С. Л. Фокин, О. Е. Волчек, Л. А. Димитриева, А. Н. Таганов, В. Фейбуа

ДОСТОЕВСКИЙ ВО ФРАНЦИИ

Защита и прославление русского гения, 1942–2021

© С. Фокин, 2022,

© Авторы, 2022,

© И. Дик, дизайн обложки, 2022,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Памяти Гурия Константиновича Щенникова

Введение

Эта монография появилась благодаря научной инициативе «Российского фонда фундаментальных исследований», организовавшего конкурс по теме «Источники и методы в изучении наследия Ф. М. Достоевского в русской и мировой культуре» в связи с подготовкой к празднованию двухсотлетия со дня рождения русского писателя, который во Франции пользуется славой самого читаемого зарубежного автора мировой литературы[1]: наше предприятие восходит именно к этому начинанию. Вот почему авторы выражают глубокую благодарность организаторам конкурса, а также глубокое сожаление по поводу того, что фонд тем временем прекратил свое существование.

Однако наша книга порождена также чрезвычайными условиями человеческого существования, которые были введены правительствами многих стран в надежде защитить граждан от смертоносной эпидемии, в силу чего ушли в прошлое иные свободы, в том числе вольные странствия по европейским городам и весям. Столкнувшись с первой волной болезни в феврале 2019 года в XIII округе Парижа, имеющем заслуженную репутацию локального Чайна-тауна, участники научного коллектива, сформированного для реализации проекта «Междисциплинарная рецепция творчества Ф. М. Достоевского во Франции 1968–2018 годов: филология, философия, психоанализ», вынуждены были прервать работу во французских библиотеках или отказаться от запланированных научных командировок. Впредь наши исследования, направленные на изучение рецепции творчества русского писателя во французских гуманитарных науках, проводились исключительно в российских пенатах, что, разумеется, никоим образом не облегчало решение поставленных научных задач. Тем не менее, несмотря на определенные коррективы, которые вносило чрезвычайное положение в научное планирование, это испытание не обернулось самоизоляцией ученых нашей группы. Напротив, вынужденное пребывание в четырех стенах лишь усиливало стремление к роскоши человеческого общения: на удаленных коллоквиумах мы радовались при виде знакомых лиц, знакомились с новыми коллегами, продолжали полемизировать с давними оппонентами; благодаря доступности электронных ресурсов крупнейших библиотек и бескорыстной помощи друзей и коллег во Франции мы компенсировали нехватку научных материалов, в том числе новейших публикаций по теме наших исследований и довольно редких изданий, которые копировались для нас ближними и дальними во французской стороне. Мы всем благодарны за помощь.

Наша книга представляет собой также результат довольно рискованного интеллектуального эксперимента, состоявшего в опыте создания межинституционального сетевого творческого коллектива, в состав которого вошли филологи, принадлежащие к различным научным школам, институтам, поколениям. Строго говоря, ничто или почти ничто не объединяло нас до этого начинания, посвященного изучению рецепции творчества Достоевского во французских гуманитарных науках. Вместе с тем ничто или почти ничто не связывало нас в плане институциональной иерархии, кроме общих исследовательских задач и интересов. Нельзя сказать, что эксперимент прошел без сучка и задоринки: не все из участников первоначального состава научного коллектива смогли остаться на уровне тех требований, которые диктовались нам логикой проекта и условиями его реализации. Наверное, те, кто смог дойти до завершающего этапа, могут поставить себе в заслугу достижение умственной взаимности, отличающей истинное сообщество, которое способно объединять даже тех, у кого, на первый взгляд, нет ничего общего.

Монография, предлагаемая вниманию читателей, сложилась из наших работ, бóльшая часть из которых прошла апробацию в ходе научных конференций или в виде публикаций в авторитетных российских и зарубежных филологических изданиях, вот почему авторы выражают искреннюю признательность организаторам конференций, редакторам журналов и иным коллегам, внимание и критика которых была важным подспорьем в нашей работе.

Книга делится на три части, которые различаются не столько по тематике, сколько по направленности методов, задействованных в отдельных работах, вот почему избранные виды изложения материала — этюды, эскизы и вариации — не только не исключают определенных тематических повторов от главы к главе, но и предполагают репризу одной из форм авторского критического мышления, связанного договором участия в реализации коллективного научного проекта.

В первой части, названной «Квазибиографические этюды», в более или менее свободной форме биобиблиографического очерка рассмотрены дни и труды авторов наиболее значительных исследований о русском писателе, появившихся во Франции в 1942–2021 годах: нам важно было составить своего рода галерею портретов выдающихся подвижников французской науки, связавших свою жизнь с изучением творческого наследия Достоевского. Разумеется, каждый из представленных здесь исследователей пестовал свой образ русского писателя, не всегда отвечавший сложившимся представлениям о нем как в русской, так и во французской культуре. Но объединяет эти работы одна общая характеристика: все или почти все были движимы стремлением увидеть в Достоевском что-то такое, что прежде было либо не на виду, либо скрыто пристрастными толкователями-покивателями, хранящими только им ведомую истину.

В работах второй части, где доминирует метод критико-аналитического обзора конкретных научных источников, решаются более сложные задачи. С одной стороны, в «Компаративных эскизах» нам важно было представить творчество Достоевского в отражениях, сохранившихся в сочинениях самых видных его французских читателей — М. Пруста, А. Мальро, Н. Саррот и др. — и рассмотренных в новейших работах литературоведов Франции. Иначе говоря, нам важно было показать творчество русского романиста в компаративной перспективе, которую сам исследуемый материал порой разворачивает в обратном направлении: инверсия в сравнительном исследовании литератур позволяет увидеть не только сторону Достоевского в Прусте, но и сторону Пруста в Достоевском. Впрочем, случается, что инверсивное литературоведение во Франции оборачивается и чистой воды мистификацией, не лишенной, однако, гносеологического потенциала: таков «Толстоевский» П. Байара. С другой стороны, здесь важно было показать те манеры видеть Россию и Достоевского, что характерны для Франции и ее писателей, вместе с тем — как сама литературная Россия смотрит на Европу, в том числе глазами Достоевского, правда, в преломлениях работ французских исследователей: таковы труды М. Кадо, М. Никё и других французских литературоведов, исследовавших скрещенья Востока и Запада в мысли русского романиста.

В «Тематических вариациях» метод критического обзора научных источников дополняется самостоятельными опытами литературной антропологии, связанными с аналитическими установками, восходящими к работам французских литературоведов, психоаналитиков и философов. Здесь, работая на почве чужеродной научной культуры, мы искали не столько оригинальности, сколько различия, а главное — схождений и расхождений тех углов зрения, что преобладают в российской науке о Достоевском, с теми подходами, что разрабатываются в современных гуманитарных науках во Франции. В этом отношении исключительно показательной является работа, написанная специально для нашей книги французской исследовательницей-славистской В. Фейбуа, которая взялась рассмотреть исторические превращения параллели Рембрандт — Достоевский во французской критике и литературе на протяжении почти столетия — от А. Сюареса и М. Пруста до А. Безансона и М. Эспаня. Вместе с тем нам важно было продемонстрировать возможности иновидения тех проблем, которые действительно решал в своем творчестве русский писатель и в отношении которых существуют те или иные формы консенсуса в российском литературоведении. «Безумие», «Двойник», «Деньги», «Идиот», «Нигилизм», «Подполье» — все эти темы хорошо изучены, но французский флер, которым они подернуты в работах ученых Франции, интересен, с нашей точки зрения, не столько как декоративный или экзотический элемент, сколько как форма иной семантической ауры, иной семантической констелляции, в свете которой обычное, привычное, родное приобретает такой вид, что может обернуться «беспокойной чужестранностью», если прибегнуть к буквальному переводу французского выражения, использованного для описательного переложения понятия З. Фрейда «Das Unheimlich», в котором русские переводчики увидели скорее «жуткое» или «зловещее»[2].

В определенном смысле фигура Достоевского, включенная в композицию известной картины М. Эрнста «Встреча друзей» (1922), выражает эту чужестранность родного, представленную иногде и способную покоробить или потревожить чувства истого ревнителя ценностей русской культуры. Не вдаваясь в детальную историческую интерпретацию этого фигуративного манифеста, заметим, что бутафорский Достоевский, введенный в фантастическое сюрреалистическое собрание, призван здесь, скорее всего, как аллегория литературы как таковой, против которой было направлено искусство сюрреализма. Уточним в этой связи, что речь идет об отрицании в литературе всего того, что противоречит собственно поэзии («Все прочее — литература», согласно формуле П. Верлена), в том числе сотворение всякого рода идолов, кумиров, ритуалов, от которого, как известно, не застраховано литературное творчество. Если вспомнить также, что в ходе юбилейных торжеств по случаю столетия Достоевского, которыми кипел Париж 1921–1922 годов, русский писатель на глазах превращался в местного литературного божка, то, наверное, можно понять сюрреалистов, решивших, по-видимому, через бутафорскую фигуру «русского гения» защитить и прославить ту поэзию, что непременно остается в литературе, если убрать со сцены письма окололитературные декорации[3].

Возвращаясь к «беспокойной чужестранности», аура которой может сопровождать рецепцию иноязычного автора в определенной национальной культуре, можно сказать, что именно в ситуации вариативного, поливалентного перевода, когда многозначность исходного понятия представляется в игре языковых различий, препятствующей диктатуре семантического тождества, складывался метод, которому мы следовали в своих работах, собранных в коллективную монографию; при этом, разумеется, каждый из участников научного коллектива придерживался его в меру своего вкуса к сложности и разумения чужеродного: словом, можно сказать, что наш труд представляет собой опыт «инверсивного культурного трансфера». Таким образом, если собственно теория «культурного трансфера» зародилась, как известно, «в середине 1980‐х годов в среде французских филологов-германистов, работавших над изданием хранящихся во Франции рукописей Генриха Гейне»[4], то наша исследовательская ситуация была несколько иной: нам предстояло донести до русских читателей, как специалистов по творчеству Достоевского и русской литературе, так и дебютантов на пути познания логики словесности, то, что было порождено в иной интеллектуальной культуре самим русским гением, то есть не столько буквой текста того или иного русского автора, сколько духовно-смысловой аурой, творимой вокруг нее литературоведением в иноязычной культуре. Таким образом, сколь чужестранными ни казались бы иные отражения или толкования трудов и дней русского писателя, представленные в нашей книге, важно сознавать, что родились они не на пустом месте.

Авторы хотели бы выразить свою глубочайшую признательность институтам и людям, обеспечившим поддержку нашему начинанию административными решениями, человеческим вниманием или просто добрыми словами:

— Российскому фонду фундаментальных исследований и лично В. Н. Захарову;

— Санкт-Петербургскому государственному экономическому университету и лично И. А. Максимцеву, Е. А. Горбашко, Д. Н. Десятко;

— факультету свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета и лично Д. Е. Раскову;

— Дому-музею Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге и лично Б. Н. Тихомирову;

— Институту Русской литературу РАН (Пушкинский Дом) и лично С. А. Кибальнику, Т. А. Тарасовой, В. М. Димитриеву;

— Институту мировой литературы им. А. М. Горького и лично Т. А. Касаткиной;

— редколлегии журнала «Новое литературное обозрение» и лично И. Д. Прохоровой и А. И. Рейтблату;

— редколлегии журнала «Зборник матице српске за славистику» и лично Корнелии Ичин;

— организационному комитету научной конференции «Ф. М. Достоевский. Юмор, парадоксальность, демонтаж» (Генуэзский университет / Веронский университет, 27–28 мая 2021 года / Scientific organizing committee Laura Salmon (University of Genoa), Stefano Aloe (University of Verona), Daria Farafonova (University of Urbino);

— редколлегии журнала «Revue des études slaves» и лично Катрин Депретто.

Особую признательность нам хотелось бы выразить В. Е. Багно и Е. Д. Гальцовой за согласие выступить рецензентами нашей работы и за конструктивные замечания, которые помогли уточнить некоторые положения нашего замысла и устранить отдельные недоработки исполнения. Разумеется, оставшиеся в тексте несообразности и погрешности остаются всецело на совести авторов.

Ответственный редактор

Часть первая

Квазибиографические этюды

Глава первая

ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ ЕВДОКИМОВ

В 1942 году в университете небольшого города Экс-ан-Прованс, оккупированного немецкими войсками 11 ноября 1942 года, то есть в день рождения автора «Бесов» по новому стилю, выпускник Первого кадетского корпуса в Петербурге Павел Николаевич Евдокимов (1901–1970), защитил докторскую диссертацию «Достоевский и проблема зла», явившуюся по существу первой научной работой о Достоевском во Франции. Покинувший Россию вместе с тысячами других бравых кадетов и офицеров поверженной Белой гвардии и получивший в 20–30‐е годы философское образование в Сорбонне, богословское — в Свято-Сергиевском православном институте в Париже, Евдокимов по праву занимает первое место в галерее ученых Франции, чьими трудами русский гений был внесен в воображаемый пантеон французской культуры.

Труды и дни Евдокимова, известного во Франции как Поль Евдокимов, с младых лет овеяны чудодейственными легендами, верно хранимыми в семейном предании и взывающими не столько к заботе об истине истории, сколько к тому благоговейному вниманию, которого требует старая икона, мерцающая в красном углу[5]. Действительно, видный религиозный философ, книги которого в настоящее время доходят до читателей России («Искусство иконы», 2005; «Православие», 2002; «Женщина и спасение мира», 1999), появился на свет 2 августа 1901 года в Петербурге в семье полковника царской армии, который в 1907 году был застрелен солдатом-мятежником. Мать будущего богослова, будучи глубоко верующей женщиной и противницей смертной казни, настояла на том, чтобы смертный приговор убийце был заменен каторгой. В воспитании, которое она дала сыну, главенствовали два начала — идеал русского воинского братства, прививавшийся Павлу в Первом кадетском корпусе, и идеал монашеского служения, который он познавал вместе с матерью в паломничествах по святым обителям России. Согласно семейному преданию, в самом начале революции гадалка напророчила молодому кадету, что от смерти спасет его рыжий солдат, что и сбылось, когда Евдокимов, вступивший в Киеве, куда они бежали с матерью в 1918 году, в Белую армию, попал в плен к красным и был приговорен к расстрелу: юношу пожалел безвестный рыжий большевик, дав ему скрыться в лесу. Потом был русский исход — сначала Константинополь, где бывший кадет работал в ресторане, сохранив на всю жизнь страсть к кулинарному искусству, затем Париж, где он выживал, не гнушаясь никакими работами — от ночного полотера на железнодорожных вокзалах до разнорабочего на заводе «Ситроен». Но в то же самое время он продолжал свое образование, начало которому было положено в Киевской духовной академии в смутные революционные времена: основательно штудировал в Сорбонне классическую и современную европейскую философию, параллельно углубляя богословское образование в Православном богословском институте преподобного Сергия Радонежского, где сблизился с протоиреем Сергием Булгаковым и Н. А. Бердяевым, оказавшими существенное умственное и человеческое влияние на последующее интеллектуальное становление Евдокимова, как можно судить уже по первой крупной работе — докторской диссертации «Достоевский и проблема зла». В Черные годы немецкой оккупации (1940–1944), которые по-разному переживались коренными французами, Евдокимов не замкнулся в келье оторванного от действительности книжника, с 1941 года принимая активное участие в организации помощи иностранным беженцам, наводнившим тогда южные регионы Франции. В это трагическое время в его мировоззрении утверждаются идеи необходимости единения христианских церквей, которые будут определять его духовную, научную и преподавательскую деятельность в будущем:

В конце Второй мировой войны я занимался центром приема беженцев. В нем находили приют разнородные элементы, жертвы недавних событий, находившиеся в ожидании трудных решений. Девочки-матери, прусский офицер, клоун-коммунист и множество прочих «отбросов общества», кандидаты в самоубийцы, очерствевшие души, всего человек сорок различных национальностей, весьма разношерстная публика[6].

Наверное, в этом «доме мертвых душ» Евдокимов утверждается в своем выборе деятельной проповеди христианства, сглаживающей острые углы конфессиональных разногласий. По окончании войны он преподает в экуменическом богословском институте близ Женевы. В 1953 году становится профессором морального богословия в Сергиевском институте; с 1967 года — профессором Высшего института экуменических исследований при Католическом институте в Париже. Ту роль, которую сыграл Павел Николаевич Евдокимов в сохранении и распространении идей православия в Европе, трудно переоценить: памятниками этого подвижничества остаются многочисленные богословские труды выдающегося русско-французского мыслителя.

* * *

Наверное, сейчас не вполне очевидны значение и смысл книги «Достоевский и проблема зла», первое издание которой, напомним, вышло в Лионе в 1942 году и представляло собой текст докторской диссертации, защищенной в университете Экс-ан-Прованса. С тех пор книга дважды переиздавалась — в 1979 году в издательстве «Desclée De Brouwer» и в 2014 году в издательском доме «Éditions de Corlevour» под редакцией с предисловием известного деятеля французского православия Оливье Клемана (1921–2009). Разумеется, эти переиздания свидетельствуют об определенном интересе франкоязычной читательской аудитории к данной работе; тем не менее приходится думать, что в плане собственно философской рецепции творчества Достоевского во Франции книга Евдокимова остается недооцененной, скорее всего по той причине, что сам образ мысли русского писателя, который был представлен в этой книге, оказался слишком сложным, слишком разнородным, а главное — слишком несвоевременным как для 40–60‐х годов XX века, так и для начала нашего столетия. Действительно, книга «Достоевский и проблема зла» основана на колоссальной книжной культуре автора, включавшей в себя, с одной стороны, богословские, литературоведческие и философские работы русских авторов пореволюционной эпохи, по большей части малоизвестные французскому читателю, с другой — труды по новейшей и классической европейской философии, само присутствие которых в размышлениях о творчестве русского романиста отнюдь не облегчало задачу восприятия интеллектуального начинания Евдокимова во Франции второй половины XX века. Как это ни парадоксально, но приходится думать, что именно своеобразное философское единение русского и западного образов мысли, достигнутое исследователем в размышлениях о «проблеме зла» в творчестве Достоевского, оказалось главным камнем преткновения как для французских славистов, для которых эта работа представала слишком западнической, слишком европейской, так и для французских философов, для которых сама русская философия, принципиально литературоцентричная, оставалась слишком экзотическим интеллектуальным продуктом. Думается, что истинное значение этой книги определяется оригинальным сплавом жестких осколков исторического времени, представленного через напряженное и самобытное философское размышление, и тех вершин вечности, к которым был устремлен в своем творчестве Достоевский, а вслед за ним Евдокимов в своих литературно-теологических построениях.

Несмотря на то что в самой книге почти не встречаются прямые отсылки к трагической ситуации, в которой она создавалась, работа Евдокимова дышит этой фантасмагорической эпохой, где «всемство» подпольного парадоксалиста отчетливо перекликается с Dasein М. Хайдеггера и «Примитивной мифологией» Л. Леви-Брюля; где прекраснодушные идеи философов Просвещения и Французской революции, некогда разделявшие «отцов и детей», поверяются политической теологией Шигалева и практикой «прямого действия» Петра Верховенского: «Compellere intrare: Liberté, Égalité, Fraternité ou… la Mort»; где Иван Карамазов, не принимающий мировой гармонии, сходится с русскими большевиками, созидающими рай на земле:

Судя о вещах в духе Достоевского, последняя идея русского большевизма предстает как обращенный к небесам вызов — практический способ поставить величайшие проблемы: «Есть ли Бог? Является ли человек дитем Божьим? Что такое жизнь человеческая — история усовершенствования обезьяны или притча о блудном сыне?»[7].

Вместе с тем, оценивая в общем эту работу, следует обратить внимание на то, что раньше Евдокимов практически ничего не публиковал, что это сочинение написано вполне сложившимся человеком — в 1942 году ему 41 год, и в этом плане работу можно и должно рассматривать как своеобразную исповедь сына или пасынка русской революции, выброшенного силой исторического события на чужбину. Сам исследователь дает повод к такому подходу, когда в начале работы цитирует слова Н. А. Бердяева о той вине, которую он как русский мыслитель несет за русскую революцию. В этом смысле работа Евдокимова — это исповедь целого поколения русских мальчиков, принявших испытание чужбиной как некое искупление за ту безответственность отцов и детей, которые вместе, но чаще порознь, поставили Россию к краю бездны, откуда с тех пор берет начало ее бытие. Пророчество, которым завершалась работа Евдокимова, остается в определенном смысле созвучным нашему времени:

В сознании Достоевского революция принадлежит к религиозной категории; она есть падение, грех. Уже Раскольников дает нам понять, что преступление и наказание суть грех и искупление. И тогда контр-Революция предстает перед нами не как реванш, но как творческое искупление; это нам показывает единственный и вечный смысл нашего существования, открывает перед нами необъятные горизонты и предоставляет доступ к реинтеграции оскверненных ценностей Духа[8].

* * *

В ходе работы над этой главой нам не удалось обнаружить тогдашних откликов на книгу Евдокимова, вышедшую в военное лихолетье в далеком от Париже Лионе; возможно, они содержатся в мемуарах или эпистоляриях того времени, что оставляет надежду на продолжение разработки темы, тем более что сам автор представил несколько иную версию своих размышлений о Достоевском в более поздней книге «Гоголь и Достоевский, или Сошествие в ад» (1961)[9], которая получила большую известность во Франции, нежели первое начинание русско-французского философа-богослова. Так или иначе, но со всей ответственностью можно сказать следующее: по силе воли к знанию, по широте умственных горизонтов, по строгости философских построений работа Евдокимова ничуть не уступает ни «Мифу о Сизифе» (1942) А. Камю, ни трактату Ж.‐П. Сартра «Бытие и ничто» (1943), ни «Внутреннему опыту» (1943) Ж. Батая, ни «Homo viator» (1944) Г. Марселя: все эти книги входили в читательское сознание почти в одно и то же время, во всех этих книгах так или иначе была представлена фигура Достоевского.

Философская концепция, представленная в книге Евдокимова, основана на новейших достижениях не только философии, но и антропологии, психоанализа, социологии и тем самым существенно отличается от того интеллектуального феномена, который с легкой руки Сартра был обозначен как «французский экзистенциализм». Тем не менее сама проблема, к которой обратился русско-французский философ, а также метод рассуждения, подразумевающий предельную вовлеченность субъекта мысли в объект рефлексии, а главное, круг актуальных и классических европейских мыслителей, которые активно вовлекаются в ход и переходы философского рассуждения, превращают работу «Достоевский и проблема зла» в своего рода свод проблематики европейской философии существования 1930–1940 годов. При этом книга является важнейшим вкладом в постижение мысли русского писателя в свете размышлений об историософии России. Евдокимов свободно ориентируется в новейшей научной литературе о Достоевском, цитируя в подстрочных примечаниях русских исследователей, литературоведов и мыслителей пореволюционной эпохи — от С. А. Андреевского, М. М. Бахтина, А. Л. Бема, Н. А. Бердяева, Л. П. Гроссмана и А. С. Долинина до В. В. Розанова, Л. Шестова, Г. В. Флоровского, С. Л. Франка, равно как европейских литераторов, мыслителей и ученых, обращавшихся к творчеству русского писателя: Р. Гвардини, Т. Кампман, Ж. Мадоль, А. Сюарес, Э. Фор, С. Цвейг. Но размышление о «проблеме зла» в творчестве Достоевского не сводится к интерпретации отдельных идей, персонажей или сочинений писателя, сколь значимыми бы ни были последние: в своей работе Евдокимов целеустремленно выписывает грандиозную религиозно-историософскую фреску, где в ореоле творений Достоевского предстает картина взаимодействия Бога, человека и зла в Новом времени (после Французской Революции). Вот почему среди источников размышлений философа возникают аргументы античных мыслителей, постулаты Отцов церкви, умопостроения ведущих европейских мыслителей (Гегель, Декарт, Кант, Кьеркегор, Паскаль, Шеллинг, Фихте и др.), а также сочинения актуальных французских писателей, литераторов, философов (Р. Арон, А. Бергсон, Ж. Бернанос, М. Блондель, Ж. Валь, Ф. Мориак, Л.‐Ф. Селин, В. Янкелевич и др.). Словом, книга явилась невиданным сплавом русской книжной культуры и европейской философской образованности, резко выделяясь на фоне сочинений русских мыслителей Серебряного века, нередко сосредоточенных исключительно на «русских вопросах» и потому не особенно востребованных среди французской интеллектуальной элиты 1920–1930‐х годов.

Один из самых сильных пунктов концепции Евдокимова заключается в постановке проблемы позитивности Зла. Вообще говоря, русско-французский мыслитель, осмысляя наследие Достоевского, едва ли не первым в новейшей европейской философии формулирует идею о плодотворности Зла в связке с литературой, понимаемой в виде предельной формы познания человека: приблизительно в эти же годы Ж. Батай вступает на сходный интеллектуальный маршрут, опубликовав в 1957 году книгу с громким названием «Литература и зло». Разумеется, многое разделяет двух мыслителей: интеллектуальные традиции, персональные контексты, стили философствования. Но общей для обоих является некая умственная отвага, с которой оба выходят на путь постижения того, что обыкновенно ускользает от философского разума, всемерно противится усилиям рационализации, выходит за рамки дискурсивного, методического рассуждения, но остается в действительности живой движущей силой как человека, так и мировой истории. Важно и то, что оба, вслед за Достоевским, полагают чувство виновности самым человечным из человеческих переживаний. Но если французский мыслитель усматривает силу человека в негативности или ненависти, когда, например, он говорит о ненависти поэзии, имея в виду, что ненависть к поэзии может двигать поэзией, то Евдокимов ставит во главу угла искупление, которое, в отличие от негативности, не единосущно человеку, а требует постоянного внутреннего усилия, отказа от себя во имя другого. Кроме того, в отличие от сочинений Батая, Камю или Сартра, книга Евдокимова не грешит литературой, хотя его сочинение отличается изысканным французским языком, а выстраивается как требовательный, строгий разговор с литературой Достоевского, под знаком классической и новейшей европейской философии и от имени русской мысли, наследником которой он себя живо ощущает. Бердяев, которого цитирует Евдокимов, говорил, что Достоевский знал все, что познал Ницше, но он знал также нечто большее: можно сказать, что Евдокимов в своем постижении Достоевского узнал все, что знал Ницше, но знал и нечто другое, а именно то, что было сказано или написано о русском писателе в Европе 1920–1930‐х годов: от работ А. Жида и В. Л. Комаровича до монументального четырехтомного исследования французского философа-католика Ж. Мадоля «Достоевский и христианство» (1939). Характерно, что последнее сочинение становится одним из главных камней преткновения и одним из ведущих мотивов в разработке концепции Евдокимова: можно даже сказать, что он пишет свою книгу против исключительно католического представления проблематики творчества Достоевского, отличающего труд Мадоля, признавая вместе с тем, что речь идет об одном из лучших зарубежных комментариев к творениям русского писателя:

Однако русские не могут полностью согласиться с его выводами. Согласно Мадолю, творчество Достоевского представляет собой величайший провал, поскольку он как будто не ведал таинства благодати и конкретного милосердия Христа, как будто голос Достоевского раздавался на пороге Церкви, будто он вопил в пустыне вне ее лона. Возможно, наше исследование откроет другую сторону Достоевского[10].

Другими словами, следует полагать, что Евдокимов выступает в защиту русского гения от католического видения его творчества, утвердившегося во Франции благодаря фундаментальной работе Мадоля.

В центре концепции Евдокимова находится понятие Сатанодицеи, pro Satana et contre Deo: оправдание не Бога, но Дьявола, но в этом оправдании, которое заключено в «Легенде о Великом Инквизиторе», Достоевский не только демонстрирует логику атеизма-либерализма-нигилизма-социализма, но и показывает, что человек, равно как литература, могут быть движимы Злом — страстью к постижению Зла, которую, напомним, разделял с автором «Братьев Карамазовых» автор «Цветов Зла» (1857), его абсолютный современник, вплоть до безвременной кончины в 1867 году. Нам уже приходилось писать о соответствиях в жизни и творчестве двух писателей[11]; интересно что это сходство было подмечено Евдокимовым, наверное, впервые во французской традиции: фигура Бодлера не раз возникает в его размышлениях о роли зла в творчестве Достоевского. Автор «Цветов Зла» привлекает его скорее как своего рода «сверх-христианин» (le trop chrétien): как писатель, ищущий того, что по ту сторону сего мира, и потому убежденный в бессмертии[12]. Подчеркнем также, что в «Братьях Карамазовых» русский писатель не раз прибегает к понятию «сладострастия», характеризуя через него «карамазовскую природу»: наиболее верным среди различных французских переводов этого понятия кажется нам слово «la volupté», которое было одним из излюбленных слов величайшего французского поэта и через которое он, в частности, описывал персонажей маркиза де Сада и французских революционеров 1789 года, предвосхитивших сначала литературных «бесов» Достоевского, а впоследствии и реальных демонов русской революции: «Революция была делом рук сладострастников»[13].

Итак, Сатанодицея Ивана, на которую Алеша отвечает скорее молчанием, ибо Бог, равно как Добро, не нуждаются в оправдании, подразумевает страдание, Сатана и есть страдание, боль и болезнь Ивана. Но болезнь Ивана не в силе веры, которая ведет по жизни Кириллова, а в силе идеи, в силе разума, которой, в свою очередь, бравирует черт, Иванов двойник. Не случайно, что именно в уста черта Достоевский вкладывает афоризм Декарта: «Je pense donc je suis». Собственно говоря, философия черта — это философия победившей Французской революции: показательно, что одна из глав третьей части работы Евдокимова, посвященная Злу как фактору исторического прогресса, называется, как уже упоминалось, «Свобода-Равенство-Братство или …Смерть».

Таким образом, зло не есть свидетельство несовершенства мира, созданного Богом, это — испытание, ниспосланное человеку, чтобы отвратить его от безмятежной жизни, проникнутой убеждением, что все, что ни делается, к лучшему.

Необходимо углубить идею зла как судьбы человека. Вселенная зиждется не на слезах бедных людей, но на иррациональной тайне страдания невинного добра. Этого Иван понять не может. Слезы суть символ, знак трагического характера страдающего добра. Зло вершится дурным бытием, дите страдает, но слезы не суть лишь знак дурной свободы злых людей; это — знак свободы, которой обладает добро, свободы страдать, принимая зло. В дите страдают добро человеческое и добро божественное; но это не то страдание, посредством которого покупается гармония; это — страдание, внутри которого переплавляется извращенная свобода человека.

Зло пронизывает бытие силой отрицания; слезы суть знак встречи добра и зла, особой формы борьбы и в конечном счете суверенного могущества добра, которое обрушивает свою силу на бытие, но дает ему себя ограничивать во имя любви и свободы[14].

В завершение этого небольшого этюда о работе «Достоевский и проблема зла» подчеркнем, что именно глубокое знание текстов русского писателя и литературы о нем как на русском, так и на основных европейских языках, невероятная книжная культура автора, с одной стороны, свободно ориентирующегося в наследии русских богословов, литературоведов и философов, с другой — освоившего множество трудов по новейшей и классической европейской философии, активно задействованных в размышлениях о природе зла, позволяют нам считать его труд истинным знамением новой линии в рецепции творчества русского писателя во Франции: речь идет уже не о писательских толкованиях тех или иных идей, мотивов или персонажей, а о собственно научном исследовании, задающем предельно высокую интеллектуальную планку, превзойти которую удалось единичным работам французской науки о Достоевском за прошедшие с момента появления этой книги 80 лет.

Глава вторая

ДОМИНИК АРБАН

Наверное, ирония показана литературоведению историей: как еще объяснить тот поворот, что реконструкцию генеалогии научной рецепции творчества Достоевского во Франции 1968–2018 годов следует начинать с этюда об авторе монографии «Достоевский и проблема зла» П. Н. Евдокимове, а продолжать — очерком зигзагообразного интеллектуального маршрута видной деятельницы французской литературной жизни Доминик Арбан (1903–1990), появившейся на свет в Первопрестольной в респектабельном еврейском семействе Хюттнер и названной родителями Наташей[15]. Наверное, судьбе было угодно, чтобы в августе 1914 года Наташа вместе с родными, имевшими обыкновение проводить летние месяцы на европейских курортах, оказалась во Франции, где с началом мировой войны осело все бывшее московское семейство, сумев дать дочери достойное образование, благодаря которому она непокорным вихрем ворвалась в культурную жизнь Парижа рубежа 1920–1930‐х годов, где со временем стала играть если не главную, то весьма заметные роли, оставив по себе добрую память благодаря целому ряду замечательных книг, среди которых особняком стоят три монографических исследования о молодом Достоевском[16]. Правда, та же судьба явно посмеялась над Наташей, когда в 1971 году в некогда родной Москве вышла в свет издевательская статья начинающего советского литературоведа, впоследствии модного писателя, сейчас, правда, полузабытого, в которой она была названа — со злой иронией — одним из «ведущих современных французских специалистов по Достоевскому», к чему автор прибавил, с афишируемым сарказмом, что речь идет, возможно, о «самом» «ведущем» специалисте[17].

Оставим на совести советского литературоведа иронию, сарказм и перлы полузнания, которыми блистает его памфлет, особенно если взглянуть на него с точки зрения истории идей, исходя из которой рассказ о том, как это было, всецело определяется настоящим временем. Нам важнее понять, что за страшная крамола содержалась в книгах Доминик Арбан о Достоевском, столь возмутившая иных деятелей советской науки о русском писателе, что последняя спустила на французскую исследовательницу, когда-то москвичку, одного из цепных псов тогдашней официальной культуры.

Итак, в середине 1920‐х годов, поработав сначала на одной из парижских киностудий, а затем — секретарем редакции в литературно-политическом еженедельнике правого толка «L’ Ecole de la vie», Наташа Хюттнер вступила на сцену французской культуры, завязав «опасные связи» с главным редактором издания Анри Массисом, видным литературоведом, критиком и публицистом, одним из наиболее авторитетных идеологов консервативной революции à la française, автором нашумевшей книги «Защита Запада» (1927), направленной против американского империализма и русского большевизма[18]. Ни головокружительный подъем немецкого национал-социализма, сопровождавшийся умопомрачительным ростом антисемитских настроений по всей Европе, в том числе во Франции, ни собственно литературно-политические выступления авторов из ближайшего окружения Наташи середины 30‐х годов, где блистали такие горячие головы французского литературного национализма, как Морис Бланшо, Робер Бразийак, Тьери Мольнье[19], не омрачали той интеллектуальной эйфории, которой жила молодая женщина вместе со всем Парижем вплоть до осени 1939 года, правда перейдя на литературную работу в более нейтральную столичную газету «Marianne»: отрезвление пришло лишь со «странным поражением» 1940 года, оставившим Францию на пороге гражданской войны. В годы оккупации, ознаменованные антисемитскими законами правительства Виши, с которым стал активно сотрудничать бывший французский любовник, Наташе, отказавшейся к ужасу родителей получить в мэрии желтую звезду, пришлось скрываться; по счастью, надежный приют она нашла в окружении известного католического священника отца Карре, который ее покрестил и связал с писательскими кругами, близкими к движению Сопротивления.

По окончании войны она вела литературную страницу в газете «Combat», главным редактором которой был Альбер Камю, параллельно сотрудничала с более консервативным изданием «Figaro littéraire», где в контексте холодной войны независимость литературы отстаивали такие авторы, как Андре Жид, Поль Клодель, Франсуа Мориак. Вхожая в целый ряд парижских издательств, тесно связанная с видными писателями своего времени, Доминик Арбан, упрочила свое литературное имя публикацией романа «Град несправедливости» (1945). Именно тогда, в эти бурные послевоенные годы, вняв настоятельным увещеваниям своих литературных друзей, она взялась за перевод переписки Достоевского. Сцена судьбоносного решения представлена в мемуарах Доминик Арбан в лучших традициях русского романа:

Я заходила то к одному приятелю, то к другому, возглашая: «Я сейчас читаю самый сильный роман Достоевского — его переписку!» И все как один отзывались: «Надо ее для нас перевести!» Я смеялась в ответ: «Это невозможно!» Клоссовски с раздражением стал стучать своим худым пальцем по столу: «Вы нам это должны!» И это — крича и стуча пальцем по столу: Клоссовски, шептун, человек-невидимка[20].

Для литературной Франции того времени это было и совершенно авантюрное, и поистине героическое интеллектуальное начинание, поскольку оно предполагало первый полный французский перевод писем русского писателя. Доминик Арбан отважно приступила к этому труду, следуя первому тому издания переписки под редакцией А. С. Долинина, которое в действительности еще не было завершено в Советском Союзе[21]. Первый том переписки Достоевского на французском языке вышел в свет в 1949 году, книга стала настоящим культурным событием и принесла переводчице, которая выступила и автором предисловия, примечаний и комментариев, премию Французской академии и широкую известность в литературных кругах Парижа[22].

Подготовка следующего тома затянулась на целое десятилетие, но переводчица не теряла времени даром: погрузившись в эпистолярные драмы писательского становления молодого Достоевского, Доминик Арбан, опять же не без влияния ближайшего литературного окружения, решилась на опыт создания новой биографии русского писателя, основанной исключительно на переписке и литературных сочинениях Достоевского. Следует думать, что к этому времени литературная Франции вынашивала другой образ автора «Братьев Карамазовых», отличный от того, что был создан в талантливых, но далеких от литературной действительности России XIX века работах французских писателей довоенной эпохи (Э. М. де Вогюэ, А. Сюареса, А. Жида, Ж. Мадоля). Можно сказать, что идея «нового французского Достоевского» витала в самом воздухе послевоенного Парижа, приходившего в себя после нескольких лет подпольного существования в условиях немецкой оккупации. В определенном смысле Достоевский стал ближе французам, более понятен и вместе с тем более необходим: литературная Франция испытывала потребность в более человечном, но и более противоречивом образе создателя «Записок из подполья», который был бы ближе к тем условиям существования, в которых жили французы в течение Черных лет немецкой оккупации, когда на собственном опыте могли убедиться, сколь сложен человек, сколь подвижен он в своем психологическом самовосприятии, явно не укладывающемся в слишком статичные схемы классического психоанализа, обусловленные домашним мирком тихой Вены. Собственно о важности создания нового, более динамичного образа Достоевского писал в военные годы Ж.‐П. Сартр, противопоставляя экзистенциальный психоанализ кабинетному фрейдизму:

Существует и другая тревога — тревога перед прошлым. Это тревога игрока, который свободно и искренне решил больше не играть, но, приблизившись к «зеленому сукну», внезапно видит, как рушатся все его решения. Часто описывают этот феномен таким образом, как если бы вид игорного стола пробуждал в нас склонность, которая вступает в конфликт с нашим предшествующим решением и вовлекает нас в игру вопреки ему. Мало того что подобное описание дается в вещественных понятиях и наполняет ум силами-антагонистами (это и есть слишком известная «борьба разума со страстями» моралистов), — оно не учитывает факты. Между тем об этом свидетельствуют письма Достоевского. В действительности нет ничего в нас, что походило бы на внутренний спор, как если бы мы должны были взвешивать мотивы и побуждения, перед тем как решиться. Предшествующее решение «больше не играть» всегда здесь, и в большинстве случаев игрок, находясь перед игорным столом, обращается к нему с просьбой о помощи: так как он не хочет играть или, скорее, принял свое решение накануне, он думает о себе еще как о не желающем больше играть, он верит в действенность этого решения. Но то, что он постиг тогда в тревоге, и есть как раз полная недейственность прошлого решения. Оно несомненно здесь, но застывшее, недейственное, превзойденное самим фактом, что я имею сознание о нем. Оно является еще моим в той степени, в которой я постоянно реализую мое тождество с самим собой сквозь временной поток. Но оно уже больше не мое, поскольку предстает перед моим сознанием[23].

И еще одно место, в духе обещания экзистенциального психоанализа писателя Достоевского:

Изучаемыми этим психоанализом действиями будут не только мечты, несостоявшиеся акты, навязчивые идеи и неврозы, но также, и особенно, мысли в период бодрствования, успешные и обычные действия, стиль и т. д. Этот психоанализ еще не нашел своего Фрейда; можно обнаружить лишь его предчувствие в некоторых отдельных удачных биографиях. Мы надеемся, что в другом месте сумеем дать два примера психоанализа относительно Флобера и Достоевского. Но для нас здесь неважно, чтобы он существовал, важно, чтобы он был возможен[24].

Биография Достоевского, которую задумала создать Доминик Арбан, должна была следовать методу экзистенциального психоанализа Сартра, где статичные психические константы («эдипов комплекс» и т. п.) уступают место более динамичным мотивам и движущим силам человеческой реальности, разворачивающейся свободным проектом в столь же чуждой покою всеобщей истории, как будто самопроизвольно устремленной к трагическому финалу. Экзистенциально-психокритическая биография подразумевает не искание абсолютной исторической истины, установленной собиранием документальных источников, впрочем, заведомо обреченным на то, чтобы остаться неполным, а ставку на саму нехватку как условие возможности разворачивания человеческой реальности. Такое жизнеописание нацелено не столько на бытие человека в истории, все время рискующее оказаться в плену тех или иных форм коллективных иллюзий и индивидуального криводушия, лжеверия, нечистой совести («mauvaise foi»), сколько на постижение ничто как основной движущей силы человеческого существования[25]. В данной перспективе важнее представить то, что писатель ничтожил, прятал, скрывал, утаивал, как от других, так и от самого себя, нежели то, что он открыто исповедовал и проповедовал. Именно на этой направленности биографического метода сделал упор Б. Ф. де Шлёцер, один из самых авторитетных знатоков, переводчиков и проводников русской литературы во Франции того времени, написавший предисловие к первой книге Доминик Арбан об авторе «Бедных людей», эффектно озаглавленной «Достоевский „виновный“» (1950):

Новизна и интерес книги M-me Доминик Арбан обусловлены тем, думается мне, что образ действия, к которому обязывает постоянное присутствие романиста при своем творении, это столкновение созданий ума Достоевского с персональной драмой их создателя, впервые принимает здесь очертания строгого метода, примененного с точным намерением: речь о том, чтобы постичь Достоевского сквозь его творчество, которое, с точки зрения, которую сознательно занимает М-me Доминик Арбан, в конечном счете есть не что иное, как человеческий документ. В такой перспективе, последовательно психологической, это творчество приобретает вид интимного дневника, который охватывает несколько десятилетий — от первых повестей и рассказов, от «Бедных людей» до «Братьев Карамазовых» — и в котором писатель непрестанно что-то открывает и в то же время что-то прячет от себя (от собственных глаз ничуть не меньше, чем от взгляда других людей)[26].

Таким образом, если чуть развить мысль Шлёцера, метод Доминик Арбан не сводится ни к классическому биографизму (в духе Сент-Бёва), в соответствии с которым плоды (творчество) познаются через древо (личность писателя), почву, в которой оно произрастало (ближайшее окружение, родители, семья, школа, друзья, недруги и т. п.), геопоэтическую атмосферу (национальная культурная традиция), ни к модной в то время психокритике (в духе Фрейда), где упор делается на конструировании психопатологической «истории болезни» писателя, бессознательные константы которой сказываются в более или менее рекуррентных мотивах и темах творчества. Речь идет скорее о проникновенном чтении собственно литературных текстов, исходя из той элементарной гипотезы, что писатель в литературе не только что-то открывает — в себе, в других, в мире, но в то же время что-то скрывает — от себя, от других, от мира. Это утаивание не обязательно связано с патологическими, перверсивными, предосудительными или трансгрессивными моментами, имевшими место в действительном существовании автора; речь идет скорее о работе, с одной стороны, индивидуального воображения, памяти, фантазии, но и забвения, с другой — самой литературы, логики письма, в которой биографическое, личное, субъективное как будто отходят на задний план, уступая место представлению некоей коллективной или, если угодно, всечеловеческой фигуры, обусловленной больше непроизвольной памятью языка, чем сознательным забвением или криводушием писателя.

В этой связи заметим, что Достоевский был писателем, который доверял языку: прежде всего в том смысле, что никогда не доходил до признания того, что мысль изреченная есть ложь; вместе с тем временами полностью отдавался стихии языка, полагаясь на его культурную память и самопроизвольную силу, способные сказать свое слово как будто помимо воли автора. Более того, ему случалось сознательно искать такого рода личную безответственность, когда в письме как будто говорит сам язык. Один из наиболее ярких примеров представляет собой известный пассаж из послания начинающего писателя к брату Михаилу, в котором он отчитывается в том, как в личном письме отчитал опекуна за то, что тот пытается удержать его от писательской стези:

Свинья-Карепин глуп как сивый мерин. Эти москвичи невыносимо самолюбивы, глупы и резонеры. В последнем письме Карепин ни с того ни с сего советовал мне не увлекаться Шекспиром. Говорит, что Шекспир и мыльный пузырь все равно. Мне хотелось, чтобы ты понял эту комическую черту, озлобление на Шекспира. Ну к чему тут Шекспир? Я ему такое письмо написал! Одним словом, образец полемики. Как я его отделал. Мои письма chef-d’ œuvre летристики[27].

Сказанное о личном письме, в котором Достоевский полностью отдался своеволию языка и произволу литературного воображения, может быть отнесено и к собственно литературе: понятие «небрежение языком», через которое когда-то Д. С. Лихачев определял писательский стиль автора «Бедных людей»[28], может соответствовать и своего рода небрежению авторской волей, точнее забвению неких волевых, сознательных авторских интенций, в силу которого в текст прорывается то, о чем в другой ситуации автор лучше промолчал бы.

Возвращаясь к работе Доминик Арбан, следует указать, что в соответствии с ее представлением в сознании и бессознательном Достоевского постоянно работало переживание вины за смерть отца, которое искало выход с особенной силой в раннем творчестве, в меньшей степени подвластном владению словом, искусству композиции, писательскому мастерству. В этой перспективе Достоевский предстает как автор, претворивший со временем собственную сокровенную вину в виновность всех и каждого перед всеми и каждым.

Когда Достоевскому в восемнадцать лет пришлось лицом к лицу столкнуться […] с убийством отца, некому было успокоить его совесть, некому было сказать ему: «Это не ты убил, не ты. Я говорю тебе эти слова на всю твою жизнь».

«Всю свою жизнь» Достоевский непрестанно страдал и винил себя[29].

Это утверждение восходит, с одной стороны, к тем словам Алеши Карамазова, с которыми он обратился к брату Ивану:

Ты обвинял себя и признавался себе, что убийца никто как ты. Но убил не ты, ты ошибаешься, не ты убийца, слышишь меня, не ты! Меня бог послал тебе это сказать[30].

С другой стороны, оно подкрепляется признанием Катерины, героини повести «Хозяйка», с метафразы которой Доминик Арбан начинает свою книгу:

А то мне горько и рвет мне сердце, что я рабыня его опозоренная, что позор и стыд мой самой, бесстыдной, мне люб, что любо жадному сердцу и вспоминать свое горе, словно радость и счастье, — в том мое горе, что нет силы в нем и нет гнева за обиду свою![31]

В своей книге Доминик Арбан проводит ту мысль, что, подобно Катерине, героине «Хозяйки», Достоевский-писатель жил виной за страшное преступление — отцеубийство, — на которое мысленно пошел, точнее мог подумать, что пошел, пусть даже в самых потаенных уголках мятущегося сознания. Именно это переживание будет вложено в признания и полупризнания различных персонажей целого ряда произведений писателя, именно оно образует ту нехватку, то ничто, что будет движущей силой мысли писателя и образа действий его ключевых героев, устремленных к полноте бытия и волей-неволей прибегающих, чтобы ее достичь, к жертве, искуплению, самоказнению.

Разумеется, реконструируя замысел первой книги Доминик Арбан о Достоевском, мы представляем здесь некую идеальную интеллектуальную модель, как она дает о себе знать в работе, написанной, напомним, более семидесяти лет тому назад. Нам важно было дать представление о методе, на который обращал внимание Шлёцер: может быть, главное достоинство этой книги обусловлено именно настойчивостью, с которой исследовательница вновь и вновь делает ставку на то, чтобы воссоздать портрет писателя, исходя исключительно из биографических деталей, представленных в переписке и прорывающихся в произведениях. В современной научной литературе о Достоевском эту склонность писателя оставлять следы или сигналы присутствия своего мироощущения и самого своего существования в тексте называют «криптографическим автобиографизмом»[32]; Доминик Арбан, не столь искушенная в теориях литературоведения, полагала, что речь идет о своего рода «биографическом заряде», содержащемся в повествовании:

Мне на надо давать волю воображению. Достаточно будет очевидностей. Не приходится даже комментировать. Достаточно лишь уточнять, что в повествовании идет от биографического заряда[33].

Но такого рода настойчивость криптобиографа, что сродни маниакальности, с которой игрок, следуя какому-то изобретенному алгоритму, вновь и вновь ставит на одну и ту же цифру, чревата крахом: исключительное внимание к автобиографическим крохам, разбросанным по отдельным текстам писателя, способствует редукции как самой проблематики текста, так и творческой личности писателя.

Таким образом, неприятие вызывает не столько основной тезис первой книги Доминик Арбан, который сводится к утверждению «виновности» в виде главной движущей силы жизни и творчества Достоевского, сколько сам опыт сведения необычайно насыщенного, разнообразного, разнохарактерного внутреннего мира писателя к одному принципу. Сколь бы сильной ни была вина, какую мог ощутить молодой Достоевский, узнав о смерти отца, отношения с которым у него в те трудные месяцы, что предшествовали его гибели, действительно были далеко не идеальными, эта вина не могла быть единственной силой, что двигала сознанием писателя, как в существовании, так и в творчестве.

Несомненным достоинством работы Доминик Арбан было то, что в своей книге она открывала французскому читателю по-настоящему неизвестного Достоевского: подробные парафразы «Хозяйки», «Господина Прохарчина», «Неточки Незвановой» и других ранних произведений писателя, хотя и приправленные навязчивыми биографическими гипотезами и реконструкциями, зачастую безосновательными, вводили во французскую культуру более живой, подвижный, противоречивый образ Достоевского, существенно отличавшийся от общепринятых представлений об авторе «Братьев Карамазовых», которые сложились во французском культурном сознании благодаря работам А. Жида, А. Сюареса, Л. Шестова. Вместе с тем, правда не особенно к этому стремясь, Доминик Арбан содействовала упрочению пресловутого «мифа отцеубийства», начало которому положила статья З. Фрейда, в то время не слишком известная во Франции: вопрос Ивана Карамазова «Кто не желает смерти отца?» звучит рефреном в комментариях даже к далеким от последнего романа текстам.

Например, биограф приводит известный пассаж из «Дневника писателя» за 1873 год, где Достоевский утверждает, что сострадание к преступникам, свойственное русскому народу, не сводится к оправданию понятия «среды», через которое может облегчаться бремя вины:

Нет, народ не отрицает преступления и знает, что преступник виновен. Народ знает только, что и сам он виновен вместе с каждым преступником. Но, обвиняя себя, он тем-то и доказывает, что не верит в «среду»; верит, напротив, что среда зависит вполне от него, от его беспрерывного покаяния и самосовершенствования. Энергия, труд и борьба — вот чем перерабатывается среда. Лишь трудом и борьбой достигается самобытность и чувство собственного достоинства. «Достигнем того, будем лучше, и среда будет лучше». Вот что невысказанно ощущает сильным чувством в своей сокрытой идее о несчастии преступника русский народ[34].

К этому полемическому фрагменту, оплетенному сетью прихотливых аргументов и контраргументов в пользу или против строгого наказания преступников, которые приводит Достоевский в своей статье, Доминик Арбан приобщает толкование, работающее только на основный тезис книги:

Эти страницы из «Дневника писателя» также относятся к 1873 году. В это время в творчестве свершается Достоевский-человек. Триумф экзорцизма над обсессией. Достоевский по-настоящему овладевает собой. На сей раз он взаправду покончит со старым призраком с хитрым взором, Гарпагоном его детства. Возможно, в глубине души он уже знает, что если четыре брата Карамазовых станут в различной мере убийцами того, кто дал им жизнь, то не только потому, что Достоевских тоже было четыре брата… «Кто не желает смерти отца?» — напишет он вскоре. Он столько раз совершал это «сошествие в ад самопознания», о котором говорит Ницше; столько раз сталкивался с собственной ненавистью, преступлением, страхом; ему не впервой не ошибаться, когда личную драму он возводит в ранг всеобщей драматургии, когда самый сокровенный свой страх превращает в краеугольный камень тайного мира всех и каждого. На этом закладном камне здания, которое в каждом из нас имеет свое подобие, он собирает Трибунал, где вершит правосудие, выносит себе приговор, искупает вину и отпускает себе грехи. […] Достоевский навязывает собственные муки всем и каждому по той именно причине, что он признает за собой такое право. Он не дожидался Фрейда, чтобы узнать отгадку своей собственной загадки. В очередной раз Подпольный Человек, чей голос писатель слышит внутри себя, обращается этим Атласом, на лбу которого выведена тайна всех людей[35].

Не приходится сомневаться, что свое биографическое здание Доминик Арбан выстраивает на довольно глубоком знании текстов русского писателя, поворотов его личного существования, сложных отношений, что связывали его с близкими, друзьями, женщинами, соперниками, литературными, правительственными, религиозными кругами и т. п. Тем не менее сама ставка на биографическую конструкцию, основанную исключительно на литературном материале, не могла быть беспроигрышной: слишком многое из жизни писателя, России, Европы осталось за рамками этого своеобразного исследования, в котором филология — как любовь к слову, к букве, к истине текста, к перипетиям контекста — передает право решающего голоса литературе как торжеству вымысла.

Как уже было сказано, работа над переводом следующего тома переписки затянулась на целое десятилетие: второй том вышел в свет лишь в 1959 году, после чего Доминик Арбан отошла от этого начинания, передав дело в руки своей близкой знакомой Нины Гарфункель, другой выдающейся подвижницы французской литературной жизни русско-еврейского происхождения, которая не только в скором времени перевела два следующих тома переписки русского писателя, но и выпустила в 1961 году весьма своеобразную книгу «Достоевский — наш современник», предварявшую целый ряд столь же оригинальных работ о деятелях русской культуры («Горький», 1963; «Антон Чехов», 1966; «Ленин», 1970)[36].

В те же годы Доминик Арбан продолжала работу над биографией Достоевского: в 1962‐м в популярной биографической серии издательства «Seuil» «Писатели вечности» вышла в свет ее вторая книга «Достоевский о самом себе», которая также имела большой успех и несколько раз переиздавалась вплоть до конца XX века[37]. Строго говоря, подход исследовательницы-переводчицы не изменился: книга построена, согласно издательской формуле, на критическом представлении как скрытых, так и открытых «автобиографизмов» русского писателя. Несмотря на то что охват описания жизни и творчества писателя был существенно расширен, научная база работы оставалась условной, если не сказать проблематичной, в повествовании главенствует воображение писательницы, работающее, исходя из исповедальных или квазиисповедальных фрагментов литературных текстов и переписки Достоевского.

В середине 60‐х годов положение Доминик Арбан в литературной жизни Франции оставалось довольно неопределенным: в читательских кругах она снискала себе славу знатока жизни и творчества Достоевского, но университетские слависты довольно скептически относились к ее книгам, сводя ее интеллектуальное начинание к анахроничному подражанию Фрейду. К этому времени группа переводчиков во главе со знаменитым профессором Сорбонны Пьером Паскалем завершила грандиозное предприятие по изданию в престижной книжной серии «Плеяда» издательского дома «Галлимар» полного собрания основных литературных сочинений Достоевского, к которому в 1969 году добавился внушительный том под редакцией Гюстава Окутюрье, включавший в себя ранние сочинения и полемические тексты русского писателя: в обстоятельных предисловиях и развернутых комментариях к каждому тому утверждался иной, если не более академический, то более объемный образ русского писателя, нежели тот, что представал в книгах Доминик Арбан[38]. Словом, вняв советам литературных друзей, она решила закрепить свою позицию знатока творчества Достоевского через научную подготовку в «Национальном институте научных исследований», где в скором времени под руководством легендарного философа Гастона Башляра написала и защитила докторскую диссертацию по раннему творчеству Достоевского. Монография «Годы учения Федора Достоевского», выпущенная в свет в связи с работой над диссертацией, решительно отличалась от двух предыдущих работ: внушительная библиография, завершавшая работу, включала даже раздел «Книги, прочитанные Достоевским»[39]. Материал, на котором выстраивалось рассуждение, претерпел существенные изменения: в работе использовались воспоминания современников, исследования по истории русской литературы XIX века, монографии, посвященные как творчеству Достоевского в целом, так и отдельным его сторонам. Вместе с тем, хотя в архитектуре исследования продолжали доминировать биографические моменты, Доминик Арбан предприняла детальную реконструкцию самого литературного проекта, который вынашивал молодой Достоевский: в этом отношении показательна, например, та скрупулезность, с которой произведен в этой работе анализ перевода «Евгении Гранде» Бальзака, осуществленного начинающим петербургским литератором в преддверие визита знаменитого французского романиста в Россию. Исследовательница не только установила, какие именно издания романа использовал Достоевский для своего перевода, но и выделила те пассажи, который переводчик вписывал в текст перевода от себя. Так, описывая комнату папаши Гранде, Достоевский добавляет фразу, которой нет в тексте Бальзака: «Эта таинственная комната была кабинетом старого скряги». Эта вставка выражала, по замечанию Доминик Арбан, вкус начинающего литератора к «тайнам» в духе Эжена Сю, а словосочетание «старый скряга» удачно воссоздавало колорит[40]. Тем не менее даже в это наукообразное повествование исследовательница вставляла комментарии, направленность которых свидетельствует о ее верности методу, где главенствует установка на раскрытие присутствия фигуры автора в тексте литературного произведения. В этом отношении как нельзя более характерен пассаж, в котором она утверждала, что в сознании молодого Достоевского фигура «папаши Гранде» была тождественная фигуре отца, прижимистость которого, как известно, действительно порой выводила из себя кондуктора Инженерного училища:

Эта идентификация утверждалась сама по себе — возможно, она сказалась в самой идее переводить именно этот роман Бальзака. Действительно, мать Евгении умирает от туберкулеза, как и мать переводчика. Умирает она скорее от тех мучений, на которые ее обрекает муж, от тоски, которую испытывает перед лицом злосчастия дочери, вызванного тем же мужем. Сколько здесь пронзительных отголосков прошлого, обертоны, которые будут переливаться до бесконечности в будущих произведениях — в частности, в «Хозяйке»[41].

