же функцию, что и изображения священных животных, и предназначались для жертвоприношений, символизируя настоящие деньги.

184

Осенний срок — время, когда стоят долгие, темные ночи.

185

Повесть о верной жене. Полное название: «Повесть о Бай Юйнян, которая, невзгоды претерпев, встретила супруга». — Фэн Мэнлун. Синши хэнъянь. Повесть № 19.

186

Стены суйских дворцов — Династия Суй правила в Китае с 589 по 618 г., ей на смену пришла династия Тан.

187

Сун Хун — вельможа, живший во времена династии Хань. Однажды государь предложил ему в жены принцессу — молодую вдову, но Сун отказался от брака, заявив, что старая супружеская любовь не забывается.

188

Лофу — имя женщины, персонаж одного из древних стихотворений. Однажды, когда Лофу собирала тутовые листья, с ней стал заигрывать заезжий гость — знатный господин. Он предложил женщине уехать с ним, но она отвергла его домогательства.

189

Хуан Юнь жил во времена династии Хань. Крупный вельможа предложил ему жениться на его дочери. Хуан Юнь, соблазненный блестящей партией, бросил свою жену и впоследствии поплатился за неверность.

190

Жена Майчэня постоянно роптала на бедность и винила во всем своего мужа. Впоследствии она покинула его. Прошло несколько лет, ее муж неожиданно получил пост правителя области. Когда его бывшая жена узнала об этом, она умерла от досады.

191

Чан Э — богиня луны, популярный персонаж китайских легенд. Она была женой стрелка И, но покинула его, улетев на луну за снадобьем бессмертия. Образ Чан Э стал символом луны. В поэзии он обычно олицетворяет женскую красоту и изящество.

192

Ткачиха — персонаж из легенды о небесной фее Ткачихе и ее возлюбленном Пастухе.

193

Чунцин — крупный речной порт, расположенный в провинции Сычуань в верхнем течении Янцзы.

194

Хуай — река Хуайхэ, впадающая в Янцзы.

195

Старик со связками травы — персонаж одной из легенд, рассказывающей о добром поступке человека и воздаянии за него.

196

Шицзу — здесь имеется в виду хан Хубилай, основавший в Китае династию Юань (1271 г.). Он правил до 1294 г.

197

Обитель Таньхуа — Цветы таньхуа (смоковницы) — образ иллюзорного, мимолетного бытия.

198

Проделки Праздного Дракона. Полное название: «Повесть о том, как ловкий мошенник в минуты веселья рисовал ветку мэйхуа, как благородный грабитель устраивал таинственные превращения». — Лин Мэнчу. Эркэ пайань цзинци. Повесть № 39.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

199

Мэн Чан — богатый вельможа, живший в эпоху Борющихся Царств (V–III вв. до н. э.). Он отличался большим гостеприимством, чем прославился в истории.

200

Чжэн — струнный музыкальный инструмент.

201

Чэнь Туань — отшельник, живший в горах Хуашань (в Центральном Китае) в эпоху Пяти Династий. По легенде, он мог более ста дней кряду проспать в своей келье.

202

«Ратные удальцы» («Цзянься чжуань») — книга безымянного автора. В одном из эпизодов рассказывается об отважной девушке Чжао, которая в пути встретила старца. Старец предложил ей сразиться на палках, и девушка согласилась. Во время схватки Чжао нанесла противнику сильный удар. Старец внезапно взлетел на дерево и превратился в белую обезьяну.

203

Сказание о речных заводях — имеется в виду знаменитый средневековый роман Ши Найаня «Речные заводи», в котором рассказывается о повстанцах с горы Ляншаньбо, сражавшихся за справедливость.

204

Тайху — крупное озеро в Центральном Китае.

205

Цунь — китайский вершок, равный 3,2 см.

206

Тигровый холм — место торжищ, увеселений и ярмарок близ г. Сучжоу.

207

Повернулся Ковш… — Все выражение означает наступление рассвета. Звезда Шэнь — китайское название созвездия Орион.

208

Хунсянь — героиня одной из танских новелл. Она была служанкой в доме знатного вельможи Се Суна. Бе хозяину грозила опасность со стороны военного губернатора другой области. Хунсянь проникла ночью в шатер врага и выкрала из-под изголовья золотую шкатулку, чем весьма напугала губернатора и заставила его отказаться от коварных замыслов.

209

Путь к Заоблачным Вратам. Полное название: «Повесть о том, как праведник Ли один отправился к Заоблачным Вратам», — Фэн Мэнлун. Синши хэнъянь. Повесть № 38.

Стихи в переводах И. Смирнова.

210

Суйский государь Вэньди был на престоле с 581 по 604 г. Начало его правления (с 581 по 600 г.) было названо Кайхуан, что значит Изначальное Правление.

211

Заоблачный странник (дословно «гуляющий в облаках») — метафорическое название даоса. По поверьям, тот, кто постигал тайны даосского учения, мог передвигаться «оседлав облако».

212

Четыре Моря — образное название Китая. По старым китайским представлениям, Срединную империю окружают четыре моря.

213

Дао означает «дорога», «путь»; в философском понимании путь жизни, познания и прозрения. Этим термином широко пользовались как конфуцианцы, так и даосы, а также буддисты, вкладывая в него религиозно-философское содержание. Слово «Дао» вошло в название философии и веры. Дао в даосизме — путь постижения истины бытия, путь гармоничного слияния с природой.

214

…с чайником ищет Дао. — Существует легенда об одном небожителе-даосе, который продавал на рынке лекарственные травы и снадобья, а потом исчез в чайнике, который был при нем. У даосов есть понятие Неба-чайника (своеобразная мистическая формула), в котором чайник уподобляется вместилищу всего сущего. В одной из легенд рассказывается о некоем Чжан Шэне и его волшебном чайнике, в котором помещались Небо, Земля, Солнце, Луна и прочее.