В поздних работах о жизни и творчестве русского писателя, в частности, в книге «Годы учения Федора Достоевского», а также в упоминавшихся в самом начале этой главы статьях «„Порог“ у Достоевского (тема, мотив и понятие)» и «Состояние безумия в первых повестях Достоевского», Доминик Арбан удается создать такой образ литературного существования русского писателя, в котором автор и текст жить не могут быть друг без друга: если вполне понятно, что именно автор созидает текст, то обратное воздействие литературы на жизнь автора не всегда осознается в должной мере. Мы в общем и целом знаем произведения, которые создал Достоевский, но лишь в самое последнее время начинаем понимать, что сам Достоевский был создан литературой, причем не только той, которую он читал — американской, английской, немецкой, русской, французской, — но и той, которую он сам писал. Возможно, истинный смысл и современное значение работ Доминик Арбан о Достоевском заключаются в том, что они дают нам понять — от противного — что литература Достоевского была создана не болезнями, не обсессиями, не психозами, с которыми писатель боролся в жизни, а самой литературой, где, несмотря ни на что, торжествует здоровье. Вместе с тем следует признать, что при всех, не скажем методологических или научных «недостатках», скорее исторических и культурных «недоразумениях», характерных для работ выдающейся французской исследовательницы, они безусловно содержат в себе своеобразный урок преданности русскому гению, русской литературе, русскому языку, который она так или иначе вложила в свои книги.

Глава третья

ПЬЕР ПАСКАЛЬ

Пьер Паскаль (1890–1982) является настоящей легендой французской науки о России, русской истории, литературе, религии, старине, запечатленных в многочисленных трудах ученого о переломных моментах развития русского мира — от Аввакума и начал раскола до Пугачевского бунта и революции 1917 года[42]. Вместе с тем Паскаль снискал себе славу мастера французского литературного перевода, завоевав в многолетней творческой деятельности целые уделы классической русской литературы, живущие поныне в культуре Франции не иначе как под сенью его авторитетного имени. Перу Паскаля-переводчика принадлежат «Житие» Аввакума, ряд главных романов Достоевского, а также произведения Н. В. Гоголя, В. Г. Короленко, А. М. Ремизова, Л. Н. Толстого, Б. Л. Пастернака, чему, впрочем, в 1920‐е годы предшествовали виртуозные переводы трех томов избранных сочинений В. И. Ленина, дополненных научными комментариями марксиста поневоле, коим довелось стать французскому католику и левому интеллектуалу в красной Москве середины 1920‐х годов.

Особой статьей в многосторонней деятельности Паскаля-ученого по внедрению русской словесности во французскую культуру стали содержательные предисловия, примечания и послесловия к французским переводам шедевров русской классической литературы, где выстроена широкая панорама литературной жизни России — от «века Александра и Пушкина» до лихолетья Сталина и поэтов русской революции. Наконец, Паскаль — полноправный старейшина цеха французских славистов XX века, Учитель с большой буквы для нескольких поколений студентов Сорбонны: для некоторых из них благодаря интеллектуальному обаянию профессора русский язык и литература становились не просто любимыми университетскими дисциплинами, но подлинными жизненными страстями, своего рода русским делом. Среди тех, кто получил от него путевку в большую научную жизнь, достаточно вспомнить Ж. Абенсура, Ж. Катто, Ж. Нива. Знаменитый семинарий профессора Паскаля по древнерусской литературе, проводившийся в 1950‐е годы в Сорбонне по пятницам с 16.00, также вошел в легенду: на занятиях мэтр неподражаемо комментировал «Новгородские летописи» и «Повести временных лет», «Слово о полку Игореве» и «Житие» протопопа Аввакума, воссоздавая в амфитеатрах парижского университета напряженную духовную жизнь Древней Руси.

Наконец, представляя Паскаля, нельзя не упомянуть знаменитой квартиры в фешенебельном парижском пригороде Нейи, которая, если судить по воспоминаниям современников, была настоящим заповедным уголком русской жизни в Париже. Как пишет об этом Нива:

…29 июня, в праздник апостолов Петра и Павла, у Паскаля можно было встретить его друзей по героической эпохе: Бориса Суварина, Николая Лазаревича, Марселя Води. Я начал посещать квартиру в Нейи слишком поздно, чтобы познакомиться там с Н. А. Бердяевым и А. М. Ремизовым, но застал Бориса Зайцева, старейшину русских писателей-эмигрантов в Париже в 1950‐е годы, Георгия Адамовича, Владимира Вейдле. Как-то мне были показаны крошечные записные книжки; их страницы были исписаны карандашом, тонким почерком. Это был «Русский дневник»[43].

«Русские дневники» — это уникальное собрание более или менее регулярных и довольно разнородных записей, которые Паскаль вел в свою бытность в России в 1916–1933 годах, когда за семнадцать лет русской жизни ему довелось пережить целый ряд необычайных метаморфоз. Всего вышло пять томов этих заметок под общим названием «Мой русский дневник» — «Во французской военной миссии. 1916–1918» (1975); «В коммунизме. 1918–1922» (1977); «Мое состояние души. 1922–1926» (1982); «Россия. 1927 год» (1982), «Русский дневник. 1928–1929 гг.» (2014), — составляющих, с одной стороны, поразительную летопись беспокойного существования автора в советской России, с другой стороны, не менее поразительную хронику начала, победы и крушения русской революции, составленную не отстраненным очевидцем, а активным участником событий.

В самом кратком виде русский путь Паскаля складывается из следующих главных вех[44]. Весной 1916 года двадцатишестилетний сотрудник отдела шифрования Генерального штаба французских вооруженных сил младший лейтенант Пьер Паскаль получил назначение во Французскую военную миссию в Петрограде, где перед ним была поставлена конфиденциальная задача всячески содействовать тому, чтобы Россия осталась верна Антанте и продолжила войну. Однако после октября 1917 года французский офицер, ревностный католик, блестящий выпускник Эколь Нормаль Сюперьер, автор магистерской диссертации о Жозефе де Местре и России, прекрасно владеющий русским языком и глубоко увлеченный русской культурой, решил остаться в мятежной стране и принять стихию русской революции, увидев в большевизме не что иное, как историческое воплощение исконных чаяний русского народного характера. «Он „ушел в коммунизм“, как уходят в монастырь…» — писал об этом Нива[45].

Но в этом уходе было и нечто другое. Загадка биографии Паскаля заключается в том, что он не только свято поверил в новую жизнь России после октября 1917 года, но и всё знал — по крайней мере, он знал, какой ценой и какой кровью утверждала себя революция в эпоху «красного террора». Действительно, этот выбор был сделан не романтическим юношей, грезящим о заоблачной «русской душе», а боевым отважным офицером, дважды раненным к моменту получения назначения в Военную миссию, который, дерзнув изменить присяге и милой Франции, решил броситься с головой в революционные бури России, став одним из первых французских большевиков. Действительно, в ноябре 1918 года Паскаль вступил в ряды РКП(б) и фактически встал во главе горстки французских коммунистов в России, сумев поставить себя в революционной Москве таким образом, что в скором времени ВЧК стала регулярно прибегать к его услугам — то привлекая в качестве переводчика на допросах «подозрительных» иностранцев, то направляя с инспекцией в первые концентрационные лагеря, то инспирируя его выступление на знаменитом процессе против левых эсеров в 1922 года. Личные, хотя и мимолетные, встречи с Лениным, Троцким, Дзержинским, Бухариным, Зиновьевым, Радеком, активная работа в Коминтерне и Народном комиссариате иностранных дел РСФСР, где Паскаль несколько лет подвизался в качестве личного секретаря и переводчика при наркоме Г. В. Чичерине, придавали его существованию в революционной России своеобразный ореол несгибаемого большевика октябрьского призыва. Этой славе не воспрепятствовала даже репутация глубоко верующего человека, хотя именно за католицизм ему пришлось оправдываться в декабре 1919 года перед специальной комиссией ЦК большевистской партии, представив на суд товарищей своеобразную исповедь «католика-коммуниста» «Во что я верую». Собственно говоря, исходя из исповедовавшегося им социального католицизма, подразумевавшего стремление к фундаментальной реформе классовой структуры современного общества в соответствии с христианскими принципами, Паскаль искал в большевизме идеала новой вселенской Церкви, в которой были бы сняты противоречия отдельных вероисповеданий на основе справедливого преобразования жизни. Несмотря на то что активное участие Паскаля в революционном строительстве продолжалось только до момента введения НЭПа, в котором он, подобно многим русским большевикам, увидел прежде всего крушение самой революции, в советской России он оставался еще почти десять лет, перебиваясь переводами и редакторским трудом для Коминтерна, а с 1926 года — нудной службой в Институте Маркса — Энгельса под началом Д. Б. Рязанова. В марте 1933 года в результате сложных переговоров на уровне министерств иностранных дел СССР и Франции Паскалю вместе с супругой Евгенией Рысаковой и богатейшим архивом удалось вернуться на родину, где после защиты докторской диссертации о протопопе Аввакуме в 1935 году началась его несколько запоздалая, но вполне успешная, если не сказать блистательная, университетская карьера.

* * *

Романы Достоевского входили в сознание Паскаля накануне Октябрьского переворота 1917 года, когда вдруг большевизм проявил себя с такой невероятной силой, которую в нем прежде мало кто подозревал. Молодой французский славист увидел в нем не столько реализацию марксистской доктрины, сколько взрыв народного гнева, где слились воедино сокровенная религиозность, вековые чаяния общественной правды и стихийное насилие, изначально направленное против абсурдной войны. Паскаль, по службе проводивший много времени как на фронте, так и в ставке главнокомандующего, мог воочию видеть бездны, разделявшие измученных русских солдат и тех, кто хотел войны до победного конца:

Русский народ остро чувствует трагический характер этой войны, он ее не хочет, она абсурдна, не должна быть желаема человечеством, которое не может от нее избавиться[46].

Сразу после октябрьских событий он начинает воспринимать революцию в терминах великой народной трагедии, в которой молодым силам вожделенного нового мира противостоит Россия прежняя, уходящая. Более того, в это время ему думается, что русская революция окажет решающее воздействие на весь ход мировой истории. Так, 27 декабря 1917 года он записывает:

Сейчас Петроград представляет собой невиданную сцену, на ней разыгрывается не что иное, как дуэль двух обществ: сегодняшнего и завтрашнего. Они не могут понять друг друга, ибо находятся в разных плоскостях. Они не имеют общей почвы, ибо вне себя ничего не признают […] Вот почему что бы ни говорилось, с точки зрения сегодняшнего дня, против большевиков (то есть против социалистов, так как только они являются последовательными социалистами), а именно, что они предатели, агрессоры, разрушители, является абсолютной правдой; но это не может и не должно их как-то затронуть, ибо они объявили войну нынешнему обществу и не скрывают этого. Они — теоретики, но русский народ, разве что номинально являющийся социалистическим и большевистским, следует за ними, так как он тоже живет будущим […]. Неумело, мучительно, в страданиях кует он это будущее. Русская революция […] окажет столь же огромное воздействие, как и революция 1789 г., и даже еще большее: ведь это не случайность, а целая эпоха […][47].

В этих видениях и пророчествах, которыми исполнены записи 1917 года, многоголосые романы Достоевского оказываются своего рода философско-идеологическим аккомпанементом обращения французского офицера в русскую веру. Из первого тома «Моего русского дневника» следует, что прежде Паскаль почти совсем не знал Достоевского, во всяком случае, в заметке от 16 августа 1917 года страстное желание изучать творчество русского гения формулировалось на фоне размышлений, свидетельствующих об искреннем стремлении французского лейтенанта приобщиться к разнообразным проявлениям русской религиозной мысли того трагического года:

Мне бы очень хотелось изучать Достоевского. Я сошел с ума, эта страсть захватила меня, потому что епископ Михаил рассказывает мне о нем. Вчера я написал и отнес отцу Дейбнеру статью-хронику об идеях Булгакова о Союзе Церквей, высказанных в «Русской мысли»[48].

Если довериться этому свидетельству, то первым наставником Паскаля в постижении мира Достоевского следует считать знаменитого в свое время архимандрита-старообрядца Михаила (в миру Павел Васильевич Семенов), профессора Петербургской Духовной академии, превосходного проповедника и плодовитого писателя, игравшего заметную роль в Философско-религиозном обществе[49]. Паскаль усматривал в нем «истинно русскую натуру» — непокорного искателя русской правды, трагическая смерть которого облекла фигуру «голгофского христианина» мученическим ореолом: под конец жизни архимандрит впал в одну из болезней эпохи — бродяжничество, был тяжело бит и скончался в старообрядческой лечебнице Рогожского кладбища в Москве.

Судя по всему, не без влияния того страстного, болезненного искателя истинной веры, которым был архимандрит Михаил, Паскаль увидел в Достоевском своего рода писателя-врачевателя, который ставил диагноз терзающимся душам больной России. В заметке от 22–24 августа 1917 года этот мотив восприятия выражен как нельзя более точно:

Великое открытие. Я без конца читаю Достоевского — «Идиот». Там есть Мышкин, идиот, христианин, кроткий и добрый, не лишенный человеческих слабостей; Коля, мальчик; женщина, генеральша, тоже добрая, но неуравновешенная; еще одна, Настасья Филипповна, обесчещенная против своей воли. Всех этих персонажей, весьма сложных, трудно понять, поскольку они противоречат себе, как сама реальность, они все немного больны и немного неуравновешенны, потому что Достоевскому кажется, будто человек, достойный сего звания, обязательно должен быть слишком безутешным и слишком растерянным для того, чтобы быть человеком уравновешенным. Наконец, в том, что касается самого писателя, в начале имеется зловещее исследование последних мгновений перед смертной казнью[50].

С самого начала приближения к Достоевскому Паскалю хочется видеть в нем выразителя глубинных стихий русской жизни. При этом французский славист, принявший русский большевизм за выражение народной воли, стремился слиться с ней, действительно быть русским человеком, о чем он писал отцу в марте 1919 года:

Как и прежде, продолжаю быть русским. После всего, что было предпринято вообще и особенно здесь союзническими правительствами против России, я просто не могу иначе[51].

Вместе с тем, по мере углубления Паскаля в опыт русского большевизма в его восприятии Достоевского появлялись новые нотки, в которых сказывалось крепнущее убеждение в том, что революции не по дороге с автором «Бесов», решительно не принимавшим логики кровавого нигилизма и искавшим не русского счастья, а русского Бога. В этом отношении весьма характерным предстает описание разговора с В. И. Ивановым, в доме которого пытливый французский католик побывал 9 апреля 1918 года:

Вечер у В. И. Иванова: восхитительный старик, бесконечно утонченное и выразительное лицо, волнистые волосы, ниспадающие на плечи, чисто выбрит, одет в черный домашний сюртук. […] Иванов предложил обменяться мнениями о войне, будущем цивилизации, революции, Церкви. Чисто русские забавы. Дамы приумолкли. Против русского народа ни слова. Иванов считает, что все зло идет от капитализма: большевики ищут добра. Но грех русских в том, что они признают лишь порядок благодати и сами этим злоупотребляют. Разве Рим и иезуиты не склоняются втайне к Германии, поскольку, в отличие от союзников, разобщенных и растерянных, она представляет собой порядок, иерархию? Я отвечаю, и меня поддерживает один из присутствующих, что порядок без духа, материальный порядок не обладает никакой ценностью […] Он интересуется религиозным движением во Франции, справляется о его характеристиках: верят ли там в конец света, в Апокалипсис? Цитирует Бердяева: француз является непременно догматиком или скептиком, немец мистиком или критиком, русский апокалиптиком или нигилистом, первые находятся в сфере трансцендентного, вторые — в сфере имманентного, но русские сразу в обеих: Достоевский — апокалиптик, Толстой — нигилист. Возникает вопрос: а В. Иванов? Замешательство, вопрос снимается. Потом снова спрашивают: а Пушкин? Я отвечаю: нигилист. Иванов соглашается […][52]

Из описания этих философских дебатов вполне очевидно, что Паскаль силится понять Россию своим умом, а не безоглядной верой. Вместе с тем в приведенной заметке проскальзывают нотки неприятия праздного философского пустословия, которому предаются московские мыслители, как никогда прежде далекие от народа. Словом, уже в апреле 1918 года Паскаль был склонен принять скорее революцию, нежели умствования русских философов. Вместе с тем можно заметить, что его благоприобретенная «русскость» существенно усугублялась в трагических условиях революции, когда явилась возможность возникновения новых типов социальных отношений, когда «я» бывшего французского офицера и выпускника элитной высшей школы обогащалось чувством сопричастности грандиозному историческому моменту.

Новое историческое сообщество, живой частичкой которого ощущал или хотел ощущать себя Паскаль в России 1917–1920 годов, складывалось не только из активного сознания страданий и унижений прошлого, не только из острого ощущения необходимости защиты настоящего и смутного предчувствия будущего; оно требовало также исключения всех тех, кто так или иначе представлял уходящий в небытие старый русский мир. Молодой французский большевик охотно искал встреч с этим миром, с которым еще несколько месяцев назад связывал свои искания духовных оснований русской жизни. В этом плане как нельзя более красноречивым представляется тот пассаж из второго тома русских дневников Паскаля, в котором он описывает свой визит к Н. А. Бердяеву 8 января 1920 года:

У Бердяева: человек двадцать, почти половина прекрасного пола. Буржуазная обстановка: мужчины в черных сюртуках, есть, правда, один в русской рубахе, сверху пиджак. Муравьев в свитере, я в валенках. Тепло. На столе, накрытом белой скатертью, самовар и сладкая выпечка; председательствует хозяйка дома. Выступающий читает «доклад», как и положено на собраниях подобного рода. Я с трудом слежу за ходом его мысли, так как пропустил начало, но речь идет о важном предмете: извечный вопрос о роли России. И потому говорят о Востоке и Западе, революции и интеллигенции, Церкви и большевизме. Цитируют Леонтьева, его пророчества о том, что не Европа принесет революцию в Россию, но Россия, соединившись с азиатскими массами, принесет коммунизм в Европу. Цитируют Достоевского, Гоголя и «русский путь», даже Дурново. […] Бердяев удивляется тому, что большевизм, обосновавшись в Москве, реализовал мечту о третьем Риме. Весьма примечательно, что в Кремле сидят Ленин и Троцкий, а не Булгаков и Эрн; это же подделка истины! […]

В целом все они принимают большевизм крайне серьезно, как явление глубокого философского и человеческого значения. Все дело в том, что они живут предвзятой идеей, которую даже не пытаются проверить. Рассуждая метафизически о большевизме, они совсем не пытаются его понять, «эти мыслители». А я невольно начинаю думать о рабочих, о солдатах, они-то созидают, работают и воплощают все в страданиях. А эти византийствуют вокруг чая с пирожками. Конченный мир![53]

В таких пассажах вполне определенно очерчиваются истинные мотивы революционного выбора Паскаля: если в нем и сказывается религия, то явно не какой-то определенной конфессии. Речь идет, скорее, о своеобразной религии прямого социального действия, связывающей участников через разделяемое сознание творимой истории. В этом отношении приобретает свой смысл даже такая деталь, что французский революционер является в валенках на собрание рафинированных московских мыслителей. Действительно, в отличие от русских метафизиков, убивающихся в уютных квартирах в рассуждениях о большевизме, Паскаль в эти годы буквально жил большевизмом, воспринимая его как живое движение русского народа и разделяя с последним саму его участь, вплоть до голода и холода первых революционных зим, неустроенности повседневной жизни, неказистости внешнего вида: несколько мемуаристов сходятся на том, что он щеголял по Москве 1918–1919 годов в худых сапогах. Так или иначе, но на одной из фотографий из тех далеких лет молодой французский большевик мало чем отличается от обычного русского солдата: в поношенной шинели, залихватски заломленной фуражке, чуть ли не с буденновскими усами, всем своим обликом он выражает анонимность революционного события.

В процитированных фрагментах имя Достоевского возникает как символ старого, уходящего русского мира, от которого в это время отталкивался и сам Паскаль; характерно, что в годы наибольшего увлечения большевизмом фигура Достоевского оказывается как будто вытесненной на задний план. Не менее примечательно и то обстоятельство, что если на страницах первых томов «Русского дневника» имя и образы русского писателя время от времени появляются, то в последнем томе, посвященном 1928–1929 годам, то есть периоду резкого отхода Паскаля от политических интриг времени, имя Достоевского отсутствует вовсе: в этом плане все выглядит, будто творчество русского писателя, открытое, напомню, накануне трагических дней русской революции, отступает в самые потаенные уголки сознания Паскаля.

Тем интереснее оказывается тот факт его научной биографии, что по возвращении во Францию и возобновлении университетской карьеры среди самых первых его переводческих проектов оказывается «Подросток» Достоевского — один из тех романов, в которых проблематика «Россия — Запад» и «Россия — Франция» занимает центральное место: книга выходит в свет 1934 году, когда Паскаль продолжает работу над переводом «Жития протопопа Аввакума» и диссертацией о началах раскола в русской Церкви. Не останавливаясь на характеристике метода Паскаля-переводчика, заметим, что «Подросток» оказался первенцем в целой галерее переводов из Достоевского, которые он предпринимает в 1940–1970‐е годы: в 1948 году выходят «Белые ночи», в 1958 «Преступление и наказание», в 1961 «Записки из мертвого дома», в 1977 «Идиот»; все издания сопровождались предисловиями или послесловиями и примечаниями переводчика.

Своеобразным апофеозом подвижничества на поприще внедрения творчества Достоевского в плоть и кровь французской культуры в 1950‐е годы стало деятельное участие Паскаля в издании сочинений русского писателя в престижной книжной серии «Плеяда», отличающейся академической основательностью в отборе переводов и разработке научного аппарата (предисловия, примечания, варианты текста): собственно говоря, такая публикация означала признание классического статуса как за русским автором, так и за его французскими комментаторами и переводчиками.

* * *

Если попытаться дать характеристику метода Паскаля-переводчика, то необходимо прежде всего заметить, что речь идет, как правило, о не первых французских переводах этих романов, а о своего рода перепереводах[54], предпринятых на основании различных соображений, как издательских, так и культурно-исторических, большинство из которых сводятся к парадоксальной и довольно обычной ситуации «неперевода». Вкратце эту ситуацию можно описать так: перевод того или иного иноязычного текста существует, даже пользуется известностью, более того считается «блестящим», освящая имя переводчика прочной связкой с именем классика, но в действительности не отвечает главному филологическому требованию, предъявляемому к переводу в идеале, — возможности читать параллельно текст подлинника и его «двойника».

В переводческой культуре Франции такая ситуация усугубляется из‐за того, что в ней сложилась достаточно авторитетная школа «красивых и неверных», восходящая к культуре классицизма и понятию «хорошего вкуса»[55]. В рамках этой концепции главное в переводе «красота», то есть «правильное использование» классического французского языка в соответствии с освященными словарем Академии нормами, тогда как «верность», как бы ни трактовать это понятие, отходит среди задач переводчика на второй план. Несмотря на то что против этой «этноцентричной», или имперской, политики языка французская словесность выступала в лице таких гениев, как Шатобриан (как переводчик Мильтона) или Бодлер (как переводчик По), идея «красивых и неверных» более трех столетий направляла и зачастую продолжает направлять переводческую практику во Франции.

В отношении текстов Достоевского эта общая культурная ситуация осложнялась тем, что среди первых переводчиков его сочинений на французский язык преобладали выходцы из России (И. Д. Гальперин-Каминский, В. Л. Биншток, Б. Ф. де Шлёцер, М. Шапиро[56]), которые так или иначе были вынуждены перестраивать свое лингвистическое мышление в угоду правильного, надлежащего использования языка в чуждой литературной среде, где им предстояло утверждаться и искать признания. Иными словами, переводчики такого толка, боясь изменить бытующим нормам языка принимающей культуры, не останавливались порой перед безбоязненной перекройкой подлинника, представляя на суд читателей «переделки», «пересказы», в лучшем случае художественные «переложения», но редко — филологически верные переводы[57].

Чтобы проиллюстрировать такое положение вещей, достаточно будет привести несколько строк из предисловия М. Шапиро к переводу «Братьев Карамазовых», опубликованному в 1946 году, то есть приблизительно в то же время, когда Паскаль работал над переводом «Белых ночей». Характеризуя стиль романа, Шапиро точно формулирует проблематичность ситуации, в которой оказывается всякий переводчик, сталкивающийся с текстом Достоевского и ищущий при этом прежде всего «красоты» во французском вкусе, иначе говоря гладкописи:

Тяжеловесность стиля Достоевского в оригинале ставит перед переводчиком почти неразрешимые проблемы. Наверное, совершенно невозможно воспроизвести его всклокоченные фразы, несмотря на все богатство их содержания[58].

Что же делать, когда фраза представляется тяжеловесной, запутанной, исполненной повторов, лишенной всякой гармонии? В переводах, ищущих красоты, благозвучия, гармонии, классически правильного строя фразы, переводчику не остается ничего другого, как дробить слишком длинные, на его вкус, предложения, подменять лексические единицы, поскольку следует избегать повторов, устранять все темноты, так как надлежит заботиться о пресловутой французской ясности. Именно против традиции «красивых и неверных» переводов выступал Паскаль в своих переводческих начинаниях, подготавливая, в некотором смысле, почву для радикально модернистских буквалистских переводов А. Марковича, прогремевших на всю Францию в 1990‐е годы.

Своеобразие переводческой позиции Паскаля, которое отличает ее и от приемов «вольного перевода» переводчиков старой школы, и от буквалистских притязаний переводческой программы Марковича, определялось тем, что если во французском языке он все время оставался как у себя дома, хотя семнадцать лет провел на чужбине, то в русский он вжился так крепко, что тот ему стал буквально родным, не материнским, разумеется, но языком второй Родины, России, познание которой через русское слово он сделал делом всей своей жизни.

Чтобы проиллюстрировать это отличие, достаточно будет остановиться на трех французских вариантах зачина «Идиота», принадлежащих, соответственно, А. Муссе (классическая школа), П. Паскалю (школа филологического перевода) и А. Марковичу (модернистская школа):

В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона[59].

С самой первой фразы Достоевский вводит в роман, с одной стороны, резкий, отчетливый ритм, который передается в трехчленной серии обстоятельств времени (и непогоды): запятые между ними как будто передают стук колес самого поезда. С другой стороны, во фразе превосходно выражена стремительность всего происходящего, как бы предваряющая ту скорость, с которой будут развиваться события в романе — «на всех парах». Во второй фразе, однако, идея стремительности внезапно подвешивается через использование проблематичного, с точки зрения норм литературного языка, выражения «насилу рассвело» и нагромождения всяких естественных препятствий для верного взгляда на события. Словом, здесь господствуют скорость, сила и мглистые сумерки.

В переводе А. Муссе картина, с которой открывается русский роман, выдержана в совершенно иных ритмах и тонах:

Il était environ neuf heures du matin; с’était à la fin de novembre, par un temps du dégel. Le train de Varsovie filait à toute vapeur vers Pétersbourg. L’ humidité et la brume étaient telles que le jour avait peine à percer; à dix pas à droite et à gauche de la voie on distiguait quoi que ce fût par les fenêtres du vagon[60].

Даже без обратного перевода очевидно, что Муссе расчленяет первую фразу Достоевского, уничтожая саму идею резкого движения: точка с запятой, которая отделяет одну часть французской фразы от другой, не только полностью нарушает ритм, но создает между частями сложного предложения вынужденные остановки, провалы, перебои, в результате чего фраза (и повествование) Достоевского разворачивается не «на всех парах», а таким чеканным шагом или, точнее, телеграфным стилем: «Было приблизительно девять утра; это было в конце ноября, в оттепель» и т. д. Идеи силы и непроглядных сумерек также почти испарились из‐за спорных лексических решений, равно как исчезло наименование «Петербургско-Варшавская железная дорога», которое, вероятно, показалось переводчику излишним повтором, ведь и так ясно, что поезд подходил к Петербургу.

В переводе Паскаля ощущается не столько устремление к литературному переложению текста, сколько желание завязать живой разговор между русским подлинником, переводом и французским читателем:

Fin novembre, un jour de dégel, sur les neuf heures du matin, le train de Varsovie, filant à toute vapeur, approchait de Pétersbourg. L’ humidité et brouiiard étaient tels que la lumière venait tout juste de percer: à dix pas à droite et à gauche de la voie on avait du mal à discerner quoi que ce fût à travers les fenêtres du vagon[61].

В первой фразе, почти не отступая от прерывистой линии русского предложения, Паскаль, введя причастную конструкцию «filant à toute vapeur», также выделенную запятыми, как будто подхватывает и продолжает этот перестук колес поезда, что слышится во фразе Достоевского, вторит ему, устанавливая между текстом подлинника и перевода верные созвучия. Во второй фразе вместо точки с запятой в оригинале появляется двоеточие, но в сущности оно также развивает идею непреложного движения вперед, звучащую в зачине Достоевского. Несмотря на то что название железной дороги здесь тоже выпущено, отрывок отличается большей верностью оригиналу благодаря нескольким лексическим и грамматическим находкам; в частности, выражение «sur les neuf heures du matin» гораздо лучше передает неточность времени, выраженную во фразе Достоевского, нежели это было сделано у Муссе. То же самое и с передачей самого трудного места во втором предложении подлинника — «насилу рассвело»: использовав грамматическую категорию ближайшего прошедшего (la lumière venait tout juste de percer) и фразеологизм «свет пробился», Паскаль точно выразил то обстоятельство, что только-только рассвело, тогда как у его предшественника было тягуче длинное «день с трудом наступал».

В переводе Марковича зачин предстает как будто более верным синтаксическому рисунку и букве подлинника:

A la fin du mois de novembre, par un redoux, sur les neuf heures du matin le train de chemin de fer Petersbourg-Varsovie fonçait à toute vapeur vers Petersbourg. L’ humidité, la brume étaient si denses que le jour avait eu du mal à se lever; à dix pas, à gauche et à droite des rails, on avait peine à distinguer même quoi que ce fût par les fenêtres du vagon[62].

Тем не менее стремление к точному копированию лексических единиц, пунктуационных и синтаксических решений Достоевского оборачивается против перевода, делает французский текст гораздо более трудным для восприятия. Строго говоря, если Паскаль в своем переводе пытался найти верные созвучия с подлинником, говорить с ним голос в голос, то Маркович именно переписывает текст «Идиота», будто бы слово в слово, но в действительности находя во французском языке такие лексические единицы, которые словно бы пересиливают слова подлинника. Например, для русской «оттепели» он подбирает достаточно редкое слово «un redoux»: изначально являясь регионализмом и означая во французских Альпах «краткое потепление во время холодов», оно способно сбить с толку рядового французского читателя. То есть семантически, в том числе по внутренней форме, это слово ближе к «оттепели», нежели использованное Муссе и Паскалем «un dégel», но именно вычурность или даже чрезмерная точность облекают это слово некоей сомнительностью[63]. Подобная же склонность к тому, что в теории перевода называется конкретизацией, сказывается в использовании слова les rails (рельсы) там, где у Достоевского говорится о «дороге». Почти то же самое можно сказать о глаголе foncer, который семантически гораздо сильнее, нежели скорее нейтральный русский глагол «подходить».

Подводя итог этому отступлению о методе Паскаля — переводчика Достоевского, подчеркнем еще раз, что его переводы осуществлялись в некотором смысле наперекор или даже как своего рода вызов общепринятым французским переводам. В своих переводческих начинаниях он не ищет формальной точности, но стремится к тому, чтобы французский текст выстраивался на одном дыхании с текстом Достоевского, дыхании затрудненном, прерывистом, временами болезненном, но одновременно здоровом, могучем, почти атлетическом. Вместе с тем в его переводах французский текст, не во всем следуя рисунку фразы и букве подлинника, все время как будто перекликается с русским текстом, звучит голос в голос с ним, побуждая читателя вслушиваться в это собеседование, угадывать за голосом перевода голос подлинника.

Возвращаясь к трудам Паскаля о Достоевском, подчеркнем еще раз, что ему принадлежит целый ряд вступительных статей к нескольким романам русского писателя, а также множество рецензий на книги западных и русских литературоведов и мыслителей, посвященные жизни и творчеству Достоевского. Наконец, отметим его участие в представительном международном симпозиуме «Достоевский», состоявшемся в апреле 1972 года в Венеции, где французский славист встречался и спорил с такими представителями советского литературоведения, как М. П. Алексеев, Б. Л. Сучков, В. Б. Шкловский.

Первая книга о Достоевском была опубликована Паскалем в 1969 году[64], она называлась «Достоевский» и вышла в серии «Писатели перед Богом». Само название серии обязывало ученого сосредоточиться на религиозной проблематике в жизни и творчестве русского писателя; вместе с тем книга обладала высоким пропедевтическим потенциалом, поскольку помимо выстроенного в хронологическом порядке критического обзора главных произведений Достоевского в ней содержалась небольшая подборка отрывков из сочинений русского автора, призванных иллюстрировать основные положения монографии. Любопытно, что раннее творчество Достоевского Паскаль представлял скорее под знаком «социального христианства», а не французского социализма, за который пострадал в 1849 году член кружка М. В. Петрашевского. Не менее интересно и то, что в последней части, озаглавленной «Христианин», французский ученый использовал довольно спорную формулу «правоверный православный», подчеркивая тем самым «новое горение»[65], которое приобрела христианская вера Достоевского после последнего возвращения из Европы.

Книга вызвала большой интерес, причем не только среди славистов, что, по всей видимости, подтолкнуло Паскаля к созданию более притязательного и более пространного труда, который вышел в свет в 1970 году в серии «Славика» в Лозанне[66]. Вторая книга называлась «Достоевский: жизнь и творчество» и также была построена по хронологическому принципу, однако отдельные части монографии были существенно расширены, при этом изменилась сама направленность работы Паскаля, которая, строго говоря, вылилась в добротную духовную биографию русского писателя, сразу вошедшую в классический канон французской научной литературы о Достоевском. C течением времени книга была переиздана в карманном формате издательства «Агора» в серии «Идеи, искусства, общества» и с тех пор считается самым авторитетным во французском университетском мире «введением» в жизнь и творчество Достоевского

Вместе с тем, характеризуя эту книгу в целом, необходимо подчеркнуть, что это — не совсем академическое, университетское литературоведение. Перед нами своего рода итог размышлений Паскаля о русском писателе, его месте в русском обществе, его воздействии на саму русскую жизнь; начало этих размышлений находится, как мы помним, в августе 1917 года, в предреволюционном Петрограде, где французский лейтенант пытался понять правду русской жизни. Другими словами, перед нами итог более чем пятидесятилетнего опыта погружения французского мыслителя и ученого в бездны Достоевского. А если судить по тому обстоятельству, что, кроме Аввакума, Достоевский оказался единственным русским писателем, которому Паскаль посвятил отдельное монографическое исследование, то можно утверждать, что бездны автора «Идиота» представлялись ему безднами самой русской жизни. Словом, «Достоевский» Паскаля — это Достоевский — пророк той самой «русской религии», которую французский ученый искал на протяжении всей своей жизни.

Глава четвертая

РЕНЕ ЖИРАР

В отличие от всецело обусловленного литературой, психологией и психопатологией писателя Достоевского, представленного в книгах Доминик Арбан, в противоположность той многосложной фигуре романиста-мыслителя на историческом фоне литературной, общественно-политической и религиозной жизни России середины XIX века, что была воссоздана в трудах Пьера Паскаля, образ жизни и творчества русского писателя, введенный в мировую интеллектуальную культуру работами Рене Жирара (1923–2015), был определен философской антропологией желания, психологической теорией европейского романа и… культурными горизонтами американских университетов, где складывались начальные версии литературоведческой концепции ученого.

Действительно, рассматривая представление Достоевского в рамках философско-теологической системы Жирара, важно не упускать из виду того культурно-исторического обстоятельства, что автор концепции «миметического желания», престиж которой для гуманитарных наук XX века сравнивают с фурором, произведенным в культуре XIX столетия теорией эволюции Ч. Дарвина[67], начинал свой путь к академическому олимпу с оригинального курса по истории и теории европейского романа, который он читал в начале-середине 1950‐х годов в различных американских университетах, в том числе в элитарном женском колледже Брин-Мар, входящем в ассоциацию Seven Sisters — семерку наиболее престижных женских университетов США[68].

О направленности этого курса можно составить представление по одной из первых публикаций начинающего литературоведа — статье «Роль эротизма в прозе Мальро», вышедшей в свет в 1953 году на английском языке в авторитетном журнале «Yale French Studies»: в ней нет ни единого намека на теорию миметического желания, представленную через несколько лет в первой книге ученого, зато прекрасно воспроизведена стратегия соблазна, характерная для мысли Жирара, формировавшейся под сенью жгучего внимания американских юношей и девушек в цвету: идея о том, что эротизм есть форма насилия или завоевания другого, могла вскружить голову даже самым ревностным пуританам и пуританкам.

В этом этюде намечаются черты метода рассуждения, который будет задействован в позднейших работах: Жирар-литературовед работает не с формально-структурными элементами текста, а с философско-психологическими константами, выражаемыми персонажами, которых создает писатель, задействующий в своих созданиях персональный опыт и изживающий в себе смутные наваждения через литературный мимезис, где действующими лицами выступают проблематические, или концептуальные, персонажи романа. Таким образом, поэтика романов Мальро определяется борьбой двух стихий человеческого существования, которые для обыденного сознания предстают как противоположности, но в романе обнаруживают свое сущностное родство: «Мальро изображает смерть в понятиях эротизма, тогда как сексуальность взывает к смертоносным фигурам»[69]. Так или иначе, но важно сознавать, что пропедевтические начала теории Жирара, восходящие к его преподавательской деятельности в Америке, образуют как самые соблазнительные, так и самые сомнительные элементы его концепции.

Именно в ходе занятий с американскими студентами Жирар проникается убеждением, что истину следует искать не в философских системах, последовательно отрицающих друг друга, не в теоретических конструкциях, законосообразно опровергаемых прогрессом научного знания, а в литературе, все время остающейся хранительницей тех достоверностей, которые некогда были открыты писателями. Истины литературы не устаревают, в отличие от истин философии или научных теорий. В этом отношении истины, открытые литературой, подобны истинам Священного Писания и требуют соответствующего интеллектуального усилия.

Кроме педагогического начала, отличающего концепцию творчества Достоевского, представленную франко-американским ученым, важно не упускать из виду того обстоятельства интеллектуальной истории Франции, что теория романа Жирара могла бы занять видное место в галерее прочих достославных литературоведческих учений XX века, поскольку в ней счастливо сочетаются оригинальная концепция литературного творчества, эффектная социально-психологическая доктрина и интегральная философия человека.

Иными словами, нам не следует упускать из виду, что основополагающие концепции мыслителя, завоевавшие признание по всему миру, обязаны своим происхождением ранним литературоведческим штудиям: идет ли речь о доктрине миметического желания, теории насилия и сакрального, анализе фигуры «козла отпущения» или учении о христианстве как радикальном опыте преодоления господства религии виновных и учреждения западного мира на жертвоприношении невинного Христа. В общем и целом мы исходим из того, что именно к смелому наброску теории романа, представленному в книге «Романтическая ложь и романическая истина» (1961) и дополненному в ряде других ранних работ, восходят позднейшие разработки Жирара по философско-религиозной антропологии. Как энергично замечает С. Н. Зенкин в конце предисловия к русскому переводу этой книги:

Как бы там ни было, исходной позицией, откуда Рене Жирар начал свой путь к объяснению «жизни» — антропологии, религии и истории, — была не наука, а художественная литература. […] У Жирара-критика литература, пытаясь объяснить себя своими собственными средствами, вырабатывает амбициозную нарративную модель, доказавшую во многих отношениях свою эффективность и способную оплодотворить собственно научную теорию — разумеется, при условии проверки и уточнения. Бездумно следовать, подражать Жирару было бы неосмотрительным актом мимесиса, разоблачению которого он посвятил столько ярких страниц. Корректно истолковать его наследие, перевести его с «литературного» на более строгий научный язык — одна из задач интеллектуальной истории современности[70].

С этой идеей С. Н. Зенкина можно было бы согласиться, если бы не одно но: дело в том, что Жирар-ученый получил высшее образование в знаменитой Школе хартий, которая с момента своего создания в 1849 году славится высочайшим уровнем подготовки архивистов-палеографов, всецело обусловленным влиятельной позитивистской школой. Таким образом, сознательно отталкиваясь от позитивистского наследия, Жирар резко противопоставлял литературу, и в частности роман, научному знанию. Столь же негативный настрой можно обнаружить у антрополога желания в отношении философии. Последняя остается для него малопривлекательной в той мере, в какой Жирар предпочитает работать с более или менее отвлеченными понятиями, тогда как он сам ищет эмпирии, опытного постижения мира как он есть или таким, каким он был, — в этом смысле он остается историком-архивистом. Философия того и гляди отречется от мира в пользу игры с понятийным аппаратом. Что, разумеется, не значит отказ от понятийного постижения реальности, в том числе литературной. Можно сказать, что в науке он отрицает философизм, а в философии — сциентизм. Отсюда его афишируемая ирония в отношении структурализма и постструктурализма. Что, в частности, сказалось в одной из самых удачных акций в его американской университетской карьере: речь идет о международном конгрессе «Языки критики и науки о человеке», организованном по его инициативе в 1966 году. На этот форум были приглашены Р. Барт, Ж. Деррида, Л. Гольдман, Ж. Лакан, Ц. Тодоров — словом, восходящие звезды парижского интеллектуального бомонда, в скором времени объединенные под знаком нового культурного бренда: french theory. Не приходится сомневаться, что в этом начинании было что-то от изощренной мистификации, так как Жирар не питал ни человеческих, ни умственных симпатий к собранной им компании, за исключением Деррида, в котором видел победителя «старого немецкого идеализма».

Вместе с тем в начале 1960‐х годов, когда вышли в свет первые работы Жирара, авангардная французская философия была устремлена к осмыслению «Различия», идет ли речь о Ж. Делёзе, Ж. Деррида или М. Фуко, в то время как для автора книги «Романтическая ложь и романическая истина» гораздо более существенными представляются тождества, единства, каковые в виде определенных сущностей выступают источниками лжи или истины, зла или трансцедентального откровения. Зло, по мысли Жирара, как, впрочем, и по мысли Достоевского, представляет собой скорее безразличие к различию, вот почему в познании зла важно уметь хранить тождество сознания и существования, что, впрочем, позволяет и первому, и второму воспротивиться власти идола и идти навстречу Богу[71]. Эпиграф из Макса Шелера, предпосланный книге «Романтическая ложь и романическая истина», говорит сам за себя: «Человек обладает либо Богом, либо идолом».

В современных российских гуманитарных исследованиях работы Жирара активно задействованы в самых различных научных направлениях — от культурологии, религиоведения, философии до политологии, правоведения и экономики. Однако даже беглый обзор откликов отечественных критиков на концепции французского мыслителя может свидетельствовать, что в современном культурном сознании России существует лакуна в понимании значения и смысла теории романа автора книги «Романтическая ложь и романическая истина», где его воззрения на подвижную сущность романа были изложены в эффектных этюдах по философско-психологической поэтике, посвященных романам Сервантеса, Стендаля, Флобера, Пруста и Достоевского[72]. Правда, в книге не найти строго монографического очерка об одном из этих писателей: в методе Жирара-литературоведа доминирует скорее своеобразная инверсивная компаративистика[73], где хронология остается на вторых ролях, тогда как мысль исследователя то сосредотачивается на смежных тематических регионах, где искания рассматриваемых авторов сходятся, то погружается в своеобразном отступлении в какой-то отдельный участок исследуемого текста. В этом отношении показательно, что в аналитических построениях первой книги Жирара Достоевский не только идет вслед за Прустом, завершая некоторым образом всю теоретическую конструкцию, но и прибегает в своем методе романа к тем способам показывать персонажей, ситуации, столкновения, которые изобрел Пруст:

…Пруст тянется к решениям Достоевского в тех регионах своего творчества, что находятся под знаком Достоевского, […] Достоевский тянется к решениям Пруста в менее всего «подпольных» регионах своего творчества[74].

Таким образом, не приходится сомневаться, что анализ теории романа Жирара остается актуальным научным начинанием, своевременность которого обусловлена также недавней публикацией русского перевода книги «Романтическая ложь и романическая истина». Потребность такого рода исследования в российском интеллектуальном пространстве обусловлена тем дополнительным обстоятельством, что одна из самых действенных движущих сил интеллектуальной эволюции французского мыслителя заключала в себе последовательный, хотя и не лишенный недоразумений и противоречий, опыт осмысления жизни и творчества Достоевского. Речь идет не только о книге «Романтическая ложь и романическая истина», но и о небольшой монографии «Достоевский: От двойника к единству» (1963)[75] и сборнике избранных работ «Критики из подполья» (1976), куда помимо монографии 1963 года вошли этюды о Камю, Данте, Гюго и «Анти-Эдипе» Делеза и Гваттари и где определяющая и связующая роль литературы Достоевского подчеркнута незамысловатой парафразой названия одного из самых знаменитых его произведений[76].

Как уже было сказано, первая книга Жирара представляет собой своеобразную историю европейского романа, изложенную, правда, не в русле традиционных университетских курсов национальных литератур, где автор А порождает автора Б (Смолетт — Диккенса, Руссо — мадам де Сталь, Пушкин — Гоголя), а в свете определенной философско-психологической концепции человека, которая, подобно известным бродячим сюжетам, переходит из романа в роман, независимо от того, был знаком автор со своим предшественником или нет. Таким образом, магистральная линия этой избирательной истории романа, к которой при желании можно подвести произведения других писателей, образована «Дон Кихотом» Сервантеса, «Красным и черным» Стендаля, «Мадам Бовари» Флобера, «Поисками» Пруста и «Вечным мужем» Достоевского, хотя в поле зрения исследователя попадают и другие тексты русского писателя. Если охарактеризовать ее в двух словах, то эта история романа сосредоточена на оппозиции между романтической ложью, то есть творчеством писателей, которые изображают своих персонажей так, будто те движимы собственными, самостоятельными желаниями, и романической истиной, которая обретается в творчестве тех писателей, что показывают персонажей, копирующих свои желания с желаний других персонажей или окружающих их реальных людей: Дон Кихот подражает Амадису Галльскому, Жюльен Сорель — Наполеону, госпожа Бовари — героиням сентиментальных романов, Марсель — Свану, Вельчанинов — Трусоцкому. В отличие от своих персонажей, живущих желаниями других персонажей, романист видит и показывает, что внутренняя ложь — имитация другого, подменяющая поиск истины самого себя — сродни вере, способной не только двигать горы, но разрушать целые культуры, исповедующие другие веры. Очевидно, что в формировании этой оппозиции «лжи» и «истины» определяющую роль сыграло понятие «лжеверия» (mauvaise foi), разработанное Ж.‐П. Сартром в «Дневниках странной войны» и трактате «Бытие и ничто» на фоне той погруженности в неподлинные условия существования, которая была характерна для Франции после «странного поражения» в июне 1940 года[77].

Однако эти очерки по истории европейского романа, жестко скрепленные концепцией миметического желания, заключали в себе некий набросок теории романа, обладавший столь весомым интеллектуальным потенциалом, что на книгу не преминули откликнуться целый ряд французских критиков, в чьих отзывах эта теория приобрела гораздо более определенные очертания, нежели в самой книге «Романтическая ложь и романическая истина». Речь идет, прежде всего, о развернутой рецензии поэта, философа и литературоведа М. Деги, напечатанной в респектабельном журнале «Critique», двух статьях Л. Гольдмана, фрагменты которых позднее были включены в книгу «Социология романа», а также о тематической подборке «Новые аспекты литературного анализа» в знаменитом журнале «Анналы» в 1965 году: в нее были включены, в частности, статья литературоведа Жана Коэна «Теория романа Рене Жирара», а также полемический этюд авторитетного философа Ф. Шатле «Возможна ли социология романа?», где теория романа Жирара сопоставлялась с теоретическими концепциями Г. Лукача и Л. Гольдмана. Этот краткий обзор рецепции первой книги Жирара наглядно обнаруживает, что та концепция романа, которая была в ней представлена, не только обладала самостоятельной теоретической значимостью, но и была задействована в актуальных исследованиях в области социологии романа, в частности в работах Л. Гольдмана.

Концепция романа Жирара неразрывно связана с эффектной доктриной социальной жизни, а также с оригинальной философией человека. Роман — общество — человек — вот триединство, которым оперирует исследователь в размышлениях о произведениях Сервантеса, Стендаля, Флобера, Пруста и Достоевского. Вместе с тем концепция базируется на довольно жесткой, если не сказать ригидной, оппозиции: истина и ложь. Эта оппозиция обладает основополагающим, но и динамичным, эволюционным характером: в поздних работах она воспроизводится в противопоставлении библейской истины и мифологической лжи. Роман, настоящий роман, имеет дело с истиной, он ее раскрывает, подобно тому, как ученый открывает те или иные законы мироздания; роману противостоит романтизм, который погряз во лжи. Уточним, что, говоря о романтизме, Жирар имеет в виду не исторически определенное явление в истории европейских литератур, а некое отношение к истине и лжи, характерное для различных писателей, работающих в различных исторических условиях. В этом смысле Шатобриан, безусловно, романтик, поскольку не дистанцируется от своих персонажей, полагая, что чувства, ими испытываемые, идут изнутри героев, являются их собственными чувствами. Но в этом смысле романтиками являются также Альбер Камю и Жан-Поль Сартр, поскольку персонажи их романов также движимы ощущениями и побуждениями, которые они считают собственными. В отличие от романтической, то есть лживой литературы, отражающей ложь окружающего мира, истинный роман раскрывает истину, то есть показывает, что персонажи, в нем действующие, сознают, что желания, что ими движут, имитируют желания других людей, то есть они так или иначе постигают, что желания, которые могут составлять весь смысл их жизни, суть не что иное, как мимезис, подражание, снобизм, зависть или ревность. Словом, человек есть ничто, поскольку все время хочет быть другим. Раб хочет быть господином, Паоло и Франческа, герои-прелюбодеи из «Божественной комедии» Данте, движимы страстью, что зародилась, когда они читали роман о Ланселоте, Дон Кихот, подражая Амадису Галльскому отрицает фундаментальное качество индивида: он более не выбирает объект своего желания, вместо него это делает Амадис, который выступает моделью для подражания всех странствующих рыцарей. В конце романа Стендаля Жюльен Сорель, по совету князя Коразова, разыгрывает желание к госпоже де Фервак, чтобы ее желание пробудило желание у Матильды, а Матильда стала подражать счастливой возлюбленной Жюльена. Словом, желаю не я, а другой желает во мне. Таковы почти все персонажи Флобера во главе с Эммой Бовари: Жирар ссылается на знаменитый комплекс боваризма, проанализированный в книге Жюля де Готье[78], который также определяет его через страсть к подражанию другому — персонажи Флобера имитируют все, что можно имитировать в человеке, реальном или воображаемом, которым они тщатся стать, отрицая тем самым собственное бытие. Боваризм Флобера предвосхищает снобизм у Пруста: снобом можно быть в еде и в любви, в одежде и в умственной жизни, главное, что сноб подражает избранному образцу поведения. Жирар называет этого третьего медиатором. Медиатор определяет треугольный характер миметического желания: есть как будто субъект, что конституирует себя через желание того объекта, который желается кем-то третьим, каковой в действительности играет первую скрипку: ведь он первым пожелал тот объект, который будет желанен для всех вторичных субъектов.

Как уже говорилось, несмотря на то что Достоевский хронологически предшествует Прусту, в концепции Жирара русский писатель предстает своего рода вершиной в литературной репрезентации логики миметического треугольника:

Именно через существенный персонаж Ставрогина следует изучать тот смысл, который Достоевский придает внутренней медиации. Ставрогин выступает медиатором всех прочих персонажей «Бесов». Следует без колебаний признать в нем фигуру Антихриста.

Чтобы понять Ставрогина, его необходимо рассмотреть в его роли модели и в его отношении с «учениками». Чтобы постичь значение этого героя, не следует рассматривать его вне романного контекста, а главное, не следует поддаваться очарованию, что происходит с прочими «бесами», его «сатанинского величия».

Именно к Ставрогину восходят все идеи и желания «бесов»; именно Ставрогина они превращают в объект настоящего культа. Все как один испытывают перед ним своего рода благоговение, к которому примешивается ненависть, характеризующая внутреннюю медиацию. Все как один разбиваются о ледяную стену его безразличия. Несчастный Гаганов дерется с ним на дуэли; ни оскорбления, ни пули не могут повергнуть полубога. Универсум «Бесов» — это обратная сторона христианского мира. Место позитивной медиации святого занято негативной медиацией страха и ненависти[79].

Очевидно, что Жирара интересует не история как таковая, а проявление его теории в истории, в том числе в истории литературы. Вот почему Достоевский для него не столько «русский гений», национальный писатель, выражающий загадочную «славянскую душу», поражающую самобытной алогичностью картезианские умы Европы, сколько один из величайших западных романистов, постигший в своих творениях истину современного человека, приговоренного жить при власти демократии. И честолюбцы Стендаля, и не имеющая ничего за душой Эмма Бовари, и снобы Пруста являются жертвами идеологии равенства, на которую сделала ставку Европа после Французской революции:

Снобизм начинается с равенства. Разумеется, это не значит, что общество, в котором жил Пруст, было бесклассовым. Однако реальные и конкретные различия этих классов не имеют ничего общего с абстрактными отличиями снобизма. В глазах социологов Вердюрены принадлежат к тому же социальному классу, что и Германты.

Сноб преклоняется перед титулом, который утратил всякое реальное значение, перед «положением в свете», которое если кем-то и ценится, то дюжиной-другой престарелых светских львиц. Чем произвольнее подражание, тем больше оно внушает презрения. Именно близость к медиатору превращает подражание в нечто произвольное, и это приближение приводит нас прямиком к персонажам Достоевского. Между подпольным человеком и его бывшими однокашниками, такими же бюрократами, как он сам, в этом «отвлеченном и умышленном» Петербурге нет никакого различия: совершенное равенство, вот почему подражание персонажа Достоевского более абсурдно, чем у Пруста[80].

Очевидно, что Жирара не волнует так называемая психология персонажей, он не претендует на то, чтобы понять мотивы действия героев лучше, нежели их понимает романист, на что делает ставку психоанализ. Он полагает, что писатель отлично знает, что делает, более того, чем больше он пишет, тем лучше понимает самого себя. В этом смысле роман есть не что иное, как самопознание писателя. Жирар не читал Л. Шестова, но отчетливо понимает, что Достоевский до каторги становится объектом познания и изображения в позднем творчестве романиста. Строго говоря, Жирар, словно сочувствуя выбранным им писателям, глубоко убежден, что если романист и присутствует в том или ином персонаже, то лишь в виде преодоленного литературного типа.

Романная техника Пруста сродни поэтике Достоевского: обе открывают законы социального существования, которые некогда управляли их собственными жизнями, но от власти которых они нашли в себе силы освободиться — через познание.

Очевидно, что из двух романистов Достоевский гораздо сильнее рискует остаться непонятым. Одержимый такого рода страхом, писатель утрирует разоблачительные жесты, подчеркивает контрасты, преумножает противоречия. Эти предосторожности, впрочем, оборачиваются против него — по крайней мере, в умах западных читателей, которые тут же заговаривают о «русском темпераменте» и «восточной мистичности». […] Персонажи Достоевского казались первым западным читателям совершенно безумными. Сегодня, в силу еще более глубокого непонимания, мы любуемся этими «странными поворотами» и славим в Достоевском создателя персонажей более свободных, нежели у других романистов. Противопоставляем Достоевского «романистам-психологам», которые заточают своих персонажей в лабиринты законов. Такое противопоставление ошибочно, ибо законы у Достоевского отнюдь не исчезли; именно они втайне управляют хаосом; именно развитие онтологической болезни разрушило последнюю видимость устойчивости и преемственности[81].

Онтологическая болезнь, историей которой являются романы Достоевского, соотносится в мысли Жирара с умалением человечности как таковой, особенно в буржуазном мире. Романист в этом мире есть не столько больной, хотя он подвержен болезням социума отнюдь не в меньшей мере, нежели другие люди, сколько врач-диагност, разоблачающий сменяющие друг друга социальные иллюзии. Но он не делает последнего заключения, не выносит смертного приговора, для него много важнее обратить концовку романа «экзистенциальным моментом», той или иной формой откровения, оставляющей надежду на продолжение жизни и формирование новых иллюзий. Истинное значение Достоевского-романиста отнюдь не в том, что его персонажи движимы волей к абсолютной свободе, которую ищут современные «неоромантики», как называет Жирар «экзистенциалистов» и «новых романистов»: оно в том, что он заведомо разоблачает иллюзорность самого экзистенциалистского проекта.

Мы не отличаем романную ситуацию от персонального вклада романиста. Экзистенциальный момент, какое место он ни занимал бы в произведении, никогда не является пределом, повторимся, некоего аутентично романного откровения. Отнюдь не обращая его абсолютом, романист видит в нем лишь новую и особенно опасную иллюзию. Он разоблачает в хаотичном существовании подпольного персонажа ложь еще более чудовищную и гораздо более разрушительную, нежели буржуазное лицемерие. Неоромантик гордится своим бунтом против этого лицемерия, но он основывает на тайне своего «бессознательного» или на своей несказанной «свободе» надежды, сравнимые с теми, которые буржуа времен оных основывал на «верности принципам». Западный индивид не отказался от завоевания автономии и сиятельного господства; не отказался от своей гордыни. Отнюдь не разделяя его веры, гениальный романист изо всех сил старается показать нам ее тщету. Современный неоромантик полагает себя «свободным», поскольку он отчетливо воспринимает крах буржуазной комедии. Но он не предощущает того краха, который ожидает его самого и который будет более внезапным и более гибельным, чем крах буржуа. Как всегда, ослепление нарастает с «ясностью» сознания. Жертвы метафизического желания захвачены во все более стремительный водоворот, круги которого сжимаются все плотнее. Именно такого водоворота ищет Достоевский во всех своих произведениях и особенно в «Бесах»[82].

Очевидно, что, анализируя «романную технику» Достоевского — разоблачителя иллюзий буржуазного сознания, Жирар отдает дань модному в то время марксизму, но для нас важнее то, что он резко противопоставляет творчество русского писателя «французскому экзистенциализму», защищая тем самым его от тех трактовок, которые получали отдельные положения его мысли в работах Камю, Мерло-Понти, Сартра. Тем не менее не стоит переоценивать значения этого противопоставления. Как довольно беглое знакомство с работами современников — французских философов, так и неглубокое знание трудов и дней русского писателя, объясняющее некоторые несообразности умозаключений автора книги «Романтическая ложь и романическая истина», а главное — азартная ставка на доктрину «миметического треугольника», местами оборачивающаяся тем же «ослеплением», которое он вменял «экзистенциалистам», обусловили своего рода «трансцедентальную предвзятость», отличающую как первую книгу Жирара, так и последующие работы мыслителя, включая небольшую монографию «Достоевский: От двойника к единству» (1963).

Действительно, согласно мысли Жирара, истинный романист словно застрахован от поклонения тем идолам, которыми живут его персонажи. Он все время на пути к некоему откровению, что становится глубже от произведения к произведению. В такой семантической перспективе писатель неотличим от ученого, но и от одержимого, в сознании которого вертятся несколько неотвязных тем, преломляющихся по-разному от произведения к произведению. Противопоставляя литературный опыт автора «Записок из подполья» творчеству В. Гюго, обсессивный характер которого усугубляется с течением времени, Жирар утверждает:

Случай Достоевского мне кажется совершенно иным. С первых произведений вырисовывается властная обсессия. Везде проявляется одна и та же схема, одно и то же треугольное отношение между желанной женщиной и двумя соперниками. Об этих двоих нельзя просто сказать, что они оспаривают женщину. Главный герой ведет себя непонятным и сложным образом. Он суетится вокруг любимой женщины, но лишь для того, чтобы содействовать успеху конкурента, чтобы облегчить его соединение с возлюбленной. Такая развязка, конечно, приводит его в отчаяние, но не полностью: он мечтает обустроить для себя местечко, в виде третьего, в будущей жизни пары. Перед лицом соперника знаки враждебности чередуются с жестами раболепства, знаками завороженного влечения.

Ранний Достоевский интерпретирует этот вид поведения в рамках романтического идеализма; он всегда видит в нем только «величие души», «благородное великодушие». Однако у сколь-либо внимательного читателя это вызывает подозрения, которые вполне подтверждаются отношениями любовного треугольника, существовавшими между самим Достоевским, его будущей женой и соперником Вергуновым, каким он предстает в сибирской переписке. Нет оснований пренебрегать этой перепиской под предлогом, что ее нельзя привлечь к рассмотрению литературных произведений. Мы с трудом сможем отличить некоторые письма от литературных произведений. Беспокоиться о возможном смешении «реальности» и «вымысла» — значит самим попасть во власть вымысла и не видеть того, что здесь все связано с вымыслом. Под видом долга и нравственности здесь повсюду проявляется одна и та же завороженность.

Даже в случаях столь же очевидных, как этот, некоторые поборники эстетической суверенности в свое время отказывались и по сей день отказываются признать себя побежденными. Они боятся, что им придется уступить экстралитературоведческим дисциплинам, в частности психоанализу, право рассматривать литературную деятельность в целом. Таким образом, они героически закрывают глаза на очевидное и до конца сохраняют постулат «автономного» творчества; они объявляют неприкосновенными даже тексты, которые самым очевидным образом содержат в себе много неясностей и управляются механизмами, ускользающими от их понимания […].

Отношения треугольника и навязчивая идея соперника никогда не исчезнут из произведений Достоевского, но начиная с «Записок из подполья» писатель резко отказывается от их идеалистического толкования. Он сам подчеркивает маниакальный характер соперничества. «Величие души», «великодушие» здесь присутствуют по-прежнему, но их интерпретация приобретает сатирический характер[83].

Жирар уверен, можно даже сказать уверовал, что Достоевский-писатель превосходит всех без исключения своих персонажей, что ему одному ведома истина и она заключается в «победе над желанием и прометеевской гордыней». Заключительным аккордом, стократ усиливающим эту страсть к всечеловеческой гармонии, которой она дышит, звучит концовка «Братьев Карамазовых», приведенная Жираром на последней странице книги «Романтическая ложь и романическая истина»:

В заключительной части этого последнего романа мальчик Илюшечка умирает ради всех персонажей романов Достоевского, и возникающее из этой смерти сопричастие и есть возвышенная ясность в масштабах группы. Структура преступления и искупительного наказания оборачивается трансцендентностью одинокого сознания. Никогда еще романист не порывал с романтическим и прометеевским индивидуализмом столь радикально. Концовка «Братьев Карамазовых» знаменует собой последнее и ярчайшее проявление гения Достоевского. Последние различия между романическим и религиозным опытом упраздняются. Но структура опыта не меняется. В словах памяти и смерти, любви и воскресения, которыми глаголют уста детей, мы без труда узнаем темы и символы, к которым взывает творческое горение романиста-агностика «Обретенного времени»:

«— Мы вас любим, мы вас любим, — подхватили и все. У многих сверкали на глазах слезинки.

— Ура Карамазову! — восторженно провозгласил Коля.

— И вечная память мертвому мальчику! — с чувством прибавил опять Алеша.

— Вечная память! — подхватили снова мальчики.

— Карамазов! — крикнул Коля, — неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?

— Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу всё, что было»[84].

В оригинале текст Жирара завершается многоточием, которое может рассматриваться как знак необходимости новых духовных исканий и вместе с тем указывать на обрыв цитаты из романа Достоевского, где после слов «всё, что было» идет авторская ремарка «полусмеясь, полу в восторге ответил Алеша»[85]. Но что мог означать «полусмех» Алеши? Очевидно, что вопрос даже не вставал перед Жираром, коль скоро он оборвал фразу Достоевского; для последнего, однако, Алеша оставался в высшей степени неясным, проблематичным персонажем, особенно если принять во внимание возможные повороты его умственного становления, что рисовались в замыслах писателя, сохранившихся в воспоминаниях современников. Но как бы ни относиться к этим сомнительным свидетельствам, трудно отрицать, что герой грядущего — ненаписанного — романа действительно мог стать революционером, цареубийцей, приговоренным к смерти через повешение, как это произошло с одним из реальных прототипов младшего Карамазова Д. В. Каракозовым — перекличка фамилий содержит, возможно, ключ к этому образу[86].

Однако главная проблема книги «Романтическая ложь и романическая истина» даже не в этой выспренней концовке; сомнительным с точки зрения истории идей, равно как теории романа, представляется слишком оптимистический постулат о том, что романист всенепременно выходит победителем в этой схватке, в которой «…дьявол с богом борется, а поле битвы — сердца людей». На метафизический оптимизм Жирара в свое время обратил пристальное внимание Л. Гольдман, который, напомним, отнюдь не отрицал существенного значения теории романа, представленной в книге «Романтическая ложь и романическая истина». В магистральной работе «В защиту социологии романа» (1964) выдающийся теоретик литературы, совершенно чуждый трансцедентальной предвзятости Жирара, верно замечал:

По мысли Жирара, романист покидает, когда пишет роман, деградировавший мир, обретая подлинность, вертикальную трансцендентность. Вот почему он полагает, что большинство великих романов завешается обращением героя к этой вертикальной трансцендентности и что абстрактный характер некоторых концовок («Дон-Кихот», «Красное и черное», можно также назвать «Принцессу Клевскую») являются либо иллюзией читателя, либо результатом пережитков прошлого в сознании писателя[87].

Однако, противопоставляя идею Жирара концепции Г. Лукача, Гольдман верно указывал на то, что истинный смысл романа не в абстрактной идее, присутствующей в сознании писателя, а в конкретных формах литературного текста, который в определенном смысле закрыт для прямых идеологических интервенций писателя:

Финальное обращение Дон-Кихота или Жюльена Сореля означает не доступ к вертикальной трансцендентности, но просто осознание тщеты, деградировавшего характера не только предыдущих исканий, но и всякой надежды, всякого искания. […]

Таким образом роман в том смысле, в каком его воспринимают Лукач и Жирар, предстает как литературный жанр, в котором подлинные ценности, о которых идет речь, не могут присутствовать в форме сознательных персонажей или конкретных реальностей. Эти ценности существуют не иначе, как в абстрактной и понятийной форме в сознании писателя, где приобретают этический характер. Абстрактным идеям нет места в литературном произведении, где они представляют инородный элемент[88].

Как бы то ни было, важно подчеркнуть в завершение этой главы, что благодаря работам Жирара — особенно программной книге «Романтическая ложь и романическая истина» и монографии «Достоевский: от двойника к единству» — творчество Достоевского оказалось на авансцене литературных и философский баталий, предвосхитивших мятежный 1968 год. В силу того, что концепция миметического желания, своеобразно преломившаяся в теории романа, отличалась изрядным полемическим зарядом, тексты русского писателя, особенно «Записки из подполья», вошли в живой литературный корпус, на основе которого формировалась авангардная теория литературы, ставшая важнейшим источником и составной частью того, что двадцать лет спустя французские философы-консерваторы назовут «мышлением 1968 года»[89]. Как это ни парадоксально, но Жирар использовал свое литературно-теоретическое представление Достоевского в необычайно яркой полемике с «Анти-Эдипом» Ж. Делеза и Ф. Гваттари, одним из главных философских манифестов французской интеллектуальной революции 1960–1970‐х годов, которому он противопоставил свою идею желания, восходящую среди прочего к творчеству русского писателя:

Двойники Достоевского живут в мире, который уже напоминает наш собственный мир: населенный бюрократами и интеллектуалами, напряженно и бесконтрольно конкурентный, почти полностью лишенный решающих элементов, объективных знаков победы или поражения, например физического насилия или правил спортивного соревнования[90].

В сущности, одна из наиболее верных догадок Жирара в его размышлениях о творчестве Достоевского сводится к тому положению, что автор «Бесов» описывает не столько мир «отцов» и «детей», сколько мир «братьев»: именно в этом отношении он предвосхищает идеологию новейшей социальности, где доминируют не аристократические отношения иерархических различий или суверенного превосходства, в силу которых «сверхчеловек» был всегда против «униженных и оскорбленных», тогда как последние, преодолевая свой рабский удел, искали «господства», а демократические отношения всеобщего равенства, тождества одного и другого, тяготеющие к уничтожению всех на свете различий через повальный психолого-социальный миметизм, в силу которого «вечные мужи», вечно не удовлетворенные предметом страсти, всегда ищут третьего, который для них не только не лишний, но будто брат родной.

Глава пятая

ЖАК КАТТО

Жак Катто (1935–2013) явился плотью от плоти французского университета, традиционно предоставляющего равные шансы на научную карьеру как отпрыскам самых благочинных парижских семейств, так и чадам самых глухих уголков провинциальной Франции. Путь, который он проделал от школьной скамьи в небольшом городке Эрме, что находится на скрещенье Луарских земель, Бретани и Нормандии, до кафедры славянских языков и литератур в Сорбонне, которую он возглавлял более пятнадцати лет, остается замечательным свидетельством жизнетворной силы республиканских идеалов свободы, равенства, братства, восходящих к революционным началам Французской Республики[91]. Даже выбор в пользу русского языка и литературы также был обусловлен известной свободой, характерной для университетской системы Франции: в середине 1950‐х годов, когда молодой Катто уже видел себя специалистом по новейшей французской филологии, некий Франсуа Пиду, отвечавший в министерстве образования за преподавание и продвижение русского языка, уговорил блестящего слушателя подготовительного отделения в парижском лицее имени Генриха IV перейти на русское отделение, пообещав ему если не манну небесную, то стажировку в Москве. Что и сыграло судьбоносную роль, хотя будущий мэтр французской славистики не знал тогда даже русского алфавита. Наверное, то обстоятельство, что Катто уже успел связать себя во Франции узами брака, уберегло его от самых тяжких злоключений молодых французских стажеров в оттепельной Москве, которые пришлось пережить его товарищу Ж. Нива и о которых А. Смирнов рассказал в фильме «Француз» (2019); тем не менее любовь к русскому искусству, живописи, литературе, личные связи с О. Рабиным, «Лианозовской группой», другими московскими художниками-нонконформистами рубежа 1950–1960‐х годов, действительно превратили Катто в одного из самых авторитетных знатоков России во Франции 1960–1980‐х годов, вхожего в некоторые дома русских эмигрантов в Париже. Хотя научным руководителем диссертации Катто, посвященной литературному творчеству Достоевского, был не Пьер Паскаль, а профессор Анри Гранжар, известный специалист по Тургеневу, Герцену и литературно-общественной жизни России середины XIX столетия, два выдающихся слависта в скором времени сблизились, несмотря на разницу в возрасте стали очень дружны. В 1983 году профессор Сорбонны Катто возглавил славистическое отделение в старейшем университете Парижа, оставаясь на этом посту вплоть до 2000 года, когда вышел на пенсию. Ряд административных должностей, которые он занимал в издательских, научно-исследовательских и университетских учреждениях Франции, превратил Катто в своего рода «папу» французской славистики, связей с которым искали все и вся, кто был как-то связан с изучением России в V Республике, в 1993–1996 годах он был соруководителем Центра им. Марка Блока в РГГУ, который с российской стороны возглавлял Ю. Н. Афанасьев.

Книга Катто «Литературное творчество Достоевского» (1978), представляющая собой его докторскую диссертацию, имела оглушительный успех во Франции и вскоре стала известна среди специалистов по творчеству Достоевского во всем мире[92]. В 1989 году она была переведена на английский язык. На родине работа о Достоевском принесла автору бронзовую медаль Национального центра научных исследований, специальную премию французского Психиатрического общества за главу об эпилепсии писателя, большую премию по литературной критике, премию Французской академии, наконец, автор был удостоен большой премии французского радио за цикл передач на «France-Culture» «Человек, город: Достоевский в Санкт-Петербурге», основанный на той же самой монографии.

Этой книгой не исчерпывается вклад Катто в изучение Достоевского. В 1974 году под его редакцией вышел в свет альманах «Достоевский» в авторитетной книжной серии «Cahier de l’ Herne», где помимо переводов целого ряда неизвестных во Франции текстов Достоевского, в том числе фрагментов «Социализм и христианство», «Маша лежит на столе» и др., были собраны материалы и исследования, освещающие различные аспекты жизни и творчества русского писателя, включая работы Д. Арбан, Ж.‐Л. Бакеса, П. Бутана, Ж. Нива и др.[93] Позднее под научной редакцией, с предисловием и комментариями Катто появляется новый перевод переписки Достоевского, вытеснивший слишком субъективное переложение Д. Арбан и Н. Гарфункель[94], а также новое издание воспоминаний Анны Григорьевны[95]. В 1981 году под совместной редакцией Катто и Жака Роллана вышел второй номер издания «Cahiers de la nuit surveillée» по материалам конференции «Достоевский в современном сознании» («Dostoïevski dans la conscience d’ aujourd’ hui»), прошедшей в том же году[96]. Конференция была посвящена тому, как видится творчество писателя современному человеку на расстоянии века, и как его тексты прочитываются с точки зрения юриспруденции, психоанализа, психиатрии и теологии.

Книга «Литературное творчество Достоевского» стала своего рода суммой французского достоевсковедения XX века и остается подлинным памятником науки о литературе, к сожалению, недостаточно известным в русской интеллектуальной культуре. В советской критике книга получила сочувственный отзыв Тамары Мотылевой в журнале «Вопросы литературы» за 1981 год[97]. Глава «Пространство и время в романах Достоевского» была опубликована в 1978 году в авторитетном издании Пушкинского Дома «Достоевский: Материалы и исследования»[98]. Наконец, можно напомнить, что В. А. Подорога активно использовал эту работу в своих размышлениях о литературе Достоевского[99].

Катто одним из первых среди французских исследователей систематически изучал строение текста произведений Достоевского. В своей работе он намечает три основных направления в исследовании творчества писателя. Первое — идеологический подход, в котором Достоевский ценится прежде всего как мыслитель, предметом изучения становятся его идеи, а его творчество служит для иллюстрации различных моральных, философских или религиозных вопросов. Второе направление — биографические изыскания, зачастую с уклоном в психоанализ. Третье же подразумевает изучение литературных текстов, творческой лаборатории писателя. Несмотря на то, что автор «Литературного творчества Достоевского» не пренебрегает ни идеологией русского писателя, рассмотрев в нескольких главах первой части работы исторические, литературные и философские источники формирования мышления создателя «Бедных людей», ни биографией автора, посвятив две пространные главы столь важным для его жизни проблемам, как болезнь и деньги, основный акцент в исследовании сделан именно на анализе творческого процесса у Достоевского, включающем, с одной стороны, изучение условий писательского труда и собственно поэтики литературных текстов, с другой — анализ времени и пространства романов Достоевского как основополагающих элементов романного мышления писателя.

Развивая лучшие традиции французской науки о литературе, включая в свои размышления методологические новации генетической критики, психоанализа литературного текста, психокритики, философской герменевтики, структурализма, Катто вместе с тем опирается на материалы российских историков литературы как дореволюционной, так и советской эпохи. Как исследователя и переводчика Катто интересовало устройство русского романа, его внутренняя организация в сравнении с романом французским. Катто считал необходимым предоставить читателю исторический контекст и культурологический комментарий, объяснить Достоевского для французов. Его исследовательский интерес всегда был сосредоточен на трех основных темах: фантастика у русских писателей, утопия и антиутопия, время и пространство в романе. Катто называет себя «биологом», «генетиком» от литературоведения. Его интересуют записные книжки, подготовительные материалы как источник. Он определяет свою задачу так:

найти константы в замысле, рождении и юности каждого текста и ухватить структуру законченного романа […] шаг за шагом следовать за писателем, чтобы […] понять идею и анализировать ее выражение[100].

Первая часть, «Творческая среда» («Le milieu créateur»), представляет своего рода гибрид биографического подхода и исследования поэтики. Катто исследует культурный багаж Достоевского, интеллектуальную и художественную среду, которая сформировала его вкус и повлияла на его становление как писателя. Известно, что с юности писатель «страшно читал» и что в разговорах и переписке с современниками он часто вспоминал прочитанное, давал советы по чтению, возвращался к впечатлениям, которое на него производили книги. Катто тщательно исследует круг чтения Достоевского, его вкусы в искусстве, образование, философские взгляды и отмечает удивительную способность писателя ухватить идею и сразу трансформировать ее в образы, так что отследить источник бывает довольно трудно. Во-первых, Достоевский часто черпал идеи из журналов, не заботясь об их достоверности. Во-вторых, на протяжении жизни Достоевский вел социально-политические и философские дебаты сначала как последователь утопического социализма, затем как славянофил — под маской почвенничества, и наконец как панславист и реакционер, никогда не будучи полностью предан ни одной из этих доктрин и никогда не расставаясь со своими сомнениями.

Вопрос о религиозности Достоевского и раньше интересовал исследователей, в том числе и во Франции, но если П. Паскаля интересовала проблема веры Достоевского, то Катто предпринимает попытку реконструкции его религиозной культуры. В разделе, посвященном философским взглядам Достоевского, Катто заостряет внимание на причудливом сочетании социалистического утопизма и религиозности. Французский исследователь приводит слова Достоевского о том, что уже в свой первый приезд в Петербург в 1837 году он беспрерывно сочинял в уме роман о венецианской жизни. Эти слова — «беспрерывно» и «в уме» — становятся своеобразными маркерами для концепции Катто, основанной на представлении о творческом процессе Достоевского как непрерывной внутренней работе, состоящей в постоянном диалоге с великими мастерами литературы. Катто считает, что Достоевский, с его способностью находить основную идею автора, стремился развить идею синтеза, объединяющего гениев всех времен и всех школ.

Как уже говорилось, в первой части книги, помимо скрупулезного изучения мира идей, важных для Достоевского, Катто исследует еще две константы жизни и творчества писателя — болезнь и деньги. Эти доминанты биографии писателя рассматриваются как факты его творческой реальности. Катто приводит тщательно составленную историю всех болезней, преследовавших писателя, равно как и недугов, которые постигали его персонажей. Зачастую болезнь Достоевского рассматривают как ключ к его творчеству, считая за отправную точку общую болезненность его персонажей. Катто отмечает, что Достоевский считал, что пишет лучше в состоянии напряжения, вызванного нервозностью, — и к этой идее он еще вернется в главе «Деньги». Он выделяет в творчестве Достоевского три периода, отражающих историю болезни писателя. Первый — до ареста и заключения, когда у Достоевского впервые зафиксированы регулярные припадки. Этот период отмечен неопределенностью: эпилепсия была недостаточно исследована и писатель не вполне понимал природу заболевания, поэтому, как считает Катто, наделял своих персонажей различными признаками нервных болезней, словно проверяя различные гипотезы. Он исследует безумие, нервозность и «диалектику желания и ее трагическое (и иногда гротескное) измерение». Во второй фазе, кульминацией которой стало появление в романе «Идиот» протагониста, больного эпилепсией, болезнью, недавно получившей медицинское признание, Достоевский принимает болезнь и ее темную сторону, приручает ее и делает неотъемлемой частью своего творчества. В последний период, наиболее отчетливо после «Бесов», патологическое как таковое искоренено и растворено в психологии, которая идет за пределы различения здорового и нездорового. Здесь уже болезненное служит для того, чтобы осветить глубины человеческой тайны, свойственные как патологическому, так и нормальному опыту. Катто отмечает, что реакцией на любое потрясение (припадок, страсть игрока, долги, траур, переутомление) у Достоевского был взрыв энергии. Именно по этой причине Катто так интересуют эти факты биографии писателя и их корреляция с периодами творческого подъема. Самое существенное положение этой обстоятельной и насыщенной документальными и специально медицинскими источниками главы заключается в том, что Катто развеивает романтический ореол болезнетворности, витавший как над самим писателем, так и над его романами, сделав упор на воле к здоровью, что была главной движущей силой творческого процесса у Достоевского:

В отличие от пропитанных опиумом грез де Квинси, добровольной аскезы Ионна Креста, автоматического психизма Андре Бретона, мескалина Анри Мишо, эпилепсия не была выбором Достоевского. Болезнь была тяжкой данностью, с которой приходилось считаться. То, что аура эпилепсии оказывалась сиянием, освещающим иной мир, никак не влияло на неистовую силу и мрак самих припадков. Но высшее могущество творца в том, что ему удавалось вырвать определенные формы пароксистической бури и эпилептической атаки, используя эти элементы в творчестве. Начиная с «Бесов», он задействует в литературе то, что мы назвали удалением патологии. Оно обнаруживается в описании поведения героя: будучи по существу эпилептическим, как полагают некоторые аналитики, оно вместе с тем заключает в себе идущее от автора иное психологическое, драматическое или философское значение. Смещение намечается в «Идиоте», где эпилепсия — всего лишь один голос в общей драматической оркестровке, голос, тем не менее узнаваемый в любой момент. После этого романа падучая неизменно участвует в действии, но с условием хранить анонимность: она становится замаскированной служанкой истинного творческого проекта[101].

Во второй части книги под названием «Творческий процесс» Катто исследует писательский метод Достоевского и его особый ритм работы, который требовал предельной организованности и аккуратности. По привычке, сложившейся еще в Инженерном училище, Достоевский пишет исключительно по ночам, а в дневное время занимается другой неотъемлемой частью своей работы — чтением газет и журналов. Пресса была необходимым инструментом и источником его письма. Катто рассматривает появление газетных новостей в романах Достоевского как характерную черту его поэтики. Об особой функции газетного раздела происшествий пишет и Мишель Кадо, исследуя его роль в «Дневнике писателя» (подробнее мы остановимся на этом в главе, посвященной работам другого выдающегося французского достоевиста, во второй части нашей монографии).

Обращаясь к диалогу Достоевского с мастерами мировой литературы, Катто вводит понятие «бродячих образов», которые использует писатель: это могут быть характеры (Миньона, Клеопатра), понятия (шиллерианство), топосы (хрустальный дворец). В этой главе Катто также исследует характерные писательские техники Достоевского, композиционные особенности, нарративные приемы, в частности фигуру хроникера.

Половина второй части книги (шесть глав!) посвящена роману «Подросток». В главе «„Подросток“: причины выбора» Катто объясняет свой интерес тем, что это произведение наследует важнейшим более ранним текстам: «Запискам из подполья», романам «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», замыслу «Жития великого грешника» — и готовит почву для романа «Братья Карамазовы». Кроме того, для Катто чрезвычайно важно, что именно этот роман в наибольшей степени позволяет изучить творческий метод писателя, поскольку подготовительные материалы к нему дошли до нас в наиболее полном объеме. Катто одним из первых принимается за исследование подготовительных материалов после их публикации и обращает внимание на характер записей в записных книжках, на рисунки, исправления, хаотичный характер пометок, «кодовые слова»: «нота бене», «идея», «очень важно»[102]. Катто ищет последовательность, систему в записных книжках Достоевского. Именно в этой части книги появляется слово «архитектура» — в отношении романа в целом, а также применительно к тому, как Достоевский выстраивает образы персонажей и сюжетные линии.

Третья часть книги, «Время и пространство в мире романа», полностью посвящена романной поэтике Достоевского. Время и пространство — ключевые термины в теории Катто. Он осмыслял их как саму структуру романа.

Я показал в книге, что время и пространство определяют роман Достоевского. Время — это когда человек страдает. Пространство, когда он находит отдых, находит свою свободу. Время играет против пространства[103].

Катто исследует временные схемы романов. Так, на примере романа «Идиот» он наглядно демонстрирует зависимость сюжетных коллизий от степени сосредоточенности событий во времени, применяя музыкальные метафоры — ритардандо и крещендо — к тексту романа.

Исследователь отмечает сценический характер пространства в романах Достоевского и связывает это с тем, что его первыми писательскими опытами были именно пьесы. Он выделяет экспрессионистскую оркестровку мизансцены и освещения, игру света и цвета, чрезвычайно важную для Достоевского. Избегающий пространных описаний городского ландшафта, Достоевский с помощью световых пятен, словно наводя луч прожектора на детали быта, создает городское пространство — так устроен миф о Петербурге Достоевского. И среди этих деталей важнейшую роль играет цвет. Катто, вслед за В. Боцяновским, Л. Гроссманом, Н. М. Чирковым, С. М. Соловьевым, пристально изучает семантику и символику цвета у Достоевского — этому посвящена большая глава в третьей части. Как это ни парадоксально, но Катто, уделяя повышенное внимание архитектонике, архитектуре, строению и устройству прозы Достоевского, воссоздает вместе с тем особую живописную стихию романов русского писателя, в свете, тенях и цветах которой его творения приобретают неповторимый колорит грандиозной фрески, где, однако, мелькают отблески видений художников прошлого. В высшей степени выразительно об этой стороне метода Катто-литературоведа написал выдающийся славист Ж. Нива, его давний товарищ по московским бдениям и ближайший коллега по французскому славистическому цеху:

Жак Катто был «созерцателем» картин. Он умел смотреть на них долго, умел проникаться их внутренним динамизмом, и его неимоверная живописная память диктовала ему новые экзегезы. В точности так же он умел смотреть на творчество Достоевского как на огромную картину — это и «Ночной дозор» Рембрандта, где светотени облекают дымкой таинственности послание, где видение часто оборачивается богоявлением. И Рафаэль переливающийся светом фронтальной «Афинской школы». Катто писал: «его экстерьеры как будто написаны аквафортистом, а интерьеры — мастером светотени». Все любимые картины Достоевского давно описаны, но Катто сумел увидеть их по-новому, сумел точнее определить рисунок их роли в организации взгляда Достоевского. Откуда это преобладание живописного над музыкальным и натуральным? Дело в том, что картина захватывает писателя, поглощает творца и провоцирует наступление тотального видения. Присутствующее во всех творениях Достоевского «рембрандтовское освещение» необходимо для поиска идей. Катто, «созерцатель» картин, смотрит на хаос Достоевского и прочитывает его для нас[104].

К этому мало что остается добавить. Книга Катто — уникальный монумент французской науки о Достоевском, опыт истинного прославления «русского гения», свободный как от подобострастия иных певцов «загадочной славянской души», неизменно противопоставляющих Восток Западу, так и от злоязычия новейших клеветников России, всегда готовых списать метания и мечтания персонажей романов русского писателя на неискоренимую иррациональную азиатчину. Вместе с тем «Литературное творчество Достоевского» можно рассматривать и как своеобразный опыт «защиты» наследия писателя от предвзятых идеологических или религиозных трактовок, которые до сих пор культивируются в иных профессиональных сообществах, где установки вероисповедания, партийной принадлежности или сексуальной ориентации могут иметь более существенное значение, нежели просто любовное внимание к букве текста, словом, филология.

Гава шестая

ЦВЕТАН ТОДОРОВ

Судя по всему, интерес к творчеству Достоевского возник у Цветана Тодорова (1939–2017) в русле его исследований по русскому формализму; во всяком случае, в мемуарной книге «Долги и отрады» нет указаний на то, что он как-то особенно увлекался творчеством русского писателя в юношеские годы, проведенные в Болгарии[105]. Так или иначе, но во второе, дополненное, издание книги «Поэтика прозы» была включена статья под названием «Игры инаковости: „Записки из подполья“»[106]. Уточним, что впервые эта работа была напечатана в 1972 году как предисловие к двуязычному изданию «Записок из подполья»; автором французской версии выступила Лили Дени, одна из самых авторитетных переводчиц русской классической литературы; впоследствии предисловие Тодорова неоднократно переиздавалось.

Прежде чем обратиться к обстоятельному рассмотрению этой замечательной работы, следует заметить, что именно изучение «Записок из подполья» подтолкнуло ученого к исследованию творчества М. М. Бахтина, результаты которого были представлены в книге «Михаил Бахтин: диалогический принцип» (1981), которая стала самой первой и одной из самых глубоких работ французской бахтинистики[107]. В скором времени эта работа была переведена на целый ряд иностранных языков; на русском она заслужила запоздалую, но довольно обстоятельную и сочувственную рецензию под характерным названием «Бахтин и постструктуралистский поворот»[108]. В 1984 году Тодоров написал предисловие к французскому переводу «Эстетики словесного творчества», появление которого ознаменовало новый поворот в рецепции идей Бахтина во Франции[109]. Позднее работы о Бахтине были дополнены историко-литературным очерком «Почему Бахтин и Якобсон так никогда и не увиделись»[110]. Кроме того, в 2002 году Тодоров опубликовал большую статью «Наследие Бахтина», в которой представил широкие семантические перспективы рецепции идей Бахтина в западной культуре и выделил целый ряд недоразумений, связанных с ней[111]. Возвращаясь к работам о Достоевском, заметим, что в 2007 году Тодоров выступил с программной статьей «Красота спасет мир», напечатанной в журнале «Теологические и религиозные исследования»[112], где Достоевский, наряду с Кантом, был представлен как творец высшего морального императива, призванного спасти человека как такового. В завершение этого библиографического вступления следует заметить, что скорее работы о Бахтине, чем работы о Достоевском, отмечены личностным настроем ученого, для которого понятие вненаходимости как доминанты диалога не только имело отвлеченный теоретический характер, но и обладало характером экзистенциальной константы: в определенном смысле Тодоров, преподавательская карьера которого была связана больше с американскими университетами, нежели с французскими, оставался «парижским болгарином» или «парижским крестьянином»[113] — словом, чужаком среди парижских интеллектуалов.

Как уже говорилось, статья о «Записках из подполья» в 1978 году была включена во второе издание сборника «Поэтика прозы», где она расположена между сугубо теоретической работой «Нарративные трансформации», представляющей собой опыт развития отдельных положений поэтики повествования, содержащихся в работах В. Я. Проппа и Б. В. Томашевского, и анализом романа Д. Конрада «Сердце тьмы» (1902), который рассматривается не в виде приключенческого повествования, каковым он может казаться, а как опыт литературной гносеологии, рассказ о познании.

В этой связи, предваряя разбор работы Тодорова, важно заметить, представляя собственное видение текста Достоевского, что «Записки из подполья» также являются повестью о познании: глагол «знать» и его производные многократно повторяются и обыгрываются в повествовании, образуя насыщенное семантическое поле, границы которого определяются, с одной стороны, первородной формулой «хочу все знать», тогда как с другой — философской максимой «я знаю, что ничего не знаю». Более того, следует полагать, что одна из ключевых проблем подпольного парадоксалиста напрямую связана со способностью человека познать другого человека; можно было бы даже сказать, что он бунтует против того знания, которое другие могут составить о нем: «Он знал меня наизусть. Меня взбесило, что он знает меня наизусть»[114]. Словом, если и можно найти логику повествовательного поведения подпольного человека, то она отчетливо дает о себе знать в неизбывном стремлении уклониться от любых определений его самости, как внешних, которые идут от других, так и внутренних, которые он сам дает себе:

Я человек больной… Я злой человек […] Это я наврал про себя давеча, что я был злой […] Я не только злым, но даже и ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым[115].

Настоящая подкладка парадоксалиста, самая крайняя правда его бытия, исподняя истина его существования заключается в том, что он — никакой, человек без свойств, человек в нулевой степени человечности. Но он не просто никакой, ибо способен быть каким угодно: он тот, кто был ничем, но готов стать всем. В подполье заключена своего рода виртуальная человечность, в том смысле, какой придавал понятию виртуальности Жиль Делёз, противопоставляя его понятию актуальности — нечто анонимное, имманентное, нейтральное, но предельно живое, «некая жизнь», согласно формуле французского философа[116], «живая жизнь», согласно формуле Достоевского[117].

Исследование Тодорова начинается с небольшого введения, в котором он дистанцируется от биографического подхода, указав, впрочем, на исключительную оправданность в случае Достоевского метода, связанного с изучением жизненного пути писателя. Русский писатель, остроумно замечает литературовед,

…имел несчастье прожить довольно бурную жизнь: какой эрудит-биограф устоял бы перед этой ситуацией, в которой каторга сопрягается страстью к игре, эпилепсией и бурными любовными связями?[118]

Еще более решительно Тодоров отмежевывается от философско-религиозного литературоведения: несмотря на то что Достоевский «живо интересовался философскими и религиозными проблемами своего времени и передал эту страсть своим персонажам», интерпретационная критика, сосредоточенная на истолковании «идей», обходит молчанием вопросы «техники» романиста:

Распространенное заблуждение интерпретационной критики (в ее отличии от эрудитской критики) всегда сводилось (и по-прежнему сводится) к утверждению, что 1) Достоевский был философом, при этом «литературная форма» не принимается во внимание; 2) Достоевский был определенным философом, при том что самый невинный взгляд сразу поражается невероятному многообразию философских, моральных, психологических концепций, встречающихся в его сочинениях.

Дистанцируясь и от интерпретационной, и эрудитской критики, Тодоров определяет свой метод как поиск тех трансформаций, которые автор совершил в пространстве прозы или, точнее, в той подвижной совокупности, «которую мы называем литературой»[119].

Все исследование Тодорова отличается определенной дидактичностью или, лучше будет сказать, стремлением представить своего рода манифест поэтологического исследования литературного текста. Оно разбито на пять небольших главок, каждая из которых представляет анализ определенного уровня общей организации повествования.

В первой, «Идеология повествователя», упор сделан на том, что подпольный парадоксалист не только не является выразителем мыслей автора, но выступает носителем собственной идеологии, которая стоит на трех китах: сознание, страдание, наслаждение. Эти три идеи перетекают одна в другую, составляя зыбкую, все время преходящую сущность персонажа, который постоянно ускользает, утекает от определений. У него нет внутреннего мира, поскольку он ведет перманентную войну против всех тех внешних идей, что могут прельстить взыскующего знания человека. Если привлечь те идеологические контексты, что сказываются как в тексте «Записок из подполья», так и в элементах паратекста, в частности в известных фрагментах «Маша лежит на столе», «Социализм и христианство» и примыкающих к нему набросках, то можно сказать, что подпольный человек в одиночку воюет против всех: «Я-то один, а они-то все»[120]. Определяя идеологию рассказчика, Тодоров ссылается на работы В. Л. Комаровича, который в 1920‐е годы установил целый ряд мишеней полемических атак парадоксалиста[121]. Однако если суммировать идеологические контексты, которые были установлены литературоведами 1920‐х годов и современными исследователями творчества русского писателя, то вряд ли можно принять основное положение первой главки работы Тодорова, в которой идеология рассказчика сводится к антисоциализму. Действительно, не будет большого преувеличения, если мы скажем, что бунт анонимного рассказчика направлен против всех влиятельных идеологий XVIII–XIX веков, в том числе философии просвещения (Кант), естественного гуманизма (Руссо), утопического социализма (Фурье), исторического детерминизма (Бокль), философского индивидуализма (Штирнер), европейского механического материализма (Маркс), русского якобинства (Заичевский), разумного эгоизма (Чернышевский), позитивистской христологии (Ренан). Разумеется, можно утверждать, особенно опираясь на приведенные выше элементы паратекста, что рассказчик воюет за христианство, но это значило бы приписать персонажу всесветный «русский социализм» автора, устремленный к «единению во имя Христово». Однако автор, именно в силу сложившейся поэтики повествования, одним из новаторских элементов которой является опыт инсценирования абсолютно автономного сознающего себя сознания, независимого даже от творца, не отважился вложить в уста подпольного парадоксалиста самые вымученные, самые выношенные, самые головные свои размышления, в которых христианство меряется силами с социализмом, а поле битвы — сердца страстных идеологов. Посему персонаж остается именно ни с чем, а автор — при своем мнении, заявив в финальной реплике, что «здесь можно и остановиться». Не меняет сути дела и то известное обстоятельство, что цензура изъяла самые сокровенные, самые «положительно прекрасные» размышления автора о христианстве, ведь в последующих переизданиях текста им также не нашлось места.

Во второй главке работы, «Драма речи», Тодоров переходит с уровня идеологии на уровень организации динамики повествования. Если первый уровень является поверхностным, легко считываемым благодаря историческим исследованиям тех конкретных идеологических источников, которые составляли умственную реальность эпохи Достоевского, то второй соотносится со способом представления идей подпольного человека. Главное здесь заключается в том, что, согласно Тодорову, «Записки из подполья» входят в категорию тех новаторских текстов XIX века, которые «изменяют нашу идею идеи и наше представление о представлении»[122]. Именно через форму повествования от первого лица автор ставит под вопрос идеологические составляющие текста:

Драма, которую Достоевский инсценировал в «Записках из подполья», есть драма слова, или речи, предполагающая постоянных протагонистов: рассуждение в настоящем времени — «это»; рассуждения других в прошедшем времени — «они»; «вы» или «ты» воображаемого собеседника, всегда готового обернуться слушателем; наконец, «я» субъекта высказывания — которое обнаруживает себя лишь в таких ситуациях, когда высказывание его высказывает. Таким образом, предмет высказывания, вовлеченный в эту игру различных нарративных инстанций, утрачивает всякую стабильность, объективность, безличность: больше нет абстрактных идей, незыблемой кристаллизации, преданного забвению процесса; идеи стали столь же зыбкими, как и окружающий их мир[123].

Идеи, которые представлены в «Записках из подполья», не представляют собой результат процесса символизации: они являются составной частью этого процесса; иными словами, Достоевский снимает оппозицию между дискурсивным и миметическим элементами: идеи не суть лишь предмет символизации, они сами символизируют, будучи вовлеченными во «внутренний диалог», в котором субъект высказывания сам себя изобличает, сам себе противоречит, обвиняет себя во лжи, над смеется или иронизирует, — все определения его характера, как внутренние, так и внешние, повисают в воздухе.

Однако ироничная драматизация повествования, образующая второй уровень организации текста, не есть что-то самодостаточное: за ней находится собственно философский пласт повествования, где Достоевский передает тот характер межличностных отношений, который Гегель выразил в «диалектике господина и раба». Анализу этой диалектики, как она представлена в «Записках из подполья», посвящена третья главка работы Тодорова, в которой ставится под вопрос прогрессистская концепция «Свободы, равенства и братства»:

Подпольный человек существует в мире, где главенствуют три ценности: низший, равный, высший. Однако они лишь кажутся однородным единством. Понятие «равный» существует не иначе, как объект отрицания: главная характеристика отношения «раб — господин» в том, что третий член всегда будет лишним. Тот, кто стремится к равенству, лишь подтверждает, что живет в царстве неравенства, ему уготована участь раба. Стоит рабу стать господином, как последний, оказавшись рабом, хочет занять место первого[124].

Подпольный человек все время ищет равенства в отношениях с другими, доказывая тем самым, что он существует на положении раба. Он стремится стать господином, деспотом (в воспоминаниях о школьном товарище) или великодушным покровителем (в отношениях с Лизой), но все время возвращается к своему положению «униженного и оскорбленного», именно потому, что пытался унизить и оскорбить.

Диалектика «господина и раба» представляет собой конкретную репрезентацию более абстрактной философской оппозиции, которую Тодоров рассматривает в следующей главке своей работы, названной «Бытие и другой», в которой наглядно показано, что подпольный человек немыслим вне отношения к другому:

Подпольный человек все время вынужден мириться со своим рабским положением; он жестоко страдает; тем не менее все время стремится к нему. Почему? Потому что сама логика господина и раба не является конечной истиной, это лишь полагаемая видимость, которая скрывает сущностную предпосылку, каковую необходимо принимать во внимание. Однако это средоточие, эта сущность, к которой мы получаем доступ, не может не вызвать удивления: в ней утверждается первостепенный характер отношения с другим, сама сущность бытия оказывается помещенной в другого…[125]

Подпольный человек существует не иначе, как во взгляде другого человека: даже если другие избегают его взгляда, а сам он не хочет встретиться со взглядом другого человека, воззрение, а равно и презрение образуют особую, поднадзорную, сущность подпольного человека, который вместе с тем все время стремится к тому, чтобы ускользнуть из-под надзора, равно как от презрения другого человека, впрочем безуспешно. Очевидно, что в своем анализе взгляда и роли другого в конституировании самости Тодоров следует основным положениям философии Ж.‐П. Сартра, впрочем нигде не упоминая отца-основателя французского экзистенциализма. Знаменитая формула «Ад — это другие» замечательно ложится на образ подпольного человека в его отношениях с другими. В этом отношении можно добавить, что в персонаже подпольного человека Достоевский показал такое бытие-для-себя, которое исключает всякое бытие-для-другого, стихию абсолютной свободы воли, точнее произвола, или каприза.

Что же можно противопоставить произволу подпольного человека? В последней главке своей работы Тодоров убедительно показывает, что именно в персонаже Лизы заключается ответ Достоевского на все те вопросы, которыми изводит себя рассказчик или, точнее, сочинитель «Записок из подполья». Ссылаясь на знаменитый фрагмент «Маша лежит на столе…», литературовед показывает, что именно поведение Лизы не укладывается ни в одну из логик, представленных в повести русского писателя: Лиза не принимает ни диалектики раба и господина, ни оппозиции бытия и другого, она любит другого ради него самого. Словом, подобно тому, как Флобер говорил, что «Мадам Бовари — это я», Достоевский мог бы сказать, что «Лиза — это я», в силу чего «Записки из подполья» обретают гораздо больше света, нежели может показаться, если принять за истину возможность отождествления автора и подпольного человека.

Как можно убедиться, прочтение Тодорова никоим образом не сводится к сугубо структуралистскому подходу в анализе литературного текста. Напротив, размышления ученого о многоуровневой организации повествования в повести Достоевского открывают перспективы более глубокого постижения тех бездн, провалов, пустот, изведать которые случалось автору, передоверившему персонажу свой уникальный опыт столкновения с ничтожеством человечности в человеке: каторга, рулетка, любовные треугольники, борьба за признание. Подпольная мышь, никчемное, но сладострастное насекомое, тварь дрожащая — это все равно человек, без преодоления которого другому человеку не увидеть ни света, ни живой жизни.

Глава седьмая

ЮЛИЯ КРИСТЕВА

Пятого марта 2020 года, буквально за несколько дней до того, как во Франции был введен режим самоизоляции, вышла новая книга Юлии Кристевой со строгим названием «Достоевский». Одна из самых ярких ученых жен V Республики, Кристева является истинной представительницей того мощного и разноречивого интеллектуального движения второй половины XX века, которое получило широкое признание под именем French Theory[126]. Лингвист, литературовед, психоаналитик, теоретик культуры, автор ряда романов и более чем тридцати научных монографий, среди которых работы по поэтике, семиологии, психоанализу, теории романа, философской антропологии, серия исследований о выдающихся поборницах «женского гения» (Арендт, Клейн, Колетт), автобиографические эссе, в том числе «О супружестве как одном из изящных искусств» (в соавторстве с Ф. Соллерсом, 2015), почетный профессор университета Париж-VII и почетный доктор нескольких зарубежных университетов, лауреат множества интеллектуальных премий, Кристева остается ревнивой хранительницей лучших традиций мышления 68‐го года, среди которых выделяются демонстративный интеллектуальный ригоризм, свобода в нарушении границ отдельных университетских дисциплин и стремление преодолеть аполитичность гуманитарных наук.

Однако новый французский «Достоевский» интересен, оригинален и поучителен не столько тем, что его автором выступила одна из самых именитых женщин-ученых современной Франции, сколько тем, что он написан, так сказать, с «инофранцузской» точки зрения, которую сама исследовательница, несмотря на то что более полувека живет во Франции, определяет как принципиальную «чужестранность»[127], каковая в некотором смысле аналогична топосу подполья.

Но «чужестранность» — не единственный знак «подполья», которое, с нашей точки зрения, является не только восходящей к творчеству Достоевского определенной интеллектуально-литературной константой, но и полифоническим вариантом интеллектуальной, социальной, политической, психологической и экзистенциальной неуместности разноречивых типов существования и связанных с ними образом мысли, характером творчества, манерой письма, складывающихся в соответствующий дискурс. Не что иное, как топос отправления мысли, предопределяет тип дискурса, вид рефлексии, фигуру субъективности[128].

Возвращаясь к мотиву «чужестранности», который исследовательница сделала одной из движущих сил своего интеллектуального становления, необходимо заметить также, что французский язык, осваиваемый Кристевой с младых лет, остается для нее в некотором смысле иностранным, несмотря на то что со временем родной болгарский, язык материнский, язык отцовский, превратился скорее в язык грез и снов[129]. Дело, разумеется, не в самом французском языке, на котором исследовательница пишет с завидным мастерством, неизменным литературным вкусом и человеческим тактом. Дело в другой свободе письма, которая абсолютно чужда классическому французскому университету. «Чужестранность» Кристевой в рамках французской университетской культуры определяется необычайной свободой выбора интеллектуальных практик, в силу которой она с едва ли не каждой крупной научной работой оказывалась все более чуждой как классическим дисциплинарным подразделениям гуманитарных наук (лингвистика, поэтика, филология, философия, культурная антропология и т. д.), так и свойственным тому или иному научному направлению методологическим подходам. Стать «чужой» для родной культуры, не став вполне «своей» для культуры инородной, предоставившей тебе приют, оставаться на перекрестье «родного» и «чужого» — таким, наверное, могло быть исповедание веры Кристевой, сохранившей родное имя со славянским корнем «крест». Собственно об этом она говорит, определяя свое отношение к Франции, в одной из ранних книг: «Именно во Франции, как нигде, вам не быть столь чужой, равно как столь не чужой»[130].

Как это ни парадоксально, но в двойном «очужестранивании» Кристевой — как в отношении родной Болгарии, так и в отношении странноприимной Франции — едва ли не первую скрипку сыграл тот же Достоевский. Поначалу автор «Братьев Карамазовых» соблазнил юную болгарскую комсомолку вызовом, который можно было бросить воле отца, живо воспротивившегося желанию любознательной дочери познакомиться с романами русского писателя. Отец, православный христианин, которому не удалось найти себе достойного места в коммунистической Болгарии, хотел для дочери иной доли: это он привил ей вкус к французской культуре, к языку Лафонтена, Вольтера, Руссо, языку ясности, свободы, вольномыслия, который, как он думал, сможет помочь вытащить дочь из «кишки Ада», как называл он родную страну. Очевидно, что страсти Достоевского, особенно его почвенничество, бросали мрачную тень на ясную как день французскую грезу. Вот почему, отзываясь о русском писателе, он был категоричен: «Разрушительный, демонический, прилипчивый, в нем все чересчур, всего чересчур, тебе не понравится, брось»[131]. Преступив отцовские наставления, юная Кристева с головой окунулась в мир Достоевского, который, таким образом, оказался первым камнем преткновения на светлом пути к спокойной апроприации французской культуры.

Вторым камнем на этом пути — правда, не камнем преткновения, а камнем краеугольным, — стала книга М. М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского». Много позже в беседе с канадским славистом К. Томпсоном, посвященной рецепции Бахтина во Франции, Кристева выразительно обрисовала интеллектуальный контекст рецепции книг русского мыслителя в кругах молодых софийских интеллектуалов в середине 60-годов:

…Я принадлежала к интеллектуальным кругам, которые считались «диссидентскими», они делились на две сферы: с одной стороны, были славянофилы, или националисты, они пытались разжечь пламя культурной жизни, свободомыслия, исходя из реставрации культурной памяти; с другой стороны, были западники, которые полагали, что нужно повернуться к Западу, если мы хотим обрести свободу. В это время я была студенткой, почти завершала учебу, меня привлекали западники. Оба клана были заняты тогда одним событием: публикацией в Москве «Проблем поэтики Достоевского» (1963), а затем книги о Рабле (1965). Те из моих друзей, что были постарше, либо преподавали в Университете, либо были исследователями в Академии наук, специализируясь по истории литературы, сравнительному литературоведению или теории литературы, они видели в работах Бахтина не только ответ формалистам, но и шедевр синтетической мысли, способной постичь Достоевского в свете русского характера — чрезмерного, полифонического, карнавального[132].

Именно Достоевский косвенно подыграл дебюту молодой исследовательницы на французской интеллектуальной сцене в разгар событий 1968 года, который был увенчан как публикацией книги «Проблемы поэтики Достоевского» (1970) во Франции, так и взрывными комментариями к ней, которыми Кристева внесла свою лепту в сотворение легенды Бахтина во французской культуре. В радикальном предисловии к французскому переводу книги русского мыслителя, озаглавленном «Разрушенная поэтика»[133], а также в более ранней статье, опубликованной в едва ли не самом авторитетном интеллектуальном журнале Франции того времени, молодая исследовательница представила последовательный опыт семиологического анализа работ Бахтина, которые были показаны, с одной стороны, как опыт преодоления русского формализма, тогда как с другой — как динамичная модель порождения смысла, ставящая под вопрос известную статичность новейшего структурализма[134]. Толкования Кристевой к работам Бахтина, касавшиеся, разумеется, и идеологии самого Достоевского, не отличались исторической, филологической и фактологической точностью, но они ознаменовали триумфальное вступление опального российского мыслителя в пространство западной интеллектуальной культуры; вместе с тем они оказались вызовом французской славистической традиции, ревнители которой не преминули отметить «чужеродность» трактовок, предложенных новоиспеченной французской исследовательницей. Так или иначе, но именно Кристева первой ввела Бахтина во французскую научную культуру, уверенно продемонстрировав его интеллектуальную актуальность на фоне перехода от структурализма к постструктурализму, от истории литературы к поэтологическому анализу текста, от позитивистской текстологии к интертекстуальным штудиям[135].

После статей о Бахтине фигура Достоевского нечасто возникала в исследованиях Кристевой, работавшей, следуя перекрестным методам лингвистики, психоанализа и философской антропологии, в области истории культуры, исследуя то, как те или иные аффекты, то есть довербальные психические движения или состояния, переносятся посредством литературы в знаки, ритмы, формы. Можно вспомнить в этой связи известную книгу «Силы ужаса: эссе об отвращении» (1982), где в одной из начальных глав есть небольшой раздел «Достоевский», в котором, рассмотрев проблематику «Бесов» в свете безотчетного стремления персонажей существовать на пределе душевных сил и искать беспредельного, исследовательница лаконично сформулировала один главных конфликтов творчества русского писателя: «Достоевский радиографировал сексуальное, моральное, религиозное отвращение как крах закона отцов»[136]. Более глубокое и более развернутое прочтение текстов русского писателя в свете перекрестной проблематики депрессии и меланхолии представлено в книге «Черное солнце» (1997), где в главе «Достоевский: письмо страдания и прощения» предпринимается довольно амбициозная попытка постичь «русскую православную логику», которая диктует, наряду с другими, более литературными источниками, и полифонию, и диалогизм автора «Братьев Карамазовых», равно как всепроникающую «апологию страдания вместе с прощением»[137].

Таким образом, книга «Достоевский» — далеко не случайная работа среди исследовательских начинаний Кристевой. В некотором смысле русский писатель действительно является «автором всей жизни» исследовательницы, наряду с такими писателями, как Пруст, Селин или Батай. Так что была определенная закономерность, что она получила предложение представить своего Достоевского в довольно престижной серии «Авторы моей жизни» издательства «Buchet/Chastel», в которой ранее были опубликованы такие своеобразные сочинения, как «Гюго» М. Бютора, «Декарт» П. Валери, «Маркс» Л. Троцкого, «Шопенгауэр» Т. Манна и т. п. Можно сказать, что речь идет о французском аналоге некогда известной в России книжной серии «Писатели о писателях», правда, свободном от какого бы то ни было притязания на академизм или эдиционный сциентизм. Это не литературоведение в строгом смысле слова, как бы ни понимать данную дисциплину; скорее, своего рода свидетельство литературного признания, когда маститый литератор делится своими размышлениями об авторе, оказавшемся в известном смысле пожизненным спутником его творческого становления. В какой мере это признание составляет истинное содержание работы Кристевой, нам предстоит понять во второй части этой главы.

Для начала заметим, что сама издательская формула книги — развернутый авторский текст, представляющий определенную концепцию творчества русского писателя и предваряющей тематическую антологию избранных фрагментов из его сочинений и писем — как нельзя лучше соответствует имплицитной задаче Кристевой: представить вольное видение творчества Достоевского в свете собственного литературного опыта. Задача в общем самоочевидная и разрешимая, однако в случае с рассматриваемой работой отягченная определенными привходящими обстоятельствами, которые превращают работу исследовательницы не столько в плодотворное соразмышление с избранным автором, сколько в ресентиментный оговор русского писателя, основанный к тому же на довольно поверхностном знании классических текстов и предвзятом понимании отдельных мотивов и тем его творчества.

Действительно, современному русскому читателю трудно понять такой поворот культурного трансфера, но и в самой книге, и особенно в радиоинтервью, сопровождавших трудное продвижение книги в условиях санитарного карантина[138], автор предпринимает рискованную и раскованную попытку предельно приблизить русского романиста к актуальной интеллектуально-политической ситуации современной Франции, находя в классических русских романах XIX века разумные основания для верного выбора перед лицом тех дилемм, которыми терзается сегодня просвещенное европейское сознание.