215

Государь Сюань Юань — легендарный правитель древности Хуанди (Желтый Предок, или Желтый Государь), своего рода прародитель китайцев. С его именем, как и с именами других мифических государей, связано представление о золотом веке.

216

Отрок в синей одежде — слуга, челядинец.

217

Цилинь — фантастическое благовещее животное (единорог). Эпитет «киноварный» подчеркивает его сказочный облик. Киноварный цвет, как и киноварь (дань), имели символический смысл, ассоциируясь с идеей бессмертия. Понятие дань тесно связано с алхимической практикой и волшбой, а также с медициной.

218

Белый олень — символ долголетия.

219

Жуи (дословно «согласно желанию») — жезл изогнутой формы, который преподносили как знак счастья и благополучия. Он делался из дорогих сортов дерева, слоновой кости.

220

Богиня Сиванму (Мать-государыня Запада) — популярный персонаж китайских мифов и одно из божеств даосского пантеона. Легенда рассказывает, что в ее дворце, расположенном в западных землях, находился Нефритовый пруд, по берегам которого росли персиковые деревья с плодами бессмертия.

221

Предание о сгнившем топорище — рассказ о дровосеке Ван Чжи, который однажды на горе Ланькэшань встретил двух старцев-небожителей. Гора Ланькэшань (гора Сгнившего Топорища), находившаяся в провинции Чжэцзян, была для даосов священным местом, так как считалась одним из путей на Небо. Выражение «сгнило топорище» означает мимолетность и быстротечность человеческой жизни.

222

«Книга Захоронений» («Цзанцзин») — название гадательного трактата. Авторство приписывается известному ученому и литератору Го Пу (276–324), с именем которого нередко связывалось искусство волшбы.

223

Расположение гор учитывалось геомантами при определении места захоронения. От правильного его выбора зависело, насколько будет счастлива душа умершего в загробном царстве и насколько благополучной будет жизнь его потомков.

224

Рыбий барабанчик — своеобразный музыкальный инструмент, представляющий собой колено бамбука, с двух сторон заклеенное рыбьей кожей. Как и деревянными дощечками, им пользовались сказители во время своих выступлений.

225

…скорбел над черепом. — Рассказ о том, как философ Чжуан-цзы однажды нашел череп и, созерцая его, размышлял о бренности бытия, о непостоянстве жизни. Эта история послужила основой для многих литературных сюжетов.

226

Пятый год эры Вечного Благоденствия (Юнхуэй) — 655 г.

227

Мятеж Ван Шичуна. — В начале VII в. в стране началась смута, закончившаяся падением династии Суй (618 г.). В данном случае имеется в виду мятеж одного из царедворцев и фаворитов императора — крупного сановника Ван Шичуна, выступавшего против двора. Суйский Янди правил с 605 по 617 г.

228

…человек с фамилией Цзинь. — Иероглиф «цзинь» имеет много значений («золото», «металл» и др.), выступает и в качестве фамильного знака. В данном случае обыгрывается семантика слова «золото».

229

Врачеватели Большого Колена — врачи, лечащие взрослых.

230

Не щупал пульс. — Щупать пульс — одно из важных положений традиционной китайской медицины. Лекари по пульсу (как и по внешнему виду человека, цвету лица и т. д.) определяли не только состояние больного, но и характер недуга.

231

Ци и Лу — названия древних удельных княжеств на территории нынешней провинции Шаньдун. В конце династии Суй и начале Тан они частично входили в административный округ Цинчжоу, где происходит действие повести.

232

Чжао Ко — военачальник эпохи Борющихся Царств. Он полагал, что книжные знания обеспечат ему победу на поле боя. Однако во время сражения с войсками княжества Цинь его армия была разгромлена, а сам он убит.

233

Первый год эры Вечной Доброты (Юнчунь) — 682 г. Эра Юнчунь — годы правления императора Гаоцзуна (682–683) династии Тан.

234

…государь Уди (Воинственный) находился на престоле с 140 по 87 г. до н. э. С его именем связаны мероприятия, направленные на укрепление государственности.

235

Великий Юй — мифический государь древности, усмиривший страшный потоп.

236

Линнань (дословно «к югу от хребта») — район в Южном Китае, одно из названий провинции Гуандун.

237

Цзян Тайгун (Тайгун — дословно «Великий гун», гун — титул), он же Цзян Цзыя — имя сановника при дворе чжоуских государей Вэньвана и Увана (примерно XII в. до н. э.). Оракул предсказывал Вэньвану, что он найдет мудреца, который станет его советником. Однажды государь увидел на берегу реки старого рыбака. Это и был Цзян Цзыя. Государь пригласил его ко двору и сделал министром. Цзян — популярный персонаж многих легенд и фантастических романов.

238

Сюй Фу, или Сюй Ши — известный маг, живший во времена императора Цинь Шихуана. Сюй как-то рассказал правителю о священных горах, где будто бы живут бессмертные. Император повелел ему искать дивные земли и определил многочисленную свиту отроков и юных дев. Сюй ушел вместе с ними на поиски чудесных земель и больше не вернулся.

239

Ли Шаоцзюнь, живший во времена ханьского Уди, занимался поисками эликсира бессмертия и способов добывания золота.