Как это ни парадоксально, но сегодня одна из самых ярких интеллектуалок Франции склоняется к тому, чтобы видеть в романах Достоевского панацею от современной пандемии, как реальной, так и воображаемой: последняя сводится к готовности человека индифферентно принимать жизнь как в образе Мадонны, бесконтрольно тиражируемом в иммерсивных перформансах, так и в образе Содома, одержавшем верх в диктатуре порнографии. Достоевский, в прочтении Кристевой, не только предвестник современного царства повального нигилизма, которое сплошь от мира сего, но и создатель нового евангелия для мира и человека, обреченных отныне существовать в виде своего рода пережитков прошлого. В этой семантической перспективе русский писатель, всякий раз чудом выживавший после казни, каторги, солдатчины, приступов болезни или страсти, предоставляет современному человеку руководство по жизни-после-смерти или по жизни-вместе-со-смертью, передает ему такой «внутренний опыт», который, как замечает Кристева в одном из уже упоминавшихся радиоинтервью, представляет собой «утверждение жизни даже в смерти»[139].

Формула «утверждения жизни даже в смерти», через которую исследовательница характеризует свою книгу, восходит к идее «внутреннего опыта», которая была представлена Ж. Батаем в неровных пассажах одноименной книги, вышедшей в свет в глухую полночь Черного лихолетья Франции (1940–1944)[140]. Собственно говоря, сама идея «утверждения жизни даже в смерти» является своего рода паралогическим следствием идеи «внутреннего опыта»: она соответствует стремлению преодолеть «внутреннего человека», выйти к пределам и за пределы человеческого, целенаправленно вознестись или опуститься в стихии безумия, жертвы, оргазма, оргии, поэзии, праздника, прожигания жизни, растраты и утраты собственно человеческого, которое оказывается подвешенным на волоске в угаре этого «пира во время чумы», которому готовы предаваться иные сограждане в пароксизмах болезни, войны, кризиса или иной формы «великого заточения».

Это «внутреннее», что идет прахом вовне, явственно перекликается с тем испытанием границ человечности, что было запечатлено в романе-притче А. Камю «Чума» (1947), единодушно воспринимавшемся современниками как одно из самых впечатляющих представлений царства нацистской пандемии[141], а в наши дни — как пророчество нового образа жизни, в котором индивидуальное ставится под вопрос в силу чрезвычайного положения.

Уточняя формулу «утверждения жизни даже в смерти», заметим, что почти никто из современников, не заметил внутренних схождений между книгой Батая и романом Камю, если не считать, правда, самого Батая, который в потрясающем отклике на пьесу «Осадное положение» (1949), явившуюся сценической версией «Чумы», оставил несколько замечательных откровений, которые отбрасывают причудливый свет и на мысль самого Батая, и на роман Камю, и, как это ни парадоксально, на актуальную ситуацию всеобщего существования, в которой мораль счастья, утвердившаяся благодаря непреодолимому горизонту капитализма как единственно возможной формы жизнеустройства, вдруг была поставлена под вопрос моралью несчастья или, иначе говоря, чрезвычайного положения.

Действительно, в статье «Счастье, несчастье и мораль Альбера Камю» Батай проницательно связал угрозу болезни или несчастья с тенденцией к утверждению авторитарного режима, который не только распространяет свое господство над социальными формами человеческого существования, но и проникает внутрь человека, убивая его свободу «моралью несчастья»:

Угроза несчастья, которая глядит изо всех углов […] укрепляет авторитет правительства. Трудно усомниться, что во время войны народом легко управлять — полицейские режимы жить не могут, если нет напряженной международной обстановки, угрозы войны. […] Но несчастье не есть только орудие власти в руках палачей: оно просачивается внутрь каждого человека в виде морали. […] Если мы ищем счастья, то нам должно отвечать капризу страсти […] Или точнее: мир каприза — это мир без морального закона и без виноватых. Основная трудность такого настроя мысли заключается в абсолютной необходимости государства и морали[142].

Угрозе несчастья можно противостоять не столько выходом или прорывом к другому, что есть только полдела; важно сохранить за собой, ради бытия-для-себя, едва ли не самое человечное из прав человека и гражданина — право на каприз, на неприятие того, что навязывается каждому из нас на каждом шагу. В сущности «мораль каприза», или гипермораль, как определял Батай свою моральную позицию в ключевой книге о литературе как внутреннем опыте Зла[143], строго аналогична той философии своеволия, с которой выступает в повести Достоевского «подпольный парадоксалист», чье исповедание веры заключено в одной из самых капризных и одной из самых скандальных формул мировой литературы: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить»[144]. Впрочем, здесь уместно будет напомнить, что «подпольный человек» есть именно предельное воплощение «человека каприза», ведь он стоит не за красоту, не за справедливость, не за страдание: «Стою я… за свой каприз и за то, чтобы он мне был гарантирован»[145].

Можно думать, что в книге Кристевой творчество Достоевского предстает в свете опыта «трансгрессии», который аналогичен морали каприза: трансгрессия, если воспринимать это понятие в простейшей словарной форме, есть преступание «внутренним человеком» Закона как такового, в том числе аффективное, воображаемое и реальное презрение законов человеческого общежития и божественного Творения с целью отчаянного соприкосновения с заветной областью сакрального в лишенном представления о Боге мире[146]. Речь идет об опыте преодоления человеком пределов человечности, в том числе через растрату себя в безумстве храбрых и бездеятельности поэзии, в безудержном опьянении и плотских утехах, граничащих с превращением в зверя, похотливое животное, сладострастное насекомое; словом, низвержение в бездны внешней, или кромешной, тьмы.

Показательно, что эпиграфом к тексту размышлений о творчестве Достоевского Кристева выбрала одну из самых сокровенных и одну из самых скандальных фраз истинного автора «Записок из подполья», звучание которой граничит с самооговором: «А хуже всего, что натура моя подлая и слишком страстная: везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил»[147]. Не менее показательно и то, что французская исследовательница, устремленная к тому, чтобы представить «своего» Достоевского — по правде говоря, книгу следовало бы назвать «Мой Достоевский», не столько в память о книге М. И. Цветаевой «Мой Пушкин», сколько в подтверждение предельно, а местами и запредельно, субъективного прочтения творчества русского писателя, — приводит эту фразу в урезанном виде: «везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил»[148], как если бы в полном виде это признание, вскрывающее трансгрессивную сущность самого Достоевского, не вписывалось в метод рассуждения, которому следует Кристева в своей работе. Действительно, важно еще раз подчеркнуть: трансгрессия, то есть преодоление человеком пределов «внутреннего опыта», не есть просто следствие последнего, но экстатический, или мистический, выход «вовне», по ту сторону жизни, именно в этом смысле она подразумевает «утверждение жизни даже в смерти». В этом же смысле последнее сказывается, прежде всего, в эротизме:

Но видеть в эротизме выражение человеческого духа вовсе не значит отрицать мораль. Мораль на деле является прочным оплотом эротизма. И наоборот: эротизм требует твердости в морали. Какое уж тут умиротворение. В силу необходимости мораль борется с эротизмом; эротизму, по необходимости же, нет другого места, кроме как в безысходности этой битвы[149].

Само стремление одного из самых видных ученых современной Франции свести урок Достоевского к панацее против сил Зла, которое к тому же мыслится как нечто сугубо внешнее человечности человека — «пандемия», если и не повисает в воздухе, то по меньшей мере упирается в прагматику повседневного существования, где, разумеется, быть или мнить себя здоровым намного выгоднее или полезнее, нежели предаваться битвам против того, что есть, здесь и сейчас, вступать в такие битвы, «в правилах которых — не чуять под собой ног»[150]. Таким образом, с нашей точки зрения, Кристева не столько бьется за истину Достоевского, сколько твердо стоит на своем, пытается сохранить статус-кво, охотнее используя прежние наработки в сфере гуманитарных наук, нежели предаваясь истинно филологическому познанию текстов русского писателя, отдельные элементы которых способны поставить под вопрос иные основания гуманитарного знания как такового. Иначе говоря, подобно тому, как в эпиграфе книги Кристевой звучит лишь половина мысли автора «Преступления и наказания», сам метод автора новой французской книги о русском романисте страдает определенного рода половинчатостью, как если бы Достоевский как он есть в своих текстах представал слишком неприступной крепостью для того теоретического арсенала, которым она мастерски владеет.

«Достоевский, но в меру»[151] — такую формулу вывел под занавес творческой жизни немецкий классик Т. Манн, подчеркивая необходимость той или иной формы ограничения в постижении беспокойной мысли русского романиста. В отношении работы Кристевой аналогичная формула могла принять примерно такой вид: «Достоевский, но только через посредника». И если в ранних размышлениях исследовательницы о русском романисте таким посредником выступил Бахтин — теоретик диалогизма, карнавала, постформалисткой поэтики, то со временем, по мере обретения исследовательницей более актуальных методологических ориентиров, в том числе установок психоанализа Ж. Лакана, теории лингвистической субъективности Э. Бенвениста и гетерогенного феминизма в духе С. де Бовуар, главным посредником в общении Кристевой с Достоевским стал, как это ни анахронично, именно Фрейд.

Нельзя, разумеется, свести рассуждения французского ученого о русском авторе к ортодоксальному фрейдизму, образчиком которого явилась ставшая классической статья «Достоевский и отцеубийство»[152]; но именно доминирующая психоаналитическая установка превращает сочинение Кристевой в опыт авторефлексивного психоанализа, в орбиту которого не только втягиваются русский писатель, его персонажи, метод письма, национальная литературная и религиозная традиции, к которым они восходят, но и попадают разнообразные фигуры автора книги «Достоевский», ее сложные отношения с национально-культурными традициями Болгарии, Франции, России. Иными словами, этот опыт литературного психоанализа Достоевского местами оборачивается довольно болезненным опытом самоанализа Кристевой, началом и движущей силой которого является если не комплекс Электры в чистом виде, то определенного рода завороженность фигурой отца как реального, так и интеллектуального, которая местами сливается с фигурой матери и, в соответствии с классическими психоаналитическими установками, конфигурациями отцеубийства и матереубийства.

Именно под знаком неповиновения отцу открывается повествование Кристевой, сознательно включающей элементы автобиографии в наукообразный дискурс. Уже говорилось, что отец, православный христианин, не принявший коммунистической Болгарии, не хотел, чтобы страсти Достоевского, особенно его консерватизм, национализм, почвенничество, бросали мрачную тень на ясную как день французскую будущность, которую он готовил для дочери, открыв для нее двери во французскую культуру, литературу, язык. Преступив отцовские наставления, юная болгарская комсомолка отважно кинулась в мир Достоевского:

Очевидно, как обычно, я не послушалась отцовских наставлений и нырнула в «Досто». И была ослеплена, выбита из колеи, затянута в трясину[153].

Характерная деталь метода рассуждения — усеченная форма имени Достоевского, вполне приемлемая во французских университетских или околоуниверситетских кругах как элемент сленга, за исключением, наверное, славистов, выражает определенного рода запанибратство ученого мирка в отношении автора, который считается едва ли не самым читаемым зарубежным писателем во Франции. Возможно, мы судим чересчур строго, но в подобной фамильярности сказывается не только несколько чрезмерное присутствие русского писателя во французском культурном сознании, но и некая ирония французского университета, как будто пресыщенного штудиями вокруг загадочной «русской души». Наверное, именно на почве такого рода иронии могла появиться на свет такая остроумная литературная мистификация, как «Загадка Толстоевский» П. Байара, известного французского литературоведа, разумеется, не столь именитого, как автор «Достоевского», но тем не менее имеющего и академическое признание, и благотворную читательскую среду[154]. Разумеется, в книге Кристевой нет места «теоретическим фикциям» в чистом виде, как определяет свой метод Байар, однако определенные элементы метода рассуждения, в частности навязчивое присутствие автобиографических моментов, придают работе Кристевой вид автофикции.

Действительно, вслед за фигурой реального отца, против воли которого юная Кристева вступила во врата вселенной Достоевского, в книге возникает тень отца интеллектуального, благодаря которому молодая исследовательница смогла утвердиться в Париже середины 1960‐х годов: речь идет о М. М. Бахтине, чья концепция диалогизма в силу теоретической генерализации, проведенной молодой исследовательницей в ряде работ 1960–1970‐х годов, превратилась в теорию интертекстуальности, в некотором смысле затмившую бахтинское начало. О первых работах Кристевой, посвященных Бахтину, сказано достаточно[155], здесь лишь подчеркнем, что путь к этому интеллектуальному отцу был открыт благодаря еще одному посреднику — легендарному болгарскому философу-литературоведу Цветану Стоянову, умевшему найти далеко не шаблонные ключи к загадкам творчества Достоевского:

Своим щедрым, смущающим смехом Цветан Стоянов, изгнав смутную меланхолию моих первых чтений, научил меня различать в бытии фарс и ничто. Бахтин нас убедил, что Достоевский проложил нехоженые пути: не трагедия, не комедия, но нечто такое, что, восходя к латинской, средневековой и ренессансной сатире, было более разрушительным, чем сократический диалог, не будучи, однако, циничным. […] Говоря более серьезно и даже вне политического контекста, смех Цветана помог мне принимать карнавальное измерение самого внутреннего опыта, который Достоевский выставляет противовесом верованиям и идеологиям[156].

Итак, как можно еще раз убедиться, сердцевина прочтения Кристевой творчества Достоевского образована понятием «внутренний опыт», восходящим к сочинениям Батая. В этом отношении важно напомнить, что формула «утверждения жизни даже в смерти» непосредственно соотносится с понятием «эротизм», которое, таким образом, оказывается путеводной нитью в лабиринте автофикциональных гипотез, через которые французская исследовательница пытается представить в своей работе значения и смыслы романов русского писателя. Таким образом, если в начале своих размышлений (разделы «Можно ли любить Достоевского?», «Преступления и дар прощения», «Богочеловек и человекобог») Кристева просто облекает эротическим флером воспоминания об отеческих фигурах, преодоление авторитета которых становится важнейшей движущей силой ее интеллектуального становления, то с четвертого раздела — «Второй пол вне-пола» — эротизм действительно оказывается главным ключом к духовным тайнам Достоевского.

В перспективе представления Кристевой главной силой Зла в романах Достоевского (а эротизм, напомним, является силой Зла) выступает женщина. Портрет Настасьи Филипповны, которым открывается раздел о «втором поле», предстает не столько завораживающим, каким он является в романе, в частности, в сцене, когда Мышкин разглядывает фотографию инфернальницы, сколько раздражающим, главным образом из‐за калейдоскопа интеллектуальных клише, которые навешивает Кристева на героиню «Идиота»: последняя выступает феминисткой avant lettre, предвестницей движения Me Too, а главное — «…как женское альтер эго Идиота». Помимо рыночного совращения женщины, которое представлено в этом персонаже, образ жизни Настасьи Филипповны подтверждает, что нет более никаких «половых отношений», если под ними понимать органическое совокупление (с Тоцким или с Рогожиным) или внеполовое сопричастие (с Мышкиным): этого больше нет, никто больше не проигрывает в войне полов. Словом, Достоевский мог бы подписаться под приговором, вынесенным некогда гением французского романтизма Альфредом де Виньи и актуализированным Марселем Прустом в «Содоме и Гоморре»: «Каждый из двух полов умрет сам по себе». И поскольку Мышкин в конечном счете только и делает, что сублимирует свою энергию, драматичная и сладостная сублимация обрекает обоих «одиночек от искусства» на гибель сумасшествия (для него) и смерти (для нее)[157]. Таков типичный пример метода рассуждения в «Достоевском» Кристевой: глухие цитаты, нанизанные бусами, скорее расцвечивающие, нежели подтверждающие размышление; имена собственные, скорее сбивающие с толку, нежели фундирующие рассуждение, а главное — засилье клише, общих мест, прописных истин, которые, вместо того чтобы что-то добавить в те представления о Достоевском, которые существуют во французском культурном сознании, напускают околонаучного тумана. Таким образом, в туманных клубах этого псевдотолкования консервативная Россия эпохи Достоевского не только стыдится сексуальной жизни, что иллюстрируется персонажами, для которых эротизм в смысле культа половых связей действительно не выступает реальной движущей силой жизненного поведения, но и питает по-настоящему зловещие, смертоносные наваждения, которые могут быть представлены в виде психополитического комплекса болезненной сексуальности.

Лишь в образе девочки-подростка, «дьяволенка» Лизы Хохлаковой («Братья Карамазовы», 1880) находят продолжение некоторые стороны «лихорадочной и лунатичной» героини «Идиота» (1869), Настасьи-искательницы. Лизе мало того, что она прищемила палец Алеши Карамазова (перед тем как Илюша укусил ему другой), — знак фаллического состязания, питающего подростковые страсти. Истеричная любознательность Лизы заводит ее в самые темные зоны нигилистической идеологии, экстремистского бреда и религиозных преследований. Именно Лиза в ходе неправдоподобного кульбита, который часто используется в повествовании Достоевского, формулирует один из его патологических и убийственных фантазмов, которые пробуждают латентный антисемитизм и предуготовляют Холокост: «Алеша, правда ли, что жиды на пасху детей крадут и режут?»[158].

Даже у рядового читателя, худо-бедно знакомого с последним романом Достоевского, такого рода пассажи могут вызвать не только недоумение, но и определенного рода сочувствие к именитой французской исследовательнице, которая, поставив перед собой задачу рассказать об одном из самых известных произведений мировой литературы, безбожно перевирает текст, путается в сюжетных линиях, выдает сиюминутные соображения за истинные положения мысли русского писателя. Однако истинная проблема «Достоевского» Кристевой не в этих частностях, людям свойственно ошибаться в деталях. Наверное, это лишнее, но напомним, что Лиза сама прищемляет себе палец, и это происходит после того, как Алеша «связался со школьниками», когда «злой мальчик» укусил его, — словом, если в этой истории и есть «фаллические страсти», то между мальчиками, Лиза тут ни при чем. Истина в том, что образ злой девочки в «Братьях Карамазовых» на самом деле чрезвычайно сложен, возможно это один из самых патологических персонажей Достоевского[159], но превращать ее заодно в выразительницу хронического антисемитизма автора, тем более представлять последний как предвосхищение Холокоста, значит действительно не ведать, что еще сказать.

Главное — именно в кричащем несоответствии понятийного аппарата фикционального психоанализа тем твердям и хлябям «внутреннего опыта» русского писателя, на которых действительно зиждется его литература. Сказанное не значит, что понятия эротизма или антисемитизма чужды опыту Достоевского: они требуют действительно ответственного опыта критического чтения в контексте политических, социальных, религиозных, философских, аффективных трансформаций, которые переживались Россией в пореформенную эпоху, когда отнюдь не отдельный индивид (как мужчина, так и женщина), подверженный тем или иным индивидуальным болезням, а именно человек — в метафизическом смысле — был превращен в поле битвы, где идеал Мадонны бился с искусом Содома. Словом, в противовес сомнительным умозаключениям Кристевой о роли пола в формировании персонажей Достоевского приведем в заключение этой главы суждение одного из самых глубоких знатоков русской философии:

Узловой точкой встречи и развития всех проблем, явленных в семье Карамазовых, является пол, но понятый не в его эмпирии, а в его метафизике. Карамазовская сила есть сила пола, который является источником творческой энергии, жажды жизни[160].

Творчество Достоевского заключает в себе не столько панацею от современной пандемии, какие бы формы ни принимала последняя, сколько неисчерпаемый родник здорового упражнения мысли, придающий силы тому, кто хочет его действительно изведать, идти на битву против того, что есть.

Вряд ли книга Кристевой может рассматриваться как прославление «русского гения»: речь идет скорее о защите собственного доброго имени через представление биографии, мировоззрения и текстов архисложного автора, творения которого заключают в себе слишком широкое видение человека для того, чтобы постичь его с помощью метода литературного психоанализа и тех наваждений, сомнений и самомнений, что волнуют сознание исследовательницы и на деле препятствуют культуре здоровой критики и вразумительного литературоведения.

Часть вторая

Компаративные эскизы

Глава первая

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ ВОГЮЭ, или ЛИТЕРАТУРА И ГЕОПОЛИТИКА ПРОТИВ ФИЛОЛОГИИ

Хорошо известно, что точкой отсчета в знакомстве французского читателя с произведениями Достоевского является книга де Вогюэ «Русский роман» (1886). Вслед за Вогюэ и чаще всего против его трактовок во Франции сформировалась плодотворная и разнородная интеллектуальная традиция писательской критики, смысл и значение которой определяется, среди прочих факторов, своеобразным сценическим характером: писателю в отклике на творчество другого писателя важно не только продемонстрировать собственную оригинальность, но и устроить сцену предшественнику, переиграть его в интеллектуальных импровизациях. При этом писателя менее всего интересует буква текста, от которого отталкивается толкование: гораздо важнее сказать свое слово. В этом, например, откровенно признавался своим слушателям Андре Жид в лекциях, посвященных творчеству Достоевского:

Вы, я думаю, поняли также (о чем я говорил вам с самого начала), что Достоевский часто является здесь для меня только предлогом высказать мои собственные мысли[161].

Эта особенность так или иначе проявляется и у писателей, и у критиков Франции вплоть до последнего времени. Так, Софи Олливье, обращаясь к книгам Андре Глюксманна «Достоевский на Манхэттене»[162], Цветана Тодорова «Авантюристы абсолюта»[163], Доминика Фернандеса «Словарь влюбленного в Россию»[164], пишет: «В начале XXI века рецепция Достоевского во Франции приобретает новые черты»[165]. Речь больше не идет о сути произведения, о его истолковании, о новой трактовке, о биографии литератора. Названные авторы «завладевают писателем для решения своих задач» (accaparent Dostoïevski à leurs propres fins). Достоевский становится «своего рода инструментом», которым авторы пользуются для того, чтобы «подкрепить свои тезисы»[166]. Так, А. Глюксманн, размышляя о событиях 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке, о войне в Чечне, обращается к книгам Достоевского, находя в них литературное представление причин, которые породили нигилизм и привели к современному терроризму. Ц. Тодоров использует произведения Достоевского для рассмотрения проблемы прекрасного и его соотношения с реальным миром. Князь Мышкин ставится им в один ряд с Уайльдом, Рильке, Цветаевой как «авантюристами абсолюта». По мысли автора, Мышкин с его тезисом «Красота спасет мир» доказывает невозможность существования идеального человека по типу Христа. По справедливому замечанию Олливье, подобная трактовка Тодорова, сосредоточившегося на «трагедии авантюры поисков абсолюта», сужает смысл романа. Д. Фернандес, романист, эссеист, член Французской академии в своем словаре о России посвящает Достоевскому довольно обширный раздел (16 страниц). Отталкиваясь от романа «Игрок», опираясь на биографию и психоанализ, он опровергает мнение о Достоевском как о национальном писателе, который лучше других открывает западному читателю русскую душу. В этом, считает Фернандес, он уступает Тургеневу и Толстому. Таким образом, каждый из авторов, основываясь на выбранном по своему предпочтению произведении («Бесы» у Глюксманна, «Идиот» у Тодорова, «Игрок» у Фернандеса), представляют три своеобразных видения Достоевского: Глюксманн видит в нем пророка XXI века, Фернандес, пересматривая традиционное представление о месте Достоевского в русской литературе, хочет сокрушить «крепость Достоевского», Тодоров находит у него предостережение против опасности поиска абсолюта. «Общим у них, — считает Оливье, — является стремление стереть или преуменьшить метафизическую направленность творчества писателя»[167]. Очевидно, что писателями этого толка менее всего движет филология — любовь к слову; более того, даже философия — как страсть к истине — уступает место в построениях такого рода неким умозрительным психополитическим или психоэстетическим константам.

Возвращаясь к истокам писательского восприятия творчества Достоевского во Франции, необходимо вновь вспомнить о роли Вогюэ. Заслуга его книги в открытии для западного читателя русской литературы, в привлечении внимание к ней, бесспорно, велика. Но справедлива и критика по отношению к нему. Важно учитывать, что книга «Русский роман» была написана человеком, профессионально занимавшимся художественным творчеством, в котором проявился большой интерес к русской действительности. Им были написаны, в частности, сборники «Зимние рассказы» («Histoires d’ hiver», 1885), «Русские сердца» («Coeurs russes», 1893), книга «Максим Горький» («Maxime Gorki», 1905). Образ Достоевского в его книге во многом совпадает с представлениями об особенностях «русской души», возникающих в его художественных произведениях. Так, например, персонаж дядя Федор из одноименного рассказа сборника «Русские сердца» представляет образ страдальца, принимающего на себя вину другого, и может вызвать ассоциации с Митей Карамазовым. Флейтист Петрушка — лубочная картинка героизма простых русских солдат, готовых принести себя в жертву во имя родины и царя. Повествователь Михаил Дмитриевич, рассказывающий эти истории, выражает, по мысли автора, основные качества русской души и ее восприятия мира, ощущая при этом «смесь умиротворения и возбуждения, подобно той, которую дает сигара после обеда». Создавая психологический портрет русского мыслителя, автор замечает:

находясь в этих испарениях мысли (vapeur de pensée), его ум испытывал наслаждение подобно тому, которое испытывало его тело в пару русской бани, в ее теплой атмосфере, которая не представляет собой ни воду, ни воздух, а нежный туман (un brouillard doux)[168].

Объясняя иностранцу присутствие в русском народе причудливого сосуществования несовместимого — беззаботности, жизнерадостности и душераздирающей тоски, — рассказчик говорит, что западный ум, воспитанный на Декарте и Руссо, привыкший все приводить в систему, ко всему прикладывать свои мерки, не способен это понять:

вы удивлены, когда что-то не понимаете во вселенной, я удивляюсь, когда я в ней что-то понимаю[169].

Явно в духе детерминистской теории И. Тэна он называет причины, повлиявшие на формирование русской расы:

Таинственные источники Индии и высокая Азия, смешение разных народов, чье происхождение смутно (библейские Гог и Магог, скифы, упоминаемые Геродотом, жители Гипербореи), обширные пространства, разные температурные пояса, смена сезонов. У вас человек командует природой, у нас — подчиняется природе[170].

Россия, представляющая собой, с точки зрения автора, сложную смесь безумства, героизма, слабости, мистицизма, практицизма, при попытке сближения с европейской культурой становится подобной дикому дереву, к которому прививаются идеи Запада, в результате чего появляется новый плод, питаемый «диким соком», «плод измененный, порой чудовищный»[171]. Речь в данном случае идет о нигилизме — «продукте современных идей, привитых в спешке к русскому древу»[172].

Эти представления Вогюэ о России и русском человеке накладываются на творчество Достоевского. В «Русском романе» он представлен как выразитель загадочного славянского мира, в котором скрывается особый «мистический смысл»[173], где исключительную роль приобретает страдание, особенно если оно спровоцировано власть имеющими, страдание, объединяющее людей. С его точки зрения, главными для Достоевского становятся тютчевские слова «Умом Россию не понять…». Произведения писателя для автора напрямую связаны с его личным биографическим опытом, являются порождением его жизненных переживаний.

Вогюэ, безусловно, много сделал для открытия творчества Достоевского французскому читателю, выявив важные стороны его произведений. Позднее наблюдения Вогюэ были подхвачены и развиты его последователями. Так, он обратил внимание на особый дробный характер композиции в «Преступлении и наказании», отметив, что эта «основа повествования и диалогов» словно пронизана «электрическими проводниками», по которым непрерывно пробегает «таинственный трепет»[174], поэтому книги Достоевского нельзя читать, пропуская фрагменты, упуская детали, ибо они могут быть значимы для эпизодов, которые возникнут через множество страниц.

Однако Вогюэ положил начало и созданию ложных стереотипов. По его мнению, после «Преступления и наказания» талант Достоевского перестает развиваться по нарастающей, а романы «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы» отличаются «невыносимой длиннотой», действие в них разрушается бесконечными диалогами персонажей, которые порождаются болезненной фантазией автора и являются потенциальными «пациентами Шарко»[175]. Главный герой романа «Идиот» для Вогюэ — персонаж, который не действует, а значит, не творит ни зла, ни добра[176]. Название «Бесы» кажется ему слишком смутным (obscure). Все герои писателя являются для него одержимыми (ssédés), поскольку ими движет «непреодолимая сила, заставляющая совершать чудовищные поступки»[177].

Исходя из принципов вкуса и эстетики европейского романа, Вогюэ рассматривает Достоевского как «феномен из иного мира», как «незавершенного и могущественного монстра, уникального по своей оригинальности и силе». Считать его гением Вогюэ мешает убеждение, что истинный мастер должен обладать двумя обязательными качествами — чувством меры и универсальности. Меры, то есть уменья подчинять себе свои мысли, выбирать из них главное, сосредотачивая «в нескольких вспышках весь таящийся в них свет». Под универсальностью он понимает способность видеть жизнь во всей ее целостности, изображать ее в различных гармонических проявлениях. Мир, по его мнению, сотворен не только из одного мрака и слез, мы находим в нем, даже и в России, и свет, и веселье, и цветы, и радость. Достоевский же видел из этого только половину, потому что писал лишь два сорта книг: «горестные и ужасные» (des livres douloureux et des livres terribles)[178].

В завершение этой главы важно напомнить о месте французского литератора в русской культуре. Нельзя сказать, что фигура писателя-дипломата напрочь забыта в истории русской литературы, и в частности в работах о рецепции русских писателей во Франции[179]. Тем не менее отечественная филология не может похвастаться тем, что жизнь и творчество французского писателя-дипломата изучены так, как они того заслуживают, а ведь он явился одним из самых ярких первооткрывателей классической русской литературы для просвещенной Европы рубежа XIX–XX веков. Действительно, необходимо помнить, что острый взгляд и столь же острый галльский ум Вогюэ немало поспособствовали тому, что сочинения А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, чуть позднее А. М. Горького и А. П. Чехова не просто вошли в культурный оборот во Франции и в других европейских странах, но составили своего рода поэтический фундамент для радикального обновления европейского романа и театра в первой половине XX века. Что само по себе неудивительно, если вспомнить также, что французский писатель, будучи секретарем посольства Франции в Петербурге, несколько лет прожил в России, был тесно связан с культурной и светской жизнью российской столицы, лично знал некоторых русских писателей второй половины XIX века, в том числе автора «Идиота», которого в своем петербургском «Дневнике» за умственную неуступчивость прозвал помесью «Медведя с Ежом»[180]. Наконец, именно Вогюэ, судя по всему, приложил свое острое перо к созданию легендарной формулы «Все мы вышли из „Шинели“ Гоголя»[181].

Таким образом, можно было бы порадоваться тому, что если не в России, то во Франции вышла в свет первая научная биография автора «Русского романа», представляющая цельный взгляд из нашего сегодня на творческий путь Вогюэ[182]. Можно было бы порадоваться также, что автором книги выступила наша соотечественница Анна Гичкина, которая в 2014 году защитила в Сорбонне докторскую диссертацию на тему «„Русский роман“ Э.‐М. де Вогюэ в интеллектуальной, духовной, политической и культурной истории Франции» по специальности «Французская литература и цивилизация». Всему этому можно было только порадоваться, если бы не ряд сопутствующих обстоятельств, которые по мере знакомства с книгой не только снижают здоровый энтузиазм и научный интерес, вызванные самим появлением такого рода работы, но становятся своего рода раздражающими факторами, препятствующими формированию беспристрастного критического суждения. Но обо всем по порядку: сначала о сопутствующих обстоятельствах, затем о самой книге, и наконец о задачах филологической биографии.

Начнем с того, что, с точки зрения заинтересованного читателя, который знает что-то про Вогюэ и хотел бы расширить свои представления о творческом пути создателя «Русского романа», главная цель книги должна была бы заключаться в том, чтобы воздать должное подвижническим трудам и дням французского писателя, полжизни положившего на переселение русской словесности на французскую почву. В действительности, отнюдь не пренебрегая такой целью, автор книги гораздо более заинтересована, судя по всему, более конъюнктурной и гораздо более претенциозной задачей: преподать некий урок — в основном современной Франции. Эта пропедевтическая, если не сказать пропагандистская, цель заявлена уже в названии книги: «Эжен-Мелькиор де Вогюэ, или Как Россия могла бы спасти Францию». Прицел на злобу дня обеспечивается хитроумной грамматической уловкой: если в свое время Вогюэ не удалось спасти Францию через призыв следовать путями «русского романа», то автор биографии виконта через условное наклонение в настоящем времени утверждает, что подобная задача еще может быть решена, что еще не все потеряно[183]. Собственно говоря, само душеспасительное воззвание представлено в последней главе книги — «Христианское послание Вогюэ и его актуальность сегодня», где автор, ссылаясь в подтверждение своей идеи попеременно на Вогюэ, С. С. Аверинцева, Ж. Липовецкого, В. Распутина, О. Шпенглера, Г. К. Честертона и Е. Г. Эткинда, смело утверждает, что «…для русских, несущих наследие Византии в крови, национальные писатели до сегодняшнего дня остаются проводниками в морали, равно как проводниками в вере» (329), что и отличает, согласно убеждению автора, Россию от погрязшего в науках Запада, для которого «Русский роман» Вогюэ «продолжает и сегодня играть воспитательную роль» (337).

Любопытно, что темы геополитического воспитания Франции через «русские романы» не избежал в своем предисловии к книге профессор Страсбургского университета Л. Фрэсс, который известен трудами по творчеству М. Пруста. Правда, удерживаясь от того, чтобы прямо противопоставить христианскую мораль Вогюэ современной агностической культуре Европы, он больше сосредотачивается на уточнении перипетий рецепции «Русского романа» французскими писателями рубежа XIX–XX веков: речь идет в основном о братьях Гонкурах, А. Жиде и М. Прусте, которые, скажем мягко, не смогли оценить, «поливалентности темперамента» виконта-академика и самой его книги, что, по мнению французского ученого, и компенсирует сегодня «целостное» историческое исследование Анны Гичкиной (22). Впрочем, сохраняя верность историзму, Л. Фресс более реалистичен в своей оценке вклада Вогюэ во французскую литературу:

…Под пером Вогюэ рождается будущее произведение, полное осуществление которого дано будет увидеть писателям двух последующих поколений (26).

Однако на геополитическую составляющую биографии Вогюэ более всего работает послесловие, написанное А. де Гроссувром, французским публицистом, почетным председателем геополитической ассоциации «Париж — Берлин — Москва», тесно связанной с промышленными и военными кругами Франции. В своем тексте, напоминающем скорее манифест, А. де Гроссувр проводит нехитрую мысль, что Франции будет лучше жить осью Париж — Берлин — Москва, нежели под диктатом США, не останавливаясь перед тем, чтобы пропеть панегирик греко-славянскому миру:

Вот что мы можем прочесть между строчками Анны Гичкиной: «Дезориентированная, теряющая идентичность Франция вскоре начнет сближаться, если вернется к пророчествам Вогюэ, с Россией». Те части книги Анны Гичкиной, которые посвящены «Святой русской литературе», представляются мне особенно проницательными и необыкновенно глубокими. Она по-своему обнажает радикальную оппозицию между современным западным мышлением, восходящим к Возрождению, Просвещению, Французской революции, и русской традицией, неотделимой от православия. Такая констатация сливается с одной идеей, которая мне чрезвычайно дорога: в отличие от католицизма и протестантства, православие не растворилось в модерности. Православие сопротивляется, противится униформизации мира. Взгляните на сербов! Взгляните на греков! (347).

Наконец, среди подобных сопутствующих обстоятельств обращает на себя внимание навязчивая рекламная кампания, сопровождавшая публикацию биографии полузабытого во Франции литератора в СМИ правого или даже монархистского толка[184]. Разумеется, во всем этом нет ничего особенно предосудительного, если бы не режущая внутренний слух морализаторская интонация автора, особенно неуместная на фоне внутренних проблем сегодняшней Франции и идущая вразрез с задачами филологии. Словом, думается, что иному французскому читателю, особенно пристрастному к России, совсем нетрудно будет заподозрить за всеми этими тяжеловесными средствами продвижения книги «коварную руку Москвы», угроза которой лишь усугубляется помещенным на задней обложке фото автора — прелестной русской девушки.

Если говорить более серьезно, то следует полагать, что Гичкина попала в ту же ловушку, в которую в свое время загнал себя автор «Русского романа», задумавший через свои исследования русской литературы указать интеллектуальной Франции некий мистико-религиозный путь, следуя которому она могла бы преодолеть тот духовный кризис, что поразил сознание нации после Франко-прусской войны. Однако литератор-дилетант, которым оставался Вогюэ на протяжении всей творческой жизни, несмотря на членство в двух академиях — Французской (1888) и Петербургской (1889), не мог взять в толк, что политический кризис способен пойти во благо литературе, заставляя последнюю сосредотачиваться, искать внутренние ресурсы, стремиться к органичному возрождению, что в действительности и произошло во Франции рубежа XIX–XX веков в виде явления поэзии С. Малларме, П. Валери, Г. Аполлинера, прозы М. Барреса, М. Пруста, Ш. Пеги, философии А. Бергсона, остававшихся чуждыми как «русскому роману», так и проповеди Вогюэ.

Как уже говорилось, книга Анны Гичкиной представляет собой переработанную докторскую диссертацию, защищенную несколько лет назад в Сорбонне. Поэтому вместо увлекательного биографическо-филологического повествования читатель сталкивается с университетской риторикой, диссертационным разбиением на главы и разделы, изобилием пространных цитат, в основном из вторичной литературы, путаницей с источниками, немыслимой библиографией, автоматически перенесенной в книгу из диссертации, а также с необоримым стремлением автора столкнуть лбами литературу русскую и литературу французскую, достигающим пика в таких главках, как уже упоминавшаяся «Святая русская литература», «Русская литература XIX века как учебник морали», «Французская литературная культура: зачем искать вдохновения в России?», «Русская душа как ключ к пониманию русской литературы», «Франко-русский союз 1891 года» и т. п. Даже из этого почти последовательного перечисления названий глав второй половины книги следует, что личность автора «Русского романа» не особенно волнует автора биографии, занятой скорее общими местами культурно-политической риторики или тривиальными сюжетами литературоведческой пропедевтики, предназначенной для выпускников французских лицеев. Разумеется, следует уточнить, что формирование личности французского писателя более обстоятельно представлено в первых главах исследования, но даже там, в таких главах, как «Род Вогюэ. Одно из древнейших семейств Франции», «Эжен-Мелькиор де Вогюэ. Становление великого человека», «Встреча Вогюэ с Россией» и т. п., «поливалентный темперамент» французского писателя ускользает из-под пера биографа.

А ведь писать было о чем: сама жизнь этого нищего французского аристократа была своего рода авантюрным романом: не узнав счастья в отчем доме, насильственно лишенный общения с матерью-англичанкой, потерявший все средства к существованию, храбро сражавшийся с пруссаками в 1870 году, получивший ранение в ногу, попавший в германский плен, вкусивший ужасов Парижской коммуны и ринувшийся в чуждый мир в поисках литературной славы, Вогюэ был Растиньяком от изящной словесности, готовым на все ради приобретения символического капитала[185]. Даже злосчастная судьба «Русского романа», не оцененного, несмотря на официальное признание (геополитика!), авторитетными литераторами ни во Франции, ни в России, была предопределена этим аристократическим авантюризмом: проведя самые плодотворные годы своего существования на чужбине, виконт лишился естественного понимания особенностей эволюции литературной жизни во Франции; выступив со статьями о русских писателях, он представил ревнивым знатокам и ценителям русской словесности столь экстравагантное видение духовной сути России, что оно исподволь было списано на чуждость автора седым святыням. Таким образом, приходится утверждать, что вместо ответственного опыта постижения внутренних движущих сил и стечений исторических обстоятельств в существовании конкистадора «русского романа» жизнеописание Вогюэ выливается в пережевывание ряда общих мест и спекуляцию на культурных мифах. Чего стоит только главка о пресловутой «русской душе», где, будто на заказ, старательно перебираются «основные характеристики» оной: «превосходство чувства над разумом», «хаос», «византийство», «мессианство» и т. п.

Все сказанное отнюдь не означает, что работа Анны Гичкиной вовсе лишена научного интереса, напротив, эту книгу следует воспринимать как своего рода интеллектуальный вызов современной русской филологии, которая, отталкиваясь от профетического пафоса первой научной биографии автора «Русского романа», просто обязана поставить перед собой задачу более глубокого и более беспристрастного исследования трудов и дней Вогюэ, привлекая для этого не только известные печатные источники, среди которых особенно ценным представляется петербургский «Дневник» писателя, его переписка и архивы, но и малоизвестные отклики на его главную книгу в просвещенной России конца XIX — начала XX столетия. Само собой разумеется, что необходимо наконец подготовить комментированное издание полного текста «Русского романа», остающегося недоступным для читателей, не владеющих французским языком. По крайней мере, тогда французское видение России не сводилось бы в культурном сознании к книге маркиза А. де Кюстина.

Глава вторая

«ИНВЕРСИВНАЯ КОМПАРАТИВИСТИКА» ПРУСТА[186]

Творчество Достоевского не раз сопоставлялось с произведениями Пруста как в отечественном, так и в зарубежном литературоведении[187]. Совершенно очевидно, что сравнение творчества Достоевского и автора «Поисков» во Франции во многом спровоцировано особым вниманием Пруста к произведениям русского собрата по перу. Таким образом, в этом случае у истоков оказывается писательский подход к восприятию литературы со всеми его особенностями, который подхватывается в дальнейшем исследователями и чаще всего развивается в двух направлениях.

С одной стороны, сопоставление творчества Пруста и Достоевского используется для утверждения собственных идей и вписывается в четко очерченные границы персональных концепций. Так, например, для Н. Саррот это повод для размышлений о судьбах романного жанра, а творчество Достоевского и Пруста, наряду с творчеством Джойса и Кафки — важнейшие вехи на пути его развития. В произведениях Достоевского она видит истоки современного романа, поскольку его герои «производят на нас впечатление людей ирреальных — можно даже сказать, что мы видим их так, словно они прозрачны»[188].

Саррот считает, что творчество Достоевского предвещает художественный мир Пруста, так же как и миры Джойса и Кафки, поскольку у всех у них по-разному выражается единое стремление освободиться от внешних оболочек при создании персонажей для того, чтобы показать причастность индивидуума к универсальным «подпольным» уровням человеческой природы. Вслед за Достоевским, стремящимся проникнуть в глубины человеческой души, они пробиваются к тем пластам существования, которые «примыкают» к универсальному бессознательному, к тому, что Саррот рассматривает как магму «тропизмов», задающих личностное существование.

Еще одно направление в сопоставительном анализе творчества двух писателей представляет собой развитие тех суждений, которые по поводу произведений Достоевского высказывал Пруст, и попытка их приложения к творчеству самого Пруста с их дальнейшей типологической обработкой, в большей или меньшей мере субъективной, что объясняется разными факторами: исследовательскими намерениями автора и масштабом поставленной им задачи, его кругозором, степенью знакомства с творчеством Пруста и Достоевского. В зависимости от этого складывается конечный результат подобных трудов и определяется степень их научной ценности, объективности и достоверности.

Однако цель этого исследования состоит не столько в оценке конкретных работ, посвященных изучаемой проблематике, сколько в попытке определить специфику самого предмета изучения.

Для Пруста Достоевский — творец особого рода. Он привлекает Пруста как автор, осознающий специфическую связь между искусством и жизнью. В «Обретенном времени» имеется эпизод, где причудливо сплетаются реальность историческая и реальность искусства. Речь идет об убийстве Распутина,

убийстве, на котором, впрочем, с большим удивлением обнаружили сильный отпечаток русскости, во время ужина а-ля Достоевский […] жизнь до такой степени разочаровывает нас, что в конце концов мы начинаем верить, будто литература не имеет к ней никакого отношения, и с удивлением наблюдаем, как драгоценные мысли, донесенные до нас книгами, выставляются напоказ, не боясь обветшать, прийти в негодность, выставляются непринужденно, как будто бы так и надо, в нашу повседневную жизнь, и, к примеру, в ужине, в убийстве, в русских событиях непременно есть что-то «русское»[189].

Итак, литература и жизнь, по мысли Пруста, находятся в своеобразных взаимоотношениях: художественное творчество открывает смысл и сущность бытия.

Пруст неоднократно обращался к творчеству Достоевского. Среди его литературно-критических работ — набросок статьи, посвященной Достоевскому; кроме того, его имя упоминается и на страницах романа «В поисках утраченного времени».

Обращает на себя внимание, что во всех случаях, говоря о произведениях Достоевского, Пруст выдвигает на первый план, казалось бы, совершенно случайные и не самые существенные стороны его творчества. Так, в упомянутом наброске статьи он размышляет о «невозможности (для Достоевского. — А. Т.) побыть одному на протяжении всех четырех лет», которые он провел в тюрьме, о влиянии каторжных работ на становление его «внутренней жизни»; упоминает (без пространных размышлений) о присутствии болезни в его жизни, о сходстве его переписки с бальзаковской, об интеллектуальных рассуждениях относительно смертной казни, об особой роли понятий «преступление» и «наказание» в его творчестве и сравнивает в этой связи Достоевского с Флобером. Наконец, Пруст заключает статью словами, оставшимися без разъяснения, о том, что своеобразие творчества Достоевского заключено в композиции его произведений[190].

В более развернутом виде суждения о Достоевском представлены в одном из эпизодов пятого тома «Поисков» — в «Пленнице», где рассказчик, выражающий точку зрения автора, беседует с Альбертиной о творчестве русского писателя. Однако и здесь Пруст останавливается, казалось бы, на частных деталях художественной системы Достоевского, отмечая наличие в его произведениях особой «новой красоты», проявляющейся в первую очередь в образе женщины,

с ее таинственным выражением лица, обаятельная красота которого может вдруг, как будто до сих пор она играла комедию доброты, стать до ужаса дерзкой (хотя душа ее в глубине остается скорее доброй)[191].

Эта красота, по убеждению Пруста, такая же, как у Настасьи Филипповны и у Грушеньки. Кроме того, похожую «новую красоту» у Достоевского Пруст видит и в неодушевленных предметах:

Но возвратимся к новой красоте, которую Достоевский принес в мир. Подобно тому, как Вермеер является творцом не только души человеческой, но и особого цвета тканей и местностей, так Достоевский сотворил не только людей, но и дома: в «Братьях Карамазовых» дом с его дворником, где произошло убийство, — разве это не такое же чудо, не такой же шедевр Достоевского, как мрачный, вытянувшийся в длину, высокий, поместительный дом Рогожина, где он убивает Настасью Филипповну? Новая, страшная красота дома, новая, сложная красота женского лица — вот то небывалое, что принес Достоевский в мир […][192].

Тематика прустовских наблюдений произведений Достоевского зачастую почти зеркально отражается в приложении к творчеству самого Пруста во многих работах, где возникает сравнение наследия двух писателей. Однако, как уже отмечалось, часто такое сопоставление производится с произвольных исследовательских позиций, с рассмотрением лишь отдельных разрозненных моментов в творчестве Пруста или Достоевского и их типологических схождений.

Характерный пример интерполяции идей Пруста в критический текст и их приложения к творчеству самого Пруста — размышления С. Беккета в его эссе «Пруст» (1931):

За хронологией Пруста крайне сложно уследить, события развиваются судорожно, а его персонажи и темы, хотя они, казалось бы, подчиняются почти безумной внутренней необходимости, представлены с замечательным, вызывающим в памяти Достоевского, презрением к пошлости правдоподобного сцепления фактов. (Импрессионизм Пруста вернет нас к Достоевскому.)[193]

Поясняя свою мысль, Беккет пишет:

Под его импрессионизмом я подразумеваю не-логическое изложение им явлений в порядке и полноте их восприятия, до того как, искаженные рассудком, они станут звеньями причинно-следственной цепи. Пример такого импрессиониста — художник Эльстир: он отображает то, что видит, а не то, что, как он знает, ему следует видеть. Так, он вводит городские мотивы в море и морские мотивы в город, с тем чтобы передать собственное интуитивное чувство их однородности.

В этой связи Беккет вспоминает шопенгауэровское определение художественного метода как «созерцание мира, независимое от принципов разума» и на этом основании снова возвращается к творчеству русского писателя:

В этом смысле Пруста можно сравнить с Достоевским, который представляет своих персонажей, не объясняя их. На это можно возразить, что он только и делает, что «объясняет своих персонажей». Однако его объяснения экспериментальны, а не показательны. Он объясняет их, чтобы они предстали такими, какие они есть, — необъяснимыми. Он от них отговаривается[194].

Более поздние примеры подобных интерполяций в той или иной степени можно найти и в исследованиях, вышедших в конце XX — начале XXI века. Так, в одной из сравнительно недавних книг писателя и издателя Жана-Поля Антовена и его сына профессора философии Рафаэля Антовена, построенной по словарному принципу, в небольшой статье, посвященной роли Достоевского в творчестве Пруста, по сути, названы основные направления в сопоставлении двух писателей, так или иначе обозначенные самим Прустом и далее подвергающиеся субъективной интерпретации. С одной стороны, это сопоставимость внешних обстоятельств: «сходство двойного опыта» — заключенного и больного. С другой — близость их писательских манер:

Естественно, эпилепсия не проявляет себя через те же симптомы, что астма (хотя она тоже — «священная болезнь» <«mal sacré», что во французском языке означает также «падучая болезнь». — А. Т.>), и сибирская ссылка не то же самое, что добровольное заточение в жилище на бульваре Осман.

И тем не менее, по мнению авторов, Пруст не перестает восхвалять русского писателя, но не того Достоевского, о котором писали Жид или Копо, а того, у которого он нашел особую «квазибихевиористскую романную технику»[195]. Здесь Антовены ссылаются на слова Пруста об отказе Достоевского в изображении героев от логического порядка их представления, на импрессионизм авторского письма самого Пруста, напоминающего манеру Эльстира, то есть на то, что отмечал сам Пруст. «Кроме того, — замечают французские исследователи, — у „великого русского“ Пруст позаимствовал метафизику Грехопадения, Прощения, Поругания, которые явно присутствуют в „Поисках“»[196]. И в этой связи вполне ожидаемо упоминается текст Пруста «Сыновьи чувства отцеубийцы» («Sentiments filiaux d’ un parricide», 1907), который в большей степени, по мысли Антовенов, мог бы быть соотнесен со славянским романом, чем с фрейдистской традицией.

Итальянец Джованни Маччиа в книге «Ангел ночи»[197], французский перевод которой вышел в издательстве «Галлимар» в 1993 году, интересно рассуждает о сложной судьбе Пруста, вынужденного творить в одиночестве в своей комнате, погруженной в сумрак, поскольку только так он мог приблизиться к осознанию трагической сути жизни. В этой связи Маччиа обращает внимание на один из эпизодов «Поисков», где автор говорит о «Ночном дозоре» Рембрандта, вспоминает слова Пруста, сравнивающего русского писателя с голландским художником и в этой связи рассуждающего о фантастическом карнавальном характере персонажей Достоевского:

Все эти беспрестанно появляющиеся у него шуты. Все эти Лебедевы, Карамазовы, Иволгины — это призрачное шествие представляет собою более фантастическую породу людей, чем та, какую мы видим в «Ночном дозоре» Рембрандта. Герои Достоевского фантастичны именно так, как фантастичны герои Рембрандта, благодаря одинаковому освещению, сходству в одежде, и, по видимости, заурядны. Но эти образы полны глубокой жизненной правды, и создать их мог только Достоевский. Сначала кажется, что таких шутов не существует, как не существует некоторых персонажей античной комедии. И вместе с тем, сколько в них открывается подсмотренных в жизни душевных качеств![198]

Весьма показательно, что сопоставление Пруста и Достоевского порождает научные споры во французской компаративистике, которые затрагивают важные методологические проблемы. Так, известная исследовательница творчества французского писателя К. Аддат-Вотлинг начинает исследование, посвященное сопоставлению творчества Достоевского и Пруста, с попытки определения основ и теоретических положений компаративистики. Ее интересуют критерии, позволяющие производить сравнительный анализ художественных явлений, возникающих в рамках различных культурных пространств, принципы выявления их точек соприкосновения. По мнению Аддат-Вотлинг, практика компаративистских исследований должна основываться на историко-литературном фактическом материале, аргументированном обосновании правомерности проводимых сопоставлений. Резкую критику у нее вызывают работы, построенные на произвольных типологических схождениях, не подтвержденных документально. В качестве подобного примера она подвергает довольно резкой критике одну из работ, опубликованную в 1987 году[199], где автор весьма подробно на многих страницах стремится выявить сходные темы в творчестве Пруста и Достоевского. Однако Аддад-Вотлинг упрекает исследователя в отходе от историко-литературных принципов и фактов, поскольку он считает «само собой разумеющимся влияние Достоевского на Пруста» и не «утруждает себя доказательствами этого». Утверждение в качестве исходного момента подобного допущения исключает, по убеждению Аддат-Вотлинг, необходимость сравнения художественных форм двух литературных реальностей, хотя они во многом и различны по своей природе. С ее точки зрения, такая метода, «будучи крайне абстрактной, представляется, по сути, отрицанием сравнительного литературоведения»[200]. Отметим, что исследовательница не одинока в своем мнении. Такого же мнения придерживается и П.‐Л. Рей, который, в свою очередь, нелестно отзывается об этой книге, «где фигуры двух писателей и их произведения» подвергаются «оккультному рассмотрению» для доказательства существования «таинственного прусто-достоевского мира» (occultées au profit d’ un mysterieux monde «prousto-dostoievskien»)[201].

На примере работы Аддат-Вотлинг можно выявить еще одну любопытную тенденцию современного сравнительного литературоведения. Исследовательница считает важным принимать во внимание культурно-исторический контекст при сопоставлении Достоевского и Пруста, рассматривать их творчество во временной прогрессии, однако признает неперспективным в научном плане существовавшее изначально противопоставление писателей, которое сводилось к утверждениям: Пруст — предшественник и создатель современного романа, а Достоевский — продукт XIX века, писатель, которого не интересуют эстетические проблемы, и главное различие двух писателей в том, что в творчестве Пруста на первый план выступают проблемы искусства, поиск новых художественных форм, соответствующих авторскому замыслу, а у Достоевского — метафизические проблемы. Аддат-Вотлинг исходит из того, что, несмотря на многие различия в творчестве французского и русского писателей, у них существует сходство на уровне художественных форм, которое заслуживает первостепенного внимания и позволяет говорить о сродстве писателей. Пруст, по мнению автора, открывает у Достоевского не столько психологический закон (la loi psychologique), сколько художественный прием, секрет особой художественной техники (le secret d’ une technique)[202], с помощью которой русский писатель создает своих персонажей и который заимствуется автором «Поисков». В их художественных системах, по мысли Аддат-Вотлинг, объединяются живописная и театральная модели. Они обусловливают особую роль отдельных сцен-картин, представленных в движении, в сочетании с эпическим моментом — авторским повествованием, которое прерывает драматическую последовательность, порождая противоречивый образ, воспринимаемый через своего рода «иллюзию взгляда» (l’ illusion du regard) (29), — когда возникают различные ипостаси героев, создавая рецептивное движение, в котором меняются и взгляд, и видимые объекты, оставаясь при этом не до конца проясненными. Так, например, создается образ Настасьи Филипповны, которая похожа на Альбертину своей непредсказуемостью и загадочностью.

В ходе сопоставления творчества Пруста и Достоевского выявляется еще одна тенденция в современной компаративистике. Исходя из важности внимания к тем сторонам художественной системы, которые оказываются сходными, Аддат-Вотлинг говорит о необходимости «двойной перспективы»: выявления не только влияния на Пруста Достоевского, но и того, что интересует прежде всего Пруста у Достоевского, каков его вклад в трактовку творчества русского писателя. Следует особо подчеркнуть, что у истоков подобной методологии оказывается сам Пруст. Во втором томе «Поисков» («Под сенью девушек в цвету»), перечитывая одно из писем госпожи де Севинье, рассказчик замечает:

[…] я был в восхищении от того, что немного позднее назвал бы […] стороной Достоевского, в «Письмах госпожи де Севинье» ([…] je fus ravi par ce que j’eusse appelé un peu plus tard […] le côté Dostoïevski des Lettres de Madame de Sevigné)[203].

Для прояснения творческой позиции Пруста важен и уже упоминавшийся диалог Альбертины и Марселя, где героиня выслушивает рассуждения рассказчика о сходстве Достоевского и госпожи де Севинье:

Госпожа де Севинье, как и Эльстир, как и Достоевский, вместо того чтобы в своем рассказе придерживаться законов логики, то есть начинать с повода, сначала показывает следствие, создает ошеломляющее нас неверное представление. Так Достоевский показывает своих персонажей, их действия не менее обманчивы, чем эффекты Эльстира, у которого море как будто бы в небе. Впоследствии мы, к крайнему своему изумлению, узнаем, что этот неискренний человек очень хороший, или наоборот[204].

Важно, что при сопоставлении Прустом французской писательницы и Достоевского[205] возникает та же временная инверсия: «C’est comme le côté Dostoïevsky de Mme Sevigné»[206] («Это своего рода сторона Достоевского у госпожи де Севинье»). К сожалению, перевод в русском издании искажает истинное значение фразы: «Это у Достоевского от госпожи де Севинье»[207].

Основываясь на этой сцене, которая часто оказывается в поле зрения исследователей[208], Аддат-Вотлинг пишет:

Но если Пруст использует Достоевского, чтобы объяснить мадам де Севинье, компаративист должен в свою очередь исследовать в одинаковой степени как «сторону Достоевского у Пруста», так и «сторону Пруста у Достоевского» (Mais si Proust utilise Dostoïevski pour eclairer Mme de Sevigné, le comparatist doit rechercher à son tour le «côté Dostoïevski de Proust» au meme titre que le «côté Proust de Dostoïevski»)[209].

Наряду с традиционным подходом сравнительного литературоведения, таким образом, весьма важной оказывается и методология, которую можно обозначить термином «реверсивная компаративистика». Она предполагает «компаративистскую инверсию» и, действуя в «обратном направлении», исходит не из поиска предшествующих, прецедентных художественных явлений, повлиявших на анализируемые произведения, а, напротив, интерпретирует тексты в контексте более поздних художественных явлений, реализуя компаративистскую практику в едином интертекстуальном пространстве, что позволяет вопреки хронологическому принципу последовательности выявить «глубокие аналогии, которые не сможет объяснить никакое влияние»[210].

В конечном счете проявление «реверсивной компаративистики», которую, памятуя об особенно напряженном восприятии французским писателем слова «инверсия», можно назвать также «инверсивной», мы находим у многих французских исследователей творчества Достоевского, пытающихся включить его в национальный культурный контекст. Так, пример «реверсивной компаративистики» мы находим у Рене Жирара, который, сопоставляя творчество двух писателей, вписывает их в рамки своей концепции романтического и романического видения. Их творчество, по мысли исследователя, несмотря на различия, разоблачают механизм «миметического желания», которое заключается в подсознательном подражании, неосознанном желании быть похожим на Другого. Это желание может варьироваться от обожания до ревности и ненависти. Пруст, по мнению Жирара, разоблачительно иллюстрирует это на примере двух светских кланов — салонов Германтов и Вердюренов, а Достоевский — прежде всего в «Бесах» на примере поколений отцов и детей. Сопоставление с Достоевским необходимо Жирару для уточнения места Пруста в литературном процессе. Вместе с тем он замечает:

Мы видели, что в «подпольных» областях своего творчества Пруст прибегает к решениям Достоевского, — и увидим, что в менее «подпольных» областях своего Достоевский прибегает к решениям Пруста[211].

Таким образом, наряду с рассмотрением влияния Достоевского на Пруста, по убеждению Жирара, вполне возможно говорить о том, что «уместно было бы обозначить как „прустовский откос“ творчества Достоевского»[212]. Для Жирара важна не диахроническая последовательность в литературном процессе, а взаимное взаимодействие элементов единого интертекстуального пространства в момент, совпадающий со временем его восприятия.

Безусловно, во всех отмеченных работах, как и во многих других, присутствуют интересные наблюдения. Вместе с тем в них часто проявляется одна из основных проблем в сопоставлении творчества Пруста и Достоевского. Сложность этой компаративистской операции заключается в том, что при ее решении следует учитывать многослойное соотношение творческих и идейных позиций Достоевского, Пруста и того, кто их сопоставляет. Приоритет здесь, бесспорно, за позицией Пруста. От того, насколько она учитывается, насколько далеко уходит от нее исследователь, зависит успех сопоставления. При этом важно сознавать, что отдельные, как кажется на первый взгляд, разрозненные высказывания Пруста о русском писателе, разбросанные по разным текстам, имеют общую концептуальную основу, точно так же, как все его художественное творчество, начиная с ранних текстов сборника «Утехи и дни», имеет единое мировоззренческое основание.

Сам Пруст всегда очень бережно и осторожно относился к трактовке творчества Достоевского. В «Пленнице» автор заявляет: «Меня раздражает торжественная манера, в какой говорят и пишут о Достоевском»; добавляя, что сам плохо знает его творчество[213]. По этой причине он отказал в свое время Ж. Ривьеру, который просил его написать о Достоевском для журнала «Новое французское обозрение». Однако при всем том Пруст чувствовал Достоевского лучше многих.

Кажущаяся незначительность приведенных ранее примеров, иллюстрирующих понятие «новая красота» у Достоевского, обманчива. Прустовское понимание художественного наследия русского писателя основывается на его представлениях о сущности и о смысле творчества. В полной мере значение слов «новая красота» по отношению к произведениям Достоевского раскрывается в контексте рассуждений Пруста об искусстве. Один из признаков истинного искусства для него — это своеобразный изоморфизм на уровне композиции, проявляющийся в повторяемости фрагментов, персонажей, образов, деталей. «Великие писатели, — говорит Пруст, — создавали всегда только одно произведение или, вернее, преломляли в различной среде одну и ту же красоту, которую они вносили в мир»[214]. Так, Вагнер, создав на основании одного фрагмента оперную тетралогию, должен был испытать восторг, подобный тому, который, очевидно, охватил Бальзака, когда тот понял, что «его книги станут еще прекраснее, если их объединить в один цикл, где персонажи будут появляться снова и снова»[215]. Этот восторг Пруст объясняет тем, что речь в данном случае идет о единстве, которое родилось «по вдохновению, а не по искусственному требованию определенного тезиса»[216]. Воплощением такого рода творческого порыва в романе Пруста становятся однотипные музыкальные фразы его персонажа — композитора Вентейля, которые автор сравнивает с «геометрией каменотеса»[217] в романах Т. Гарди, проявляющейся через повторение описаний каменных глыб, с «ощущением высоты» у Стендаля, «связанным с духовной жизнью»[218] и реализующимся через повторение сходных образов: «возвышенности, где Жюльен Сорель находится в заключении; башни, наверху которой заперт Фабриций; колокольни, где аббат Бланес занимается астрологией и откуда Фабрицию открывается чудный вид»[219].

Во всех указанных случаях Пруст говорит об изоморфности искусства истинного художника, обусловленной причинами особого рода. Назойливое повторение внешне дискретно расположенных фрагментов, деталей для Пруста — свидетельство наличия глубинного жизненного тока, отличающегося постоянством и связанного с бытием «внутреннего я» художника. Важно, что проявление его, однако, постоянно «прерывается» вторжением «внешнего» существования, приобретает форму «intermittences du Coeur». Настойчиво снова и снова возникающие фрагменты одной художественной системы — знаки, которые указывают на присутствие этой внутренней реальности, имплицитно выводят нас к ней.

«У Достоевского, — пишет Пруст, — я нахожу неимоверно глубокие колодцы, правда, в обособленных участках человеческой души.[…]»[220] (chez Dostoïevsky je trouve des puits excessivement profonds, mais sur quelques points isolés de l’ âme humaine[221]). Провалы в «неимоверно глубокие колодцы человеческой души», — глубины бытия, зияния, обнаруживающие глубинную первооснову существования, — вот чем привлекает Достоевский Пруста. Отсюда его интерес к метасюжетным, метаповествовательным моментам в творчестве русского писателя, внимание к деталям, фрагментам общего, через которые выказывает себя универсальное, вневременное (к «композиции», как это называет Пруст). Достоевский привлекает Пруста как автор, сознающий наличие внутреннего потока жизни, ощущающий так же, как и сам французский писатель, свою причастность к нему.

Рассуждения Пруста носят интермедиальный характер. «Перебои бытия» могут проявляться в разных искусствах, различными способами. Поэтому в единый ряд ставятся писатели, художники и музыканты. Возвращаясь к упоминанию Прустом творчества Рембрандта, которое встречается в работе Маччио, отметим, что оно как раз идет вслед за словами о «глубоких колодцах». Как известно, Рембрандт нарушает привычные каноны, отвергая, прежде всего, статику портрета. Люди у него даны в движении — из темного общего фона они двигаются к светлому плану. Кроме того, он изображает «необязательных», странных героев. Пруст ценит Достоевского за то же движение персонажей от темного жизненного основания к его прояснению, даже если это не вполне удается. Собственно, Пруст здесь накладывает на Достоевского сетку собственных представлений о творчестве (которые затем использует в своих рассуждениях Маччио).

Возвращаясь к феномену «инверсионной компаративистики», отметим, что, нарушая традиционный хронологический сопоставительный принцип, Пруст развивает свою излюбленную идею о существовании единого художественного гения, проявляющегося в разных творцах. Он подчеркивает его вечный вневременной характер. В работе «Против Сент-Бёва» автор представляет собирательный образ великого поэта, который, по его мнению,

в сущности испокон веков один, и чья прерывистая, но столь же долгая, как у человечества, жизнь в этом веке обрела свои жестокие и мучительные часы, которые мы называем: жизнь Бодлера, часы его труда и просветленности; которые мы называем: жизнь Гюго.

В этот же ряд Пруст ставит Жерара, Жамма, Шатобриана, Бальзака, Расина, Паскаля, Рёскина, Метерлинка. Несмотря на разнообразие, уверен он, их голоса, слагаются

в стройный «единый, как тень и свет», хор, они могли бы понять друг друга, если бы составные этого единства знали друг друга, их голоса «перекликаются» в наших сердцах, вобравших их в себя и узнающих себя в них[222].

Важно, что в приведенном отрывке Пруст использует слова из бодлеровских «Соответствий», которые в оригинале звучат следующим образом: «une ténébreuse et profonde unité» — голоса сливаются в рамках «смутного и глубокого единства», единого жизненного основания, где действует принцип соответствий.

Таким образом «сторона Пруста», также как и «сторона Достоевского», может в той или иной мере присутствовать у многих писателей. «Сторона Достоевского госпожи де Севинье», как мы видели, породила «сторону Достоевского у Пруста» или, скорее, следуя прустовской логике, «сторону Пруста Достоевского». Но не следует сбрасывать со счетов и другую проблему: перед исследователем темы «Пруст — Достоевский» в качестве одной из главных задач оказывается преодоление «своей стороны» в пользу «стороны Пруста» в творчестве Достоевского, то есть осуществление свободного от субъективистского произвола корректного и доказательного компаративистского сопоставления.

Глава третья

ДЕМОН МАЛЬРО[223]

Сопоставление творчества Мальро с произведениями Достоевского бесспорно позволяет представить новые стороны в многоплановой фигуре французского писателя. Впрочем, в силу особенностей метода «инверсивной компаративистики» это сравнение проявляет и новые грани творчества русского автора. Мальро не оставил нам целостного систематизированного текста, специально посвященного Достоевскому. Однако имя Достоевского и упоминание его произведений постоянно встречаются у него как в романах, так и в теоретическо-эстетических и мемуарных работах. Подобная рекуррентность дает основание говорить об особой роли Достоевского в судьбе Мальро, но и предоставляет повод для многочисленных спекуляций.

Попытки сопоставления его творчества с произведениями Достоевского во французской компаративистике предпринимались уже не раз. Вместе с тем, выявляя точки соприкосновения и расхождения в творческом наследии двух писателей, исследователи, как правило, или основывали свой анализ на отдельных произведениях[224], или сосредотачивались на рассмотрении ограниченного круга проблем. Так, например, для А. Лорана имена Достоевского и Троцкого становятся поводом для изучения интереса Мальро к действительности русской духовной и политической жизни[225]. В работе Р. Иати наряду с влиянием на Мальро произведений Достоевского изучается роль ницшеанских идей в его творчестве[226]. Г. Пикон, сравнивая структуру художественных систем Достоевского и Мальро, стремится выделить моменты, определяющие их мироощущение, и отмечает значительное, с его точки зрения, различие, существующее между ними, — агностицизм Мальро и христианство Достоевского. На этом основании он делает вывод, что «несмотря на восхищение и даже ностальгию» Мальро по отношению к Достоевскому, «дистанция между ними не может быть преодолена»[227]. Ж. Монтальбетти, выявляя общие моменты как в биографии, так и в творчестве двух писателей, рассматривает участие идей Достоевского в «религии смерти» Мальро[228].

Особое место в ряду работ, посвященных рассматриваемой теме, занимают исследования Сильви Овлетт, которая занимается сравнительным изучением творчества Достоевского и Мальро на протяжении длительного периода, результатом чего стала серия публикаций, где сопоставляется писательское наследие этих писателей[229]. Ей принадлежит перевод с немецкого языка не публиковавшихся ранее во Франции материалов, подготовленных Мальро к коллоквиуму «Мы и Достоевский» («Wir und Dostojewskij»), организованного в 1971 году в Германии его другом, писателем М. Шпербером[230]. Кроме того, Овлетт подготовила для французского читателя комментированное издание своего перевода «Записок из подполья»[231]. Результатом проделанной работы стала книга «Достоевский — демон Мальро», появившаяся в 2015 году[232]. Эта книга, которая написана на материале докторской диссертации, защищенной С. Овлетт в 2002 году, бесспорно, является важным этапом в исследовании проблемы, поскольку ее автор стремится к обобщению и систематизации всех аспектов, касающихся связей, объединяющих творчество Достоевского и Мальро. В исследовании Овлетт Мальро предстает в трех ипостасях: Мальро-читатель, Мальро — критик и теоретик литературы и Мальро-писатель. Во всех случаях исследовательницу интересует прежде всего участие и роль идей Достоевского в формировании творческой личности французского литератора. Соответственно, книга состоит из трех обширных частей: «Метаморфозы Достоевского» («Les metamorphoses de Dostoïevski»), «Мальро — теоретик творчества Достоевского» («Malraux, théoricien de la littérature dostoïevskienne»), «Демоническая интертекстуальность» («Une intertextualité démonique»).

В работе Овлетт представлено подробное и основательное исследование знакомства Мальро с творчеством Достоевского и с трудами французских писателей и литературоведов, посвященных русскому автору. Проблема восприятия Достоевского во Франции была уже основательно разработана во французской науке и до Овлетт, что значительно облегчает ее задачу[233]. Опираясь на работы предшественников, прежде всего на диссертацию Ж.‐Л. Бакеса, Овлетт дает весьма основательный обзор роли работ М. де Вогюэ, А. Сюареса, Э. Фора, А. Жида, М. Пруста. Л. Шестова и других в формировании взглядов Мальро на Достоевского

Изучая статус Мальро — читателя Достоевского, по мысли автора, можно понять, в какой степени открытие Достоевского является определяющим для его размышлений о литературе и для его романного творчества. Овлетт показывает, как Мальро постепенно преодолевает первоначальные, ставшие «иконическими» (первая глава этой части книги называется «Последовательное разрушение икон: 1886–1930» [ «La destruction progressive des icônes: 1886–1930»]) во Франции представления о русском писателе, который воспринимался часто как выразитель русского болезненного, мистического духа.

По убеждению Овлетт, Мальро одним из первых среди французских комментаторов творчества Достоевского отходит от преимущественно психолого-биографической трактовки творчества Достоевского и пытается освободиться из-под власти идей русского мыслителя, стараясь переосмыслить их в соответствии со своим мироощущением, адаптировать их к своему миропониманию. Его интересуют прежде всего эстетика русского писателя и структурные особенности его произведений.

Овлетт подробно показывает процесс постижения Мальро произведений Достоевского и его эволюцию, начиная с ранних лет французского писателя (1901–1918), через основные этапы его жизни: открытие «новых ценностей» в 1918–1923 годы, период индокитайской авантюры (1923–1926), время написания им первых романов (1926–1933), контакты с советской действительностью и советской культурой, встречи с ее представителями, участие в первом съезде Союза писателей СССР (1934), испанские события 1930‐х, участие в Сопротивлении, политическая и культурная послевоенная деятельность.

Многочисленные теоретические работы Мальро («Искушение Запада», «Демон Абсолюта», «Голоса безмолвия», «Бренный человек и литература», «Метаморфозы богов», «Антимемуары» и другие), которые появляются в эти периоды, считает исследователь, — результат размышлений, превращающих Мальро-читателя в «производителя» текстов. Здесь возникает основная мысль, которая лейтмотивом проходит через всю книгу Овлетт: хотя Мальро пытается преодолеть влияние на него идей русского писателя, на протяжении всей творческой жизни он ощущает непреодолимую тягу к ним, снова и снова возвращаясь к произведениям Достоевского, испытывая его своего рода демоническое воздействие. Овлетт приводит слова Мальро из эссе «Бренный человек и литература» («L’ Homme précaire et la littérature», 1977): «великий русский роман — это европейский роман, увиденный через смерть»[234]. Это суждение, без сомнения, в огромной степени обязано своим появлением знакомству Мальро с сочинениями русского писателя. Овлетт подробно рассматривает влияние Достоевского на становление литературно-теоретических взглядов Мальро. По ее мысли, Мальро особо выделяет те черты творчества русского писателя, которые помогают ему выстроить свою теорию литературы и воплотить ее в собственных художественных произведениях. В этой связи Овлетт, обращаясь ко всему комплексу текстов Мальро и подвергая их скрупулезному анализу, отслеживает и систематизирует высказывания Мальро, посвященные Достоевскому, с тем чтобы выявить единую логику понимания им творчества русского писателя.

Среди факторов, повлиявших, по убеждению Мальро, на становление Достоевского-писателя, исследовательница называет в первую очередь такие эпизоды биографии, как испытание инсценировкой казни и пребывание на каторге. Она обращает внимание на то, что Мальро неоднократно говорил о своем особом отношении к «трем великим романам», рассказывающим об «отвоевании мира» теми, кто вышел из ада, — к «Дон Кихоту», «Идиоту» и «Робинзону Крузо». Все они были созданы людьми, пережившими одиночество, унижение, утрату свободы и угрозу смерти: один был написан рабом Сервантесом, другой — каторжником Достоевским, третий — приговоренным к позорному столбу Дефо. Овлетт напоминает в этой связи об истории, рассказанной самим Мальро (впрочем, так и не подтвержденной документально, поэтому, вполне возможно, представляющей собой миф, созданный им самим): в свое время он испытал то же, что и Достоевский — в 1944 году в тулузской тюрьме Сен-Мишель он переживает инсценировку его расстрела фашистами.

Для Овлетт важно, что указанные факты биографии Достоевского Мальро воспринимает иначе, чем такие его предшественники, как Э. Форе и А. Сюарес, которые выступают с «детерминисткими» утверждениями, считая, что именно эти события породили гений русского романиста:

По мнению Мальро, не каторга определяет жизнь Достоевского, напротив, его жизнь придает смысл этому опыту. Каторга — часть его судьбы и его творчества, поскольку именно здесь кристаллизуются его разрозненные идеи об унижении, смерти, братстве и искуплении (68).

В подтверждение Овлетт приводит тот факт, что роман «Бедные люди» (1846), в котором основные представления о судьбе человеческой у Достоевского уже присутствуют, написан до его осуждения и каторги.

Взгляды русского писателя, считает Овлетт, весьма противоречивы: Достоевский — «славянофил, не отделяющий церковь от государства, поэтому он не может его критиковать, не нанося ущерба церкви, в которой видит спасение Руси» (68–69). Он не может не видеть несправедливости в обществе, однако при этом не верит в революцию. Достоевский, по мысли Овлетт, — «не идеолог: он наполняет свои романы противоречиями», которые «распределяет между персонажами», постоянно заставляя их вести между собой диалоги, сталкивая их в полемике (69). В этой связи Овлетт посвящает отдельную главу книги героям Достоевского и их восприятию со стороны Мальро. Она рассматривает персонажей различных произведений русского писателя, объединяя их единой логикой, показывая отношение к ним французского писателя. Все герои Достоевского, считает Овлетт, даже самые незначительные, буффонные, нелепые или трагические, и святые, и проститутки, образуют единую художественную структуру — воплощение рефлексивной диалектики Достоевского. Первоначально Мальро из всех персонажей Достоевского отдает предпочтение Ивану Карамазову, который, с его точки зрения, более других погружен в проблему трансцендентального. Его мироощущение для Мальро укладывается в две формулы, которые он многократно приводит в своих работах. Первая — мысль Ивана о вседозволенности как следствии отсутствия Бога, и вторая — слова, в которых Иван отказывается от «входного билета» в высшую гармонию вечного царства ценой страдания невинного ребенка (74). Эти два постулата обозначили для Мальро суть «удела человеческого», что проявилось и в его романах. Ответ Достоевского на вопросы, затрагивающие суть человеческого существования, для Мальро, — реакция на попытку их решения в рамках рационалистического мышления, примером которого для него является Вольтер. Рассуждая об этом в эссе «Бренный человек и литература», Мальро считает, что Достоевский гораздо ближе к Паскалю, для которого трагедия человека заключается в том, что в нем сосуществуют звериное и ангельское начала, а главное его достоинство заключается в том, что он способен осознавать это.

Мальро не принимает трактовку Э. Фора, который пишет о фатализме Достоевского, маскирующего свои сомнения под верой. С его точки зрения, точнее говорить об их сосуществовании, об их «таинственном соперничестве» (75). В интервью Ф. Гроверу Мальро замечал, что для Достоевского присутствие зла в мире — великая загадка. Объясняя свою позицию по этому поводу, Мальро уточнял, что суждение Достоевского — «точка зрения христианина», он же выступает как агностик. Для него «любой акт героизма, любые проявления любви — такая же великая тайна, как зло» (77). Мальро переносит проблему в плоскость истории, которая постоянно обращает нас к реальности зла такими фактами, как мировые войны, Холокост, Хиросима. В конце жизни Мальро, отмечает Овлетт, перемещает основное внимание на другие персонажи «Карамазовых», прежде всего на Митю Карамазова, который совмещает в себе противоположные стороны человеческой природы.

Обратившись одним из первых к рассмотрению структурного своеобразия произведений Достоевского, Мальро затем сумел использовать этот опыт в своей писательской деятельности. Овлетт отмечает, что французский литератор подходит к идее полифонизма у Достоевского, которую он будет воплощать в своих романах. Таким образом он предвосхищает, по мысли автора, более поздние работы о Достоевском: «Исследования Бахтина и Катто подтверждают восприятие особенностей композиции у Достоевского, присущее Мальро» (134).

Главное, что находит Мальро у Достоевского, считает Овлетт, — это отказ от привычных романных форм, пересмотр традиционных принципов повествования и роли повествователя. Важнейшей в этой части работы становится мысль о том, что Мальро в качестве одной из главных особенностей творческого метода Достоевского видит особую роль сцен в его произведениях, ибо именно обстоятельства определяют у него характер и поведение действующих лиц, а не наоборот. Отсюда их непредсказуемость и сложность. Все дело в том, что романы Достоевского — своеобразные конструкции, заданные концепцией: «идеи порождают темы, диалоги, персонажей, казалось бы несвязное развитие сюжета», затем эти идеи подвергаются проверке в различных ситуациях, и все это «обретает свою легитимность в общей полноте романа» (136). По убеждению автора исследования, публикация в 1933 году во Франции подготовительных материалов к «Идиоту» подтверждает наблюдения Мальро над писательским методом Достоевского. В этой связи Овлетт неоднократно приводит слова Мальро о том, что по первоначальному замыслу Достоевского убийцей должен быть не Рогожин, а Мышкин. Это замечание французского писателя она находит, например, в «Голосах безмолвия» («Les Voix du silence», 1951):

В первом черновом наброске «Идиота» убийцей является не Рогожин, а князь. Затем характер персонажа будет основательно изменен, интрига тоже, но ни сама сцена, ни ее значение не изменятся: для Достоевского не важно, ударять ли камнем по огниву или наоборот, если в результате получается одинаковая искра (143).

Правда, стоит отметить, что при этом ни Мальро, ни Овлетт не уточняют, что в тот момент в планах романа Рогожин еще не присутствует.

Плохой роман для Мальро — тот, в котором отсутствуют «изначальная перспектива, композиция, ритм и где забыт диалог как привилегированная форма мизансцены» (133). Все эти недостатки Мальро находит, например, у Т. Э. Лоуренса (Аравийского) в его книге «Семь столпов мудрости».

По мысли Овлетт, эстетическая концепция Мальро во многом определена тем, что изначально на становление его мировоззрения повлияло чтение в шестнадцатилетнем возрасте трудов Ницше. Оно предшествовало знакомству с произведениями Достоевского, первым из которых был роман «Униженные и оскорбленные». Однако философскому постижению жизни Мальро предпочитал ее художественное освоение, поэтому романный мир Достоевского ему был ближе. Его понимание, шедшее через критическое освоение трудов предшественников, во многом определяется широтой культурных ориентиров Мальро — его интересом к кинематографу, живописи. В этой связи Овлетт посвящает специальные главы «кинематографическому письму» и живописным приемам у Мальро, находя сходные моменты и у Достоевского.

Мальро уверен в том, что у каждого писателя, точно так же, как у любого художника, есть своя «палитра» (la palette): «интрига, персонажи, конфликты, размышления, атмосфера соединяются воедино, как краски на картине» (169). Опираясь на мысль Мальро, Овлетт говорит о «живописном письме (l’ écriture picturale) Достоевского»: в палитре «Бесов», например, преобладают красный и черный цвета (красный галстук Степана Трофимовича, контраст черных волос и красных губ Ставрогина, черный оттенок ночного неба, траурные одежды Варвары и т. д.).

Развивая мысль о своеобразии структурных особенностей произведений французского и русского писателей, Овлетт обращает внимание на характер присутствующих в них сцен и принципы их соединения. В своих романах и критике Мальро, считает Овлетт, «оказывается чувствительным к сценам, где взгляд героя на вселенную, окружающую его, может дать гораздо больше, чем любая внутренняя речь или комментарий рассказчика» (178). В связи с этим исследовательница отмечает, что французская критика часто обращала внимание на присутствие кинематографических приемов в его произведениях, таких как прерывистый, дискретный характер повествования, нарушающий логическую последовательность, монтажное совмещение сцен, переход от повествования к диалогу, смена внутренних и внешних планов. Однако, подчеркивает она, сам Мальро высказывал идею о том, что подобные приемы появились в литературе раньше, чем в кино.

Классической в этом плане Мальро считает русскую литературу, а хрестоматийным примером — сцену с раненым князем Андреем на поле Аустерлица в «Войне и мире» Толстого. Не менее показательным для него в этом плане является и творчество Достоевского. Обращая внимание на последовательность сцен и на их содержательную наполненность в его произведениях, Мальро находит в них такие «кинематографические» приемы, как эллипсис в повествовании, отсутствие «логической непрерывности» в переходе от одного эпизода к другому и связанные с ними приемы «наплыва» и «монтажа с наложением». Психологический анализ часто отвергается Достоевским в пользу жестов и эллиптической речи. Рассматривая эту проблему, Овлетт говорит, что, проясняя суть решающего момента в жизни персонажей, Достоевский «заменяет любое логическое объяснение взглядом, связующим человека со вселенной» (179). В качестве примера она приводит последовательность финальных сцен романа «Преступление и наказание»: описание болезни Раскольникова и его пребывание в каторжном лазарете — момент, когда он еще не пришел к мысли об искуплении и не освободился от комплекса наполеоновских идей, сменяется сценой созерцания величественной пустынной реки и необозримой степи, в которой живут свободные кочевники, совсем не похожие на обычных людей, поскольку время для них словно бы остановилось на веках библейского Авраама. Все это производит радикальную трансформацию в душе героя. Затем следует сцена встречи с Соней, в которой Раскольников, плача, припадает к ее коленям, испытывая чувство любви и не осознавая этого. Автор не показывает, что в данный момент происходит в сознании и на душе героя, об этом можно судить только по его жестам. Затем через повествовательный эллипсис рассказчик переходит к заключению, заявляя о начале новой истории и завершении старой. Нечто подобное Овлетт находит в одной из сцен романа «Надежда» («L’ Espoir», 1937) Мальро, где летчики, которым угрожает опасность, созерцают «безразличие облаков». Автор отказывается погружать читателя в размышления героев, вместо них «говорит сама жизнь»: «Молчание созерцания приобретает метафизическую функцию: оно отсылает к загадке человека во вселенной» (180). По убеждению Мальро, для раскрытия внутреннего состояния героя помимо погружения в его размышления в распоряжении романиста есть другое сильное художественное средство — возможность связать решающий момент в жизни персонажа с бытийным пространством, которое его окружает, с космосом. «Подобная „сцена“, — уточняет Овлетт, — действует через внушение, показывая вместо того, чтобы объяснять, замещает часть повествования и имеет ту же функцию, что и эллипсис» (180).

Развивая тему «кинематографичности» текстов Мальро и Достоевского, Овлетт приводит примеры приема «наплыва» (le fondu enchaîné), который используется в них для соединения двух сцен на основе одного образа или звука, чтобы сделать переход между ними более гибким и создать впечатление симультанности. Так, в «Бесах» рассказчик переходит от описания событий, разворачивающихся вокруг Марии Лебядкиной в доме у Ставрогиных, к сцене, в которой появляется только что приехавший Петр Верховенский, и далее следует рассказ об истории взаимоотношений Николая Ставрогина и «хромоножки». Повествователю кажется, что фраза Петра, «начатая в соседней зале, заканчивается в гостиной» (183). В одном из эпизодов романа Мальро «Удел человеческий» автор показывает, как два его персонажа — Феррал и Валери — засыпают в тиши, которую неожиданно прерывает стрельба, возникающая вокруг бронепоезда, а в следующей сцене он представляет нам, как за тем же бронепоездом наблюдает из магазина часов другой его герой — Кио. Связующее звено в обоих случаях одинаково: у Мальро это звук выстрелов, который «материализуется в образе», у Достоевского — голос Петра Верховенского, который через некоторое время оформляется как персонаж, предстающий перед Варварой Петровной и ее друзьями (183). В качестве примера другого приема, позволяющего говорить о сходстве текстов Достоевского и Мальро с языком кино, — «наложения» (la surimpression) — Овлетт приводит сцену из романа «Идиот», в которой сон Ипполита предвещает реальность встречи с Рогожиным, и эпизод из «Завоевателей», где рассказчик комментирует полицейское донесение о Гарине, сопоставляя его со своим мнением. Возникающие образы накладываются друг на друга, вступая в противоречие (183).

Овлетт утверждает, что сопоставление с такими видами искусства, как живопись и кино, позволяет Мальро лучше понять специфику романов Достоевского (149). Еще одна мысль Мальро, часто повторяемая им в разных текстах, которую выделяет Овлетт, — сходство романов Достоевского с пьесами Шекспира. Мальро сравнивает Ставрогина с шекспировским Генрихом V, Раскольникова — с Гамлетом. Мальро соглашается с мнением Горького, для которого «Достоевский — самый великий поэт после Шекспира», а в сцене из «Идиота» ему слышится «эхо „Макбета“» (149). Их произведения — продолжение традиций античной трагедии. Рассуждения о киноязыке также рождает у Мальро ассоциации с Шекспиром: «то, что связывает кино и роман, — это драма». Творчество Достоевского и Шекспира объединяет сценический динамизм, резкая смена планов, порождающая разрывы, обладающие важным смысловым значением. Мальро в кино интересует «возможность художественными средствами связывать человека с миром (в космическом плане) иными художественными средствами, нежели язык. Эта связь устанавливается в шекспировской драме через лиризм, в романе — посредством внедрения в повествование описаний внешней по отношению к персонажу реальности» (177), в результате чего возникают эллиптические конструкции. Овлетт приводит слова Мальро, присутствующие в материалах к коллоквиуму Шпербера, в которых он вновь обращается к сравнению Достоевского и Шекспира Горьким, вспоминающим финал «Братьев Карамазовых», где Дмитрий разговаривает с бывшей невестой Катей, и та внезапно замолкает, потому что видит, как входит Грушенька. Для Мальро «это удивительный кинематографический эффект. Хотя такой резкий маневр, в манере Шекспира, может показаться банальным, точность его воздействия все же вызывает восхищение» (182).

Масштабность и основательность исследования Овлетт выражаются как в широком спектре поставленных проблем, так и в стремлении совместить рассмотрение глобальных вопросов с анализом более частных мотивов и деталей, общих для обоих писателей (устойчивые «схемы», мотивы, образы «порога», «сеней» и т. д.); используя знание языка, автор пытается в соответствии с логикой своего исследования трактовать этимологию некоторых русских имен (правда, не всегда убедительно: так, например, фамилию Ракитин она связывает почему-то со словом «рак»).

Обозревая все творчество Мальро, Овлетт последовательно и методично выявляет в его художественных произведениях следы присутствия Достоевского, в результате чего возникает своеобразное интертекстуальное пространство, которое включает в себя сходные мотивы, ситуации, персонажи, детали, позволяющие говорить о перекличке произведений Мальро и Достоевского. Хотя многие из этих сопоставлений уже присутствовали в работах других исследователей, Овлетт дает им новую трактовку, вписывая в общий контекст книги, объясняя сходство общими эстетическими взглядами на литературу французского и русского авторов и вместе с тем постоянно подчеркивая идеологические расхождения. И того и другого волнуют больше других «проклятые вопросы бытия», но решаются они по-разному: у Достоевского это путь противостояния смерти и Злу через страдание — к Христу как единственной правде; у Мальро — преодоление абсурда существования через противоборство социальному Злу и страдание, выводящее к революции, бунту.

Перекличку текстов Мальро и Достоевского Овлетт отмечает с самых ранних произведений французского писателя: тему дьявола в «Дневнике игры в резню пожарного» («Journal d’ un pompier du jeu de massacre», 1921) связывает с образом Ивана Карамазова, противопоставление восточной и западной культур, присутствующее в «Искушении Запада» («La Tantation del’ Occident», 1926), видит во многих произведениях Достоевского; мотив «преступления и наказания» играет важную роль в «Королевской дороге» («La Voie royale», 1930) и в «Уделе человеческом» («La Condition humaine», 1933). Темы тюремного заключения и каторги, присутствующие в произведениях русского писателя, Овлетт находит в романе «Годы презрения» («Le Temps du mépris», 1935), но, по ее мнению, принципиально отличает произведение Мальро от мира романов Достоевского обращение французского автора к социально-политической проблематике. То же наблюдается и в романе «Надежда», в нем также есть повод для сопоставления — проповедь монаха Кольядо об Иисусе Христе в произведении Мальро и речь великого инквизитора из «Братьев Карамазовых». Однако эпичность романа Мальро и тема народа в нем далеки от мира Достоевского, а Мальро, как считает автор, именно здесь находит свой голос. Овлетт выявляет и другие связи двух писателей на уровне их героев: Кириллов и Раскольников вызывают у нее ассоциацию с Ченом из романа «Удел человеческий», задумывающим покушение на Чан Кайши, Шатов — с Катовым, которых объединяет не только неслучайное созвучие имен, но и сходные моменты биографии, их трагическая смерть, хотя исследовательница отмечает и существенное различие между ними: Катов, принимая мучения и смерть, вдохновляет сокамерников своим противостоянием судьбе, проявляя солидарность с ними, смерть же Шатова удручает своей безысходностью.

Порой Овлетт находит неожиданные совпадения в творчестве двух писателей на уровне, казалось бы, незначительных образов. Так, она обращает внимание на энтомологические метафоры и сопоставления с насекомыми — например, сравнение персонажей с пауком (Перкен в «Королевской дороге», Касснер из романа «Годы презрения», Раскольников у Достоевского) или мотив арахнофобии, присущий некоторым героям (Клод из «Королевской дороги», Ипполит из «Идиота»).

Размышления героя романа «Завоеватели» («Les Conquérants», 1928) Гарина, критикующего русских писателей за то, что они, не убив никого, создают образ страдающего убийцы, для которого мир почти не меняется, становятся для Овлетт поводом для размышления об эволюции восприятия творчества Достоевского у Мальро. Гарин, не желая быть измененным миром, намеревается сам его трансформировать. Подобно ему, автор «Завоевателей» преодолевает влияние Достоевского и хочет создать собственный художественный мир.

Особое значение для рассмотрения проблемы отношения Мальро к творчеству Достоевского, по убеждению Овлетт, занимает эссе «Демон абсолюта» («Le Démon de l’ absolu», 1946). Важно, что оно осталось незаконченным и было издано посмертно в первоначальном виде: автор не пересматривал и не правил его для публикации, поэтому в нем видна работа авторской мысли и отчетливее предстает роль Достоевского в формировании творческого метода французского писателя. В центре внимания Мальро находится уже упоминавшаяся книга Лоуренса Аравийского «Семь столпов мудрости», которую он воспринимает весьма критично. Мальро уверен, что модель романов Достоевского помогла бы автору реализовать то, что он задумал, — осмыслить и подчинить себе процесс крушения иллюзий в его сознании, возникший в ходе его восточной авантюры, через создание произведения, выражающего его бунт против мира, в котором доминирует зло — победить «демонические силы через даймона (le daïmon) письма». Неудача Лоуренса связана с его попыткой следовать монологически-хронологическому изложению событий арабской авантюры, что мешает ему погрузиться в суть проблемы, не позволяет осознать ее, а главное — найти адекватные художественные средства для выражения его внутренней драмы, преодолеть разрушительные внутренние процессы — в отличие от русского писателя, который успешно решает подобные задачи через приемы драматизации, через создание сцен и диалогов персонажей, погружающих в стихию полемического и полифонического освоения проблем метафизического плана. Овлетт считает, что в эссе «Демон абсолюта» проявилась неудовлетворенность и самого автора своим текстом, поскольку оно осталось незаконченным. Однако размышления о Достоевском, о его художественной системе подвели его к «Антимемуарам» («Antimémoires», 1967), где он отходит от хронологического повествования, проявляя интерес к сценичности. «Демон абсолюта», таким образом, становится своеобразной матрицей для его последующих произведений.

Пытаясь определить суть своеобразного диалога-диспута Мальро с Достоевским, продолжавшегося на протяжении всего творческого пути французского писателя, Овлетт вводит понятие «демон», вынесенное в название работы. Уже само по себе для русского читателя оно в приложении к творчеству Достоевского может порождать массу вопросов и ассоциаций, учитывая, что в русском языке существует еще и слово «бес», чье семантическое поле существенно отличается от слова «демон», и принимая во внимание, что во Франции до сих пор существуют разные варианты переводов названия романа «Бесы», один из которых — «Les Démons». Видимо, сознавая это, автор книги уточняет смысл, который она вкладывает в подобное определение роли Достоевского в судьбе Мальро, и подчеркивает различие между «le démonique» (демоническим, ангельским) и «le démoniaque» (бесовским, одержимым). Демоническое (le démonique) — единственный соперник бесовского (le démoniaque), ибо оно одушевлено силой, которая порождает героев и творцов (59). Слово «демон» в данном случае приобретает особый смысл, автор вкладывает в него положительное значение (la valence positive, 58), вместе с тем, будучи близким к греческому «даймон», подчеркивает Овлетт, оно отсылает к понятию «судьба». Роль Достоевского в качестве демона французского писателя автор уточняет с помощью метафоры, которая возникает в эпиграфе, помещенном в начале книги и представляющем слова, принадлежащие Мальро: «Подобно тому, как перед акулой всегда плывут рыбы-пилоты, нашим взглядам предшествуют „взгляды-пилоты“, которые и рождают смысл» (11). «Будучи демоном Мальро, — считает Овлетт, — Достоевский предопределяет его место в качестве романиста и теоретика литературы; он предначертывает его судьбу» (Comme demon de Malraux, Dostoievski lui assigne sa place de romancier et de théoricien de la littérature; il le destine). В этом смысле, с точки зрения автора, его роль сближается с функциями «демона-хранителя (demon gardien)» (59).

Книга Овлетт, с одной стороны — попытка создания своеобразной творческой биографии Мальро через призму воздействия на него идей Достоевского, с другой — исследование, позволяющее понять место и роль русского писателя в литературном процессе Франции XX–XXI веков. Важно отметить, что голоса Овлетт и Мальро в рассматриваемой работе постоянно сливаются, порой сложно определить, где заканчивается мысль писателя и начинаются рассуждения исследовательницы его творчества. Обозревая творчество двух писателей, Овлетт замечает, что Мальро, ведя диалог с Достоевским на протяжении всего своего творчества, не оставлял мысли написать специальный труд о Достоевском, и по сути все его обращения к творчеству русского писателя можно рассматривать как своеобразный набросок такой книги. Овлетт в определенной степени продолжает и завершает эту работу, отбирая из его текстов многочисленные высказывания о русском писателе, объединяя их логикой своих размышлений и наблюдений, что опять-таки дает повод говорить как о прочтении произведений Мальро через Достоевского, так и текстов Достоевского через Мальро.

Глава четвертая

ПОДПОЛЬНЫЕ ПОДОЗРЕНИЯ САРРОТ[235]

Натали Саррот — и как писатель, и как теоретик литературы — внесла существенный вклад в историю французских интерпретаций наследия Достоевского, спровоцировав тем самым сопоставления собственного творчества с произведениями русского автора. Р. Жан в статье «Достоевский и Натали Саррот»[236] считает главной заслугой Саррот то, что она сумела устранить разрыв в литературном процессе, о котором заговорили в связи с экзистенциализмом и американской литературой, и соединить классическую традицию в лице Достоевского с модернизмом, имея в виду прежде всего Кафку. Писательница делает это согласно своим убеждениям, что в основе психологических процессов лежат «подспудные движения» (mouvements sous-jacents), которые присущи всем людям и которые она называет тропизмами. Жан также идет по пути реверсивной компаративистики. Он на основе текста Саррот не только говорит о влиянии Достоевского на Кафку (желание контакта у русского писателя, которое обнаруживается и у Кафки), но и применяет компаративисткую инверсию: находит у Достоевского «сторону Кафки», говоря о герое «Записок из подполья», который ощущает себя перед Зверковым насекомым, мухой.

В книге И. Пулен «Письмо боли. Достоевский, Саррот, Набоков», предисловие к которой написала известная исследовательница Аддат-Вотлинг, уже сама постановка проблемы предполагает возможность и необходимость «реверсивной компаративистики». Автор исследования пытается найти в творчестве Н. Саррот, В. Набокова и Ф. Достоевского общее основание[237]. По ее мнению, единым объединяющим столь разных писателей началом оказывается феномен боли. Применяя междисциплинарный подход, рассматривая точки зрения на боль в медицине, психологии, социологии, философии, литературе, она пытается найти связь между физической болью и болью психической, считая их своеобразным претекстом художественного произведения. На этом основании Пулен стремится обнаружить точки соприкосновения трех писателей, учитывая моменты их биографии, провоцирующие боль. Важной при этом оказывается связь между психосоматическими процессами и языком, способность лингвистическими средствами передать суть того, что называют болью. Эта задача, считает Пулен, подобна пазлу, собрать который нельзя лишь с помощью медицины. Здесь необходимо привлечение биологии, социологии, культурологии и других дисциплин, хотя и в этом случае остается много непонятного и необъяснимого. В этом контексте Пулен рассматривает спор между медиками и литераторами: для первых боль — болезненное проявление тела, нуждающегося в лечении, для вторых — неотъемлемое психосоматическое и моральное свойство человека, которое возвышает и очищает его. Впрочем, признает она, в последнее время в медицине границы между нормальным и аномальным значительно изменились. Многие отмечают в этом заслугу литературы, в частности Достоевского, который раньше других понял сложность проблемы. Она связана в том числе и с необходимостью выражения и объяснения боли с помощью языковых средств, а также с умением воспринимать и понимать их. Однако скудность языка, считает исследовательница, не может передать всю полноту этого феномена. Проблема языкового выражения боли, пишет Пулен, сродни задаче переводчика, который, будучи посредником между разными языковыми культурами, должен уметь понимать иностранный язык и, как говорил Пруст, писать на нем. (Напомним, что в новелле «Ich sterbe» Н. Саррот, по сути, материализует эту метафору, заставляя А. П. Чехова — главного персонажа этого текста — произнести предсмертную фразу «Я умираю» на немецком языке). «Писать на иностранном языке» означает и умение донести до читателя чужую реальность, заставить его воспринимать боль другого, хотя в любом случае боль остается загадкой. При этом, отмечает Пулен, главное — не в терапевтическом эффекте литературы. Особая роль творчества Достоевского для Пулен заключается не в создании типа страдающего персонажа, что не ново, но в том, что он способствовал через драматизацию чтения ранить болью читателя. Саррот и Набоков, будучи читателями Достоевского, продолжают и расширяют этот замысел, используя письмо не для того, чтобы приручить и сгладить ощущения боли, но для того, чтобы дать возможность почувствовать и разделить ее. Таким образом, акцент ставится на прочтении текстов Достоевского, Саррот и Набокова в контексте современных научных знаний, пытающихся найти связь между психосоматическими явлениями и языком, что будет постоянно присутствовать и в творчестве Саррот. В этой связи нельзя не отметить, что французская писательница сама много сделала для того, чтобы появилась «сторона Саррот» у Достоевского.

Художественная система Саррот явилась закономерным следствием изменений в воззрениях на экзистенциальные и гносеологические проблемы, которые происходили в сознании человека с конца XIX века. Своего рода манифестом эстетической позиции Саррот стала книга «Эра подозрения» (1956), составленная из ее статей 1940–1950‐х годов. «Эра подозрения» наступает для французской писательницы с момента ее вступления в литературу. По собственному признанию Н. Саррот, писать она стала под влиянием М. Пруста, Дж. Джойса, В. Вулф, которые во многом способствовали утверждению в ее художественном видении недоверия к традиционным формам.

Начиная с первого своего произведения — книги под названием «Тропизмы» (1939), — Саррот и в художественных, и в теоретических текстах последовательно развивала мысль о необходимости пересмотреть традиционные принципы художественного постижения действительности, привычные подходы к оценке эстетических явлений.

Не менее отчетливое подозрение испытывает Саррот и к новым тенденциям, которые пытаются направить современный ей литературный процесс в сторону модных направлений. Литературная ситуация во Франции 1930–1940‐х годов складывалась таким образом, что в ней особое значение приобретали пользующиеся особой популярностью в это время так называемая ангажированная литература (представленная прежде всего творчеством Ж.‐П. Сартра, А. Камю) и американский роман (У. Фолкнер, Э. Колдуэлл, Дж. Стейнбек, Э. Хемингуэй, Дж. Дос Пассос), где на место рефлексирующего внутреннего «Я» приходит человек ситуативно обусловленный, контуры которого можно увидеть в произведениях Кафки, в созданном им Homo absurdus. В связи с этим во французской критике возникает устойчивое противопоставление психологического романа, наиболее ярким воплощением которого становится творчество Пруста, и романа-ситуации, романа-действия, восходящего к произведениям Ф. Кафки. К.‐Э. Маньи пишет в 1945 году в статье «Американский роман и кино» о том, что романы последних лет, как французские, так и американские, «наводят на тот же вывод, что и марксизм, и психоанализ: смерть психологического, тщеславные претензии интроспекции, ведущие к глубокому заблуждению» («suggèrent une même conclusion, qui est aussi celle du marxisme et de la psychanalyse: l’ inexistence du psychologique, la vanité de l’ introspection, voire sa duperie profonde»)[238].

То же противопоставление возникает у Сартра. Его творчество развивается в 1930–1940‐е годы во многом как антипрустовская реакция. Сартр говорит о необходимости «преодоления Пруста», ибо прустовское Слово, по его мнению, уводит от действительности, от языка, способного прояснить мир. Склонность Пруста к анализу, к выявлению общих «элементарных частиц» человеческой психики, точно так же, как и «растворение» внешнего мира в сознании, вызывает у Сартра возражения. Он ратует за «реабилитацию» внешнего мира:

мы любим женщину именно потому, что она привлекательна. Вот мы и свободны от Пруста. Свободны одновременно и от «внутренней жизни»…[239]

Интересно, что несколько ранее мы находим сходные мысли в русскоязычной эмигрантской литературе во Франции. Так, Н. Бахтин — в последней его статье, написанной на русском языке, «Разложение личности и внутренняя жизнь» («Числа». 1930/31. № 4), рассматривая литературную тенденцию, связанную с освоением психологических сторон человеческой личности (от Монтеня до Пруста), усматривает в творчестве Пруста кризисное завершение этого направления. Для Н. Бахтина обращение литературы к «внутренней жизни» есть отказ от «Я» в результате его разделения на внутреннее и внешнее проявления. «Я» истинное проявляет себя только в единстве через свою действенную реализацию, когда оно перестает думать о себе:

Что «внутреннего Я» не нашли, это понятно, ибо такого действительно нет. Я — субъект действия и, поскольку, наличествует только в действии, раскрывает себя только в нем. Оно не есть нечто чисто внутреннее, столь же мало, впрочем, как и нечто чисто внешнее. Как каждый акт подлинной жизни, как сама жизнь, личность есть тоже живое тождество внешнего и внутреннего.

Поскольку это тождество нарушено, личности уже нет. Остается только материал, из которого она может быть создана: «разрозненные психологические состояния и случайные, не связанные с ним, акты»[240].

Исходя из этого, Н. Бахтин связывает с Прустом кризис психологического направления в художественной литературе:

Вся художественная литература психологически-аналитического склада, завершенная Прустом, иллюстрирует это явление, смысл которого можно резюмировать словами одного из ее характерных представителей — Амиэля: «Через самоанализ я упразднил себя». Под влиянием этой литературы многие решительно провозгласили, что личность лишь фикция, миф, понятие юридического происхождения или пустое собирательное имя для ничем между собою не связанных психологических состояний[241].

В 1947 году в контексте этих размышлений о путях развития литературы Саррот, пока еще неизвестная и непризнанная писательница, автор незамеченных критикой «Тропизмов», пишет эссе под названием «От Достоевского до Кафки», которое позднее войдет в уже упоминавшийся сборник ее теоретических трудов «Эра подозрения».

Здесь Саррот предстает как острый полемист, выступающий против авторитетного на тот момент мнения. Пикантность ситуации заключается еще и в том, что статья публикуется в журнале Ж.‐П. Сартра «Les Temps modernes», а автор эссе, по сути, выступает с позиции, противоположной той, которой придерживалось сартровское издание. С точки зрения Саррот, такое рассмотрение современного ей литературного процесса оказывается слишком упрощенным и поверхностным.

В контексте этих размышлений о путях развития литературы творчество Достоевского и, в частности, его «подпольный человек» приобретают для Саррот особое значение. Объясняя замысел своего литературно-критического произведения в предисловии к книге «Эра подозрения», Саррот пишет:

Так называемую метафизическую литературу, литературу Кафки, противопоставляли литературе, которую презрительно именовали «психологической». Чтобы оказать противодействие столь упрощенческой дискриминации, я и написала мое первое эссе: «От Достоевского до Кафки»[242].

Американский роман, «ангажированная» литература, представляющие собой «литературу действия», вводящие в литературу homo absurdus, с ее точки зрения, представляются для многих «своего рода голубкой с Ноева ковчега», «вестником избавления»[243] («L’ homo absurdus fut donc la colombe de l’ arche, le messager de la deliverance»[244]) от необходимости погружаться в глубины человеческой природы. Саррот язвительно замечает:

Наконец-то можно было без угрызений совести оставить бесплодные попытки, изнурительные, бесцельные блуждания по скользким, раскисшим дорогам и раздражающие, нервирующие мудрствования, занятия ерундой […][245].

Однако развитие романного жанра видится ей гораздо более сложным. Саррот признает, как многие, что предшествующий психологический роман достиг определенных пределов:

Глубина, раскрытая анализом Пруста, была уже не чем иным, как просто поверхностью. Поверхностью, являвшейся в свой черед другой глубиной, что мог высветить тот самый внутренний монолог, на который возлагались столь большие и вполне обоснованные надежды […][246].

В силу этого многие и посчитали психологический роман умершим. Тогда-то, считает Саррот, на литературную арену и выходит современный человек, суть которого заключалась в том, что «это лишенное души тело, раскачиваемое, сотрясаемое враждебными силами, в конечном счете было не чем иным, как тем, чем оно представлялось снаружи»[247].

Однако уже появление «Постороннего» Камю, по мысли Саррот, дает повод для опровержения мнения о смерти психологического романа, поскольку за внешней пустотой героя скрывается его психологическое нутро, и в конце романа он, «неспособный далее сдерживаться, чувствует как „что-то… прорвалось внутри (него)“, и „выплескивает наружу… все то, что таилось в глубинах его сердца“»[248]. Таким образом, творческий опыт Камю для Саррот весьма симптоматичен:

Именно тому самому «психологическому», которое он столь старательно выпалывал, пытаясь вырвать с корнем, но которое лезло повсюду как сорная трава, он и обязан своим спасением. […] В этой нервной борьбе психологическое, подобно природе, одержало верх[249].

Для Саррот совершенно очевидно, что стремление искоренить психологизм в литературе абсолютно бесперспективно. Проблема заключается в другом — в поиске адекватного художественного языка, приемов и средств, способных освоить глубинные слои психики и более-менее отчетливо представить их читателю. Здесь-то писательский опыт Достоевского оказывается чрезвычайно важным. Он позволяет установить явную связь между героем прустовского плана и кафкианским homo absurdus, а также обозначить пути продвижения к потаенным основам человеческой психики.

Анализируя произведения Достоевского в контексте развития романного жанра, Саррот обращает особое внимание на проблему «подпольного человека», видя в ней истоки традиции, выводящей к магистральным направлениям литературного процесса, порождающей и творчество Кафки, и творчество Пруста.

Показ «подпольной природы» персонажей, с точки зрения Саррот, освобождает героев Достоевского от «психологической оболочки», ставит под сомнение практику создания «литературных типов» и порождает иного плана психологию.

Достоевский, по мнению Саррот, по-своему, с позиций своего времени, в силу возможностей, предоставленных техникой романного искусства XIX века, попытался приблизиться к основанию жизни. Без сомнения, способы и методы, к которым прибегал Достоевский, «были весьма просты, примитивны»[250]. Отсюда — странные гримасы, кривляния и ужимки его героев. Однако

все эти беспорядочные прыжки и гримасы со строжайшей точностью, без самолюбования и кокетства, подобно стрелке гальванометра, отмечающей малейшие усиления или ослабления тока, фиксируют и отражают те неуловимые, мимолетные, еле заметные, противоречивые, слабые движения, намеки на призывы и отказы, легкие, ускользающие тени, чья бесконечная прихотливая игра составляет основу неведомой ткани всех человеческих взаимоотношений и субстанцию самой нашей жизни[251].

Все, что скрывается за этими резкими переменами настроений и мнений, внезапной переменой поведения, по убеждению Саррот, не имеет ничего общего с традиционным «обманчивым, отвлеченным и малопонятным изложением мотивов»[252], к которому приводят обычные методы анализа, за что их и критикуют.

«Эти подспудные, тайные душевные движения, это волнение, этот непрерывный, похожий на хаотичное передвижение атомов вихрь, которые эти гримасы выявляют», для Саррот, бесспорно, представляют собой действие, подобное тому, что можно найти в романах Дос Пассоса или в каком-либо фильме. Важно, однако, что оно вместе с тем отличается «своей тонкостью, сложностью, своей природой — если употребить слово, столь дорогое сердцу Достоевского, — подпольной природой (nature „souterraine“)»[253].

Следы этих «подпольных» душевных движений «в различных, бесконечно различных вариациях»[254] Саррот находит у большинства персонажей Достоевского. «Подпольный человек» — это не только герой «Записок из подполья», но и Карамазов-отец, Ипполит, Лебедев, Грушенька, Рогожин, Павел Павлович из «Вечного мужа» и многие другие.

За ними, по убеждению Саррот, обнаруживается то общее, что объединяет всех людей. Эти душевные движения, «имеющие общее происхождение […] почерпнутые из одного источника», стремятся «подобно капелькам ртути, к воссоединению и смешению в единую массу, для чего им приходится преодолевать разделяющие их оболочки»[255].

За подобными действиями скрывается «тайная пружина». Ссылаясь на письмо Достоевского к Страхову (18 марта 1869), Саррот пишет: «Именно на это изначальное душевное движение, которое дает импульс всем остальным, на эту внутреннюю точку, намекал Достоевский, когда он говорил о той „сущности“ (fond), о „той же, моей всегдашней сущности“ (mon éternel fond), откуда он, по его выражению, брал материал для всех своих произведений, хотя по форме они и были столь различны»[256].

Пытаясь дать определение «подполью» Достоевского, Саррот приходит к выводу, что главное в «подпольном человеке» — «маниакальная потребность контакта, связи с другим человеком, потребность в успокаивающей, но недостижимой, невозможной близости», которая

в тесных объятиях властно затягивает в свои сети почти всех героев Достоевского, преследует их, как помутнение рассудка, всякую минуту побуждает их любыми способами пытаться проложить себе путь к другому человеку, пробиться к нему, проникнуть в его душу как можно глубже, заставить его убрать свою тревожащую, свою невыносимую непрозрачность, а также заставляет и их самих в свой черед раскрываться, открывать другим тайники своего сердца, доверять самые сокровенные мысли[257].

На этом основании можно утверждать, считает Саррот, что между творчеством Достоевского и произведениями Кафки, которые пытаются ему противопоставить, существует совершенно явная, очевидная связь, поскольку у героев Кафки можно увидеть то же самое желание контакта:

Если бы кто-нибудь захотел узнать, какая именно точка в творчестве Достоевского стала для Кафки своеобразным «пунктом отправления», пунктом «старта», то нашел бы он его, без сомнения, в тех самых «Записках из подполья» […][258].