240

Дун Фэн и Хань Кан — даосские отшельники и врачеватели. Дун Фэн жил в эпоху Трех Царств (III в.), врачуя в горах Лушань. Легенда гласит, что он не брал с больных денег, а заставлял каждого выздоровевшего посадить абрикосовое дерево. Хань Кан жил в эпоху Поздняя (Восточная) Хань. Он продавал лекарственные травы и снадобья. Ханьский государь, прослышав о высоком искусстве этого лекаря, хотел пригласить его ко двору, но Хань отверг предложение владыки и скрылся в горах.

241

Конфуций, увидев ком ряски… — С именем Конфуция связаны истории о комке ряски и об одноногой птице шанъян. Однажды о борт лодки, в которой ехал чуский князь Чжаован, ударился ком ряски. Государь спросил, что это значит, и мудрец разъяснил ему, что такое может случиться лишь с могущественным владыкой, то есть это счастливое знамение. Вторая легенда рассказывает об одноногой птице шанъян, которая якобы водилась в княжестве Ци. У этой ночной птицы были разноцветные перья и красный клюв. Она издавала звуки, напоминающие стон человека. Конфуций объяснил правителю Ци, что появление чудесной птицы сопряжено с ливневыми дождями.

242

Императрица У Цзэтянь находилась на престоле после смерти мужа (с 684 по 705 г.). Она прославилась как умная и властная правительница. Во многих исторических и литературных памятниках говорится о ее склонности к политическим интригам и любовным похождениям.

243

Эра Открытого Начинания (Кайюань) — годы правления танского императора Сюаньцзуна (713–741), известного также под именем Минхуана (Государя Ясного). Первые годы его правления (712–713) назывались Сяньтянь, то есть Изначальное Небо.

244

Яньфути. — По буддийским верованиям, вокруг центра вселенной — священного острова и горы Сюймишань (Меру) есть четыре больших острова-материка, которые плывут в бескрайнем океане. Один из них Южный — Яньфути (Яньфуши), или Джамбудвипа (санскр.), — по форме напоминающий лист дерева джамбу или деревянный короб телеги. Буддийско-даосские верования связывали это место с обителью бессмертных.

245

Черно-белое и ало-желтое начала символизировали магическое искусство волхвов и алхимиков. Например, сочетание черного и желтого (сюань и хуан) обозначало Небо и Землю, белый цвет (су) ассоциировался с идеей очищения, красный цвет (чи — алый, пунцовый) подразумевал известное в алхимии понятие дань — киноварь, эликсир бессмертия.

246

Бэйхай (Северное море) имело много значений. В частности, это одно из названий Бохая — района близ Желтого моря. Так же назывался древний округ в провинции Шаньдун.

247

Тай-чан боши — почетный титул наставника при государственном училище Гоцзыцзянь.

248

«Оперившись, взлететь». — По даосским представлениям, человек, достигший высшего понимания Дао, то есть приобщившийся к сонму небожителей, уходил из мира не как простой смертный, он не умирал физически, но исчезал, уносясь ввысь, подобно птице.

249

Пять качеств человека. — Имеются в виду пять первоэлементов природы, которые составляют основу всего сущего, в том числе и самого человека. Их комбинация у разных людей различна, поэтому и умирают люди не одинаково.

250

Пятая стража — с 3 часов ночи до 5 часов утра.

251

Дунфан Шо — государственный деятель времен ханьского Уди. Склонность к магии окружила его имя легендами; его отождествляли с Золотой звездой (Венерой), воплощением которой он якобы являлся.

252

Тан и Юй — мифические государи (Яо и Шунь), с которыми у китайцев связывалось представление о счастливом веке, когда жизнь людей сливалась с природой, образуя гармоническое единство.

253

Вэнь и Цзин — ханьские правители (отец и сын), прославившиеся мудростью, с какой они вели государственные дела.

254

Чжан Го — имеется в виду даосский святой Чжан Голао, один из Восьми Бессмертных; на картинах часто изображается в виде старца, сидящего задом наперед на муле.

255

Ань Цишэн — житель местечка Ланъе близ Восточного моря. По легендам, он занимался продажей лекарственных снадобий и врачеванием. Прослышав о его магическом искусстве, Цинь Шихуан решил пригласить его ко двору, но тот неожиданно исчез. Он оставил для правителя письмо, в котором говорилось, что его можно найти на Пэнлае, да пару пурпурных туфель для императора.

256

Заклятье даоса. Полное название: «Старик-крестьянин постоянно думает о хозяйстве; парень-пастух каждую ночь наслаждается почетом и славой». — Лин Мэнчу. Эркэ пайань цзинци. Повесть № 19.

Стихи в переводах И. Смирнова.

257

Хуэйань — религиозное имя (название кабинета — Темная Обитель) знаменитого философа, государственного деятеля эпохи Сун, основоположника неоконфуцианства Чжу Си (1130–1200). С его именем, в частности, связано комментирование канонов, разработка основ учения о нравственном законе ли (лисюэ).

258

Сюаньилан — название должности чиновника, советника, занимавшегося административными делами в провинции.

259

Годы Счастливой Подмоги (Цзяю) — годы правления сунского императора Жэньцзуна (1056–1063). 259

260

Вань — десять тысяч (мер зерна). Иероглиф «вань» может быть и фамильным знаком.

261

Дувэй — начальник гарнизона. В данном случае имеется в виду начальник столичного гарнизона.

262

Цин — мера площади, равная примерно 6 га.

263

Цай Цзин — государственный деятель династии Сун. Он оставил о себе дурную славу как злой и коварный царедворец. В литературных произведениях (например, в романе «Речные заводи») он предстает как один из инициаторов борьбы против героев-повстанцев.

264

«Ханьданский сон» — драма жанра куньцюй, принадлежащая перу известного минского драматурга Тан Сяньцзу. Сюжет ее восходит к танской новелле «Записки об изголовье», в которой герой с помощью волшебного изголовья, подаренного ему даосом, погрузился в сон и прожил в нем целую жизнь.

265

«Вишневый сон» — название драмы о вещем сне драматурга Чэнь Юйсяо (сюжет ее восходит к рассказу из знаменитой сунской антологии «Тайпин уанцзи»). В ней говорится о юноше Луцзы, который во сне увидел девушку-служанку с корзиной вишен. Она привела его в дом, где он нашел жену. В комментируемом тексте имеются в виду прежде всего те рассказы о вещих снах, к которым эти драмы восходили.

266

Вёсны и Осени — исторический период (VIII–V вв. до н. э.). Так же называется знаменитая книга-летопись, якобы написанная Конфуцием.

267

Горы Наньхуашань в древнем княжестве Лу (нынешняя провинция Шаньдун) были местом отшельничества китайских даосов. По преданиям, здесь жил философ Чжуан-цзы.

268

Яшмовый заяц — образ луны, на которой, по народным преданиям, живет священный заяц, готовящий в ступе снадобье бессмертия.

269

Страна Хуасюй — волшебная страна, своего рода древнекитайская Утопия. Название восходит к даосскому трактату философа Ле-цзы, где рассказывается о блаженном крае — стране Хуасюй.

270

Желтый щит — Особо важные объявления вывешивались на специальном щите желтого цвета, который был символом императорской власти.

271

Цзинь — китайский фунт, равный 596 г.

272

…поставил кружочки. — Значок в виде небольшого кружка ставился при проверке экзаменационных сочинений для обозначения удачных мест.

273

Юйтоу — корнеплод. Нижняя часть его утолщенного стебля употребляется в пищу.

274

В старом Китае удлиненное лицо и крупные уши считались признаком благородства. В литературе нередко упоминается о квадратном лице и ушах, свисающих до плеч, что также означало благородный облик.

275

Страна Черных Трав и страна Радостных Волн (Сюаньту и Лэлан) — названия древних областей, которые в эпоху Хань принадлежали Корее. В настоящей повести эти названия имеют не исторический, а скорее фантастический смысл. 275

276

Хоу — один из пяти почетных титулов (наряду с титулом ван, гун и т. д.).

277

Девять Почетных Регалий (или символов почетной должности) обычно жаловались удельным князьям. Это были: экипаж, запряженный конями, парадное платье, музыканты, красные ворота, парадное крыльцо дома, свита, лук и стрелы, топор и секира, жертвенные сосуды.

278

Вэй Сян — цзяньский вельможа, живший в эпоху Вёсен и Осеней. Он склонил своего государя к миру с кочевниками.

279

В тексте говорится о жунах — общее название западных инородцев, которые нередко ассоциировались с народом сюнну (гунны).

280

…сражались шесть враждующих царств. — Имеются в виду удельные княжества периода Борющихся Царств.

281

Три священных горы — три легендарных обиталища небожителей: Пэнлай, Фанчан, Инчжоу.

282

Муж из Черного сада (Циюань) — одно из прозваний философа Чжуан-цзы. Циюань — название места, где Чжуан-цзы занимал чиновную должность.

283

«Хуаяньцзин» — одна из священных книг буддистов.

284

Земля Джамбудвипа, страна Магадха, град Капила (Капилаваста) — священные места, часто упоминающиеся в буддийских книгах.

285

Пошаньпояньди. — Имя духа ночи в данной повести совпадает с магической формулой-заклятием, которое даос дал герою.

286

Уйду из семьи — то есть стану буддийским монахом. Здесь это выражение означает постижение даосской Истины.

287

Небожитель Циюань с Южных Гор — одно из прозваний Чжуан-цзы.

288

Окрик и действо («дубинка и брань») — способы обучения последователей буддизма (иногда и даосизма). Такого рода внезапный шок считался путем приобщения к Истине и достижения прозрения.

289

Три промаха поэта. Полное название: «Повесть о том, как Ван Аньши трижды поставил в тупик ученого Су». — Фэн Мэнлун. Цзинши тунъянь. Повесть № 3.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

290

Династии Ся (XXIII–XVIII вв. до н. э.) и Шан (XVIII–XII вв. до н. э.) — древнейшие полулегендарные династии Китая. Цзе и Чжоу — последние государи этих династий, отличавшиеся крайней жестокостью и распущенностью.

291

Южное Гнездо (Нань-чао) — место в провинции Аньхой, где был разгромлен тиран Цзе.

292

Чжунни — имя Конфуция.

293

Яньцзы — один из его учеников.

294

Су Ши (Су Дунпо, 1036–1101) — знаменитый поэт, эссеист, государственный деятель эпохи Сун.

295

Ли Тайбо, или Ли Бо (701–762) — великий китайский поэт династии Тан. Творчество Ли Бо — одна из вершин китайской поэзии.

296

Цао Чжи (192–232) — знаменитый поэт. В истории китайской литературы сохранились также имена его отца, известного полководца и литератора Цао Цао, и его брата — Цао Пи.

297

Ван Аньши (1021–1086) — государственный деятель, видный ученый и литератор. Ван Аньши известен в китайской истории своими реформами в области государственного правления.

298

…он означает «кожа земли». — Иероглиф «по» — входит в фамилию поэта Су Дунпо, буквально означает «склон горы». Китайский иероглиф состоит из нескольких частей, каждая из которых в отдельности имеет определенное значение. Обычно иероглиф состоит из так называемого ключа, определяющего смысл иероглифа, и фонетика, определяющего его чтение.

299

«Книга Песен» («Шицзин») — замечательный памятник древнекитайской поэзии. В нем собраны образцы народного поэтического творчества — песни, оды и гимны. В старом Китае «Шицзин» считался одной из канонических книг.