Точно такая же связь прослеживается и между романами Достоевского и Пруста:

Вполне возможно, светский снобизм Пруста, который с упорством маниакального наваждения накладывает отпечаток на всех его персонажей, есть не что иное, как разновидность той же самой навязчивой потребности в проникновении, в слиянии. Но только возникшей и насаждаемой на совершенно иной почве, в парижском обществе, утонченном и придерживающемся строго определенных формальностей, существовавшем в Сен-Жерменском предместье в начале нашего века[259].

Саррот, таким образом, опровергая мнение о тупиковости психологического романа, восстанавливает его линию развития, казавшуюся сплошным разрывом. Естественно, Саррот судит о вещах с позиции своего времени и своих эстетических воззрений. Поэтому для нее, как было отмечено, художественные средства, к которым прибегал Достоевский, чтобы показать подспудные психические движения, были весьма просты, примитивны. Правда, при этом она писательским чутьем угадывает, что, избери Достоевский другую манеру письма, он бы больше потерял, чем выиграл, ибо уделял бы больше внимания мелочам и утратил бы свою оригинальность и «поэтическую мощь».

Определяя позицию Саррот по отношению к Достоевскому, важно принимать во внимание уже отмеченную особенность восприятия его творчества во Франции, которая состоит в том, что большую роль в формировании восприятия русского автора сыграли писатели. Естественно, писательское восприятие имеет свою специфику: оно во многом задано личностной творческой стратегией, а творчество иного автора зачастую становится предлогом для выражения собственных мыслей.

Эстетические взгляды Саррот, порожденные изменениями, происшедшими в художественном мышлении XX века, во многом определили особенности трактовки ею творческого наследия русского писателя. Начиная с первого своего произведения — книги «Тропизмы» — Саррот и в художественных, и в теоретических текстах, провозглашая «эру подозрения» к традиционным формам литературы, последовательно развивала мысль о необходимости пересмотреть сложившиеся принципы художественного постижения действительности, привычные подходы к оценке эстетических явлений. Основным объектом ее внимания становятся глубинные универсальные общечеловеческие основания психики, которые она называет «тропизмами».

«Тропизмы» для Саррот — своего рода знаки, отсылающие к внутренним проявлениям психики, происходящим на уровне подсознания и представляющим собой «необъяснимые, невыразимые душевные движения и действия», которые «лежат в основе наших жестов, нашей речи, в основе выказываемых нами чувств»[260]. По сути, для нее это то, что Достоевский называл «подпольем».

В лекции «Роман и реальность», прочитанной в Лозаннском университете в 1959 году, Саррот говорит, что знакомство с Достоевским для нее открывает новый этап, поскольку он «впервые показал не поддающиеся определению чувства, состояния, которые не укладываются ни в одну из известных категорий, состояния, о которых обычно говорят как о „сумеречных“ (crepusculaires)»[261]. Саррот вспоминает, как после написания первой книги задавалась вопросом, имеет ли ее произведение какое-либо значение (une portée générale[262]) для других, и как уверилась в том, что оно касается всех, после того как прочитала следующий пассаж из рассказа «Скверный анекдот» Достоевского:

Известно, что целые рассуждения проходят иногда в наших головах мгновенно, в виде каких-то ощущений, без перевода на человеческий язык, тем более на литературный. […] Потому что ведь многие из ощущений наших в переводе на обыкновенный язык покажутся совершенно неправдоподобными. Вот почему они никогда и на свет не являются, а у всякого есть[263].

По убеждению Саррот, описание указанных процессов вполне могло бы относиться к тому, что она называет «тропизмами», и подтверждает ее мысль об их всеобщем характере. Герои русского писателя, убеждена она, во многом предвосхищают художественные опыты литературы XX столетия.

Все дело в том, — пишет Саррот, — что его персонажи уже имеют тенденцию стать тем, чем персонажи последующих романов будут становиться во все большей мере, то есть не столько человеческими «типами» во плоти, подобными тем, что мы видим вокруг нас, не теми «типами», своеобразная бесконечная «перепись» которых, кажется, и должна быть главной целью романиста, а простыми опорами, «носителями», вестниками тех порой еще неведомых состояний души, что мы находим в самих себе[264].

В этом смысле творчество Достоевского оказывается близким художественным мирам Пруста, Джойса, Кафки, у которых по-разному выражается стремление освободиться от внешних оболочек при создании персонажей, для того чтобы показать причастность индивидуума к универсальным «подпольным» уровням человеческой природы. Вслед за Достоевским, стремящимся проникнуть в глубины человеческой души, по мнению Саррот, идет Пруст, пробивающийся к тем пластам существования, которые «примыкают» к универсальному бессознательному, к «магме тропизмов». У Кафки попытки «преодолеть границы плоскости психологического», отказ от традиционной «психологической оболочки» приводят к окончательному разрушению литературного «типа», к появлению в его произведениях homo absurdus.

Отметим, что и творчество самой Натали Саррот оказывается продолжением этой линии развития, намеченной Достоевским, Прустом, Кафкой. На протяжении всего творчества она стремится сделать «тропизмы» «живой субстанцией» всех своих книг, раскрыть перипетии сложной игры, которая разворачивается между подсознательными психическими движениями и

теми видимостями, теми общими местами, теми штампами, на которые они выплескивались, вылезая наружу, вроде наших разговоров, наших характеров, которыми мы якобы наделены, тех персонажей, которыми мы все предстаем в глазах других людей, тех условных чувств, что мы, как нам кажется, испытываем и которые мы вызываем у других, и того искусственного драматического действия, созданного интригой, которое есть не что иное, как всего лишь условный фильтр, старательно прилагаемый нами к жизни[265].

Достоевский, как и Саррот, искал способы передачи указанных подпольных процессов. В уже цитировавшемся рассказе «Скверный анекдот» он пишет:

Но мы постараемся перевести все эти ощущения героя нашего и представить читателю хотя бы только сущность этих ощущений, так сказать то, что было в них самое необходимое и правдоподобное[266].

Однако художественный инструментарий Достоевского, как мы видели, не устраивает Саррот, кажется ей устаревшим, как и весь классический роман. Здесь пути Достоевского и Саррот расходятся: Достоевский стремится проиллюстрировать «подпольные» движения через действия и внешнюю речь, не отказываясь при этом от традиционных атрибутов романа: объективного, «всезнающего» рассказчика, персонажа-характера, сюжета. Саррот же, отрицая все указанные составляющие романного жанра, сосредотачивается на обезличенной передаче субъективного психического опыта через особого рода художественный язык, метафористически воспроизводящий стихию «тропизмов».

Исходя из своих философско-эстетических представлений, автор «Тропизмов» сводит «подпольного человека» Достоевского к универсальному архетипическому бессознательному, абстрагируясь от личностного, духовного, социального, моделируя «сторону Саррот» в творчестве русского писателя.

С одной стороны, подобная трактовка творчества Достоевского, конечно же, схематизирует его художественную систему, подстраивает ее под эстетические взгляды французской писательницы. С другой — позволяет говорить о глубине постижения Достоевским человеческой психики и выявляет степень его причастности к более актуальному литературному процессу.

Глава пятая

МЕЖДУ ЗАПАДОМ И ВОСТОКОМ[267]

Одна из малоизвестных, но чрезвычайно важных работ о Достоевском, вышедших во Франции уже в новом тысячелетии, — книга Мишеля Кадо «Достоевский из века в век, или Россия между Востоком и Западом»[268]. Она заслуживает внимания хотя бы потому, что ее автор — ведущий французский специалист по взаимосвязям русской и европейской литератур[269]. Заслуженный профессор Université Paris III — Sorbonne Nouvelle, президент Французского общества всеобщей литературы и сравнительного литературоведения (Société française de littérature générale et comparée, 1971–1973, 1979–1981), президент Международного общества Достоевского в 1986–1989 годы, Кадо известен также как переводчик с немецкого, русского и украинского языков.

В книгу «Достоевский из века в век, или Россия между Востоком и Западом» вошли переработанные статьи Кадо, написанные на протяжении более чем двадцати лет. Первая из трех частей книги представляет собой определенный срез творчества писателя. Семь глав этой части посвящены наиболее известным произведениям, на примере которых Кадо анализирует важнейшие темы в творчестве Достоевского: двойничество, фантастичность, экзистенциальное беспокойство, золотой век, социальный хаос, «идеал содомский» и «идеал Мадонны». Во второй части книги продолжается обзор культурного контекста творчества Достоевского, а также приводится детальный разбор особенностей писательской техники Достоевского, в том числе как читателя французской романтической литературы и ценителя живописи. В отличие от первых двух, в третьей части книги Достоевский представлен не как реципиент, а как источник вдохновения для своих великих читателей XX века. Вместо эпилога книгу венчает глава о профетизме творчества Достоевского (и в частности, «Дневника писателя»)[270], в которой Кадо представляет проницательность и широкий диапазон политической мысли русского писателя как один из примеров его литературного медиаторства.

Будучи специалистом по культурной рецепции, своей книгой Кадо подводит итог двадцатипятилетней истории изучения Достоевского во Франции. За счет автономности глав даже создается впечатление, что автор стремится познакомить аудиторию с этими произведениями, представить их, что кажется несколько излишним, учитывая любовь французского читателя к Достоевскому. Сегодняшнему читателю, знакомому с историей изучения Достоевского, некоторые тезисы книги могут показаться вторичными. Главы книги, написанные с применением различных методов и разнородные по ценности и качеству, воспринимаются как отдельные статьи; указание времени их первой публикации могло бы поместить их в научный контекст, а именной и библиографический указатели позволили бы в полной мере оценить работу по репрезентации науки о Достоевском во Франции, проделанную автором. В основном Кадо ссылается на классические исследования (Вячеслав Иванов, М. М. Бахтин, Ю. Н. Тынянов, В. Б. Шкловский, Л. П. Гроссман, В. Я. Кирпотин, Г. М. Фридлендер, В. А. Туниманов, В. Н. Захаров), на авторитет своих коллег Жака Катто и Пьера Паскаля; выделяется на этом фоне особенно часто цитируемая известная работа Рене Жирара «Достоевский: от двойника к единству».

Интересны и оригинальные концепции Кадо. Одна из них наиболее емко сформулирована в главе «Психические расстройства в основе развязки множества романов»: «Призрак безумия так же преследует Достоевского, как образ смерти — Толстого»[271]. Кадо предлагает психоаналитическую интерпретацию убийств, самоубийств и помешательств в творчестве писателя, но не ограничивается клиническим подходом. В главе, посвященной «Двойнику», он исследует, с одной стороны, язык психоза, а с другой — то, как гофмановская фантастика (Кадо подробнейшим образом восстанавливает литературный претекст повести) проникает в сознание героя, как персонаж Достоевского присваивает себе другую художественную реальность и как в столкновении этих двух вымышленных миров погибает Голядкин. Соотношение сознания и бессознательного — одна из главных тем, занимающих Кадо в текстах Достоевского. В главе «Самосознание в романе Достоевского» он предлагает своеобразную типологию: миролюбивое самосознание (paisible), извращенное (perverse), болезненное (douloureuse), циничное (cynique), щедрое (généreuse) и сжатое (rétrécie). Типы самосознания связаны с определенными сюжетными коллизиями и соотносятся с типами персонажей Достоевского: например, миролюбивое самосознание (paisible) свойственно чистым душам вроде Макара Девушкина, Сони Мармеладовой, князя Мышкина, Тихона, Макара Долгорукого, старца Зосимы и Алеши. Извращенное самосознание свойственно «хищному типу», болезненное отличает «мечтателей», циничное самосознание — черта шутов и падших женщин (кроме Сони), щедрое самосознание свойственно гордым душам, таким как Дуня Раскольникова и Аглая Епанчина, а сжатый тип самосознания характерен для эгоистов, среди которых Лужин, Степан Трофимович и Версилов. Типы самосознания определяются по четырем признакам: сила самосознания, степень любви к себе, признание самостоятельности и ценности другого и стабильность в отношении к другому. Понятие самосознания для Кадо — ключ к текстам Достоевского, поэтому один из важнейших романов для него — «Неточка Незванова». В главе «Тревога, преодоленная словом и письмом: „Неточка Незванова“»[272] он рассматривает невротичность как качество текста и называет этот роман романом воспитания в том смысле, что психотерапевтический опыт повествования превращает героиню в повествовательницу. В главе «От случая к романному вымыслу: исследование нескольких романов Достоевского»[273] о так называемых faits divers, газетной рубрике происшествий, «низшем новостном жанре», как его именует Кадо, и о роли такого рода заметок в творчестве Достоевского, продолжается тема переплетения психического и фантастического. Кадо интересует уникальная работа, которую проделывает Достоевский с такого рода фрагментами реальности, превращая их в реальность литературную. Подобно «фантастической форме рассказа», которая вдохновляла Достоевского в «Последнем дне приговоренного к смерти» Гюго,

воображаемое заключено в рамки фиктивной стенографии, повествование строится на реальности в высшем смысле, реальности литературного вымысла, пропущенной через сознание, скованное недавним происшествием[274].

Достоевский для Кадо является, бесспорно, великим читателем, способным превратить даже ничтожную газетную вырезку в факт наивысшей, литературной реальности. Каков же может быть результат, если отправной точкой будет нечто столь грандиозное как европейская культура? Лейтмотив книги — влияние европейской литературы, которое испытала на себе русская словесность, вобравшая и сохранившая лучшее, чтобы затем бесконечно вдохновлять модернистскую литературу, таким образом возвращая западному роману самого себя. Эту идею Кадо, очевидно, разрабатывает еще с 1973 года, когда была написана его работа «Рождение и развитие мифа, или Запад в поисках славянской души»[275]. Достоевский в работе Кадо — синекдоха русской литературы: этим объясняется тезис об особом положении Достоевского между Востоком и Западом, вынесенный в заглавие книги. Будучи прилежным читателем европейской (прежде всего французской и немецкой) литературы, и чуткий ко всем новым социальным веяниям и событиям в Европе, Достоевский вместе с тем оставался носителем восточно-христианского сознания, созвучного пресловутой славянской душе, особенный интерес к которой вспыхнул в XX веке. И если эпитет «писателя-философа» кажется сегодня более чем привычным для Достоевского, то определив его субъектом его собственной «всемирности», Кадо действительно делает в своих работах по-настоящему новаторский ход.

* * *

Обращаясь к более широкому взгляду на отношения Востока и Запада, составлявшие живой нерв мировидения Достоевского, следует отметить, что, несмотря на постоянное подмораживание отношений России и Европы, неувядающее «обоюдное самолюбие» обеих сторон регулярно дает о себе знать в интеллектуальной, культурной, политической и экономической жизни, сферы которых, при всех сохраняющихся разграничениях, в последнее время тяготеют к некоей интегративной унификации, в результате чего филологию бывает трудно отличить от геополитики. Грандиозный труд[276] крупнейшего французского филолога-слависта, переводчика и комментатора классических русских авторов, почетного профессора Университета Кан-Нормандия Мишеля Никё служит тому очередным подтверждением, поскольку почти на восьмистах страницах монументального фолианта он представляет современному французскому читателю заботливо собранную, мастерски переведенную, тщательно откомментированную антологию 365 текстов, в которых запечатлелись суждения русских людей о Западе. Так или иначе притязая на воссоздание детальной исторической панорамы «русской мысли» в хронологическом диапазоне «от Карамзина до Путина», антология включает в себя фрагменты или цельные опусы 140 российских авторов, в число которых входят историки, писатели, поэты, философы, экономисты, критики, журналисты, публицисты, телеведущие, благонамеренные или инакомыслящие деятели культуры, науки, искусства, бизнеса, видные государственные мужи, утонченные ученые жены, наконец политэмигранты, всяк по-своему взирающие на отношения России и Европы.

Несмотря на гигантизм всего предприятия, антология отличается истинно французской ясностью в построении, очевидным стремлением автора упорядочить крайне разноречивые мнения избранных представителей «русской мысли» о столь волнующем предмете, как Европа. При этом сам этот предмет двоится, поскольку с течением времени уступает место понятию Запада, в чем выражается, в частности, крепнущее сознание определенного рода превосходства России: с определенного момента закат европейской цивилизации становится одной из констант русского культурного сознания. Так или иначе, но именно в противопоставлении себя Европе/Западу конституирует себя сама «русская мысль», волей-неволей тяготеющая к Востоку и посему проникающаяся сознанием своей молодой светоносности, призванной заменить уроки старого доброго европейского Просвещения, скомпрометированные идеологией и террором Французской революции. Таким образом, постепенно, но уверенно думающая Россия переходит от роли благодарной воспитанницы к роли строгой воспитательницы. Собственно говоря, именно это превращение «детей» бессловесных в назидательных «отцов» фиксируется в подзаголовке антологии: «Запад как модель: подражать, догонять, перегонять, возрождать или отвергать?»[277]. Нельзя наверное сказать, что отбор авторов и текстов осуществлялся согласно этой динамической модели, которая к тому же отличается спиралевидным характером, поскольку «отвергать» и поучать Европу Россия начала еще до Карамзина. Тем не менее именно эти метаморфозы отражаются в композиции антологии, равно как в биобиблиографических очерках об авторах, аналитических преамбулах, которые дополняются пространными примечаниями, позволяющими читателю не потерять путеводной нити в прихотливых лабиринтах «русской мысли».

Однако по мере углубления в хитросплетения лабиринта, по ходу встреч с известными русскими писателями или мыслителями, рассуждающими о Западе, благодаря воскресению воспоминаний о забытых или полузабытых творцах «русской идеи» или «западной грезы», наконец в результате нежданных встреч с теми из них, кого трудно было заподозрить в самой способности мыслить, у читателя может возникнуть сомнение в том, что основным модусом восприятия Запада Россией является именно мышление.

Действительно, создается впечатление, что в композиции книги связующую роль играет не столько мотив «русской мысли», сколько диспозитив русского видения. Наиболее наглядным подтверждением этого подозрения служит гравюра Гюстава Доре из печально известного альбома «История святой Руси» (1854), помещенная на обложку антологии: на ней русский император, устроившись на высоком, неприступном бастионе, разглядывает в перевернутую подзорную трубу враждебное и смутное пространство, обозначенное как Европа. Стоящий рядом боярин советует перевернуть трубу, чтобы увеличить зрелище, на что Царь-Горох, как он назван в легенде к гравюре, отвечает, что он хочет, чтобы «изнанка стала лицом». Следует признать, что легенда к гравюре не совсем внятная, хотя общий смысл можно угадать: Россия Европу в упор не видит, хотя делает вид, что смотрит, а если что-то и хочет увидеть, то задом наперед.

Смотреть не значит видеть, равно как видеть не значит мыслить: наверное, эту антологию «русской мысли» можно было бы назвать «толковым собранием русских видéний» Запада, как если бы последний был удаленным, но все время манящим миражом, рождающим в поле зрения смотрящего разного рода предвидения, привидения или предрассудки. В этом отношении эмблематическим выглядит раздел, находящийся почти в самом центре книги — «Русское воззрение» («Manière de voir russe»), где среди текстов целого ряда представителей первого поколения московских славянофилов представлена заметка А. И. Кошелева о программе журнала «Русская беседа», в которой как раз утверждается необходимость развития «русского воззрения в науках и искусствах» (375)[278].

Эта установка на воззрение, а не на рассуждение, тем более не на рассуждение о методе, отличает русскую мысль от европейской философской традиции, утверждавшейся, прежде всего, в «споре факультетов», в борьбе философии с теологией, юриспруденцией, с позитивными науками. Как известно, философия в России, особенно в XIX веке, была не особенно расположена к построению абстрактных метафизических доктрин или практических этических учений, что объяснялось, в частности, неразвитостью философии как университетской дисциплины. Наоборот, «русская мысль», на поприще которой охотно подвизались и одаренные поэты, и записные правдолюбцы, как будто изначально назначила себе главную умственную задачу: что такое Россия? Или, как эту задачу формулировал Ф. И. Тютчев в 1844 году, правда на французском языке:

Что есть Россия? В чем смысл ее бытия, какому историческому Закону она подчиняется?.. Откуда она пришла и куда идет? Что собою представляет?[279]

Правда и то, что в силу известного антиномизма русского склада мысли задача эта исходно оказалась сопряженной с другой, столь же неразрешимой, — что такое Запад? Отсюда третий вопрос, проходящий красной нитью по собранным в книге текстам: нужна ли России Китайская стена?[280] Этим триединым вопросом, в различных его вариациях, задаются почти все авторы, представленные в антологии, но далеко не все ответы соотносятся с глубиной тютчевского вопрошания. Вот почему многие русские мысли о Западе все время грозят обернуться чистыми видимостями, равно как отличаются склонностью к повторению уже сказанного, пустопорожнему перебиранию прописных истин, возвращению того же самого под видом очередной или внеочередной «новой национальной идеи».

Тютчевское «Письмо доктору Густаву Кольбу…» также можно рассматривать как своего рода эмблематический текст для самого понятия «русской мысли». Действительное, написанное на французском языке, обращенное к редактору европейской газеты, оно, если говорить по существу, является ответом русского поэта на приснопамятную книгу маркиза де Кюстина «Россия в 1844 году», то есть «русская мысль» являет нам мышление реактивного типа. Другим текстом, как нельзя более наглядно обнаруживающим реактивный характер «русской мысли», является знаменитое стихотворение А. С. Пушкина «Клеветникам России»: оно также представляет нам ответ поэта, продиктованный оскорбленным национальным чувством. Примеры можно приумножать, но важно сознавать, что «русская мысль» есть мысль преимущественно несвободная, зависимая, в частности от того, что кто-то сказал или хотел сказать о России, это — мысль реактивная, стало быть вторичная. «Письма о философии истории» П. Я. Чаадаева — едва ли не единственный опыт действительно философского мышления в России первой половины XIX века, что косвенным образом подтверждается тем обстоятельством, что автор был объявлен сумасшедшим. Но ведь философия все время мыслит на грани безумия: так было с Сократом, Декартом, Гегелем, Ницше; словом, «русская мысль» слишком здорова, чтобы быть философией; слишком занята мыслью другого, чтобы быть действительно активным, а не реактивным мышлением.

Разумеется, сказанное не значит, что от Чаадаева или Пушкина до Артемия Троицкого и Михаила Таратуты (текстами которых завершается последний раздел последней главы антологии, озаглавленный «Прощай, Европа?») «русская мысль» не породила ничего действительно оригинального. Просто важно сознавать, что в отсутствие социальных институтов практики ответственного свободомыслия, каковая связана прежде всего с Университетом, с течением времени не только мельчали «русские мыслители», но сама «русская мысль» замыкалась в лаборатории или даже фабрике своеобразной идеомании, бесперебойно производящей на злобу или потребу дня матрешечные образчики «русской идеи», как в лубочном, так и в карикатурном исполнении. Словом, если приглядеться к этой мозаике русских видов на Запад, представленной во французской антологии «русской мысли», то можно подумать, что перед читателем открывается труднообозримая ярмарка тщеславия, где каждый расхваливает свой товар — кто-то самородное, кто-то инородное, кто-то разнородное.

Добавим, что фабрика русских грез все время работала себе в убыток: сосредоточившись на высматривании достоинств или недостатков Запада, преуменьшая или, наоборот, преувеличивая оные, «русская мысль» явно не желала видеть более насущных проблем текущей действительности, равно как хранила почти царственное равнодушие к проблематике бытия-разума-языка, остающейся отличительным знаком оригинального философского поиска в Европе. Строго говоря, «русская мысль» XIX — первой половины XX века почти не знала иной заботы, иной задачи, иной проблемы, кроме «русскости», почему и осталась, за редкими исключениями, на периферии европейской философской культуры. При этом «русская мысль», сосредоточенная на самое себя, не разродилась даже чем-то подобным «Речам к немецкой нации» Фихте или программному вопрошанию Ренана «Что такое нация?»; «философский национализм»[281] — это не про Россию, где защита и прославление великого и могучего русского языка (или «Святой Руси» в диалоге Вяземского и Жуковского[282]) вылились в подспудное утверждение имперского монологизма великой русской литературы и попутную поддержку паразитирующей на ней «русской мысли», в стихии которой о национальной гордости «великороссов» мог свободно рассуждать Карамзин, ровно через сто лет — Ленин, еще через сто лет — Чаплин (Всеволод)…

Вместе с тем чуть более острое сосредоточение внимания на механизмах воспроизводства оппозиции «Россия — Запад» позволяет обнаружить один винтик или, точнее, незримую ось, вокруг которой, как кажется, кружится вся эта идеологическая махина: речь идет, как представляется, о некоей архисцене, где главные действующие лица предстают в таких интересных положениях, что превосходно передаются одной устойчивой, но непристойной рифмой, которая подсказывается русским языком на слово «Европа». Разумеется, метафора (или метонимия?) «Европа/ж…» не исчерпывает крайнего разнообразия русских инвектив или русских панегириков в адрес Запада, но зато задает один из основных векторов политической ориентации «русской мысли»[283]. Впрочем, именно этот вектор угадывается французским славистом в одном подстрочном примечании, где он цитирует по Ключевскому фразу Петра I, будто бы обещавшего, что Россия, восприняв европейские премудрости, все равно повернется к Европе «задом» (44). Таким образом, взаиморасположение заинтересованных сторон — задом наперед — также предопределяет известное однообразие видов России на Запад, равно как наоборот.

Действительно, несмотря на то что спектр сношений России и Запада, представленных Никё в подзаголовке антологии (напомним: «подражать, догонять, перегонять, возрождать или отвергать»), не включает в себя глаголы, семантика которых напрямую связана с чувственностью, мотив инверсивной сексуальности словно бы сплачивает разнонаправленные устремления «русского ума», отношения которого к Западу сокровенно соотносятся, как кажется, со странной аффективной неопределенностью, смысл которой можно было бы свести к вопросу «Иметь или не иметь?» или к его более приземленной форме. Впрочем, французский славист справедливо обращает внимание на то, что наряду со спортивными, соревновательными коннотациями вокабулярий, передающий отношение России к Западу, исполнен биологических, медицинских или просто патологических мотивов: в этом плане лексема «загнивающий Запад» является одной из самых живучих, своего рода константой русской культуры, охотно противопоставляющей себя «тлетворным миазмам» западного рационализма[284].

Книгу открывает предисловие известного французско-швейцарского слависта Ж. Нива, где задается несколько иная система семантических координат, сквозь призму которых читателю предлагается смотреть на историческую панораму видов России на Запад: не столько извечные славянофилы и западники, не столько славянофилы западнической выучки или западники почвеннического толка, даже не столько Запад, увиденный Россией, а двоящаяся Россия, которая после реформ Петра I лишь вполглаза смотрит на Запад, а другим все время косит на себя. При этом возникает стойкая иллюзия, будто существует две России — одна русская, другая западная, московская и петербургская, скифско-азиатская и европейская и т. п. Другими словами, перевернутая подзорная труба может быть направлена вовсе не на Европу, а на ту часть России, что кажется или мнит себя Западом.

Ж. Нива верно определяет еще одно противоречие, которое следует принимать во внимание в постижении того, каким образом Россия видит Запад: она видит его именно через известное напряжение «русской мысли», тогда как русская литература, гораздо более сосредоточенная на изображении собственно русской жизни, нежели на осмыслении искусственной, надуманной оппозиции, достигает большей свободы выражения, которая и обуславливает органичное место классической русской литературы, а также музыки и изобразительного искусства, в европейской культурной традиции.

В аналитическом предисловии «Запад: философская проблема для России», которое предваряет собственно антологию, Мишель Никё объясняет свой замысел острым сознанием диспропорции знания, которая разделяет новую Россию, усердно переводившую последние десятилетия авторов «французской теории», включая «самых новомодных и самых маловразумительных», и современную Францию, сохраняющей неведение в отношении «русской мысли»: «Сколько русских мыслителей от века XIX‐го до наших дней доступны на французском языке?» (с. 20). Наверное, эту диспропорцию можно так остро ощущать, если быть преданным русской культуре так безраздельно, как предан ей Мишель Никё. Но что может дать молодому французскому интеллектуалу (студенту, докторанту, молодому специалисту) знакомство с нескончаемой галереей полузабытых деятелей или знаменитых мастеров российской культуры, поющих дифирамбы России, предающих анафеме Запад или наоборот? Мыслят ли они? Или убеждают себя в том, что мыслят? Или просто делают вид? Задом наперед?

* * *

Отношение Достоевского к Европе слишком хорошо известно, чтобы надолго останавливаться на этом казусе русской мысли, лишний раз свидетельствующем о том, что Запад русский писатель понимает не иначе как «задним умом» или по меньшей мере задним числом. В заметке, предваряющей отобранные для антологии тексты автора «Подростка» (1871), самого проевропейского из романов русского писателя, характерно озаглавленной «Универсалистский национализм Достоевского», профессор Никё делает упор на той мысли, что переводчик «Евгении Гранде» поначалу был «чистым западником» (427). Иными словами, как бы молодой Достоевский внутренне ни относился к своему творческому начинанию, он пытался войти в русскую литературу с «заднего хода», через перевод популярного французского романиста, в самом жесте перевода подтверждая и определенную бедность, отсталость русской литературы, нуждающейся в новых персонажах, сюжетах, формах, и свой выбор в пользу Европы, скрепленный позднее участием в заговоре петрашевцев, участники которого вынашивали идеи фурьеристского переустройства русской жизни.

Глава шестая

ТРИ ГОЛОСА ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Представляется, что небольшая книга, опубликованная в начале 2017 года французской исследовательницей афганского происхождения, профессором философии Пикардийского университета им. Ж. Верна (г. Амьен) Лейлой Раид, знаменует собой новый поворот в рецепции творчества Достоевского во французской культуре[285]. В этой работе едва ли не впервые на французском языке Достоевский рассматривается не как записной идеолог загадочной «русской души», не как гениальный создатель поэтики «полифонического романа», даже не как психолог, описывающий «все глубины души человеческой», а как аналитический философ avant la lettre, для которого психология не более чем пустословие или, выражаясь формулами автора «Логико-философского трактата» (1921), то, «о чем многие сегодня болтают», хотя об этом «следовало бы молчать». Несомненная ценность этой книги определяется прежде всего тем, что она предоставляет возможность по-новому взглянуть не только на Достоевского-мыслителя, для которого этика трансцедентальна, выступая первоосновой эстетики словесного творчества, не только на Бахтина-теоретика, чьи лингвистические идеи впервые, наверное, поверяются той радикальной философией языка, которую исповедовал ранний Витгенштейн[286], но и на Витгенштейна — писателя-мистификатора, который, раскрывая редактору авангардистского журнала тайный замысел своей первой и единственной книги, всерьез утверждал, что она «состоит из двух частей — из той, что находится перед вами, и той, которую я не написал. Именно эта вторая часть самая важная»[287]. В настоящее время можно думать, что «ненаписанная книга» Витгенштейна, некое потаенное этическо-мистическое произведение, изнутри перевернувшее все мировоззрение гениального логика за годы Великой войны, было заключено, так сказать, между строчек или в «подполье» «Логико-философского трактата», частью увидев свет только после смерти мыслителя, сначала логическими фрагментами в «Дневниках 1914–1916 годов» (1961), затем личными отрывками в «Тайных дневниках 1914–1916 года» (1982), тогда как все прочее кануло, видимо, в Лету.

Необходимо напомнить, что мистическая стихия творений Витгенштейна была навеяна прежде всего «Братьями Карамазовыми» Достоевского: юный логик прочел роман еще до войны и с тех пор не расставался с этой книгой, особенно восхищаясь в ней персонажем старца Зосимы, пророка и провидца сердец человеческих. В самом начале войны, на которую Витгенштейн, оказавшийся после смерти отца едва ли не самым богатым человеком в Австрии, ушел добровольцем, он открыл для себя «Краткое изложение Евангелия» Толстого: книга стала главным окопным чтивом молодого бойца, так что недалекие сослуживцы называли его не иначе как «тот с Евангелием»[288]. В конце 1914 года «Антихрист» Ницше заметно растревожил мысли философа-воина, который увидел тогда в христианстве «единственную надежную дорогу к счастью»[289] и был «сильно задет» антирелигиозными выпадами философа. При этом двух русских гениев австрийский мыслитель ставил выше иных философов и религиозных мыслителей. Как много позже утверждал Витгенштейн в беседе с одним из учеников, «…в последнее время в Европе было лишь два писателя, которым действительно было что сказать о религии — Толстой и Достоевский»[290]. Более того, Витгенштейн, будучи мыслителем, для которого этика равнозначна эстетике («Этика и эстетика суть одно»), внутреннее диктует внешнее, преобразился не только духовно, но и физически, вплоть до приобретения аттитюда иных персонажей Достоевского, то есть своеобразной социально-психологической установки, выражающей готовность личности к реализации определенного типа поступков. По-видимому, «достоевщиной» дышала сама фигура философа, что неоднократно бросалось в глаза современникам — и когда перед войной он жертвовал значительные суммы для нуждающихся австрийских литераторов (в числе которых были Рильке и Тракль), и когда уже после войны отписывал громадное отцовское наследство в пользу брата и трех сестер, совершая, по словам семейного адвоката, «финансовое самоубийство», и когда носился как с писанной торбой со своей гениальной книгой по издателям, которые отшатывались от нее как черт от ладана. Словом, было в молодом Витгенштейне что-то и от старца Зосимы, смиренного пророка, и от князя Мышкина, витиеватого Идиота, и от Алеши Карамазова, послушника и грядущего цареубийцы. Наверное, наиболее полное представление об этом мистическом превращении дает одна эпистолярная зарисовка Б. Рассела, учителя философа, с первых дней знакомства убежденного в том, что ученик сам себе голова:

Я почувствовал привкус мистицизма в его книге, но был удивлен, обнаружив, что он стал совершенным мистиком. Он читает таких авторов, как Кьеркегор и Ангелус Силезиус, и всерьез собирается стать монахом. Все это началось с чтения «Многообразия религиозного опыта» У. Джеймса и усилилось (в чем нет ничего удивительного) в течение той зимы, которую он провел в полном одиночестве в Норвегии, когда он почти сошел с ума. Затем, во время войны, с ним произошло нечто странное. Он служил в Галиции, в городке Тарнов; как-то раз он проходил мимо книжного магазина, в котором, на первый взгляд, продавались лишь почтовые открытки. Он, однако, вошел и увидел, что в магазине имелась все-таки одна книга, одна-единственная: «Краткое изложение Евангелия» Толстого. Он купил ее, потому что ничего другого не было. Прочел, перечел и уже не расставался с этим сочинением, заглядывая в него при каждом удобном случае. Но, вообще говоря, Толстому он предпочитает Достоевского (особенно «Братьев Карамазовых»). Он глубоко постиг мистический способ мысли и чувствования, однако думаю (с чем он не согласился бы), что более всего в мистицизме его привлекает то, что он отвлекает его от мышления. Не думаю, чтобы замысел стать монахом был серьезным, это даже не замысел, просто идея. Замысел у него другой — стать школьным учителем. Он отписал свое состояние братьям и сестрам, поскольку почитает земное имущество за бремя[291].

Несмотря на язвительную иронию, зарисовка дает довольное верное представление о состоянии Витгенштейна накануне публикации «Логико-философского трактата»: полагая, что дело всей жизни уже сделано, он готов к любому повороту судьбы.

Однако следует уточнить, что для рецензируемой книги почти не существенны перипетии экзистенциальной метаморфозы мыслителя, пережившего в ходе войны, подобно Достоевскому на каторге, «перерождение всех убеждений», но оставшегося непоколебимым во мнении, что высказанные в его книге мысли обладают непреложной истинностью и ставят под вопрос само существование философии. В центре исследования Лейлы Раид находится, таким образом, не генезис мистической, или религиозной, составляющей мысли Витгенштейна, связанный, как мы попытались показать выше, с Достоевским, а непосредственная семантика использования формы письма от первого лица в «Записках из подполья» и в двух главных сочинениях австро-английского мыслителя: «Логико-философском трактате» и опубликованных посмертно «Философских исследованиях».

Эта методологическая установка подразумевает, что упор делается, с одной стороны, на сравнительный анализ преломлений определенного речевого жанра, тогда как с другой — на уточнение самого типа повествователя от первого лица, к которому прибегают, соответственно, Достоевский и Витгенштейн. Важно, что при очевидном различии дискурсов (литература, философия) французская исследовательница верно ставит проблему определенной независимости или даже свободы повествователя (героя) в отношении автора произведения, свободы, обретаемой не только силой воли отвергнуть все внешние определения, все мнения другого, но и в особом пространстве — «подполье», где другому вообще нет места, где субъект речи уходит «в себя», отрицая всякое бытие «для другого».

Будучи признанным специалистом по творчеству Витгенштейна, автором внушительной монографии и целого ряда статей, посвященных в основном позднему периоду творчества мыслителя, Лейла Раид уверенно задает траекторию своего научного поиска, включающую основные пункты интеллектуального маршрута создателя «Логико-философского трактата». Книга открывается эпиграфом из «Философских исследований», который сразу отсылает читателя к центральной проблеме работы: «Можно говорить с самим собой. Говорим ли мы сами с собой, когда нет никого другого?»[292]. В начале «Введения» исследовательница, изменив своему абиографическому методу, представляет определенный исторический фон, который проливает дополнительный свет на логику сопоставительного анализа форм письма от первого лица у Достоевского и Витгенштейна. Речь идет о малоизвестной книге воспоминаний американского философа Оэтса К. Баусмы «Разговоры с Витгенштейном», переведенной самой Лейлой Раид на французский язык в начале научной карьеры[293]. В этом мемуарном сочинении помимо целого ряда высказываний мыслителя о романах Достоевского представлен развернутый отклик на «Записки из подполья», в котором если не высказывается открытое сомнение в достоверности «исповеди» «подпольного человека», то по меньшей мере звучит догадка о непреложной лживости человека, пытающегося правдиво себя описать. Можно сказать, что Витгенштейн, которого постоянно занимала проблематика «исповеди», сходится с Достоевским в той мысли, что сама литературная форма исповеди склоняет рассказчика ко лжи, о чем автор «Записок из подполья» прямо предупреждал своего читателя, введя в монолог подпольного парадоксалиста оценку «Исповеди» Руссо: «…Руссо, например, непременно налгал на себя в своей исповеди, и даже умышленно налгал, из тщеславия»[294]. Австрийский мыслитель полагал, что главная характеристика «подпольного человека» в том, что у него нет никакого характера, что он не принимает ни одного определения своей сущности, в том числе принадлежащие ему самому, представляет собой человека в нулевой степени человечности.

Как это ни парадоксально, но критика Витгенштейна вступает в противоречие с основным тезисом исследовательницы, согласно которому и «Записки из подполья», и «Логико-философский трактат», и «Философские исследования» построены по «диалогическому принципу», как его определил Бахтин в работах о Достоевском. Возможно, поэтому она приводит его в своей книге не полностью, а только в той части, где Витгенштейн дает, так сказать, позитивную сторону этого опыта построения высказывания в отсутствие другого. Речь идет о фигуре повествователя, который — в предельной ситуации — выступает своего рода «человеком без свойств», иначе говоря, неким смутным субъектом речи, отвергающим всякую попытку объективации, детерминации или, говоря языком Бахтина, «овеществления». Словом, «подпольного человека» сближает с фигурами повествователя в программных сочинениях мыслителя не что иное, как убеждение в том, что другие не способны познать в нем что-то такое, чего он сам о себе не знал бы. Он такой и сякой, другой и тот же самый, единственный в своем роде и всякий возможный — словом, никакой.

Эта фигура повествователя последовательно рассматривается в двух частях книги, посвященных в основном анализу двух главных работ мыслителя в свете бахтинской концепции «диалога», «карнавала» и «полифонии». Касаясь таких теоретических аспектов, как «реальность диалога», «грамматика и реализм», «диалог и скептицизм», исследовательница уверенно обосновывает и «диалогизм» «Логико-философского трактата», хотя, как нам представляется, этот текст разворачивается скорее в монологической стихии манифеста, посредством которого молодой мыслитель, совершая истинный поступок, ставит под вопрос всю современную философию, и «полифонию» «Философских исследований», которые в действительности, будучи незавершенным сочинением, если и заключали в себе различные голоса, то в них звучали больше сомнения стареющего Витгенштейна, нежели вольные или невольные переклички с текстами мировой философской литературы.

Словом, этот опыт «бахтинизации» текстов мыслителя представляется скорее искусственным, хотя и открывающим перспективы других подходов к осмыслению связей мысли Витгенштейна и с творчеством Достоевского, и с идеями или даже жизнью Бахтина. Речь идет, в частности, о такой критической антропологии, которая, не пренебрегая историей реального становления мысли писателя или философа, во главу угла ставит не столько самодостаточный текст, сколько поэзис, историко-культурный генезис произведения. Что особенно важно для текста «Логико-философского трактата», который мыслился, как мы помним, в двух планах — как «манифест» и как «тайна». Мы помним также, что для Витгенштейна Достоевский значил гораздо больше, чем, например, для его незадачливых учителей Рассела или Фреге.

Завершая разбор книги «Подполье. Витгенштейн. Бахтин. Достоевский», подчеркнем еще раз, что несомненное достоинство этой работы заключается в том, что она открывает возможность по-новому взглянуть на всех трех писателей. Можно соглашаться или не соглашаться с отдельными положениями этой новаторской работы, но необходимо признать, что она побуждает нас к более внимательному прочтению как текстов, так и самых судеб писателей.

Разработка темы «Витгенштейн и Достоевский» находится в зачаточном виде. Почти никто из знатоков творчества автора «Логико-философского трактата» не брался сколько-нибудь внимательно рассмотреть беглые упоминания имени Достоевского и его сочинений в текстах, письмах и «разговорах», заботливо записанных английскими и американскими коллегами или учениками философа. Примечательное исключение составляют мемуарный очерк Мориса Друри «Разговоры с Людвигом Витгеншейном» (1981)[295], где есть двухстраничная главка «Достоевский и Толстой», русская биография Витгенштейна «Божественный Людвиг» В. В. Руднева, в которой почти тот же самый материал представлен в более полемичном ключе, что, впрочем, не избавляет автора от противоречивых утверждений[296], а также работы петербургского литературоведа Т. А. Федяевой, в которых обстоятельно рассматриваются «русские сюжеты» в жизни и творчестве Витгенштейна[297], правда, по осторожному замечанию Г. Тиханова, в этих сочинениях, печатавшихся предварительно в виде отдельных статей на немецком языке, содержится «не очень правдоподобная» версия отношений между русским другом Витгенштейна Н. М. Бахтиным и автором «Проблем творчества Достоевского»[298]. Так или иначе, но очевидно, что «русская мысль» действительно занимала Витгенштейна и что в Страну Советов он отправился в 1935 году, согласно замечанию Ф. Паскаль, еврейско-российской эмигрантки, учившей философа в Кембридже русскому языку, движимый тем, что

…его чувства к России всегда были больше связаны с этическим учением Толстого, с духовными прозрениями Достоевского, чем с какими-либо политическими или социальными вопросами[299].

Не принимая очевидной категоричности второй части этого суждения, легко опровергаемой тем общеизвестным биографическим фактом, что сама форма жизни раннего Витгенштейна складывалась, начиная с Великой войны, под влиянием стремления «обездолить себя», «опроститься», разделить удел «униженных и оскорбленных», важно сознавать, что книги Достоевского, как, впрочем, и Толстого, на протяжении всего творческого пути мыслителя оставались важнейшим интеллектуальным источником, обильно питавшим мировоззрение автора «Логико-философского трактата» в той его части, которую сам Витгенштейн называл, как мы помним, наиболее «важной» — этической.

Однако мало кто из работников «индустрии Бахтина» как в России, так и во Франции взялся бы обстоятельно разбирать неявные переклички его идей с положениями мысли Витгенштейна, особенно сейчас, когда наглядно и жестко обозначился поворот от разнообразной апологетики автора «Поэтики Достоевского» к целенаправленному развенчанию культа личности Бахтина и демифологизации его научных концепций[300]. Если что-то и делается в близком отношении, то исключительно в плане экспликации интеллектуальных связей автора «Логико-философского трактата» с Николаем Бахтиным, чье мнение относительно собственных писаний, как подчеркивал в свое время Г. Тиханов, «кембриджский гений» ставил как нельзя более высоко, обнаруживая отнюдь не свойственную ему интеллектуальную смиренность[301].

Тем не менее необходимо признать, что прямых поводов для сближения позиций двух мыслителей более чем достаточно. Принадлежа к одному интеллектуальному поколению (Бахтин родился в 1895, Витгенштейн — в 1889), оба так или иначе были питомцами немецкой философской школы, правда двух различных ее тенденций (Бахтина больше влекла «философия духа», Витгенштейна — «философия логики»). Оба критически относились к институциональной, университетской философии, разумеется по разным причинам: русский мыслитель, чьи университеты пришлись на годы Великой войны и русской революции, был просто лишен возможности получить законченное университетское образование, хотя упрямо мыслил себя «философом»; юный австрийский гений, ни в грош не ставя преподавание логики в Австрии и Англии, систематически отвергал, вплоть до 1929 года, всякие предложения по упрочению своего академического статуса, прочно уверившись в той нехитрой мысли, что публикация «Трактата» поставила под вопрос всю современную философию. Оба, обнаружив в себе с младых лет пророческий дар, охотно искали общения во всякого рода неформальных «кружках», «объединениях», «сообществах»; оба охотно передоверяли свои размышления единомышленникам, «апостолам», ученикам, вольно или невольно ставя под сомнение инстанцию единственно возможного автора. Здесь находятся истоки проблемы «спорных текстов» Бахтина в 1920‐х годах и определенная «мифологизация» собственного образа мыслителя в «разговорах» с представителями московской творческой интеллигенции в 1960–1970‐е годы (В. Д. Дувакин, В. В. Кожинов, В. В. Иванов); отсюда же происходят многочисленные «диктовки», «курсы» и «разговоры» Витгенштейна, составляющие значительный корпус текстов, который широко используется в реконструкции эволюции интеллектуальной позиции австро-английского мыслителя (Г. Х. фон Вригт, М. Друри, П. Энгельман и др.). К тому же и тот и другой долгое время оставались в сознании просвещенной публики создателями одной книги и лишь посмертно оказались полноправными авторами многотомных собраний сочинений, которые не перестают дополняться архивными редкостями. Оба при жизни удостоились лавров мировых интеллектуальных знаменитостей, не избежав позднее подозрений в самозванстве и мистифицировании научной общественности.

Очевидно, что все эти сближения являются достаточно поверхностными, более или менее случайными. Тем не менее не приходится отрицать, что была у Витгенштейна и Бахтина общая литературная страсть, которую они пронесли через все пертурбации своих интеллектуальных маршрутов. Речь идет о страсти к Достоевскому, которую каждый разделял по-своему, но в стихии которой находится один литературный топос, где мыслители решительно сходятся: речь идет о «подполье». «Подполье» предполагает внешнюю отчужденность от окружающих и такую внутреннюю развязность, которая, умышленно исключая «бытие-для-другого», обращает субъекта речи «бытием-для-себя», не принимающим никаких внешних определений: я такой и могу быть каким пожелаю. Действительно, оба мыслителя испытали на себя все прелести и все тяготы существования в «подполье»: для Витгенштейна это были годы военной службы, когда он остро переживал свою чуждость простым солдатам австрийской армии, державшим его за полкового придурка, равно как годы учительства в деревенских школах, когда родители детей, которых он учил грамоте и математике, воспринимали его не иначе как чужестранца или играющего в опрощение аристократа; даже профессорство в Кембридже не было лишено элементов «подполья», если вспомнить о симпатиях мыслителя к левой идеологии, «вербовку» студентов на участие в гражданской войне в Испании или близость к профессорам, тайно работавшим на Советский Союз. В критике уже отмечалось, что Бахтин-мыслитель по своему положению тоже был весьма близок к типу «подпольного человека»[302], причем в нескольких смыслах: до ареста он подвизался исключительно в полуподпольных «кружках», разбрасываясь направо и налево своими идеями; арестован был за участие в «подпольной» контрреволюционной организации; все годы, проведенные в ссылке, вплоть до выхода на защиту диссертации, тоже могут быть рассмотрены под знаком «подполья», оторванности от публичной научной жизни; наконец, в самой сцене защиты присутствовало что-то «карнавальное», «скандальное», вполне под стать иным выходкам подпольного парадоксалиста.

Словом, подводя итог, можно сказать, что постижение творчества Витгенштейна сквозь призму идей Бахтина и поверка ранних концепций последнего философией языка «Логико-философского трактата» составляют насущную научную задачу. Не говоря уже о том, что следовало бы, наконец, попытаться сделать очерк поэтики «Тайных дневников 1914–1916 годов», которые вполне можно рассматривать в виде «Записок из подполья» Витгенштейна.

Глава седьмая

СИЛЫ ЗЛА

Проблема зла в творчестве Достоевского неизменно привлекает к себе внимание исследователей[303]. В 2014 году в Университете Западной Бретани в Бресте состоялась представительная международная конференция «Силы зла в творчестве Достоевского» («Les forces du mal dans l’ œuvre de Dostoïevski»), подготовленная усилиями двух молодых французских слависток — Анн Пино и Натальи Леклерк, защитивших диссертации по творчеству Достоевского в Сорбонне, подготовленные под руководством Ж.‐Л. Бакеса, одного из патриархов французской компаративистики и славистики. В конференции приняли участие исследователи из Франции, России, Италии, Канады; известный размах проблемы зла в творчестве Достоевского, притягательно очерченный в программной аргументации конференции, привлек внимание не только славистов, но компаративистов, специалистов в области психоанализа, психологии, философии. По итогам конференции в 2019 году был издан сборник статей «„Революция была совершена сладострастниками“. Сила зла в творчестве Достоевского» («„La revolution a été faite par les voluptueux“. La force du mal dans l’ œuvre de Dostoïevski»)[304]. Несмотря на общую «полифоничность», в сборнике явственно прослеживается единство концепции.

Главный вопрос, который по-разному ставится исследователями, это вопрос о том, что способно нам дать чтение Достоевского в понимании природы зла, а также о том, какие связи можно увидеть между тем, как эта проблема ставится и решается в текстах русского писателя, и тем, какое развитие она получает в философии и литературе предшественников Достоевского, равно как и в творчестве его внимательных читателей уже XX и XXI веков. С одной стороны, этот вопрос осмысляется в рамках библейского контекста, с точки зрения Достоевского как своеобразного интерпретатора и комментатора христианских текстов. С другой стороны, оригинальное и нередко провокативное, неоднозначное освещение зла в произведениях Достоевского позволяет увидеть его в качестве предшественника постницшеанской философии и эстетики XX века. Достоевский, усложняющий любой разговор о морали, причем средствами прежде всего художественными, становится «союзником» таких писателей, как Ш. Бодлер[305], А. Жид и А. Рахими, или философов — от Л. Шестова и Б. Фондана до М. Мерло-Понти.

В сборнике можно выделить ряд сквозных тем и мотивов. Зло рассматривается в паре с такими понятиями, как бунт, страсть, сладострастье, игра, болезнь, безумие. В связи с проблемой зла наиболее актуальной художественной формой оказывается исповедь, представленная в творчестве Достоевского как в качестве отдельных текстов, так и в виде вставных историй. Эта форма наиболее полно раскрывает сложнейшие характеры вроде подпольного парадоксалиста и Ставрогина и позволяет ответить на вопрос: какова, по Достоевскому, экзистенциальная и метафизическая природа человека?

Сборник статей поделен на четыре части. В первой объединены статьи, посвященные «письму о зле» и библейским источникам, к которым оно восходит. Это прежде всего ветхозаветные тексты, к которым Достоевский обращается за многоплановыми притчевыми сюжетами (книга Иова, история Иосифа и его братьев) и архетипическими образами поруганных детей, женщин, стариков.

Сильвия Пикколотто, специалист по философии из университета Ка Фоскари, в статье «Образы невинного страдания» отталкивается от утверждения, что

Все творчество Достоевского развивает […] августиновское размышление о паразитарной природе зла, нуждающегося для существования в человеке (с. 18)[306].

Исследовательница рассматривает образы жертв зла, невинно пострадавших детских персонажей романа «Братья Карамазовы» — Маркела, брата старца Зосимы, и Илюши Снегирева. Пикколотто исследует сюжеты, вызывающие сострадание, и приходит к выводу о том, что теодицея невозможна в текстах Достоевского, так как если бы зло было рационально, оно было бы еще более несправедливо, а потому абсурдность зла есть своего рода благо.

Тему рациональности зла подхватывает статья Ирины Еленгеевой, русистки из Лиможа, под названием «Истоки зла в романе „Братья Карамазовы“: влияние Книги Иова». Еленгеева рассматривает философский парадокс, заключающийся в том, что зло, не будучи рационально, может быть результатом рационального выбора или отвечать трансцендентальному плану, как в случае с Книгой Иова. При этом для Достоевского чрезвычайно важна метафизическая мотивация зла: если бы человек не был свободен, у него не было бы выбора между добром и злом. Свобода, гарантированная возможностью и множественностью выбора, по мнению Еленгеевой, коррелирует с полифонией, а потому оппозиция добра и зла, безусловно представленная у Достоевского, небинарна по своей природе.

Достоевсковед и координатор Общества Достоевского в Италии Розанна Казари из Бергамо в статье «Достоевский и библейская история об Иосифе и его братьях» также обращается к тексту романа «Братья Карамазовы» и исследует его ветхозаветный интертекст.

Жан-Луи Бакес, один из самых авторитетных специалистов по русско-французским литературным связям, выбрал в качестве названия для своей статьи «Par la vierge vendue…» цитату из песни Жоржа Брассенса «Молитва». Он обращается к образу проданной, проституированной девы, развращенной невинности, столь часто встречающейся в произведениях Достоевского, и к библейским истокам этого мотива. Это и образ Сони Мармеладовой, и сон Свидригайлова о девочке с улыбкой камелии из «Преступления и наказания», и история Матреши из романа «Бесы». Даже брак может быть рассмотрен как продажа девы: Бакес вспоминает здесь сватовство Свидригайлова к пятнадцатилетней девочке-невесте. Он обращает внимание, с одной стороны, на тотальность этой разновидности зла, направленного против беззащитных и искренних, с другой же — на его банализованность по сравнению с теми же убийствами, которыми также изобилуют тексты Достоевского и которые тем не менее воспринимаются персонажами как нечто исключительное.

К образу «камелии» обращается и Ольга Волчек, член Международного общества Достоевского, много лет посвятившая изучению рецепции Достоевского во Франции. В статье «Французский „цветок“ зла на русской почве» она исследует концепт «камелии» в произведениях Достоевского разных лет: в романах «Игрок», «Преступление и наказание», «Идиот», в «Зимних заметках о летних впечатлениях» и в повести «Село Степанчиково и его обитатели». Волчек уточняет, что слово «камелия» пришло в русский язык

…после успеха романа Дюма-сына (1848 года) в Европе, получив фигуральное значение женщины на содержании или проститутки, принадлежащей к высшему обществу […]. У Достоевского это слово становится воплощением продажной любви, которое вместе с другими словами и вещами французского происхождения (гильотина, рулетка, канкан, гарсон, левретка, парижское произношение) представляло для него идею упадка Европы, и Франции в частности, психофизиологический соблазн и культурное доминирование, от которого он после каторги хотел избавиться сам и избавить русскую мысль (с. 76).

Исследуя функцию концепта «камелии», этого «французского цветка зла», Волчек затрагивает сразу несколько потенциально проблематичных сюжетов: амбивалентность адюльтера у Достоевского, диалектику женственности и особенности женских образов в его текстах, противостояние упрощенной инфернальной женственности французской женщины и широты русского характера, любовь-ненависть писателя к Франции.

Во второй части сборника сосредоточены работы, посвященные формам воплощения зла в литературе. Если в первой части речь шла о жертвах, которые могли стать палачами (как Настасья Филипповна в романе «Идиот»), то во второй рассматриваются персонажи — носители зла, причиняющие зло другим или самим себе: сладострастники, шуты, идиот, игрок, равнодушный. Здесь связь между персонажами и злом носит уже не причинно-следственный характер, но характер совпадения. Их отношение ко злу определяется той страстью, которая движет ими, будь то сладострастие, страсть к игре, страсти Мышкина, делающие его последователем юродивых во Христе. Это может быть и страсть со знаком минус, как, например, отсутствующая страсть Ставрогина, который «ни холоден, ни горяч».

В статье Сергея Фокина «Насекомым сладострастье: Об одном сверхъестественном совпадении между „Цветами Зла“ и „Братьями Карамазовыми“» рассматривается в компаративистской перспективе концепт человека-насекомого, независимо друг от друга представленный у Бодлера и у Достоевского, и его связь с силами зла. Подземное, отделенное от остального мира копошение насекомых в «Цветах зла» перекликается с метафорой насекомых, часто применяемой к семейству Карамазовых, в частности самим Митей в разговоре с Алешей. Фокин комментирует цитату из заметок Бодлера об «Опасных связях» Шодерло де Лакло, которая вынесена в заглавие сборника: «Революция была совершена сладострастниками»: «не добродетельными якобинцами, но либертинами-вырожденцами в духе де Сада» (с. 118). Вероятно, и Бодлер, и Достоевский видели ту энергию, которая способна совершить революцию, в силах зла, за пределами закона, морали, в процессе преодоления или даже преступления.

Марко Каратоццоло, славист из университета Бари (Италия), в статье «От божественного плута до шута: Исследование эволюции одного архетипа у Достоевского» прослеживает генеалогию образа шута в творчестве Достоевского в народной культуре, начиная с лубка и заканчивая комедией дель арте, а также в литературе — от Шекспира до Пушкина. В статье рассматривается развитие образа и его культурных вариантов на примере повести «Село Степанчиково и его обитатели» и романов «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы».

Юзеф Ферджани, специалист по литературе XIX и XX веков из Тулона (Франция), в 2016 году сам был организатором конференции, посвященной вопросам зла в литературе. В настоящий сборник вошла его статья «Когда добро превращается в зло: Безумие доброты в „Идиоте“ Достоевского». Образ князя Мышкина традиционно рассматривается с полярно противоположных точек зрения: князь-Христос или князь-Антихрист. Рассматривая природу смеха в романе, Ферджани отмечает, что персонажи в романе не смеются вместе с князем Мышкиным, но часто смеются над ним. Он констатирует, что Мышкин позволяет себе, христологической фигуре, быть смешным, а миру — поднимать Христа на смех. Этот мотив, по мнению исследователя, стал роковым в романе, и его изучение позволяет проследить путь зла, принесенного в Петербург, казалось бы, положительно прекрасным человеком.

Наталия Леклерк, организатор конференции и редактор сборника, выступает со статьей «„Игрок“: между болезнью и безумием: К метафизическому прочтению Достоевского». Как и в статье Фокина, здесь зло располагается в области импульсов человеческой натуры. Леклерк демонстрирует, как в романе «Игрок» мир рулетки, потенциально обещающий бунт против судьбы, олицетворяющий непокорность и желание взять судьбу в свои руки, сулящий всемогущество, манящий своей случайностью, становится дурной бесконечностью, адом, в котором герой заперт без возможности выхода и обреченный на вечное повторение.

Анн Пино, защитившая под научным руководством Бакеса докторскую на тему «Опыт и смысл обескорененности (déracinement) в романном творчестве Достоевского и Бернаноса», как и Леклерк, выступившая редактором сборника, в статье под названием «„Зачем?“, или Трагедия Ставрогина в принципе романной экономии „Бесов“» представляет силой зла, проникающей во всех персонажей романа, то ничто, которое вдыхает Ставрогин во всех окружающих.

Третья часть книги объединяет статьи связанные общей темой — «Называние зла: слово созидающее и воссоздающее». Ответ, который дает творчество Достоевского на вопросы, связанные со злом, авторы сборника полагают в трансцендентности. Без нее бессмысленна исповедь, призванная обезвредить зло, поскольку «я» исповедующееся должно преобразоваться в «я» кающееся, иначе исповедь сводится к констатации совершенного зла, как показывает исследовательница Достоевского из Нанта Жюстина Гамбер в статье «„Страшно впасть в руки Бога живаго“: Силы зла перед испытанием исповедью в романном творчестве Достоевского».

В статье «Голядкины, или Двойственность зла (по поводу „Двойника“ Достоевского» Катрин Жери из Парижа дает интересную интерпретацию проблеме идентичности Голядкина, предполагая, что параноидальная природа этого текста может отражать историческую эпоху и социокультурную среду, отмеченные страхом и недоверием, и что Достоевский описывает внутренний, личный опыт, отражающий опыт внешний и коллективный.

Луи-Тома Легерье в статье «Смысл зла как преображение священного в „Бесах“» представляет фигуру Ставрогина как фигуру в ауэрбаховском смысле. Он предлагает воздержаться от прочтения евангельской цитаты о бесах, вошедших в свиней, служащей эпиграфом к роману, с точки зрения религиозной морали. Вместо этого исследователь, опираясь в том числе на интерпретацию цитаты в монологе Степана Трофимовича, полагает в ней инструмент для познания настоящего, которое не может быть осмыслено в готовых категориях добра и зла, а может быть понято лишь исторически.

Еще одно философское переосмысление творчества Достоевского предлагает итальянская исследовательница Алис Гонзи в статье «Древо жизни / древо познания: (прото)экзистенциальные прочтения Достоевского», используя концепт первородного греха и опираясь на работы писателя и философа Бенжамена Фондана, наследующего Шестову, Кьеркегору и Ницше.

В статье «Атеистический мистицизм: Эскиз проблемы зла у Достоевского и Мерло-Понти» Кьяра Палермо рассматривает проблему зла у Достоевского в свете экзистенциальной феноменологии Мерло-Понти и обнаруживает целый ряд любопытных схождений между русским писателем и французским философом. Для Достоевского, как и для Мерло-Понти, считает Палермо, любой этический вопрос может быть рассмотрен только в применении к конкретному индивидуальному опыту, притом всегда изнутри интенсивного и подвижного диалога с другими; смыслы, истины проявляются в жизни, изменчивы и текучи, а не даны раз и навсегда. Палермо пытается обнаружить и генетическую связь Мерло-Понти с Достоевским, отталкиваясь от заметок французского философа; кроме того, концептуальную близость авторов Палермо развивает с опорой на некоторых интерпретаторов Достоевского XX века, в первую очередь Д. Лукача и М. Бахтина.

Четвертая часть сборника называется «Чтение Достоевского и наследие вопроса о зле» и посвящена преломлению темы зла в литературе после Достоевского. Калин Михайлов посвящает свою статью интерпретации метафизического зла у Достоевского в современной болгарской критике, Анн Дюкре исследует интертекстуальность в романе Атика Рахими с говорящим названием «Будь проклят Достоевский», а Изабель Депре изучает наследие Достоевского в современной русской литературе, в частности в текстах Виктора Пелевина, Владимира Сорокина, Владимира Маканина, Ольги Славниковой, Татьяны Толстой, Михаила Елизарова, Андрея Дмитриева, Захара Прилепина.

Одри Жибу в статье «Зло у Достоевского во французской моралистской модели: Критическая рецепция Достоевского в круге La Nouvelle Revue Fraçaise (1900–1920‐е годы)» говорит о влиянии, которое оказал русский писатель на постоянных авторов журнала La Nouvelle Revue Fraçaise, таких как Андре Жид, Жюль Ромен, Альбер Тибоде, Шарль Фердинанд Рамю, Андре Сюарес. Она отмечает, что французские писатели этого круга столь высоко оценили психологический талант Достоевского, что это вдохновило их пересмотреть место вопросов морали и психологии в литературе и подтолкнуло на обновление французского романа.

Николя Од также обращается к творческому диалогу Достоевского и Жида в статье «Другой в исповеди: Этическое и компаративистское прочтение „Проблемы поэтики“ (Федор Достоевский, Андре Жид)». На примере произведений Достоевского («Бесы» и «Братья Карамазовы») и Жида (в частности, «Коридон» и «Если зерно не умрет») Од разбирает роль и значение фигуры другого в исповедальном тексте, понимая другого как того, о ком говорить избегают, и того, о ком говорят, как основного партнера тех этических отношений, которые представляет собой исповедь.

Конечно, не все статьи в сборнике равно интересны для исследователей Достоевского. В некоторых из них, как это нередко бывает при пренебрежении обширной библиографией работ о писателе, повторяются трюизмы или предлагаются уже хорошо исследованные темы. Сборник ценен прежде всего не тем, что открывает новые грани в исследовательской практике (хотя и такие статьи есть, стоит назвать хотя бы работы Бакеса, Волчек, Фокина, Леклерк, Палермо, Жибу и Ода), а скорее тем, что позволяет внимательно рассмотреть одну из главных проблем в творчестве и жизни русского писателя.

Глава восьмая

ЗАГАДКА ТОЛСТОЕВСКИЙ

В конце 2017 года во Франции вышел в свет очередной труд известного литературоведа, писателя и психоаналитика Пьера Байара со сногсшибательным для просвещенного французского читателя названием «Загадка Толстоевский», вполне способным покоробить чувства иного ревнителя классической русской словесности[307]. В русле того, что сам автор называет «интервенционистской критикой»[308] или, что то же самое, «теоретическими фикциями»[309], профессор кафедры французской литературы университета Париж-VIII представляет в своей книге совокупное прочтение «русского романа» через психокритику персонажей из реальных сочинений вымышленного писателя, наделенного фамилией с двойным дном. Заметим, что за использование говорящей фамилии французского профессора можно было бы уличить в бессовестном плагиате, но десять лет тому назад он опубликовал манифест в защиту оного в книге «Плагиат через антиципацию» (2009), а через год выступил с провокативной гипотезой в литературоведческом этюде «А что, если бы произведения меняли автора?» (2010), который, таким образом, можно рассматривать в виде методологического прецедента «Загадки Толстоевский», где авторство всемирно знаменитых романов приписано вымышленному персонажу: именительный падеж фамилии в названии усиливает мотив искусственности, мифологичности собирательного образа. Впрочем, первые результаты в поисках нового метода были обнародованы ранее в эпатажном опусе «Как говорить о книгах, которых вы не читали» (2007)[310], а до того — в остроумном теоретическом трактате «Можно ли применить литературу к психоанализу?» (2004), где автор с первых строк предупреждал читателя о заведомой безответности вопроса, вынесенного в заглавие своего сочинения.

Следовательно, не имеет никакого смысла задаваться вопросом, читал ли французский профессор Ильфа и Петрова, Набокова и Берберову и тем более М. Каганскую, которые поочередно или все сразу могли бы оспорить у него звание первооткрывателя феномена «толстоевщины». К тому же невероятно плодовитый литературовед, наверное, и думать забыл о Достоевском и Толстом, выпустив в свет в январе 2019 года «Правду о „Десяти негритятах“» (2019), где, исходя из гипотезы, что Агата Кристи ошиблась в установлении личности коварного преступника, изобличил автора детектива в непрофессионализме, повторив опыты собственного расследования «Дела собаки Баскервилей» (2008) и «Дела принца Гамлета» (2002).

Вопреки скандальным заявлениям о том, что можно рассуждать о книгах, которых ты не читал, Пьер Байар очень внимательно прочел ряд сочинений Достоевского и Толстого, прибегая местами к сверке французского перевода с русским первоисточником: судя по словам благодарности, помещенным в конце книги, в этом деле профессору помогала его русская ученица Татьяна Кузина, незадолго до появления «Загадки Толстоевского» успешно защитившая в университете Париж-VIII докторскую диссертацию, посвященную археологическим моделям репрезентации Холокоста. О вполне серьезном начале замысла призваны свидетельствовать также слова благодарности французским биографам, чьи сочинения были использованы литературоведом в конструировании персонажа Толстоевского, а также ссылка на статью В. Вейдле «Толстоевский и Запад», напечатанную в 1947 году во французском журнале «Критик», которая, как заявляется в самом начале исследования, представляет собой «первую серьезную работу об этом писателе» (21).

Первое, что захватывает внимание при чтении книги, заключается в неподражаемом искусстве автора быть серьезным, вовлекая читателя в стихию постоянно нагнетаемого абсурда. Представляя свое сочинение на сайте родного университета, Пьер Байар утверждает, отстаивая научный приоритет собственного исследовательского проекта:

Моя последняя работа […] называется «Загадка Толстоевский». В ней я обращаюсь к творчеству этого великого русского писателя, оставшегося непризнанным. Поразительно, что он мог написать такие различные романы, как «Война и мир» и «Преступление и наказание»! Некоторые критики, озадаченные столь различными мирами и явной графоманией автора, решили поделить его надвое. Я первым взялся работать над его творчеством, что приводит меня в невероятное возбуждение. Мне это позволяет обдумать понятие множественных личностей, поскольку наш автор скрывал в себе несколько идентичностей[311].

Очевидно, что совершенный абсурд исходной посылки чуть разряжается пародией на научную риторику, обязывающую ученого быть первым в своем деле, за которой тем не менее проглядывает вполне адекватная научная проблематика, характерная как для работ об искусстве романа, так и для психоанализа: тема двойничества или, точнее, условий возможности существования множественности персонажей в одной человеческой личности. Вместе с тем в мотиве «графомании» можно усмотреть и знак иронии автора в отношении самого себя: вряд ли кто из современных литературоведов мог бы похвастаться столь внушительным списком сочинений, опубликованных в святая святых высокоинтеллектуальной литературы Франции — издательстве «Minuit»[312].

Проблему многих персонажей, существующих в одном человеке, автор возводит к той формуле, которую использует Анна Каренина, признаваясь мужу: «Во мне есть другая». Она прямо ставится в вопросе, которым открывается книга Байара и который можно было бы перевести на русский язык, вспомнив мысль Достоевского о широте человека, которого следовало бы обузить: «Почему меня много?» (13). Если чуть развернуть смысловые сгустки французской фразы «Pourquoi suis-je plusieurs?», то важно не упустить из виду, что она соотносится с зачином сюрреалистической повести А. Бретона «Надя» (1928) «Кто я?» («Qui suis-je?»), где автор-повествователь довольно хладнокровно наблюдает за распадом личности влюбленной в него женщины. Не менее очевидной является и отсылка к прозрению А. Рембо «Я есть другой» («Je est un autre»), а оно, в свою очередь, является поэтическим откликом автора «Пьяного корабля» на достославное изречение Р. Декарта «Я мыслю, следовательно, я есмь», в котором философ, вопреки расхожему мнению, не столько утверждает единство мыслящей субстанции, сколько самого себя убеждает в собственном существовании, будучи в действительности человеком крайне мнительным и склонным сомневаться во всем, вплоть до реальности самого себя. Таким образом, следует полагать, что замысел «Загадки Толстоевского» отнюдь не в том, чтобы усомниться в величии «русского романа», а в том, чтобы показать, что роман сам по себе, безо всякой теории, способен помыслить поливалентность человеческой психики.

Иное дело, что поставленная задача решается с помощью оригинального метода, который автор, как уже упоминалось, называет «теоретической фикцией»: в начале метода находится известный «парадокс лжеца»: лгу ли я, когда говорю, что лгу? Иными словами, помимо того, что «Загадка Толстоевский» отличается искусством рассказывать с серьезным видом несуразные небылицы, в книге утверждается искусство быть различным: очевидно, что фигура рассказчика, который проводит анализ творчества Толстоевского в книге, не вполне тождественна идентичности респектабельного профессора Байара, равно как последняя отнюдь не во всем совпадает с личиной университетского критика, невозмутимо доказывающего, что вполне возможно говорить о книгах, которых не читал. Перед нами своего рода «двойник» литературоведа, который, уверовав в научную гипотезу, использует все доступные средства, чтобы доказать свою правоту: в ход идет ученая эрудиция — ссылка на полузабытую статью Вейдле; критика незадачливых предшественников, придумавших на публику двух авторов, — ироничное упоминание книги Д. Стайнера «Толстой или Достоевский?»; демонстрация глубины владения материалом — спорадические исправления французских переводов или, наоборот, утверждения, что в переводе текст выигрывает в сравнении с оригиналом; наконец, научный аппарат, включающий в себя «Список главных персонажей» и «Список главных концептов»; но главное — строгая композиция работы, пародирующая структуру диссертации.

Действительно, наряду с расхождением фигуры рассказчика с фигурой автора, которая в гуманитарных науках, в том числе в теории литературы, отличается, как правило, незыблемой цельностью, один из основных принципов «теоретической фикции» заключается в предельно рациональной структуре повествования, призванной придать вымыслу вид научного сочинения. Но это еще не все: в «теоретической фикции» вымысел используется не только для усиления режима воображения за счет частичного ущемления в правах режима теоретического размышления, но и для своего рода интервенции в устройство теории и демонстрации возможности «параллельного» механизма смыслопорождения. Иначе говоря, «теоретическая фикция» — не роман, не фантазия, не фарс, но олитературенная форма построения научных гипотез, которые могут быть вполне релевантными для традиционных способов проблематизации тех вопросов, которыми задается или которые ставит литература. Словом, если, согласно одной из классификаций научного знания, принятых во Франции, точные науки называются «чистыми», то можно сказать, что «теоретические фикции» открыто спекулируют на «нечистом» происхождении научности гуманитарных наук. Вместе с тем важно не упустить из виду посвящение «Загадки Толстоевского» памяти У. Эко, который при жизни сумел оценить причудливые вымыслы Пьера Байара[313], и эпиграф к книге, заимствованный из предисловия Х. Л. Борхеса к «Изобретению Мореля», где оправдывается та мысль, что «русским романистам» «все позволено», — эти элементы авторского паратекста заведомо подвешивают сочинение французского литературоведа, оставляя его парить над схваткой между теорией и фикцией.

Как уже было сказано, книга отличается строгой композицией. Она открывается «Прологом», где автор-рассказчик представляет своего персонажа, усматривая в нем само совершенство в искусстве быть многими и разными:

Но Толстоевский призывается здесь не только из‐за созданного мира, но и из‐за самой его личности. Действительно, мало кто из писателей вызывает столь сильное ощущение, что его не свести к какому-либо единству. Разве перед нами один и тот же человек — тот, кто умножает победы над женщинами и проводит годы на каторге за революционную деятельность, тот, кто проигрывает состояние на рулетке и строит школу для крестьян в своем имении, кто, наконец, пережив кризис мистицизма, умирает в одиночестве на безвестной станции?

Многоликий в самой своей личности и жизни, Толстоевский таков же в своих творениях. Невозможно постичь, как один и тот же человек мог написать — задаваясь вопросами о природе множественности — столь разные романы, как «Война и мир» и «Преступление и наказание», «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы», — что порой возникает ощущение, будто они писаны пером раздвоившегося творца (14).

Мистификация «Пролога» блистательно продолжается в следующем разделе, озаглавленном «Хронологические вехи» и представляющем собой своего рода биофикциональный фарс, о характере которого можно составить себе представление по начальным псевдобиографическим ремаркам:

1821 или 1828. Лев Федорович Толстоевский, потомственный дворянин, появился на свет в родовом имении Ясная Поляна — в просторечии Даровое — содержавшемся трудом крепостных. Точная дата рождения неизвестна, но 1828 год кажется наиболее вероятным. У него было четверо или семеро братьев и сестер (биографические данные расходятся), большинство из которых скончались в младых летах.

1830 или 1835. Смерть матери Толстоевского, наложившая свой отпечаток на всю его жизнь: он впервые, к тому же в весьма юном возрасте, столкнулся со зрелищем и реальностью смерти. Большая часть метафизических размышлений писателя уходит корнями в это основополагающее травматическое событие.

1837 или 1839. Смерть отца Толстоевского, произошедшая при загадочных обстоятельствах. Его могли убить собственные крепостные, с которыми он дурно обходился, или же он скончался от апоплексического удара прямо на улице. Фигура отца, потерявшего лицо, будет являться в образах многих персонажей Толстоевского, в частности в образе отца князя Андрея в «Войне и мире» или Карамазова-отца в «Братьях Карамазовых» (20).

Не приходится сомневаться, что перед нами не злосердная мешанина из реальных фактов биографий двух русских писателей, а художественная увертюра к теоретической атаке, направленной, с одной стороны, против восходящего к позитивизму XIX века биографического метода истории литературы, тогда как с другой — против вульгарного фрейдизма в литературоведении минувшего столетия, успешно перехватившего эстафетную палочку Сент-Бёва и едва не подчинившего науку о литературе диктату якобы фундаментального принципа любого творения: «Папа, мама, я = несчастная семья». Эта атака разворачивается на нескольких направлениях критического рассуждения, которые фиксируются в основных частях и главах книги:

ПРОЛОГ. Хронологические вехи.

СТРАСТЬ. Глава 1: Оцепенение. Глава 2: Нелюбовь. Глава 3: Многолюбие. Глава 4: Поливалентность.

РАЗРУШЕНИЕ. Глава 1: Переход к действию. Глава 2: Убийство. Глава 3: Авто-агрессия. Глава 4: Виновность.

ПРИМИРЕНИЕ. Глава 1: Самоубийство. Глава 2: Бог. Глава 3: Эмпатия. Глава 4: Социум.

ЭПИЛОГ.

Список главных персонажей.

Список главных концептов.

Автор-рассказчик предельно последователен в реализации своего проекта, он старается быть лаконичным, серьезным, трезвомыслящим и убедительным, но местами все же сбивается, как будто подмигивая читателю и показывая ему пальцем на смехотворность того или иного суждения, как это происходит, например, в следующем подстрочном примечании: «В романе имя Настасья систематически сопровождается отчеством Филипповна, в дальнейшем я следовал авторской воле» (34). Очевидно, что здесь перед нами уже не только критик-параноик, первооткрыватель непризнанного гения русского романа, но и литературовед-ироник, который в своей ремарке исподволь вводит тему «общих мест» и «избитых истин», которыми, чего греха таить, полнится традиционное литературоведение. Эта тема звучит контрапунктом на протяжении всего повествования, но настоящего пика достигает в «Списке главных персонажей» и «Списке главных концептов», где что ни определение, то чистый перл в духе бессмертного «Словаря прописных истин» Г. Флобера:

Барашкова (Настасья Филипповна): героиня «Идиота». Влюблена в князя Мышкина, но чувствует, что недостойна его из‐за сексуальной связи, в которую вступила еще девочкой со своим опекуном, отчего решает жить с Рогожиным.

Безухов (Пьер): персонаж «Войны и мира», друг князя Андрея, влюблен в Наташу Ростову, на которой женится после смерти последнего.

Болконский (князь Андрей): герой «Войны и мира», влюблен в Наташу Ростову, которая изменяет ему с Анатолем Курагиным (161) и т. п.

То есть в отношении персонажей романов Толстоевского Пьер Байар использует приблизительно тот же прием, который использовал в своем словаре Флобер касательно «блондинок» и «брюнеток»: «БРЮНЕТКИ: Горячее блондинок (смотрите блондинки)». Смотрим: «БЛОНДИНКИ: Горячее брюнеток (смотрите брюнетки)»[314]. В этих абсурдных взаимоотсылках обнаруживается тривиальность психоаналитической редукции природы человека к сексуальности, а также интеллектуальная импотенция психоаналитического подхода к литературе, который откровенно высмеивается в «Списке главных концептов»:

Амбивалентность: по Фрейду, ассоциация двух противоположных чувств, например, любви и ненависти […]

Мое-Я: по Фрейду, заглавная психическая инстанция. Мое-Я зажато в тиски между «Это» и «Сверх-Я» (165) и т. д.

Таким образом, основная тональность книги складывается из нескольких голосов, которые могут время от времени сливаться, но все же отчетливо различимы: если поначалу в повествовании доминирует начетническая партия, которую исполняет экстравагантный первооткрыватель Толстоевского, то в основной части книги звучит преимущественно голос самого Байара, авторитетного университетского литературоведа, ранняя библиография которого включает вполне академические исследования о Бальзаке, Лакло, Стендале, Прусте и т. п. Поначалу фигура автора находится как бы на заднем плане, но постепенно он выходит на авансцену этого театра одного актера, разражаясь виртуозными интерпретациями тщательно отобранных фрагментов из текстов Достоевского и Толстого: они сопровождают в книге достаточно пространные фрагменты из произведений русских писателей, голоса которых также вливаются в ироничную многоголосицу «Загадки Толстоевский». Словом, Достоевский и Толстой действительно заводят немыслимый диалог, предлагая то аналогичные, то асимметричные варианты в изображении перехода персонажа в различные аффективные ситуации, начиная от первой встречи будущих влюбленных или соперников и кончая безумствами или убийственными крайностями, к которым так тянет персонажей классической русской литературы. Подчеркнем, что диалог стал возможен благодаря оригинальному интеллектуальному решению, принятому французским ученым против всяких правил и дисциплинарных ограничений университетской науки о литературе, в рамках которой, например, специалисту по французской литературе не подобает говорить о русских писателях, каковые, в свою очередь, поделены по различным исследовательским группам, проектам, секторам или даже сектам.

В сущности, в «Загадке Толстоевский» перед нами предстает один из образцов «нового сравнительного литературоведения», задачи которого были сформулированы Байаром в статье, опубликованной в сборнике критических этюдов, посвященных творчеству современного французского писателя Э. Шевийара[315]. Метод рассуждения должен живо откликаться на трансформации предмета изображения: если роман о Крабе требует крабовидного литературоведения, то в лжетрактате о неведомом русском романисте все позволено. Как и любая другая наука, учение о литературе должно быть изобретательным, но изобретательность литературоведа грозит обернуться голой фикцией всякий раз, когда в теории предается забвению золотое правило gaya scienza: поэзия показана истине историей.

Глава девятая

СЛОВАРЬ-ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Появление во Франции словаря «Достоевский»[316], подготовленного к двухсотлетию русского писателя единоличными стараниями выдающегося французского слависта, почетного профессора Университета Кан-Нормандия Мишеля Никё, представляется знаменательным событием в нескольких отношениях. Во-первых, это блистательный триумф самого ученого-энциклопедиста, которого, к счастью, не нужно представлять филологам — специалистам по русской литературе XIX–XX веков, отлично знакомым с трудами неутомимого исследователя, посвященными А. С Пушкину, Н. В. Гоголю, В. В. Крестовскому, А. К. Толстому, А. М. Горькому, А. И. Куприну, А. А. Блоку, С. А. Есенину и другим авторам этой великой эпохи. Вдумчивый и взыскательный переводчик классических и неклассических текстов русской словесности, среди которых «Арап Петра Великого» Пушкина, «Исповедь» Горького, «Конь бледный» Савинкова и целый ряд других памятников российской книжной культуры, которые вышли в свет на французском языке с обстоятельными научными комментариями, Никё известен также магистральными историко-литературными трудами по проблемам российской идентичности, национальности, религиозности. Среди новейших трудов — монументальные «Виды России на Запад: антология русской мысли от Карамзина до Путина». И вот — в юбилейному году Достоевского — появляется истинная жемчужина новейшей французской славистики: «Достоевский: Словарь».

Появление этого словаря не есть лишь личный триумф почетного профессора Университета Кан-Нормандия. Эта книга — своего рода «Ода к радости» всей современной французской русистики, поскольку в 118 статьях, составивших словарь, обстоятельно представлено актуальное состояние исследований по Достоевскому во Франции, от классических работ Ж. Мадоля, П. Паскаля, Р. Жирара, Д. Арбан, Л. Аллена, Ж. Катто, Ж.‐Л. Бакеса, М. Кадо, Ж. Нива, А. Безансона и до новейших публикаций молодых французских славистов, например В. Фейбуа или Н. Од. Однако если кто-то подумает, что «Словарь-Достоевский» построен исключительно на французских критических источниках, то, чтобы предупредить такого рода заблуждение, необходимо с самого начала указать на поистине энциклопедические притязания этой работы, где, помимо трудов упомянутых французских литературоведов, активно задействованы исследования российских, американских, итальянских и немецких ученых, включая новейшие публикации в серийных изданиях «Достоевский: Материалы и исследования» (начиная с 1974 года), «Dostoyevsky Studies» (начиная с 1980) и «Deutsche Dostojevskij-Gesellschaft» (начиная с 1992 года). Не будет большим преувеличением, если мы скажем, что, несмотря на довольно скромный объем, «Словарь-Достоевский» представляет собой актуальную сумму новейшего достоевсковедения, которая, отнюдь не претендуя на абсолютную тотализацию науки о Достоевском за последние сто лет, заключает в себе настоящую кладовую эффективного культурно-научного инструментария, которая может быть полезна как для молодого французского универсанта, стоящего на пороге мира Достоевского, так и для опытного литературоведа, способного оценить поистине титанический труд профессора Никё.

Композиция словаря характеризуется классицистической стройностью или даже строгостью. Из 118 статей около 20 посвящено наиболее значительным сочинениям русского писателя, начиная от «Бедных людей» и заканчивая «Братьями Карамазовыми», хотя в этом корпусе привлекают внимание рубрики «Петербургские повести», к которым отнесены «Петербургские сновидения в стихах и прозе» и ряд текстов из «Дневника писателя», или «Юмористические повести», где, в частности, рассматриваются такие тексты, как объявление к альманаху «Зубоскал», «Роман в девяти письмах», «Чужая жена и муж под кроватью» и целый ряд других текстов с преобладающим комическим элементом. Приблизительно столько же статей отведено авторам, с которыми сам Достоевский связывал свое литературное воспитание (Бальзак, Гоголь, Гюго, Жорж Санд, Пушкин, Фурье…) или которые включали русского писателя в свой персональный пантеон (Жид, Камю, Кафка, Клодель, Ницше, Мальро, Шестов…). Примерно такое же количество критических очерков направлено на истолкование классических понятий поэтики, эстетики и этики Достоевского, включая такие темы, как «Библия», «Бог», «Виновность», «Дьявол», «Евреи», «Европа», «Женщина», «Зло», «Игра», «Католицизм» и т. п.; к ним примыкают статьи о ближайшем окружении писателя: «Родители Достоевского», «Марья Дмитриевна Исаева», «Суслова», «Анна Григорьевна Сниткина», «Ковалевская», «Победоносцев», «Толстой» «Тургенев» и т. п. Встречаются в словаре и менее классические для исследований о Достоевском персоналии и темы: маркиз де Сад и В. И. Ленин, «Бестиарий» и «Питание», «Закат» и «Мечта о жизни втроем». Даже этот далеко не полный перечень словарных статей дает наглядное представление о неистощимой изобретательности критического мышления, отличающей работу профессора Никё, а также об определенного рода французском флёре, которым подернуты научные построения авторитетного литературоведа.

Вместе с тем сама форма словаря заключает в себе своего рода интеллектуальный вызов, с которым приходится сообразоваться научному сообществу. Разумеется, трудно было бы расценить опыт создания такого рода словаря как литературоведческую провокацию в духе нашумевшей в узких кругах теоретической фикции профессора Байара «Загадка Толстоевский». Тем не менее можно полагать, что цеховое сознание иных интерпретаторов творческого наследия русского писателя, ревниво отстаивающих как дух, так и букву текста, воспринимаемого как национальная святыня, будет если и не возмущено, то задето некоторыми пассажами энциклопедического начинания профессора Никё, к тому же замахнувшегося на то, чтобы объять необъятное. Проблема не в том, что в российской науке о Достоевском не хватает словарей: такого рода издания существуют; как правило, они создаются научными коллективами, включающими в себя профессионалов высшего класса, которые, разумеется, не позволят ни себе, ни коллегам сказать лишнего или, по крайней мере, чего-то такого, что шло бы в разрез с общепринятыми, апробированными представлениями научного сообщества. Однако именно в этой априорной установке на абсолютную достоверность научного знания заключается один из фундаментальных парадоксов любого энциклопедического начинания, которое как бы от природы чревато риском деградации или превращения в лексикографического монстра, фигуру которого обессмертил Гюстав Флобер в «Словаре прописных истин».

Возвращаясь к словарю профессора Никё, напомню, что литературная Франция отличается своего рода манией словарей, которые, как правило, выступают «защитой и прославлением» существующего распорядка слов и вещей, порождая вместе с тем альтернативные словарные начинания, каковые оспаривают универсалистские притязания официальной науки. Начиная с первого издания «Словаря Французской академии», который задним числом удостоверял, что политический заказ кардинала Ришелье на создание инструмента по нормализации французского языка был выполнен, этот спор лексикографов, наряду со «Спором древних и новых», составляет своеобразный культурный топос литературной Франции: как известно, в пику затянувшемуся начинанию по созданию «Словаря Французской академии» литератор Антуан Фюретьер, перешедший в лексикографическую оппозицию, выпустил свой «Универсальный словарь» в вольнолюбивой Гааге.

Словарь профессора Никё счастливо избегает этого внутреннего конфликта между двумя тенденциями во французской лексикографии: вот почему, вполне сохраняя верность лучшим традициям жанра академических словарей, посвященных французскими учеными отдельным писателям (замечательные словари Бодлера, Селина, Камю, Мальро, Пруста, Флобера и т. п.), в нем, возможно помимо воли автора, воспроизводится та альтернативная, более свободная лексикографическая тенденция, которая, например, сказалась в «Критическом словаре» Жоржа Батая или в «Кратком словаре сюрреализма» Андре Бретона и Поля Элюара. Подчеркну еще раз: менее всего профессор Никё хотел бы выступить возмутителем литературоведческого спокойствия России, менее всего, наверное, ему хотелось бы, чтобы его научное начинание связывалось с мистификацией Байара или сюрреалистическими лексикографическими провокациями в духе «Критического словаря» Жоржа Батая. Тем не менее следует признать, что вызов брошен, хотя бы уже в силу того, что алфавит французского языка предполагает иной порядок словника; и если, к примеру, замечательный словарь-справочник «Достоевский: Сочинения, письма, документы» под редакцией Г. К. Щенникова и Б. Н. Тихомирова открывается статьей о «Бедных людях»[317], то французский «Словарь-Достоевский» начинается с «Подростка». Заметим, что уже в этой статье русского читателя ожидает весьма курьезный сюрприз: оказывается, президент Франции Эммануэль Макрон «по памяти», как уточняет профессор Никё, процитировал формулу Достоевского из этого романа в ходе встречи с президентом Путиным в своей летней резиденции на Лазурном берегу: «Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо еще раньше, чем будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец»[318]. Правда, можно уточнить, что и в устах Макрона, и в статье профессора Никё фраза эта представлена в усеченном виде, в силу чего акцент на некоей национальной исключительности, характерной даже для этого наиболее европейского среди персонажей Достоевского, остается в тени: «Один лишь русский…» Таким образом, читателю следует быть готовым не только к определенным несоответствиям порядка слов в словнике французского словаря, но и к некоторым разночтениям значения и смысла самого текста Достоевского, представленных здесь в соответствии с иноязычной научной традицией.

В этом отношении особого внимания заслуживает статья о французских переводах сочинений русского писателя. Профессор Никё, сам многоопытный переводчик, положивший немало трудов и дней на то, чтобы различные русские писатели заговорили на французском языке, сохраняя истинное звучание своего литературного голоса, начинает статью «Переводить Достоевского» (р. 285–286) с обескураживающего для рядового читателя тезиса:

Читать Достоевского в первых переложениях (1880‐х годов) и переводах Андре Марковича, пытавшегося сохранить «сознательно неловкое и грубое» письмо Достоевского и его устное звучание, значит читать двух различных писателей.

Однако далее этого утверждения автор словаря не идет, не вдаваясь в обсуждение ни трудов отдельных переводчиков, ни стратегий литературного перевода вообще. Он как будто приглашает заинтересованных читателей самостоятельно воссоздать умопомрачительную историю войны переводов, которая сама по себе разгорается по мере вторжения любого чужестранного классического писателя в национальный литературный канон, но которая, однако, в случае с Достоевским во Франции приняла небывалый размах: существует более десятка французских переводов «Преступления и наказания», но чей вариант одержал верх? Из статьи Никё можно подумать, что победа осталась за ультрамодернистским переводом Марковича, однако фрагмент его переводческой программы, приведенный в словаре, заставляет усомниться в соответствии эстетики Марковича тем камням преткновения, которые заключает в себе литературный язык Достоевского. Действительно, Маркович утверждает, будто перевод есть не что иное как интерпретация, переводчик — исполнитель партии оригинала:

Вполне объективного, образцового и всеохватного перевода вообще быть не может. Существует ли, скажем, объективное исполнение Девятой симфонии Бетховена? Конечно, нет![319]

Конечно же, «да» можно было бы ответить на это скоропалительное утверждение, имея в виду перевод, разумеется, а не исполнительское искусство, которое связано прежде всего с артистизмом, искусством, талантом. В противовес переводу как искусству, высокому или возвышающему, которое в современной российской науке о переводе справедливо связывается с «чуковщиной»[320], необходимо утверждать перевод как отрасль филологии, как упражнение в верности — с одной стороны, букве оригинала, которая должна восприниматься в виде своего рода камня преткновения, подлежащего превращению в камень краеугольный, с другой — духу родного языка, который способен животворить только в том случае, если переводчик ставит перед собой задачу его очужестранить или, по бессмертному выражению П. А. Вяземского, «изучивать, ощупывать язык наш, производить над ним попытки, если не пытки, и выведать, сколько может он приблизиться к языку иностранному»[321]. Вот почему, чтобы как-то уравновесить категоричное утверждение Марковича, профессор Никё приводит в статье о французских переводах Достоевского весомое суждение патриарха французской русистики Ж.‐Л. Бакеса, согласно которому задача переводчика в отношении текста Достоевского заключается не в том, чтобы его осовременить (на что нацелен Маркович), а в том, чтобы, сосредоточившись на синтаксисе как своего рода кровеносной системе языка, воссоздать живую речь персонажей и рассказчиков, каковая, при всем разнообразии индивидуальных стилей, варьирующихся от текста к текста, всегда обусловлена у Достоевского понятием «живой жизни».

Еще раз подчеркнем, что заинтересованный читатель, особенно не чуждый тех незримых баталий о букве и духе текстов Достоевского, которые ведутся в настоящее время в научном сообществе России в связи с изданием нового полного собрания сочинений писателя[322], сможет найти в этом издании немало пассажей, способных заставить его посмотреть на привычные вещи сквозь семантическую ауру французского языка и французского образа мысли.

Часть третья

Тематические вариации

Глава первая

АЗБУКА ЛИТЕРАТУРНОГО ПСИХОАНАЛИЗА[323]

На сегодняшний день психоанализ, подвергавшийся критике с различных интеллектуальных позиций на протяжении всего ХХ века, прочно утвердился во французской культуре и повседневной жизни, достигнув апогея в 1970‐е годы, когда приобрел научную легитимность благодаря работам Э. Бенвениста, Ж. Лакана, М. Фуко. Эта интеллектуальная ситуация обуславливает актуальность и особый интерес обращения к теме психоаналитического прочтения произведений Достоевского во французских гуманитарных науках, и в литературоведении в частности. В самом деле, в истории психоаналитических толкований творчества Достоевского французская традиция занимает особое место. В отличие от России, где психоаналитические исследования литературы, получив мощный импульс в 1920‐е годы, лишь в последнее время возвращаются в активное пространство литературоведения, во Франции «психоанализ и литература с самого начала находятся в привилегированных отношениях и до сих пор поддерживают органическую связь»[324]. Определенного рода разрыв в традиции психоанализа личности и творчества Достоевского имел место и в немецкой культуре, также подчинившейся диктату идеологии, по меньшей мере в лице тех исследователей и писателей, которые не приняли эмиграции. Таким образом, именно во Франции психоаналитический метод в приложении к литературе, в том числе в отношении Достоевского, развивался скорее органично, что нашло отражение не только в работах французских славистов, компаративистов, философов, но и в теоретической и клинической психиатрии и психоанализе.

Однако во Франции психоанализ прививался медленно, преодолевая мощное сопротивление как в медицинских кругах, так и в общекультурной сфере, что объяснялось также отсутствием переводов работ Фрейда на первом этапе рецепции. Но вместе с тем многие писатели воспринимали его с большим энтузиазмом. Интерес к психоанализу проявлялся главным образом в интеллектуальных кругах, где первую скрипку в то время играл А. Бергсон, чьи труды в некоторых отношениях были аналогичны изысканиям венского мыслителя, образуя национальный вариант исследований бессознательного[325], который к концу второго десятилетия века был значительно усилен аналитически-рефлексивным романом М. Пруста, где также был сделан упор на репрезентации бессознательного в его связке с сексуальностью. Этот начальный литературно-философский этап рецепции психоанализа, отличающийся определенной самостоятельностью интеллектуального поиска, готовил почву для последующего периода, характеризующегося ростом внимания к самому учению Фрейда, когда к активному восприятию психоанализа подключается группа сюрреалистов во главе с А. Бретоном. При этом большинство французских врачей-психиатров относились к венской интеллектуальной моде более чем сдержанно, что объяснялось также влиянием национальной научной школы невропатологии Ж. М. Шарко, у которого, как известно, учился Фрейд. Таким образом, отношения основоположника психоанализа с Францией определенное время оставались амбивалентными, развиваясь под знаком враждебности и непонимания[326].

Психиатр А. Эснар, один из пионеров в рецепции нового учения во Франции, состоявший с 1912 года в переписке с Фрейдом и опубликовавший в 1914 году совместно с Э. Режи работу «Психоанализ неврозов и психозов», объяснял это неприятие попыткой внедрить доктрину Фрейда в мир психологии. Но и он не был лишен известной доли скептицизма. Так, позже, в 1921 году он скажет, что психоанализ отмечен «германской философией» и что он ускользает от «всякого научного контроля»[327]. В 1924 году в предисловии к специальному выпуску журнала «Le Disque vert» под названием «Французское научное мнение и психоанализ» он заявит, что, несмотря на учебу у Шарко, Фрейд в своих сочинениях «достаточно далек от французского ума»[328], то есть от латинского духа меры и ясности. Напомним, что во Франции, начиная с Э.‐М. де Вогюэ, Достоевскому также отказывали в чувстве меры, обвиняя в «чрезмерности».

Однако область применения психоанализа, представленная литературой, точнее литературной критикой, приобретает во Франции особое значение, поскольку психоанализ был введен во французскую культуру именно благодаря литературе, а не так, как в других странах, через медицину и психиатрию. Это объясняет специфический французский подход, более чувствительный к вопросу о языке и его роли в лечении, который нашел свое выражение в работах Ж. Лакана и второго поколения французских психоаналитиков.

Для нашей темы необыкновенно существенным оказывается то обстоятельство, что появление первых переводов из Фрейда на французский язык, благодаря которым психоанализ вошел в моду, совпало со второй волной интереса к творчеству Достоевского, которая буквально захлестнула литературную Францию в начале 20‐х годов в связи с празднованием столетия русского писателя. Юбилею была посвящена характерная подборка в журнале «Nouvelle revue française» (№ 101, 1922), где во французском переводе вышли «Два письма» Достоевского, а также статьи А. Жида «Достоевский», Ж. Ривьера «О Достоевском и непостижимом» и перевод работы Л. Шестова «Достоевский и преодоление самоочевидностей». При этом предыдущий номер журнала (№ 100), который позиционировал себя именно как рупор новой литературной Франции, чуждой как крайностям художественного авангарда, так и обыкновенному консерватизму католической литературной традиции, открывался статьей знаменитого писателя-унанимиста Ж. Ромена (1885–1972) «Обзор психоанализа»: с нее начинается триумфальное шествие учение Фрейда во французской культуре, знамя которого вскоре будет подхвачено сюрреалистами. Ромен с известной долей иронии пишет о новой моде, пришедшей в парижские салоны после увлечения теорией относительности Эйнштейна. Так в новом зимнем сезоне «вытесненные влечения» (tendances refoulées) становятся главной темой для светской беседы, дамы рассказывают свои сновидения. Немаловажно, что инициатором перевода Фрейда в издательстве Г. Галлимара был А. Жид, один из главных, после Вогюэ, заступников Достоевского во французской литературе, которая не сразу приняла его новаторство в изображении человеческой психологии. Теория Фрейда шокировала изысканный французский ум не только отсутствием логики, но и грубой формой выражения его психоаналитического метода, заключавшейся в новой терминологии, связанной главным образом с догмой пансексуальности. Точно так же психологические открытия Достоевского не укладывались во французские представления об изящной словесности, требующие картезианской ясности изложения и логичности персонажей.

Но тот же Вогюэ в «Русском романе» (1886) заявлял:

Среди бесчисленных лиц, изобретенных Достоевским, я не знаю ни одного человека, которого не мог бы потребовать к себе Шарко на том или ином основании[329].

Отсылка к Шарко здесь имеет важное значение, как замечает Ж.‐Л. Бакес в комментарии к новейшему критическому изданию «Русского романа», поскольку Вогюэ, считая героев Достоевского безумными, вовсе не обвиняет автора в создании абсурдных персонажей, а предполагает их дальнейшее научное объяснение. Эту мысль Вогюэ развивает в предисловии к роману «Идиот» (1887), утверждая, что «не найдется более увлекательного чтения для врача, психолога или философа» и что подлинный интерес роман вызовет лет через пятьдесят, когда с развитием науки о человеке из общеупотребительных словарей придется убрать много старых слов, «слишком узкие значения которых не отвечают больше состоянию нашего знания, — и в первую очередь слова безумный, безумие»[330], каковыми, по его мнению, современный французский читатель будет характеризовать персонажей и события, наполняющие этот роман. В современном психоанализе, как известно, слово «безумие» почти не используется, его место давно занял термин «психоз».

Однако по мнению французов ни «русский мужик» Достоевский, ни «венский еврей» Фрейд не изобрели ничего нового, чего бы не было во французской культуре, они лишь поразили мистической силой и глубиной своего анализа. Так, например, Эснар говорит о мистической смелости Фрейда, Вогюэ — о мистическом реализме Достоевского. В отношении новаторства Фрейда это мнение прослеживается в ряде высказываний французских писателей в уже упомянутом журнале «Le Disque vert». В частности, его предтечами, открывшими сферу бессознательного в художественной форме, называют Стендаля, Бурже, Пруста, Барреса, а также Ницше, По и Достоевского. Таким образом, Достоевский и Фрейд оказались в одной культурной «связке»: французский перевод «Введения в психоанализ», выполненный еврейско-российским переводчиком С. Янкелевичем (1869–1951) и авторизованный автором, вышел в свет в том же юбилейном 1921 году. То есть с начала 1920‐х годов в мире французской литературы имена Фрейда и Достоевского как первооткрывателей сферы психологического бессознательного оказались связаны невидимой нитью, несмотря на то что знаменитая статья Фрейда «Достоевский и отцеубийство» (1928) стала широко известна во французском переводе Ж.‐Б. Понталиса лишь в 1973 году и с тех пор издается в качестве предисловия к роману «Братья Карамазовы» в издательстве «Галлимар» в коллекции карманного формата «Folio». Такое издательское решение, безусловно, было коммерческой уловкой, несмотря на редукционистскую трактовку произведения и самой личности писателя, предложенную Фрейдом. Правда, первое французское издание этого текста Фрейда также послужило предисловием, предваряя воспоминания А. Г. Достоевской, выпущенные в свет издательством Галлимара в 1930 году в переводе А. Бёклера[331]. Тем не менее, не получив широкой огласки в 1930–1960‐е годы, этот в общем-то проходной для Фрейда текст, написанный нехотя, по просьбе самого преданного ученика М. Эйтингона, оказал и продолжает оказывать ощутимое влияние на интерпретации творчества Достоевского во Франции.

Предложенное Фрейдом психоаналитическое прочтение автора через его произведения и биографию, где на первый план выводится личность писателя, каковая, будучи сведена к эдипову комплексу и детерминирована детской сексуальностью, предопределяет все его творчество, не раз подвергалась критической рефлексии в работах как последователей, так и оппонентов Фрейда из числа писателей, литературоведов, психиатров и философов (Т. Алажуанин, Д. Арбан, Р. Жирар, М.‐Т. Нейро-Сутерман, Ж. Нива, Ф. Соллерс). Первые опыты толкования личности и творчества писателя в духе Фрейда были нацелены главным образом на то, чтобы найти доказательства и продемонстрировать неоспоримую ценность психоанализа. В этом отношении показательны первые работы, иллюстрирующие медицинский психоанализ, — «Поражение Бодлера» П. Лафорга (1931) и «Эдгар По» М. Бонапарт (1933)[332]. Так литература играла на руку психоанализу. Анализу личности Достоевского в свете доктрины Фрейда посвящена статья М. Бонапарт «Эпилепсия и садо-мазохизм в жизни и творчестве Достоевского»[333], опубликованная в разделе «Прикладной психоанализ» специализированного журнала Парижского психоаналитического общества. М. Бонапарт известна прежде всего тем, что, пройдя анализ с Фрейдом, посвятила всю жизнь и немалое состояние развитию психоанализа во Франции. Используя несколько новых источников и аргументов, Бонапарт подтверждает основные идеи Фрейда, делая акцент на бесспорной связи между болезнью и гением, детерминированным этой болезнью, приоткрывая тем самым завесу над тайной литературного творчества Достоевского, которому впоследствии посвятит фундаментальную монографию Ж. Катто, радикально оспорив этот психоаналитический тезис в главе «Болезнь»[334].

Критическое прочтение статьи Фрейда представлено в работе психоаналитика, специалиста по первичной эпилепсии и автора компаративного исследования о Достоевском и Флобере[335] М.‐Т. Нейро-Сутерман «Отцеубийство и эпилепсия. По поводу статьи Фрейда о Достоевском»[336]. Автор высказывает предположение, что Фрейд питает скрытую зависть по отношению к писателю, оставаясь перед ним кропотливым ремесленником, вынужденным мучительно реконструировать с помощью анализа то, чего романист добивается непосредственно в произведении в качестве продукта познания психической природы человека и труда художника.

В 1960‐е годы акцент смещается в сторону психоанализа текста, исследователи изучают имманентные свойства текста, оставляя в стороне историю его создания, биографию автора. Открываются новые области применения психоаналитического инструментария — генезис романа и социальная история. Известный историк русской и советской культуры А. Безансон посвящает Достоевскому одну из глав («Достоевский и матереубийство») своей книги, в которой пытается выявить символику закона русской истории через метафору «убиенного царевича» (1968)[337]. Он отказывается «анализировать» Достоевского, как это сделал Фрейд, и сосредоточивает внимание на персонажах и сюжете романов «Преступление и наказание» и «Бесы». Анализируя игру зеркал между материнским образом и образом России, Безансон рассматривает Раскольникова и Ставрогина как посредников между Достоевским и Россией, предлагая психоанализ творчества русского писателя и утверждая, что у Достоевского проблема отца имеет истоки и разрешение в матери. В следующей книге «История и опыт „моего Я“», служащей примером психоаналитического прочтения истории, в главе «Функция сна в русском романе»[338] Безансон анализирует сны Раскольникова, Свидригайлова, Ипполита, Вельчанинова, Аркадия и Дмитрия Карамазова, утверждая, что сны у Достоевского самые подлинные из всей русской литературы и что они рождаются из столкновения желания с внутренним препятствием. Характер сна, с одной стороны, связан с положением автора в истории, а с другой стороны, сон является «моментальной редупликацией», бесконечным повтором в отражениях (mise en abime) всего романа, включая его время, структуру, закон, и он как бы осуществляет транспозицию героя из социального мира в мир индивидуальный, потайной. Как и в «Убиенном царевиче», сны анализируются исключительно в контексте романа, а не в отношении автора.

В 1972 году М. Робер, авторитетная переводчица с немецкого, а также теоретик и историк европейской литературы, завоевавшая славу работами о Ф. Кафке, выступила с книгой «Роман истоков и истоки романа»[339], где, рассуждая о генезисе романного жанра, она опирается на небольшой теоретический текст Фрейда «Семейный роман невротиков», включенный в книгу О. Ранка «Миф о рождении героя» (1909). В этой концепции происхождения романа, получившей широкое признание во Франции и Европе, но практически неизвестной в России, романист — это тот, кто помещает в книгу «семейный роман», который, согласно Фрейду, ребенок сочиняет себе, чтобы преодолеть разочарование, вызванное родителями, когда он постепенно начинает видеть их такими, какие они есть. М. Робер описывает два отношения к творчеству и к жизни, два типа вдохновения и два способа восприятия и письма: произведения, в центре которых ребенок-подкидыш, верящий в то, что он на самом деле происходит из богатой семьи, обладает богатой родословной и т. д. (Дон Кихот и прочие заядлые мечтатели), и произведения, которые построены вокруг фигуры бастарда, персонажа более реалистичного, честолюбивого или мятежного, рожденного от человека, которого он не признает своим отцом, как в «Преступлении и наказании» и во многих произведениях Достоевского. По мысли М. Робер, Достоевский, как и всякий романист, но, безусловно, более сознательно черпая свое творчество из неиссякаемого источника «семейного романа», рисует фигуру Бастарда с такой проницательностью и глубиной анализа, которые предвосхищают самые смелые прозрения Фрейда, в частности в персонажах Подростка и Смердякова. Но особенность романа Достоевского заключается в том, что эти два типа героя заимствуют друг у друга черты, меняются снами, местами, наваждениями, так что это делает их еще более амбивалентными, чем они кажутся на первый взгляд. В этом же ключе М. Робер анализирует различных персонажей Достоевского в более ранней статье из коллективного сборника, посвященного Достоевскому[340], и в предисловии к роману «Бесы» (1974)[341].

Ю. Кристева, последовательница Фрейда и Лакана, в книге «Черное солнце. Депрессия и меланхолия» (1987) посвящает русскому писателю главу «Достоевский: письмо страдания и прощения». По мысли Кристевой, Достоевский рассматривает страдание

в качестве раннего и первичного аффекта, являющегося реакцией на некую травму и при этом в каком-то отношении до-объектного, то есть аффекта, для которого нельзя выделить действующей причины, отделимой от субъекта и потому способной оттянуть вовне психические энергии и вписывания, представления и акты. Это происходит как бы под давлением Сверх-Я, которое также начинает действовать рано, напоминая меланхолическое Сверх-Я, которое Фрейд считает «культурой влечения к смерти», влечения героев Достоевского оборачиваются на свое собственное пространство[342].

Необходимо также упомянуть о книге профессионального психоаналитика В. Маринова «Фигуры преступления у Достоевского» (1990)[343], в которой автор, рассматривая связь между Фрейдом и Достоевским, в частности завороженность отца психоанализа творческим гением русского писателя, показывает, что Достоевский выступает более очевидным и влиятельным предтечей Фрейда, нежели Софокл или Шекспир, о которых тот писал больше и охотнее. Достоевский своими многочисленными описаниями сновидений, выявляющими то, о чем умалчивает сознание, как бы предвосхищает «Толкование сновидений» Фрейда. Более того, Маринов утверждает, что «Братья Карамазовы», возможно, повлияли в той или иной мере на построение «первобытной трагедии» Фрейда (первобытная орда как первая структура человеческого общества) в книге «Тотем и табу», написанной с мыслью о том, что он делает великое открытие.

Наконец, говоря о литературе и психоанализе, необходимо отметить книгу П.‐Л. Ассуна «Литература и психоанализ: Фрейд и литературное творчество» (1996), где одна из глав посвящена Фрейду и Достоевскому[344]. Согласно авторитетному французскому психоаналитику, литературное творчество, которое он определяет через одну из непереводимых лексем немецкого языка (Dichtung — поэзия) определенно является письменным «вымыслом» (Dichtung), позволяющим выразить «истину» (Wahrheit), которая без этого вымысла осталась бы невысказанной. А бессознательное в психоаналитическом смысле и являет собой эту материальную «нереальность», которая заключает в себе глубокое содержание истины (так называемую психическую, или фантазматическую, реальность). Отвечая на вопрос о том, как сочетаются эти два состояния — двойное функционирование истины — и что вторая может сказать нам о первой, Ассун утверждает, что литература в понимании Фрейда — это другое состояние истины. Уже говорилось, что в статье «Достоевский и отцеубийство» Фрейд пишет: «К сожалению, перед проблемой поэтического творчества психоанализ должен сложить оружие»[345]. Позже в предисловии к книге М. Бонапарт об Э. По (1933) Фрейд уточняет, что «Такие исследования не обязаны объяснять гений художника, но они показывают, какие мотивы его пробудили и какой материал (сюжеты) ему принесла судьба»[346]. В своей работе под мотивами Ассун понимает аффекты, первичные травмы, которые фатальным образом навязывают материал для творчества. О художественном даре писателя речь не идет, но с помощью анализа «симптома» можно попытаться уловить то, что повлияло на призвание писателя. Писатель не волен браться за ту или иную тему и тем более становиться субъектом своей истории. Речь идет не столько о том, чтобы приложить психологию к писателю, сколько о том, что писатель может обогатить психологию, а именно «глубинную» психологию. Но в письме к Т. Райку, написавшему критический отзыв о его статье, Фрейд пишет, что он полностью подчиняет Достоевского-психолога Достоевскому-творцу и видит в нем лишь «патологическую натуру»:

Достоевского я просто не люблю. Это связано с тем, что я расходую все свою терпимость по отношению к патологическим натурам во время анализа. В искусстве и жизни я их не переношу[347].

Но самым примечательным в тексте Фрейда, по тонкому наблюдению Ассуна, является место, где главный «мотив» литературного шедевра связан с главным мотивом собственного творчества Фрейда:

Вряд ли случайно, что три шедевра мировой литературы разрабатывают одну и ту же тему — тему отцеубийства: «Царь Эдип» Софокла, «Гамлет» Шекспира и «Братья Карамазовы» Достоевского. Во всех трех обнажается и мотив действия — сексуальное соперничество из‐за женщины[348].

Ассун полагает, что связь Фрейда с Достоевским наилучшим образом раскрывается в этой перспективе. В одном смысле автор «Братьев Карамазовых», используя метафорические и параболические средства, довел до предела тему «убийства отца» и метафизику вины, в другом — довел до совершенства искусство «сокрытия» (verhüllen). То есть, согласно Ассуну, это значит, что наивысшее воплощение поэтического творчества (Dichtung) нашло выражение в этой теме, оставив психоанализу заботу о ее научном обосновании. Но Достоевский максимально приближается к «признанию» отцеубийства и вместе с тем максимально от него отдаляется, скрывая «покровом» вымысла. Тогда как «Тотем и табу» Фрейда — это раскрытие «мифа», его «научная» расшифровка. Но это и Dichtung самого Фрейда, в котором он раскрывает эту тему, гениальным образом сокрытую великой литературой. Таким образом, мифотворчество как Dichtung совпадает с «мотивом» героя. «Первоначальный поэт» — это тот, кто рассказывает Историю, ту самую, которую психоанализ определяет как первоначальную — акт предания смерти отца, но, как и положено Dichtung, в скрытой форме. Каким образом? Приписывая ее герою, одному человеку, а не как это происходит в реальности, объединившимся сыновьям. Здесь, говорит Ассун, мы подходим к «первоначальной лжи», каковая оказывает услугу огромному количеству людей, давая им героизированную версию истории и избавляя от чувства вины. Таким образом, «миф» Фрейда, открытие которого он ставил себе в заслугу, был уже гениально выражен в форме литературного вымысла, что, по всей видимости, и вызвало зависть Фрейда.