300

«Талант Цзян Яня к старости иссяк». — Цзян Янь (444–505) — литератор, отличавшийся в юношеском возрасте удивительными поэтическими способностями.

301

…принадлежит к разряду огня. — Имеется в виду один из Пяти первоэлементов (стихий) природы.

302

Хугуан — административный район, объединявший нынешние провинции Хубэй и Хунань.

303

…десять лет просидел перед лампой у окна… — Выражение означает напряженную учебу в молодые годы.

304

Праздник Двойной Девятки — отмечается девятого числа девятой луны, откуда и происходит название. Этот праздник связан с окончанием сельскохозяйственных работ.

305

Сюнь — мера длины, в древности равнялась 3 м.

306

Сэ — древний музыкальный инструмент типа цитры. Настройка его производится передвижением деревянных подставок под струнами. Если закрепить подставки, то настроить инструмент невозможно. Приведенное выражение употребляется, когда речь идет о косном, ограниченном человеке.

307

«Трактат о водах» («Шуйцзин») — книга по географии, написанная в эпоху Хань; содержит обширные сведения о реках и озерах Китая, а также рассказывает о быте и нравах людей, населяющих различные районы страны.

308

…в нем две восьмые луны… — то есть два лунных месяца. В високосный год, для того чтобы выдержать последующий счет календаря, восьмой лунный месяц удваивался.

309

Конфуций выслушал Сянто… — Когда Сянто было всего восемь лет, между ним и Конфуцием произошел спор, в результате которого мудрец признал свою ошибку и назвал мальчика своим учителем.

310

Месть лиса. Полное название: «Повесть о том, как в местечке Малая Бухта лис-оборотень требовал книгу». — Фэн Мэнлун. Синши хэнъянь. Повесть № 6.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

311

Ань Лушань — крупный вельможа, военачальник (тюрк по происхождению), который в середине VIII в. поднял мятеж против танского императора. Пользуясь слабостью императорской власти, он быстро добился успехов и даже захватил столицу. Его мятеж, продолжавшийся несколько лет, привел правящую династию Тан к гибели.

312

Застава Тунгуань — важная в стратегическом отношении крепость, расположенная в среднем течении реки Хуанхэ.

313

Южноречье (Цзяннань) — район к югу от реки Янцзы, центр культуры и ремесел.

314

Головастиковые письмена — образное название одного из видов древнекитайского иероглифического письма. Иероглифы по своему начертанию походили на головастиков.

315

Мы родом из земли Цинь. — Имеется в виду провинция Шэньси, часть территории которой занимало древнее царство Цинь.

316

Злоключения хвастуна. Полное название: «Повесть о том, как Лю Дуншань хвастался своим боевым искусством у ворот Шуньчэнмынь, а восемнадцатый брат оставил о себе удивительную память в харчевне». — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци. Повесть № 3.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

317

…из западной земли Юэчжиго. — Земля Юэчжиго находилась в северо-западной части Китая, на территории нынешней провинции Ганьсу. Под натиском гуннов (сюнну) часть населения, жившего в этих местах, ушла на запад в районы Средней Азии.

318

«Лучше не стряхивать пыль с главы звезды Тайсуй». — Звезда Тайсуй (китайское название планеты Юпитер) у гадателей и чародеев олицетворяла зло и всяческие несчастья.

319

…если бы учитель Чжан попался в сети злого духа. — Имеется в виду внук известного мага Чжан Даолина, который славился своим искусством изгонять нечистую силу.

320

…фамилия главаря — Ли. — Иероглиф «ли» имеет значение «слива». Ива, персик и слива в китайской поэзии — символы весны. В стихотворении упоминаются лишь первые два растения и не говорится о третьем. Отсюда гадающий сделал вывод, что фамилия юноши — Ли.

321

Неожиданное открытие. Полное название: «Повесть о двух Лю — мужчине и женщине, которые назвались братьями». — Фэн Мэнлун. Синши хэнъянь. Повесть № 10.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

322

…когда волосы еще связывают на макушке… — то есть когда человек еще не достиг совершеннолетия.

323

Цзяньшэн — ученик Государственного училища (Го-цзыцзянь). Окончание училища давало впоследствии возможность получить ученую степень. В училище попадали разными путями, в том числе за плату деньгами или зерном.

324

Цзе и Яо — имена древних правителей. Очень похожие друг на друга, они отличались по характеру: Яо был гуманным и справедливым человеком, Цзе — злым и коварным.

325

Годы Сюаньдэ — эра правления минского императора Сюаньцзуна (1426–1435).

326

Фэнь — мера веса (0,37 г) и денежная единица.

327

Мулан — героиня древней поэмы. Переодевшись мужчиной, она много лет прослужила в армии, и никто не догадывался, что она женщина.

328

И яшму за обычный камень не прими. — Имеется в виду предание о том, как некий Хэ преподнес государю царства Чу яшму. Скромная на вид, она не вызвала интереса у владыки, и он отверг драгоценность.

329

У и Юэ — древние удельные княжества, враждовавшие между собой.

330

Повесть о Белой змейке. Полное название: «Повесть о том, как Белая Волшебница была навеки погребена под Громовой башней». — Фэн Мэнлун. Цзинши тунъянь. Повесть № 28.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

331

Годы Сяньхэ — эра правления государя Чэнди (326–336, династия Восточная Цзинь).

332

Оборванный мост (мост Дуаньцяо) — одна из достопримечательностей города Ханчжоу — однопролетный мост с большой крутизной; когда зимой под лучами солнца на мосту тает снег, кажется, что половина моста повисла в воздухе.

333

Бо Цзюйи (772–846) — великий поэт эпохи Тан. Он долгое время находился на государственной службе в городе Ханчжоу, поэтому многие места этого города и его окрестностей связаны с его именем. До сих пор, например, на озере Сиху близ города существует дамба Бо Цзюйи.

334

Су Дунпо (Су Ши) в свое время жил в Ханчжоу и многое сделал для процветания этого города.

335

Абрикосовые пущи (или Деревня абрикосовых цветов) — образное название места, где находились питейные заведения. Образ восходит к одному из стихотворений поэта Ду Му.

336

Источник Шести Единиц. — Шесть Единиц — прозвище знаменитого сунского поэта Оуян. Поэт сказал однажды, что собрал одну тысячу древних записей, десять тысяч старых свитков (по-китайски — один десяток тысяч), в доме его был один музыкальный инструмент — цинь и одна шахматная доска. Если к этому добавить, что сам он один выпивал один чайник вина, то всего и получается шесть единиц.

337

Будда Сакья-Муни (Шакьямуни) — верховное божество буддистов.

338

Время летит, словно ворон… — По древним преданиям, на солнце живет золотой трехлапый ворон, а на луне — заяц. Золотой ворон и яшмовый заяц — символы солнца и луны.

339

И не стану духом бродячим. — Согласно древнему обычаю, умерший должен быть погребен с соблюдением определенных церемоний, иначе его душа становится бесприютной и требует отмщения.

340

Кальпа (санскр.) — колесо жизни, одна из основных категорий буддизма, в основе которой лежит идея перевоплощения.

341

Наказанный сластолюб. Полное название: «Повесть о том, как Ху Хуань занимался блудом, прикрывшись согласием друга, а монах Ляо Во, погрузившись в созерцание, говорил о воздаянии за добро», — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци. Повесть № 32.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

342

Сян Юй (он же Баван) и Лю Бан (он же император династии Хань Гаоцзу) — воины-феодалы, выступившие против династии Цинь. Впоследствии между бывшими союзниками началась ожесточенная борьба за власть. Во время этой распри войска Сян Юя были однажды окружены, и он погиб, покончив с собой.

343

Годы Чуньси (Чистого Сияния) — 1174–1189 гг.

344

Небесные ворота — ворота императорского дворца.

345

Годы Чжичжэн — 1341–1367 гг., годы правления юаньского императора Шуньди.

346

Пять Запретов — запреты, которых должны были придерживаться буддийские монахи: не убивать живых существ, не грабить, не предаваться блуду, не лгать, не пить вина.

347

Две монахини и блудодей. Полное название: «Повесть о том, как Хэ Дацин оставил после смерти супружескую ленту». — Фэн Мэнлун. Синши хэнъянь. Повесть № 15.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

348

Чжан Чан жил во времена династии Хань, он славился горячим чувством к жене и выражал свою любовь тем, что подкрашивал брови. Любовь поэта древности Сыма Сянжу к красавице Чжо Вэньцзюнь также считалась образцом глубоких любовных чувств.

349

Золотая шпилька — образ наложницы.

350

…парчовый навес длиною в пятьдесят ли. — Во времена династии Цзинь сановники Ши Чун и Ван Кай постоянно хвастались друг перед другом своими богатствами. Ван Кай однажды соорудил полог из шелка длиною в сорок ли; Ши Чун решил перещеголять соперника и построил навес из парчи длиною в пятьдесят ли.

351

Цин — ударный музыкальный инструмент; представляет собой раму с подвешенными на ней каменными или металлическими пластинами, по которым бьют билом.

352

Вэйто — буддийское божество, один из загробных владык, хранитель буддийских канонов.

353

Тунбоский столик. — Тунбо — местность в провинции Хэнань, славившаяся своими изделиями из дерева.

354

Цинь — струнный музыкальный инструмент.

355

Дань — мера веса, равная 59 кг.

356

Бросить под днище котла… — В легенде говорится, что в эпоху Троецарствия некий человек поймал в горах большую черепаху и преподнес ее Сун Цюаню, правителю княжества У. Правитель приказал сварить ее. Слуги сожгли несколько тысяч охапок хвороста, но черепаха так и не сварилась. Тогда военачальник Чжугэ Кэ посоветовал подложить под котел сучья старого тута, после чего черепаха тотчас сварилась.

357

Сведущий в канонах — одно из названий ученой степени гуншэна — заслуженного сюцая, рекомендованного в Государственное училище или на должность.

358

Коварное сходство. Полное название: «Повесть о том, как Яо Жемчужина не смогла уберечься от стыда, а Чжэн Лунная Богиня использовала промахи других в своих целях». — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци. Повесть № 2.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

359

Конфуций… походил на Ян Ху. — В «Исторических записках» Сыма Цяня рассказывается о том, как Конфуций однажды проезжал через местность Куан, жители которой страдали от разбойника Ян Ху. Увидев Конфуция, местные жители приняли его за разбойника и задержали.

360

Чтобы спасти Чжао Шо… — Имеется в виду сюжет известной драмы о богаче Чжао, которого решил погубить коварный вельможа Ту Аньцзя. У богача был друг, бедняк Чжоу Цзянь. Воспользовавшись своим удивительным сходством с Чжао, он спас его от гибели, пожертвовав своей жизнью.

361

Годы Цзинкан — 1126–1127 гг.

362

Годы Цзяньянь — 1127–1130 гг.

363

Фань Дань жил во времена династии Хань, отличался крайней бедностью.

364

Сун Юй — поэт древности, славился красотой. Пань Ань — знаменитый красавец, обладавший тонким вкусом и отменными манерами.

365

Возвращенная драгоценность. Полное название: «Повесть о том, как гадательное искусство задело знатного вельможу, а скрытые заслуги молодого Чжэна помогли ему получить наследственную должность». — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци. Повесть № 21.

Стихи в переводах И. Смирнова.

366

Янь — древнее княжество, расположенное на территории нынешней провинции Хэбэй, условное название этой же провинции.

367

У — крупное царство в восточном Китае. Позднее У обозначало район в нижнем течении Янцзы: провинции Цзянсу, Цзянси, Чжэцзян.

368

В древней цитре… — В китайском тексте говорится о тринадцатиструнном музыкальном инструменте чжу (вид цитры), на котором играли с помощью бамбуковой палочки. Обе строки говорят о неожиданности, непредвиденности. В данном случае это относится к неожиданным находкам и тем непредвиденным результатам, к которым они привели.

369

…добр благородный муж. — В четверостишии высокие качества благородного мужа сопоставляются с горой Тайшань.

370

Дэцзун — танский император, правил с 780 по 805 г.

371

Проник в тайны… Девяти Канонов и Трех Историй — то есть постиг конфуцианскую премудрость. Под Девятью Канонами обычно подразумеваются китайское Четверокнижие («Беседы и суждения» Конфуция — «Луньюй»; книга философа Мэн Кэ «Мэн-цзы»; «Великое Учение» — «Дасюэ»; «Учение о Середине» — «Чжунъюн») и Пятикнижие (см. выше). «Три Истории» — «Исторические записки» Сыма Цяня, «Книга о династии Хань» Бань Гу и «Книга о династии Поздняя Хань» Фань Е.

372

Великое Училище (Тайсюэ) — привилегированное учебное заведение для конфуцианских книжников. Чаще оно называлось Училищем Сынов Отечества (Гоцзыцзянь).

373

Округ Цайчжоу расположен на территории нынешней провинции Хэнань.

374

…сияют звезды со всех Девяти Небес. — По старым китайским представлениям, небо состояло из девяти сфер, или секторов, отчего и произошло понятие Девяти Небес, широко распространенное в учении китайских буддистов и даосов.

375

У Даоцзы — знаменитый танский художник, которого за его необыкновенный талант нередко называли Мудрецом Живописи. Он прославился изображением буддийских подвижников и картинами в жанре «горы и воды» (шаньшуй хуа).

376

История Пэя. — В одной из повестей Фэн Мэнлуна гадатель по линиям лица предсказал Пэю смерть от голода; вскоре Пэй нашел три драгоценных пояса, которые он отдал владельцу, и тотчас линии его лица изменились.

377

Государь Юнлэ династии Мин (Юнлэ — девиз правления императора, означает «Вечная Радость») царствовал с 1403 по 1424 г. Князем Янем его звали до того, как он стал государем.

378

Булан — административная должность; начальник крупного ведомства.

379

Иноходец Дилу — кличка коня, на котором ездил один из героев эпохи Трех Царств — Лю Бэй. По преданию, конь был крайне норовист и причинял большие беспокойства хозяину.

380

Тан Цзюй — известный физиономист, живший в эпоху Борющихся Царств в удельном княжестве Лян. Философ Сюнь-цзы писал о том, что этот гадатель по внешнему виду человека мог безошибочно определить грядущую судьбу.

381

Сюй Фу — предсказательница, жившая в эпоху Хань. За удивительное мастерство ее прозвали Святой Предсказательницей.

382

Любовные игрища Вэньжэня. Полное название: «Сюцай Вэньжэнь занимается любовными битвами в обители Плывущей Бирюзы; монахиня Цзингуань нежится под парчовым пологом в доме, что в Желтопесочном переулке». — Лин Мэнчу. Чукэ пайань цзинци. Повесть № 34.

Стихи в переводах И. Смирнова.

383

Власами они соединились — заключение супружеского союза.

384

Пищу подносили на уровне бровей — почтительность в отношениях супругов. Выражения из «Книги о Поздней Хань», где рассказывается история Лян Хуна и его жены, которые относились друг к другу с большим уважением и любовью. Когда, например, жена подносила мужу тарелку с пищей, она держала ее на уровне бровей, выражая тем самым свое почтение.

385

Волшебные персики росли в легендарном саду богини Запада Сиванму; в данном случае намек на то, что брачные союзы определяются на небесах.

386

Куньлуньский раб — персонаж танской новеллы Дуань Чэнши. В ней рассказывается о некоем удальце Молэ по прозванию Куньлуньский раб, который помог своему господину, молодому военачальнику Цуйшэну, добыть прекрасную наложницу сановника Ипиня.

387

Гость в Желтом Халате — В «Жизнеописании Хо Сяоюй» танского литератора Цзян Фана говорится о красавице-певичке Хо, которая полюбила молодого ученого Ли И. Ли бросил ее. Красавица от тяжелых переживаний заболела. Через некоторое время некий Гость в Желтом Халате насильно привел Ли к певичке, но эта встреча оказалась последней, так как вскоре красавица Хо умерла.

388

Письмоводитель Сюй — персонаж танской новеллы Сюй Яоцзо «Жизнеописание Лю»; он помог ученому Ханю найти свою возлюбленную Лю в стане полководца-иноземца Шачжали.

389

Последователи учения Белого Лотоса. — Имеется в виду Общество Белого Лотоса — одна из тайных сект, распространенных в средневековом Китае. В учении этих сект причудливо переплетались буддийская проповедь спасения, даосская идея о достижении бессмертия и народные верования. В число способов достижения бессмертия входила и сексуальная практика, так что власти, жестоко преследовавшие членов тайных сект, нередко среди прочих обвинений выдвигали и обвинение в разврате.

390

Три У — три города местности У (Восточный Китай) — Сучжоу, Чанчжоу, Хучжоу.

391

Гуаньинь, входящая за полог — эротический намек. Гуаньинь — буддийская богиня милосердия.

392

Год Обширного Благоденствия (Хунси) — один год правления минского императора Жэньцзуна — 1425 г.

393

Сердце Фэн Шэ. — В одном из рассказов сунской антологии «Обширные записи годов Великого Мира» («Тайпин гуан-цзи») говорится об ученом Фэн Шэ, к которому ночью явилась небожительница. Она стала домогаться его любви, однако Фэн отверг ее четырежды, пока фея от него не отступилась.

394

Луский молодец. — Существовала притча об одиноком мужчине из Лу (Лу — название древнего удельного княжества), к которому однажды ночью кто-то постучал в дверь. Оказалось, что это красавица вдова, просившая ночлега. Однако хозяин не пустил ее, подозревая в нечистых помыслах. Луский молодец, или Луский мужчина (Лу Нань), стало нарицательным именем женоненавистника.

395

Цзыцзянь — одно из имен поэта Цао Чжи.

396

Иероглиф «восемь» изображается в виде двух черт, наклоненных друг к другу своими верхними частями.

397

Слаще того аромата… — В одной из старых историй говорится о некой красавице, которая украла у своего отца редкие благовония, чтобы приворожить возлюбленного.

398

Сиши — знаменитая красавица древности. В одной из легенд говорится, что она была дочерью дровосека. О ее несравненной красоте прослышал правитель царства Юэ по имени Гоу Цзянь и решил подарить Сиши своему политическому противнику — государю У. Правитель У, увлекшись красавицей, забросил дела и вскоре был разгромлен.

399

…на плечах не спокойная глава, а смутьянская башка. — Слуга употребил китайское слово «луаньдайтоу», которое можно понимать двояко: как «голова смутного времени» и как «мешочек с яичками».

400

В праздник Продевания Нити в Иглу люди молили богов о том, чтобы те даровали им разные умения и искусства (это называлось «просить умения» — ци цяо). Этот праздник Двойной Семерки (как его еще называют) связан с известной легендой о небесной фее Ткачихе и Пастухе, которые стали мужем и женой, но были разлучены по воле богини Сиванму. Потом, однако, богиня смилостивилась и разрешила им встречаться раз в год на мосту, перекинутом через Млечный Путь сороками.

401

Праздник Чаши Юйлань (Юйланьхуэй) — буддийское торжество, происходившее в пятнадцатый день седьмой луны. Этот праздник связан с историей верного последователя Будды Шакьямуни — праведного отрока Муляня. С чашей для подаяний он отправился в ад искать свою мать, которая за нарушение буддийского запрета не есть мясной пищи попала в один из страшных его отделов — круг Голодных Духов. Мулянь, претерпев суровые испытания, наконец добрался до ада и попросил Будду спасти его мать. Божество дало ему священную сутру «Юйлань пэньцзин» и повелело пятнадцатого числа седьмой луны совершать торжественный молебен. В этот день (иначе он называется Днем Умилостивления Голодных Духов) богомольцы делают подношения духам, молятся за усопших, и особенно за души бесприютные.

402

…герой из истории о красотке Чэнь Мяочан. — Имеется в виду сюжет минской пьесы Гао Ляня под названием «Нефритовая шпилька», в которой рассказывается похожая история о двух влюбленных.

403

Отрок Шаньцай. — В буддийских храмах подле изваяния богини Гуаньинь нередко можно видеть фигуру ее прислужника — прекрасного отрока Шаньцая. По буддийским легендам, Шаньцай — знатный индийский юноша (санскр. Судхана), который посетил 53 святых будд, чтобы услышать их проповеди.

404

Книга одногодков — особый реестр, куда заносились сведения о всех сдавших экзамены в один год.

405

Поле алых цветов. Полное название: «Повесть о том, как в синем доме искали следы человека, и о том, как на поле алых цветов рассказывали о воплях духов». — Лин Мэнчу. Эркэ пайань цзинци. Повесть № 4.

Стихи в переводах Л. Черкасского.

406

Чжуанъюань («первейший») — первое из трех высших почетных званий, которые присваивались после дворцовых экзаменов на степень цзиньши. Два других — банъянь (Образцовое Око) и таньхуа (Постигающий Цветы).

407

Две палаты. — Имеются в виду административная и судебная палаты провинции.

408

Гуншэн — ученое звание, которое присваивалось за определенные заслуги человеку, имевшему первую ученую степень сюцая.

409

Алые цветы. — Здесь имеется в виду растение сафлор, использовавшееся для изготовления лекарств и красок.

410

Игра в пальцы — популярная застольная игра. Суть ее заключается в том, что два человека одновременно показывают пальцы и называют цифру. Выигрывает тот, кто отгадает сумму выставленных пальцев.

Content

Проделки Праздного Дракона

Д. Воскресенский Китайская городская повесть XVI–XV II веков

Проделки Праздного Дракона

Золотой угорь

Утаенный договор

Трижды оживший Сунь

Судья Сюй видит сон-загадку

Человечья нога

Украденная невеста

Сожжение храма Драгоценного Лотоса

Опрометчивая шутка

Чжан Проныра попал впросак

Красотка Мо просчиталась

Повесть о верной жене

Проделки Праздного Дракона

Путь к Заоблачным Вратам

Заклятие даоса

Три промаха поэта

Месть лиса

Злоключения хвастуна

Неожиданное открытие

Повесть о Белой Змейке

Наказанный сластолюб

Две монахини и блудодей

Коварное сходство

Возвращенная драгоценность

Любовные игрища Вэньжэня

Поле алых цветов

Примечания