Эту мысль развивает Ж. Катто в критической статье «Спорное досье: Случай Достоевского у Фрейда» (2004)[349]. Известный французский славист приходит к выводу, что Достоевский-романист, сам того не ведая, практиковал своего рода психоанализ. А Фрейд, будучи проницательным человеком, отдает себе в этом отчет, но предугадывает, с какой враждебностью писатель воспринял бы его предпосылки и отверг бы все то, что счел бы для себя неприемлемым. Это его раздражало, и Фрейд совершил своего рода преднамеренную ошибку, написав поспешное эссе «Достоевский и отцеубийство», где сосредоточил внимание на авторе — человеке и мыслителе — вместо того чтобы действовать заодно с гениальным творцом, своим предшественником. Его латентная неприязнь к Достоевскому объясняется не чем иным, как творческим соперничеством. Словно Достоевский предстал перед ним как его «незваный двойник, нежеланный Отец, аналитик в душе со своим неприемлемым Богом»[350].

Благодаря регулярной отсылке к этой работе Фрейда, Достоевский пользуется неизменным вниманием со стороны французских психоаналитиков-клиницистов в качестве предшественника Фрейда и симптоматолога, позволяющего лучше понять различные психопатологии, что ставит его в один ряд с открывателем «глубинной психологии». Персонажи Достоевского рассматривается практикующими психоаналитиками как выдающиеся случаи клинической психопатологии, связанные с безумием, паранойей, аутизмом, токсикоманией, травмой, фантазмом, перверсией.

«Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души человека»[351] — это известное и не раз подвергавшееся различным толкованиям высказывание Достоевского из «Дневника писателя» за 1881 год было рождено к жизни в полемике с его современниками. Психоанализ как психологическая теория, сформулированная Фрейдом в Вене в конце 1890‐х годов, также в определенном смысле пытается проникнуть в глубины душевной жизни человека, постичь психическую реальность, обращаясь к области бессознательного. Таким образом, обращение к психоаналитическим интерпретациям произведений Достоевского позволяет открыть новую грань в исследовании «реализма в высшем смысле», ничуть не умаляя значения традиционных историко-культурных подходов к проблеме художественного метода писателя. Разумеется, интерпретация произведений литературы в свете психоаналитических теорий является сугубо специфическим анализом, никоим образом не претендующим на исчерпывающий характер. Речь скорее идет об одном из языков описания. И в этом смысле зачастую психоанализ способен произвести своеобразную радиографию того или иного персонажа или произведения, сообщив нам немало полезных сведений для более глубокого проникновения в суть проблематики, затронутой автором.

Глава вторая

БЕЗУМИЕ

В общеизвестных произведениях Мишеля Фуко имя Достоевского встречается нечасто — собственно, два раза, если верить именному указателю в двухтомном собрании сочинений мыслителя, вышедшем в свет в 2015 году в респектабельной книжной серии «Библиотека Плеяды» издательства «Галлимар»[352]. На первый взгляд, в этом нет ничего удивительного: что, казалось бы, может быть общего между Фуко, высоколобым французским интеллектуалом-бунтарем, метеором пролетевшим сквозь едва ли не все политические баталии парижского левого фронта — от мая 1968‐го и революционного реформирования системы университетского образования до организации акций в поддержку советских диссидентов или Иранской революции, и Достоевским, русским патриотом, монархистом, противником нигилистов, революционеров, террористов и прочих «бесов»? Чем мог привлечь Фуко, археолога новейших гуманитарных наук, писатель-реалист «в высшем смысле», ищущий проникнуть в глубины души человеческой? Что могло объединять ученого-новатора, связывавшего свои изыскания с исторической школой «Анналов», психоанализом, структурной лингвистикой, этнологией, на протяжении всего творческого пути стремившегося к отысканию тех констант в генеалогии западной субъективности, которые через институты психиатрии, клинической медицины, пенитенциарной системы, университетского или религиозного образования формировали современного человека в виде предмета «заботы о себе», с литератором-проповедником, учившим весь белый свет «живой жизни», которой как будто дышала Россия, представляя в своем самобытном и самозабвенном бытии урок Западу, сбившемуся с пути истинного христианства?

Строго говоря, ответ на такие вопросы, сформулированные в этом контрастном диптихе с искусственной антагонистичностью, уже давно напрашивался, поскольку стоит взглянуть на исходные творческие интересы двух авторов чуть более пристально, как сразу обнаруживается одна область человеческого существования, которую они осваивали сообща — конечно же, каждый в свое время, каждый по своему разумению, но все же на основе более или менее аналогичных предпосылок и следуя более или менее подобным устремлениям мысли: речь идет, разумеется, о безумии и о тех возможностях его познания, которые находятся скорее в литературе, нежели в науке. Таким образом, следует полагать, что хотя проблема вроде как существовала, до сих пор не предпринималось, насколько нам известно, ни одного опыта рассмотрения того, какое место могло занимать творчество Достоевского в разработке концепции безумия, которую Фуко представил в своей первой крупной работе — монументальном исследовании «История безумия в классический век» (1961), вошедшем в золотой фонд мировой философской мысли XX века[353]. Главным подспорьем в этом начинании нам послужит только что вышедший в свет в Париже сборник «Мишель Фуко. Безумие, язык, литература»[354], составленный в основном из не публиковавшихся ранее текстов мыслителя авторским коллективом во главе с Ж. Ревель, известной специалисткой по творчеству Фуко и современной французской философии. Представленные в нем работы дают основания по-новому взглянуть на роль, которую играла в поисках мыслителя литература, и попытаться очертить место, которое могло занимать в них творчество Достоевского.

Напомним, что в ранних работах мыслителя литература или, чуть шире, опыт письма аналогичен опыту безумия. Это не значит, что всякий писатель обязательно является помешанным. Это значит, что опыт письма может вовлечь автора в гибельное становление, подразумевающее деструктуризацию субъективности и радикальную трансформацию отношения к языку, которым будет говорить уже не столько автор, озабоченный вторичными элементами литературной репрезентации (грамматика, жанр, читатель), сколько само слово, которое было вначале и которое само по себе все время открыто к истине. Строго говоря, опыт безумия и опыт письма не имеют между собой ничего общего, но они все равно сообщаются, правда не столько между собой, сколько на границах двух разнородных пространств, одно из которых патогенное, другое — поэтогенное.

На первый взгляд, в литературных штудиях Фуко Достоевскому не было места: философа больше интересовала новейшая литература, нежели классическая, больше французская, нежели зарубежная. Однако любопытно, что в «Истории безумия…» имя Достоевского появляется в самом начале книги, как будто задавая, наряду с именем Паскаля, определенную систему общепринятых умственных координат, в рамках которой выстраиваются сложные отношения безумия, литературы и общества. Действительно, Фуко начинал свою книгу так:

Паскаль: «Люди столь всенепременно помешаны, что полагать обратное — не более чем иной поворот безумия». А вот еще один пассаж, Достоевский, из «Дневника писателя»: «Засадив соседа в сумасшедший дом, не убедишь себя в собственном здравомыслии»[355].

Несмотря на то что речь идет о первых строчках предисловия к первому изданию «Истории безумия…», которое не перепечатывалось в последующих переизданиях, несмотря на то что фраза из Достоевского приводится без ссылки, в сомнительном французском переводе, можно думать, что само по себе появление имени русского писателя в связке с именем Паскаля в начале научного сочинения, посвященного, строго говоря, истории формирования института научной психиатрии в Западной Европе, является довольно необычным, тем более что на протяжении всего повествования, а это свыше пятисот страниц, это имя вновь будет упомянуто лишь единожды. Разумеется, приведенный пассаж свидетельствует о внимании мыслителя не столько к творчеству Достоевского (фраза могла быть подхвачена из вторых рук), сколько к самой способности литературы схватывать хитросплетения безумия, здравомыслия и повседневной жизни. Действительно, акцентировав максимы Достоевского и Паскаля, Фуко определяет главную цель своего исследования через замысловатую перифразировку исходных литературных изречений:

Следует написать историю этого иного поворота безумия — этого иного поворота, в ходе которого люди, силой суверенного разума, который заточает соседа в тюрьму, сообщаются и признают друг друга через беспощадный язык не-безумия; обнаружить момент этого сговора, прежде чем он будет окончательно установлен в царстве истины, прежде чем он обретет новую жизнь в лиризме протеста. Попытаться добраться — в истории — до этой нулевой степени истории безумия, где оно пребывает пока еще неразличимым опытом, пока еще не разделенным опытом самого раздела. Описать, с самого начала кривой линии, этот «иной поворот», в ходе которого ниспадают, по ту и по сю стороны, отныне внешние одна другой вещи, глухие ко всякой возможности сообщения, будто мертвые в отношении друг друга — Разум и Безумие[356].

Как можно убедиться по этому пассажу, в книге Фуко литература не только предстает в виде некоего заповедного пространства человеческого опыта, где разум может сообщаться с безумием, невзирая на те границы, которые будут прямолинейно вычерчиваться эволюцией современной культуры, но сама по себе выступает одной из движущих сил интеллектуального начинания мыслителя, буквально отдающегося в избранных местах повествования этой власти поэтической стихии речи, словно бы противоречащей господству чисто научного знания.

Вместе с тем, по мысли Фуко, литература может выполнять функцию своеобразной социальной критики, разоблачающей узурпацию той духовной власти, которую прежде неразумие разделяло с разумом, но которая, начиная с Нового времени, перешла в руки последнего, провозгласившего себя единовластным господином как помыслов человека, так и самого мироустройства. При этом, замечает мыслитель, пострадала не только цельность мироощущения западного человека, пострадало даже христианство как один из истоков европейской цивилизации:

Классическое христианство говорит о безумии Креста лишь для того, чтобы унизить лжеразум и заставить воссиять извечный свет разума истинного; безумство Бога творит человека, это — мудрость, которую не признают неразумные люди, что живут в дольнем мире […]. Однако скандал христианского веры и христианской униженности, всю силу и все доказательное значение которого хранил Паскаль, вскоре утратит всякий смысл для самой христианской мысли […]. Отныне сами христиане отталкивают христианское неразумие к краям разума, ставшего идентичным мудрости воплощенного Бога. После Пор-Рояля нужно будет ждать двести лет — Достоевского и Ницше — чтобы Христос вернул себе славу безумца, чтобы скандал снова возымел доказательную силу, чтобы неразумие перестало быть лишь общественным позором разума[357].

Таковы контексты двух упоминаний Достоевского в «Истории безумия»: можно подумать, что они не дают оснований говорить о каком-то особенном внимании, с которым Фуко относился к творчеству русского писателя. Речь идет, скорее, об общих местах восприятия русского писателя во французской культуре: Достоевский, наряду с Ницше и Паскалем предстает своего рода диагностом западной цивилизации, недомогание которой обусловлено целенаправленной рационализацией повседневного существования.

Вместе с тем, если копнуть поглубже, может возникнуть впечатление, что есть в этих беглых замечаниях что-то такое, что свидетельствует о некоей недосказанности, о какой-то фигуре умолчания, связанной с Достоевским. Ведь если Фуко ставит русского писателя в один ряд с Паскалем и Ницше, то размышления о двух последних авторах, представленные на страницах «Истории безумия», отличаются куда большей пространностью, куда большей выспренностью, чем пара слов, оброненных в адрес Достоевского.

Думается, что эту странную сдержанность можно объяснить исторически. Не приходится сомневаться, что внимание Фуко к творчеству Достоевского было скорее латентным, нежели эксплицитным, однако причина этого заключалась, на наш взгляд, отнюдь не в том, что французский мыслитель плохо знал творчество русского писателя; напротив, ключевая позиция, на которую он вывел его в первом издании «Истории безумия», является наглядным свидетельством того, что Фуко вполне понимал роль Достоевского в европейской культуре. Однако два фактора могут быть привлечены для объяснения забвения автора «Идиота» в творчестве Фуко: во-первых, незнание русского языка, препятствовавшее постижению характера использования Достоевским стихий русской речи; во-вторых стремление молодого мыслителя с самого начала интеллектуального становления резко отмежеваться от тех течений французской мысли, которые, позиционируя себя с середины 1940‐х годов под знаменем экзистенциализма, во всеуслышание объявили русского писателя одним из главных отцов-основателей новоявленного философского движения.

Действительно, в публичной лекции «Экзистенциализм — это гуманизм?» (1945), прочитанной Ж.‐П. Сартром 29 октября 1945 года и незамедлительно ставшей визитной карточкой модного парижского поветрия, философ свободы провозгласил, ничтоже сумняшеся: «Достоевский некогда писал, что „если Бога нет, то все дозволено“. Это — исходный пункт экзистенциализма»[358]. В данной ситуации Сартру не было дела до того, что процитированные слова принадлежат не автору, а одному из персонажей, что в этом персонаже романист как раз изобличал страсть к наукообразной апологии произвола, к которой в некоторых отношениях может быть сведена философия самого Сартра, что, следовательно, именно Ивана Карамазова, а не создателя «Братьев Карамазовых» следует считать предтечей «экзистенциализма».

Строго говоря, не что иное, как безответственный культ Достоевского, который был характерен для вождя экзистенциализма[359], мог определять определенную сдержанность молодого Фуко и начинающих философов его поколения, в отношении творчества русского писателя: коль скоро среди них «было модно демонстрировать, что презираешь Сартра»[360], Достоевский автоматически попадал в разряд старомодных классиков, пространные объяснения в любви к которому были неуместны.

Вместе с тем сборник «Мишель Фуко. Безумие, язык, литература» позволяет взглянуть на эту проблему с иной стороны. Как уже было сказано, в книге собраны не издававшиеся прежде тексты. Речь идет о двух докладах, прочитанных Фуко в Тунисе в 1967 году — «Безумие и цивилизация» и «Структурализм и литературный анализ»; магнитофонная запись этих выступлений хранится в Калифорнийском университете в Беркли. Кроме того, в антологию включен целый ряд текстов, источники которых находятся в «Фонде Фуко» Французской национальной библиотеки: «Безумие и общество», «Литература и безумие», «Опыт феноменологический / опыт у Батая», «Новые методы литературного анализа», «Литературный анализ», «Экстралингвистика и литература», «Литературный анализ и структурализм», «Бувар и Пекюше: два искушения». Не все тексты отличаются формальной законченностью: иногда это лишь тезисы для устного выступления или черновые записи для задуманной, но не написанной работы. Очевидно, что тематически они так или иначе соотносятся с «Историей безумия», а также с опытами использования структурной лингвистики в гуманитарных науках, и в частности в литературоведении, которые были связаны со следующей большой работой Фуко — книгой «Слова и вещи» (1966). Вместе с тем в них по своему отразился первый большой поворот мыслителя от «истории» к «структуре», от «гуманизма», которым все же дышала «История безумия…», к сюррациональной археологии, нацеленной на отыскание дискурсивных оснований формирования знания как такового («Археология знания», 1969), где литературе как достаточно новой практике речевых высказываний по существу не оставалось места.

Тексты, представленные в рассматриваемом сборнике, позволяют по-новому взглянуть на роль литературы в поиске Фуко. Если в «Истории безумия…» предельные опыты письма, включая письмо самого мыслителя, выступали своего рода противовесом политике исключения элементов неразумия из социальной жизни, в том числе через предельную рационализацию научного дискурса, то в текстах середины 1960‐х годов трактовка безумия приобретает новое значение, которое можно было бы определить как деромантизацию психического заболевания. Возможно, в этом повороте свою роль сыграло то обстоятельство, что на волне успеха «Истории безумия…» Фуко удалось справиться с личными проблемами, резко в гору пошла университетская карьера, мыслитель стал публичным персонажем, его приглашали к участию в различных дискуссиях, в течение нескольких лет он вел на радио «France-Culture» передачу «История безумия и литература», у него появился постоянный спутник жизни и т. п.

Однако более существенным было, судя по всему, стремление мыслителя отойти от истории как дисциплинарной модели построения рассуждения: на смену трем историям («История безумия…», «Рождение клиники. Археология медицинского взгляда», «Слова и вещи. Археология гуманитарных наук») приходит иная парадигма научного рассуждения, предполагающая большую независимость исследователя от предмета науки: речь идет о своего рода «этнологии научного знания», нацеленной уже не на описание «великих событий», установление периодизаций и причинно-следственных связей, а на выявление условий возможности историчности как таковой.

Отсюда новая роль литературы и литературной критики: литература не сводится к произведению, которое всегда исторично, поскольку предполагает историю автора, историю текста, историю рецепции и т. д. Всеми эти вопросами занималась традиционная литературная критика. Но последовательное применение структурного метода в литературоведении предполагает отказ от этих практик:

Литературный анализ был критикой, то есть он предполагал цензуру, которая осуществляла отбор, он был эстетикой, поскольку в нем предлагались ценностные суждения, в то же самое время он был историей, поскольку предполагал историю производства произведения, редукцию произведения к тем разумным основаниям, в силу которых оно было произведено[361].

Вместо текста-произведения, бытующего в истории, Фуко предлагает обратиться к тексту-документу, находящемуся в настоящем времени:

В головах всегда сидела некая энергетическая или причинная схема, которую я назвал бы экономической: каким образом произведения человека могли быть произведены? Потом принимались искать, искали, искали и не находили человека, не находили производства, не находили причинности, канала причинности, нашли то, что я называю дейксологической структурой, структурой фундаментальной, нашли структуру и изоморфизмы[362].

Дейксологическая структура есть структура преимущественно информационная, фиксирующая не причинно-следственные связи, а некую необходимость этого отношения в настоящем времени: например, безумия и литературы. Очевидно, что текст-документ если не исключает, то ставит под вопрос или оставляет в подвешенном состоянии исторические, моральные и эстетические проблемы генеалогии произведения и, так сказать, нивелирует творчество авторов. В плане анализа тех представлений, которая западная культура выработала в отношении безумия, Достоевский не только ставится на одну доску с Ницше или Паскалем, он уравнивается с Арто, Ван Гогом, Гельдерлином, Русселем, Сервантесом, Садом.

В этом отношении исключительно интересной для нашей темы представляется запись, сделанная Фуко в подготовительных материалах к работе о театре в творчестве Арто и барочном искусстве. Поскольку этот фрагмент заключает в себе своего рода сводку отношений между безумием и литературой, историей и языком, как они сложились после «Истории безумия…», приведем его полностью:

С языком и сексуальностью дело обстоит одинаково: подобно тому, как нет обществ, где были бы дозволены все виды сексуальных отношений и, следовательно, в каждом имеют место быть трансгрессии, нарушение запретов, нет культур, в которых всякий язык был бы разрешен; и во всякой культуре имеют место быть лингвистические трансгрессии, нарушение лингвистических запретов. Несомненно, что безумие — одно из них.

Безумие есть другой язык.

Что подразумевает:

Первое: безумие оказывает на любой язык чарующее воздействие: есть литературы без любви, без труда, без нищеты, встречаются даже без войны. Но нет ни одной литературы без безумия и без смерти. Как если бы литература была вообще связана с тем, что конституирует безумие и смерть.

Второе: любопытно, что речь идет о связи, подразумевающей имитацию и раздвоение. Как это ни странно, но можно констатировать тематическую близость между безумием и зеркалом, присутствующую в литературе, легендах и фольклоре.

Люди сходят с ума, потому что смотрятся в зеркало.

Посидите подольше перед зеркалом, и вы увидите в нем дьявола.

Типичная форма безумия — это когда ты видишь себя рядом с самим собой (Достоевский).

Или еще: безумец является своего рода зеркалом, которое, проходя мимо людей и вещей, излагает их истину («Идиот»; безумцы в театре Шекспира).

Или еще (но это лишь вариант той же темы): безумец — это тот, кто потерял свой образ (Мопассан); кто раздвоился (Стивенсон).

Безумие — это нечто такое, что имеет дело с двойником, тем же самым, разделенной раздвоенностью, аналогом, неопределимой дистанцией зеркала. В то время как в обществах безумие представляет собой абсолютное различие, иной язык, внутри языка оно представляется как то же самое, отражение истины, раздвоенная пленка.

«Похвала глупости» Эразма — представленная истина людей.

Сервантес — литература в литературе[363].

Это — не единственный пассаж рассматриваемой антологии, где Фуко прибегает к творчеству Достоевского для иллюстрации своих идей. Но он, безусловно, является одним из самых насыщенных размышлений философа о связи безумия, литературы, языка и общества, которое в действительности можно повернуть как в сторону Достоевского, так и в сторону самого Фуко. Подчеркнем еще раз: безумие не имеет с литературой ничего общего, кроме того, что и в первом, и во второй дело идет о языках, которые могут противоречить языку общества. Вместе с тем безумие и литературу сближает отношение к двойнику: и первое, и вторая ищут и обретают раздвоенность, тогда как общество стремится к единому, к унификации. Наконец, еще одна общая черта, извне характеризующая безумие и литературу и заключающая в себе новый шаг в восприятии Фуко этих двух языков — с конца XVIII века безумие и литература не столько исключаются обществом, сколько мало-помалу включаются им в свои структуры:

— Мы привыкли говорить, начиная с конца XVIII века, что наша цивилизация является толерантной.

— Но речь идет не о толерантности: речь идет о включении. То, что было исключено, то, что было с другой стороны линии раздела, не только принимается, терпится и привечается, но и воспринимается в позитивной форме, испытывается как составная часть нашей собственной культуры, осмысляется как нечто нам принадлежащее[364].

Поясним своими примерами: «преступление» молодого Достоевского, в основе своей чисто литературное (безумие), за которое он был приговорен к чудовищной инсценировке смертной казни, «милостиво» замененной каторгой в Сибири, не помешало писателю под конец жизни «учительствовать» в царских покоях; с другой стороны, «Цветы Зла» Бодлера, осужденные в 1857 году за покушение на моральные устои французского общества, уже в начале следующего столетия становятся классическим текстом.

Завершая эту главу, заметим, что детальный анализ присутствия опыта Достоевского в построениях французского мыслителя мог бы открыть новые перспективы как в рассмотрении творчества русского писателя, так и в осмыслении наследия французского философа. Не приходится сомневаться, что в концепциях литературы, медицины, пенитенциарной системы, психиатрии, представленных в работах Фуко, можно найти методологические основания для нового освещения как экстраординарных характеристик экзистенции Достоевского (нужда, долги, заговор, приговор, болезнь, каторга, ссылка, игра), так и некоторых элементов поэтики русского писателя, для которого представление безумия тоже было связано с поиском другого языка — языка в языке[365]. Что касается Фуко, то следует думать, что как некоторые особенности ранних лет жизни мыслителя (острое ощущение социальной отчужденности, болезненное переживание гомосексуальной ориентации, напряженные отношения с отцом, попытки самоубийства), так и сама направленность ранних научных изысканий (психические заболевания и сновидения, сумасшествие и неразумие, медицина и язык, преступление и наказание и т. п.), во многом определявшаяся теми же личными проблемами, словно бы предопределяли неотвратимость интеллектуальной встречи французского философа с творчеством русского писателя.

Глава третья

ДВОЙНИК

Как это ни парадоксально, но одним из первооткрывателей темы «двойника» в перспективе сравнительного литературоведения во Франции следует считать именитого австрийского психоаналитика Отто Ранка, опубликовавшего в начале XX века своеобразный культурологический диптих «Двойник» и «Дон Жуан»[366]. Ранк был первым психоаналитиком, не имевшим медицинского образования: получив докторскую степень по литературе, он с благословения Фрейда стал заниматься изучением мифов в свете психоанализа, что нашло выражение в книге «Миф о рождении героя» (1909). К теме двойничества он обратился после просмотра фильма Ганса Гейнца Эверса «Пражский студент» (1913). На основе анализа обширного материала из сфер литературы, кинематографа, мифов и народных обычаев он убедительно показал, что эта тема восходит к «давним временам фольклора, суеверия или рождения религий»[367] и является репрезентацией «бессмертной» души по отношению к бренному телу: тема напрямую связана с проблемой человеческого «Я» и страхом смерти. Ранк также показал, что наивысшего расцвета тема двойника в литературе достигла в Германии в период романтизма, в частности в творчестве Жан-Поля, Гейне, Гофмана; последний, как прекрасно известно, наряду с Гоголем, оказал определяющее влияние на Достоевского в ходе работы над «Двойником»[368]. Однако, по мнению Ранка, именно Достоевский

раскрыл в своей повести тему двойника самым впечатляющим и самым обстоятельным образом с точки зрения психологии. Он описывает вспышку психического расстройства у человека, который, не понимая своего состояния, не считает себя больным. Все неприятности, которые его досаждают, он считает происками врагов[369].

Ранк отмечает, что процесс медленного погружения Голядкина в безумие, это смешение безумия и реальности и составляет главное достоинство повести, бедной внешними событиями, но написанной с непревзойденной психологической достоверностью. Писатель-реалист добивается «объективного описания параноидального состояния, в котором не упущено ни малейшей детали, но также воздействия окружения на безумие жертвы»[370]. Следует сразу же отметить, что в определении паранойи Ранк следует психоаналитическому объяснению Фрейда из работы «Психоаналитические заметки об одном случае паранойи (dementia paranoides), описанной в автобиографии» (1911), где основоположник психоанализа характеризует ее как «предрасположенность к нарциссизму», которому соответствуют типичные идеи мании величия и преувеличение своего Я с точки зрения сексуальной жизни[371]. Исследуя литературные репрезентации мотива двойника, Ранк подтверждает концепцию Фрейда и выявляет, что главным преследователем является собственное Я — тот другой, кто был когда-то самым любимым, но против которого теперь направлен механизм защиты.

Фрейд в известной работе «Жуткое» (1919) также развивает тему двойника. По мысли Фрейда, двойник является одним из мотивов, производящих впечатление жуткого, зловещего (Unheimliche) — той разновидности пугающего, которое имеет начало в давно известном, в издавна привычном, в родном. Жуткое — это «скрытое-родное, подвергшееся вытеснению и вернувшееся назад»[372].

Переходя к психоаналитическим интерпретациям «Двойника» Достоевского во Франции, следует сразу же оговорить, что нас будет главным образом интересовать не бессознательное автора, чем занимается психобиография, не бессознательное творчества, являющееся уделом психокритики, а работы, появившиеся после тех сдвигов в теории психоанализа, которые произошли на рубеже 1960–1970‐х годов, благодаря структурно-лингвистической концепции бессознательного Ж. Лакана, согласно которой, в частности, «бессознательное структурировано как язык». Немаловажную роль в интерпретациях «Двойника» и других произведений сыграло также открытие французами «диалогизма» и «полифонии неслиянных голосов» в теории М. Бахтина, чья книга «Проблемы поэтики Достоевского» вышла в 1970 году с предисловием Ю. Кристевой, озаглавленным «Разрушение поэтики»[373].

С начала 1970‐х годов во Франции формируется интерес к «бессознательному текста», которое может проявляться независимо от интенции автора, этот «психоанализ литературного текста» вписывается также в рамки одного из направлений французского литературоведения, получившего название «генетической критики»[374]. Ж. Бельмен-Ноэль является автором ряда основополагающих работ по психоанализу литературных текстов («Психоанализ и литература», 1978; «К бессознательному текста» 1979). Согласно теории текстуального анализа (textanalyse) Бельмена-Ноэля, психоанализ, примененный к литературному произведению, позволяет глубже проникнуть в глубинную проблематику произведения, выявить не то, что хотел сказать автор, а то, что сказалось в тексте на бессознательном уровне, который и подлежит интерпретации и постижению. Такая переориентация психоанализа от анализа авторов и героев к анализу самого движения текста со всем его внутренним содержимым (поэтические тропы, риторические фигуры, интертекстуальные связи) безусловно происходила под влиянием не только Фрейда, но и Лакана. Важной в этой методологии является и роль читателя или критика, поскольку психоанализ литературы предполагает мобилизацию бессознательного читателя — без его включения текст не может «говорить». Задачей критика является выявление не единственно возможного значения бессознательного (la signification), но одного из возможных значений, которые ему открываются в процессе чтения. Таким образом, бессознательное текста оказывается не в начале, а в конце пути: оно является «эффектом желания», «эффектом бессознательного», вытекающим из встречи между «потенциальными богатствами» текста и бессознательным читателя, который их эксплуатирует по-своему.

С этой точки зрения интересно обратиться к интерпретации «Двойника», которую предлагает известный французский психиатр и психоаналитик Андре Грин в работе под названием «Двойной двойник: то одно, то другое» (1980), которая была опубликована в качестве предисловия к изданию повести Достоевского в серии карманного формата «Folio classique» издательства «Галлимар»[375]. Грин признает значение Ранка в постижении фигуры «двойника», но вносит уточнения в его интерпретацию, подчеркивая специфичность двойника Достоевского, выражающуюся в том, что его «Двойник» сам является двойником. С одной стороны, писатель с поразительной точностью и чутьем описывает реальное развитие мании преследования, предвосхитив в 1845 году то, что Фрейд напишет о паранойе только в 1911 году, анализируя случай другого чиновника — президента Шребера, чьи «Мемуары нервнобольного» были опубликованы в 1903 году и привлекли внимание психиатров. С другой стороны, этот фантастический рассказ в реальности является собственно «литературным». Трагичным для Голядкина является то, что никто из его окружения ничуть не удивлен существованием его двойника. В рассказе попеременно существуют две реальности — материальная (в начале и в конце, когда доктор Рутеншпиц диагностирует у Голядкина некоторое «нервное» расстройство, которое в конце перерастает в болезнь) и психическая, в которой вымышленный двойник постепенно становится более реальным, чем породивший его Голядкин. Распад личности, интуитивно выраженный писателем, отражается не только в очевидном содержании произведения, но и в его стилистических структурах, которые подлежат дешифровке. Лейтмотивом «Двойника» по мысли Грина, читавшего повесть в переводе авторитетного слависта Г. Окутюрье, является частое употребление выражения «il y a ceci et cela», постоянно присутствующее в мыслях Голядкина. В оригинале же оно соответствует разным выражениям — «и того и сего», «ни то ни се», «такой-то да сякой-то», обладает «тем-то и тем-то». Местоимение «и то и се» означает «всякое, разное», но «то» по отношению к «се» или наоборот, по мысли Грина, является тем же, что Голядкин-старший по отношению к Голядкину-младшему, что вовсе не очевидно при чтении повести в оригинале и ставит под сомнение основательность психоаналитического прочтения литературных произведений в переводах с позиций «текстуального анализа». Вместе с тем Грин обращает внимание и на многочисленные повторы или же зеркальные структуры: «мы, дружище, будем хитрить, заодно хитрить будем; с своей стороны будем интригу вести в пику им… в пику-то им интригу вести», — говорит Голядкин-старший Голядкину-младшему, приглашая того поселиться у него навсегда, когда воспринимает его как друга, как брата. Ссылаясь на «замечательный анализ» Бахтина, который выделяет в повести три голоса, включая голос рассказчика, Грин поясняет то, что сам называет «двойным двойником» в названии своей статьи: с одной стороны, внутренний диалог свидетельствует об удвоении внутри самого героя, с другой — речь двойника является репликой на речь героя, крадущей у него его собственный язык.

Исходя из точки зрения психиатрической семиологии, Грин утверждает, что Голядкина терзает его собственное «Сверх Я», рассказчик занимает позицию расщепленного «Я» (предоставляя свое перо то одному, то другому), а двойник безо всякого стыда воплощает желания «Оно». Говоря об очевидной гомосексуальности Голядкина, который хочет ненавидеть своего двойника, но на самом деле его любит и надеется, что все образуется, Грин подчеркивает, что Достоевскому, чтобы понять все это, вовсе не надо было читать Фрейда: последний, как известно, отмечал, что сексуальная этиология не очевидна в случае паранойи, но проявляется в самоуничижении, в грубом социальном уничижении, особенно у мужчин. Согласно Фрейду, художник, в отличие от психоаналитика, не может знать того, что он делает, но он знает гораздо больше, чем могли предполагать психиатры его времени. Грин также отмечает, что двойник героя появляется точно в тот момент, когда тот испытывает тягу обратиться в ничто. Вместо того чтобы исчезнуть, Голядкин раздваивается, и в этом феномене известный французский психоаналитик находит «спасительное удвоение», которое, однако, и погубит героя повести, то есть приведет к безумию — исключению-исчезновению de facto из жизни общества. «Двойник является проявлением нашей раздвоенности между тем образом, который мы желаем иметь о себе самих, и тем, что нам возвращает наше непризнанное alter ego», — заключает Грин[376]. Многие последующие работы о «Двойнике», авторы которых обращаются к этому изданию «Двойника», так или иначе остаются под влиянием рассмотренного текста Грина, который до сих пор продолжает тиражироваться вместе с текстом французского перевода повести.

В свете психоанализа текста «Двойника» Голядкин до сих пор рассматривается практикующими психоаналитиками как выдающийся случай клинической психопатологии. Так, к примеру, один из современных практикующих психоаналитиков Л. Монне Дао рассматривает феномен двойника Достоевского как отличную иллюстрацию рефлексивно-восстановительной и персекуторной функции в контексте параноидального психоза латентной гомосексуальности (2013)[377]. Психоаналитики лакановской ориентации супруги Розин и Робер Лефор, работающие в основном с детьми, в книге «Определение аутизма» (2003)[378] рассматривают составляющую двойника как главную в структуре аутизма и также утверждают, что Достоевскому как никакому другому автору удалось описать эту структуру, хотя речь идет об ином типе психопатологии. Главной отправной точкой в определении аутизма для них является фундаментальное лакановское понятие Другого, а основными составляющими его структуры — насилие и разрушение, радикальное отсутствие Другого (для ребенка, то есть бессловесного — infans — это фигура взрослого, но взрослого, вписанного в символический порядок языка, носителя истории, инвестирующего в ребенка проекты, ожидания, желания, превращая его в существо, которое будет его продолжать или дополнять), а также отсутствие объекта влечения, отсутствие зеркальности, отсутствие сексуальности (как чувства принадлежности к тому или иному полу). В этой интерпретации Голядкин-младший является «реальным двойником Голядкина — мелкого чиновника, невзрачного и пассивного, скромного, глупого и честного, которого он встречает как-то вечером на мосту в Санкт-Петербурге»[379]. Этот дубль является его интегральным двойником, его зеркалом в реальном, вместе с тем — противоположностью в характере. Он выглядит циником, карьеристом, зубоскалом, льстецом и злодеем, постепенно вытесняя и уничтожая Голядкина, унижая в глазах его начальства и обращая в состояние скорбной тени. Плохой уничтожил хорошего: Голядкин стал вечным чужаком, персоной нон грата, которая замыкается в своем одиночестве, а затем впадает в безумие. Эти два примера обращения к «Двойнику» практикующими психоаналитиками наглядно свидетельствуют о том, насколько могут быть индивидуальны прочтения одного и того же текста применительно к проблематике исследования той или иной психопатологии.

Психоаналитическое прочтение личности Голядкина как параноидальной личности нашло отражение в ряде компаративных исследований литературных текстов, развивающих тему «двойника». В 1996 году эта тема была предложена на общенациональный конкурс по специальности «Современная литература» (Lettres modernes) на основе четырех текстов классической литературы: «Удивительная история Петера Шлемиля» Шамиссо, «Двойник» Достоевского, «Орля» Мопассана и «Отчаяние» Набокова. В информационном бюллетене о конкурсе текст Достоевского предлагался в серии «Folio» издательства «Галлимар» и предварялся статьей знаменитого слависта М. Кадо в качестве вводного анализа повести[380].

В своей трактовке «двойника» Кадо следует интерпретациям Ранка и Фрейда, а также ссылается на российского невролога и психиатра Н. Осипова, который в свое время представил Голядкина-младшего как «совершенный пример психопатической проекции». Что касается Голядкина-старшего, Кадо утверждает, что его драма заключается в том, что, чувствуя себя полностью уничтоженным в социальном плане, не найдя себе того места в обществе, на которое он надеялся, он и

создаст себе двойника, который, наконец, позволит ему стать кем-то, замещенное Я, которое позволит ему жить в ожидании вновь обрести свое единство, свою идентичность[381].

Таким образом, Кадо прочерчивает некий психоаналитический маршрут прочтения (паранойя, бред, галлюцинаторные проекции, мания преследования, маниакальный поиск отца, старшего по иерархии, навязчивый гомосексуальный фантазм) повести в последующих компаративных исследованиях.

Повесть Достоевского рассматривалась в компаративистской перспективе в двух внушительных коллективных монографиях, вышедших в свет почти одновременно и почти под одним и тем же названием: «Двойник, тень, отражение. Шамиссо, Достоевский, Мопассан, Набоков» (1994) и «Двойник. Шамиссо, Достоевский, Мопассан, Набоков» (1995). В первой из них известный славист Ж. Катто в статье «Двойник, или Вражеская асимметрия», сравнивая четырех авторов, подчеркивает, что у Достоевского в трагедии безумия «доминируют темы узурпации и психического самоубийства»[382]. Катто также рассматривает появление двойника как эманацию вытесненного желания — своим существованием и своими поступками двойник Голядкина реализует то, что Голядкин хотел бы и не может сделать. В другой книге авторитетный славист В. Трубецкой в статье «Ad te clamavi. Темная ночь г. Голядкина»[383] детально рассматривает структуру повести, проводя параллели с произведениями Гоголя и Гофмана, и трактует появление двойника вначале как спасительное, поскольку он появляется в момент крайнего отчаяния Голядкина, когда того более всего влечет к смерти, но затем как губительное, когда, потеряв надежду завоевать признание других, Голядкин пытается поставить кого-то другого на место других, но оказывается, что этот другой — он сам, что блокирует всякую попытку диалога, ибо Я больше не имеет Ты, оно живет только в другом и зависит от него. Чтобы прояснить эту сложную психологическую конструкцию, Трубецкой предлагает подойти к личности Голядкина, основываясь на работах Лакана, что позволяет избежать «монадической» интерпретации персонажа и рассматривать структуру «Я» Голядкина как структуру языка, то есть

не как «персону» или монаду, а как место, как член некоей ситуации общения: «Я» Голядкина — это то, чем оно является по отношению к другому, оно определяется как отношение[384].

Поскольку бессознательное субъекта это речь другого, безумие Голядкина вызвано его неспособностью порождать собственную речь, он остается в плену языка. Голядкину все труднее и труднее говорить, его язык оказывается парализован, поскольку он утратил речь. Двойник является символом и персонификацией концепта другого, поскольку, согласно Лакану, бессознательное субъекта — это дискурс другого.

Методологический параллелизм литературы и психоанализа объясняется тем, что обе творческие практики занимаются реконструированием человеческого поведения и человеческих переживаний в определенных условиях. Поведенческие характеристики персонажей и сюжетные схемы литературного произведения позволяют аналитику прояснить элементы «двойственности», с которыми он сталкивается в клинической работе с пациентами, а психоаналитические интерпретации позволяют литературоведам глубже проникнуть в проблематику персонажа, отдельного произведения или всего творчества автора в целом, а также попытаться прояснить эффекты эстетического воздействия литературы на читателя. Таким образом, неувядаемый интерес практикующих аналитиков к произведениям Достоевского, и к «Двойнику» в частности, как источнику для подтверждения психоаналитических теорий лишь подтверждает самоопределение писателя как «реалиста в высшем смысле». Психоанализ, который можно рассматривать и как критический инструмент для анализа литературного текста, и как своего рода перевод произведения на другой язык, способен стимулировать интерес к творчеству Достоевского, по-своему подтверждая мировую славу русского писателя и его вклад в постижение той тайны, которой остается человек.

Глава четвертая

ДЕНЬГИ[385]

Тема денег, несомненно, важна в жизни Достоевского как человека и как писателя. Французские литературоведы не обошли эту тему вниманием: Софи Олливье[386] затронула ее одной из первых, затем Жак Катто, один из самых авторитетных славистов, посвятил ей главу в своей книге[387], наконец, в 2014 году вышла статья известной компаравистки Карен Аддад[388] на эту же тему.

Все три исследователя отталкиваются в своих размышлениях от понятия «литератор-пролетарий», которое применяет к себе Ф. М. Достоевский в письме Н. Н. Страхову от 18 (30) сентября 1963 года:

NB. Пусть знает Боборыкин, так же как это знают «Современник» и «Отеч<ественные> записки», что я еще (кроме «Бедных людей») во всю жизнь мою ни разу не продавал сочинений, не брав вперед деньги. Я литератор-пролетарий, и если кто захочет моей работы, то должен меня вперед обеспечить. Порядок этот я сам проклинаю. Но так завелось и, кажется, никогда не выведется[389].

Во французской литературе сопоставимое внимание деньгам уделяет разве что Бальзак. Карен Аддад обращает внимание, что эту аналогию проводит еще Марсель Пруст, сравнивая письма Достоевского с письмами Бальзака: те же требования денег, обещания отплатить с гонорара в случае успеха…[390] Но, как отмечает Софи Олливье, Бальзака не волнует, как бы избавиться от власти денег. Наоборот, он проводит целое исследование законов укрощения этой стихии[391].

Случай Достоевского оригинален сам по себе, но он завораживает французских исследователей во многом именно благодаря этому контрасту с Бальзаком, роман которого «Евгения Гранде» Достоевский переводил в юности и влияние которого как на Достоевского-читателя, так и на Достоевского-писателя, несомненно, велико.

Для Достоевского писательское ремесло — не только призвание, но и единственный источник дохода. Жак Катто возводит взаимоотношения писателя с деньгами в ранг творческого метода, выстраивая структуру из двух симметричных параграфов «Творческий процесс и деньги: обвинение» и «Творческий процесс и деньги: защита». Слова «обвинение» и «защита» относятся, разумеется, к деньгам, и если с ролью обвинителя прекрасно справляется и сам Достоевский, то в качестве адвоката денег выступает Катто. Суть этого фантастического процесса в следующем.

С одной стороны, мало того, что Достоевский вынужден продавать издателям «идею», «замысел» и существовать в состоянии вечного ожидания аванса, ему и платят за печатный лист меньше, чем Тургеневу, Толстому, Гончарову — писателям, не связанным подобными обязательствами с издателями, которые боролись за их готовые тексты[392]. Это вынуждало Достоевского работать в спешке, зачастую не перечитывая и не прорабатывая текст стилистически в той мере, в какой ему бы хотелось. Он часто выражает опасение, что испортит замысел, — и столь же часто бывает неудовлетворен результатом работы. В воспоминаниях Анны Григорьевны Достоевской постоянные долги выступают, во-первых, как экономическая катастрофа, потому что Достоевский вынужден был соглашаться на несправедливую оплату труда — и из‐за этого называл свой труд каторжным, сравнивал свою работу с кабалой. А во-вторых, долги несут катастрофические последствия в эстетической сфере: спешное письмо обречено на несовершенство, тяжеловесность. Конечно, в словах супруги писателя слышится эхо слов самого Достоевского, который приводил те же аргументы, как бы оправдываясь в ответ на упреки критиков[393].

С другой стороны, вопреки тому, что Достоевский действительно борется за выживание и часто сетует на свою участь бедного писателя, его далеко нельзя отнести к тем бедным людям, каковыми являются его герои. Достоевский же мог голодать, но, как только появлялись деньги, угощал друзей; едва платил за жилье, но регулярно переезжал в более просторные и светлые квартиры; ухаживал за рединготом, чтобы он дольше прослужил, но одевался у дорогого портного[394]. Вспомним знаменитый пассаж из романа «Подросток» — размышление Аркадия Долгорукого, который собирается «сделаться Ротшильдом»:

…чтобы платье было всегда ново и не изнашивалось, надо чистить его щеткой сколь возможно чаще, раз по пяти и шести в день. Щетки сукно не боится, говорю достоверно, а боится пыли и сору. Пыль — это те же камни, если смотреть в микроскоп, а щетка, как ни тверда, все та же почти шерсть. Равномерно выучился я и сапоги носить: тайна в том, что надо с оглядкой ставить ногу всей подошвой разом, как можно реже сбиваясь набок. … Этим способом сапоги носятся, в среднем выводе, на треть времени дольше[395].

Катто приводит суммы, полученные Достоевским от издателей, и оказывается, что литератор-пролетарий зарабатывает немало[396]. В чем же причина того, что писатель вечно нуждается, что деньги словно ускользают у него сквозь пальцы? Помимо непрактичности, легковерности, расточительности и щедрости, свойственных Достоевскому, Катто называет еще одну причину, и весьма интересную: подсознательную контрреакцию на скупость своего отца, Михаила Андреевича Достоевского[397]. В самом деле, Достоевский с юности привык просить деньги. Во время обучения в Инженерном училище его письма к отцу пестрят просьбами о деньгах, самые трогательные из них — просьбы денег на собственный чай[398]. Потом он этот чай подарит своему первому герою, Макару Девушкину из романа «Бедные люди»[399]. Это мотив будет актуален и в «Записках из мертвого дома»[400]. Позже подпольный парадоксалист тоже будет видеть в этом собственном чае символ независимости[401].

И еще один околопсихоаналитический аргумент в пользу денег: Катто отмечает, что Достоевский играет в литературу, как в рулетку, — и выигрывает. Прекрасным примером тому служит пари с издателем Стелловским, в результате которого роман «Игрок» был написан за 28 дней[402] (Catteau 1978: 184–187). Но и в других случаях аванс связывает Достоевского с издателем обязательством, подобным возгласу «ставки сделаны, ставок больше нет»: ему ничего не остается, кроме как писать без передышки[403]. Рулетка и письмо имеют много общего: мотивация заработать денег, тяга к риску, страстное желание склониться над бездной. С этой сладострастной тягой к риску Катто связывает между прочим и склонность писателя к женщинам гораздо моложе него самого[404].

Но и в игре, и в ремесле отношение Достоевского к деньгам парадоксально. Олливье отмечает первой (с ней согласны и другие исследователи), что нуждающийся в деньгах писатель, получив их — даром или трудом, — как бы стремится немедленно от них избавиться. В игре есть сладострастное удовольствие — видеть, как деньги исчезают. Достоевский словно любит эти безвыходные ситуации, когда он оказывается на краю бездны с душераздирающим воплем: «У меня нет ни копейки»[405]. Возможно, предполагает Катто, эта вечная нехватка денег — скорее следствие натуры Достоевского, чем сознательно принятый им метод литературной работы. В природе Достоевского — тяготеть к плодотворной нестабильности желания. Возможно, он и вовсе не смог бы работать в других условиях[406].

Что касается невозможности перечитывать написанное и оттачивать стиль из‐за постоянной спешки, Достоевский признавался, что вовсе теряет способность к критическому взгляду на свои готовые тексты, и, хоть и перечитывал их впоследствии, никогда ничего по-крупному не менял. Причина многословия, за которое себя упрекает писатель, в том, что он постоянно возвращался к излюбленным темам до полного их истощения. Показателен случай со «сном о золотом веке»: дорогой ему замысел Достоевский все-таки перенес из главы «У Тихона», не вошедшей в текст романа «Бесы», в роман «Подросток». Все это не свидетельствует о том, что Достоевский не способен перерабатывать свои тексты. Катто видит здесь причину в специфике полифонического романа, подразумевающего страстный процесс письма, со свойственным ему затягиванием не-разрешения конфликта до бесконечности[407]. Поэтому деньги играют здесь решающую роль: они вынуждают к переходу от замысла к его исполнению, переходу тем более болезненному, что воплощение идеи никогда не приносит полного удовлетворения, и замысел всегда кажется больше реализованного. О природе письма много, пусть и наивно, размышляет Аркадий Долгорукий: «Я перечел теперь то, что сейчас написал, и вижу, что я гораздо умнее написанного»[408].

Софи Олливье выстраивает вокруг оси отношения к деньгам всю систему персонажей Достоевского. По ее типологии, герои Достоевского делятся на различные категории по следующим критериям: стремление к накоплению, презрение к деньгам, цель, для которой персонажу нужны деньги. В галерее персонажей есть те, чья единственная цель — заработать деньги: ростовщики, купцы (впрочем, их как раз очень мало), предприимчивая знать. Деньги могут быть способом достичь внутреннего равновесия и осознания собственной ценности (Аркадий Долгорукий, Голядкин, генерал Иволгин). Одним персонажам деньги нужны, чтобы освободиться из унизительного положения (Грушенька, Голядкин, Прохарчин), другие копят из соображений скупости и эгоизма (как Федор Карамазов). То есть деньги представляются еще и неким поэтическим инструментом, писательским приемом Достоевского, с помощью которого он дает читателю понять, что за персонаж перед ним[409].

И однако же все сходятся на том, что в поэтике Достоевского единственный вызывающий симпатию способ обогащения — игра. Она наименьшее из зол, поскольку в меньшей степени способствует деградации, в отличие от накопительства или преступной наживы. Но тут мнения исследователей расходятся: Катто относит выигрыши наравне с полученным наследством (еще один повторяющийся мотив Достоевского, и, как правило, речь идет о баснословных суммах) — к категории денег, свалившихся с небес. Однако Олливье обращает внимание на сложную систему, разработанную героем романа «Игрок». Игра — это не просто воля случая. Это стратегия.

Катто считает Достоевского наивным в экономическом плане[410], в качестве доказательства приводя в пример утопические картины общества без денег, которые рисуются в «Сне смешного человека» или в «золотом веке» Версилова. Олливье же рассматривает Достоевского как пусть и бывшего, но социалиста и, несмотря на консерватизм его последних лет, убежденного антикапиталиста. В своей статье она указывает на то, что по одним текстам Достоевского, даже не прибегая к документальным источникам, можно проследить современное ему развитие капитализма в России, признаки медленного наступления которого становятся важными мотивами в его текстах: появление железных дорог, отмена крепостного права. Кроме того, материальный мир его произведений осязаем: мы знаем, кто сколько получает и что сколько стоит. Уже начиная с «Зимних заметок о летних впечатлениях» Достоевский развивает антикапиталистическую тему, вокруг которой впоследствии строятся большие романы: критика капиталистического общества Англии, анализ социально-экономической ситуации во Франции, ужас перед французским буржуа и его мечтой сколотить состояние, будучи честным человеком[411]. Добавим, что в «Дневнике писателя» Достоевский, безусловно, развивает социальную, политическую и экономическую рефлексию. И разумеется, не будем забывать о предпринимательской деятельности Достоевского, управлявшего журналами «Время» и «Эпоха». Все это свидетельствует во всяком случае о развитом экономическом мышлении.

Тема денег связана у Достоевского и с мессианским пафосом внутри дискурса «Россия и Запад»: вслед за французским буржуа вспомним тут и «немецкий способ» обогащения — систематическое накопление, отвращение и презрение к которому часто высказывает Достоевский. Аддад отмечает, что эта позиция сопровождается и антисемитизмом: хоть и далеко не все ростовщики у Достоевского обязательно евреи, так или иначе происходит перенос этого термина на всех, в ком писатель видит экономическую угрозу России[412]. Олливье, рассуждающая об апокалиптическом видении капиталистических процессов, также отмечает, что Достоевский возлагает особую миссию по спасению мира с помощью русского духа, чья особенность раскрывается в том числе в связи с рулеткой, в самом принципе которой Достоевскому видится нечто родственное, свойственное русскому человеку, антикапиталисту по природе[413].

Безусловно, во вселенной Достоевского важно эротическое измерение денег. Речь идет не только о том, с каким сладострастьем герои проматывают крупные суммы. Сами деньги эротизированы до той степени, когда они перестают быть равными себе. Аддад ставит в центр своего рассуждения образ пропавшей, исчезнувшей, недостающей пачки денег, вожделенной, желанной, приковывающей взгляды. Она сравнивает две таких пачки. Первая — это те сто тысяч, которые в ходе торговли Настасьей Филипповной она сама же бросает в камин. Пачка обернута в «Биржевые ведомости», и речь о ней идет не как о деньгах, скорее даже как о чем угодно, кроме денег. Окружающие смотрят на несгораемую, невредимую, неопалимую пачку в огне со священным ужасом и благоговением. Ганя, бледный, не сводит с нее глаз. Когда пламя касается пачки, все в ужасе кричат: «Горит! горит!» словно речь идет о человеческой жертве. При этом деньги максимально отчуждены, и доказательство тому — тот факт, что Достоевский больше эти сто тысяч не вспоминает[414]. Инверсию этой ситуации находим в «Братьях Карамазовых»: дело вновь в пачке денег, но теперь в пачке пропавшей, отсутствующей (ср. название одной из глав романа: «Денег не было. Грабежа не было»). Сцена, когда Смердяков показывает Ивану ту самую пачку денег, насыщена деталями: то, как выглядит пачка и как Смердяков достает ее из кармана — квазиэротический процесс. Но и эти деньги не имеют значения: ни Смердякову, ни Ивану, ни даже суду они не нужны. Итак, деньги никогда не важны сами по себе: они то сгорают, то пропадают. «Хорошие деньги» — лишь те, что в ходу[415].

Вместе с тем деньги у Достоевского выступают как эквивалент творчества. Писательское ремесло монетизируется, хоть и с трудом. Однако выполненная работа равна авансу и гонорару. В этом смысле Аддад имеет в виду еще одну пачку: пачку листов, исписанных Аркадием Долгоруким. Мечтая стать Ротшильдом, Аркадий мечтает о столь же отчужденных деньгах, с какими мы имеем дело в «Идиоте» и в «Братьях Карамазовых»:

Мне не нужно денег, или, лучше, мне не деньги нужны; даже и не могущество; мне нужно лишь то, что приобретается могуществом и чего никак нельзя приобрести без могущества: это уединенное спокойное сознание силы! Вот самое полное определение свободы, над которым так бьется мир![416]

Согласно Аддад, нечто иное, во что превращается идея Подростка, и есть письмо. Пачки купюр, которых жаждал Аркадий, замещают пачки листов, исписанные им[417].

Между деньгами воображаемыми и деньгами конкретными в творчестве Достоевского наблюдается такой же разрыв, как между идеей и ее воплощением. Купюры, которые копятся, никогда не могут воплотить идеи богатства, подобно тому как исписанные листы никогда не становятся главным произведением. Шедевр — как капитал — всегда только ожидается[418].

По словам Жака Катто, Достоевский ввел в современную историю литературы вопрос необходимости денег и вместе с тем проблематизировал вопрос их посреднической роли в творческом процессе, сделав из этого эстетический принцип. Все творчество Достоевского сообщает нам, что деньги — это категория познания социального и даже духовного бытия[419]. Так, Софи Олливье отмечает, что, как правило, писатель питает интерес к бережливым персонажам, умеющим считать и предвидеть. Но те, как правило, беднее «растратчиков»[420]. Согласимся с Карен Аддад в том, что накапливание в романах Достоевского не имеет положительного примера[421]. И добавим, что крупные суммы у Достоевского появляются в столь странных обстоятельствах, что их можно назвать анекдотическими, как и сами суммы — миллион, сто тысяч — словно речь идет о фантазии человека, которому настолько несвойственно иметь деньги, что он даже не знает, как они исчисляются. Вместе с тем нельзя отказать писателю в глубоком понимании природы денег. Отношение Достоевского к деньгам амбивалентно, что не могло не отразиться на его поэтике. И примечательно, что в фокусе внимания французских исследователей в этом вопросе оказывается именно роман «Подросток», где тема денег представлена наиболее парадоксально.

Глава пятая

ИГРА[422]

«Француз тих, честен, вежлив, но фальшив, и деньги у него все», — писал Достоевский Страхову из Парижа в 1862 году. Это было первое заграничное путешествие русского писателя, первое знакомство со «страной святых чудес» и первый опыт игры на рулетке в курзале Висбадена. Наиболее ярко меркантилизм Запада, и французов в частности, показан в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863) и в романе «Игрок» (1866), где главный герой, заражаясь идеей легкого обогащения, превращается в патологического игрока. В этой главе мы сосредоточим внимание не столько на классических литературоведческих работах, сколько на междисциплинарных исследованиях, где страсть к рулетке, изначально вызванная острой необходимостью в деньгах и жаждой выигрыша как способу легкого и быстрого обогащения, трактуется с точки зрения психоанализа и переносится в новейшие психоаналитические, компаративные или философские исследования романа Достоевского.

Впервые тему игры у Достоевского в перспективе психоанализа обозначил З. Фрейд в известной работе «Достоевский и отцеубийство» (1928), послужившей предисловием к изданию «первообраза» «Братьев Карамазовых» в немецком переводе[423]. Напомним, что первые опыты толкования личности и творчества Достоевского в духе Фрейда были нацелены главным образом на то, чтобы найти доказательства и продемонстрировать неоспоримую ценность психоанализа. В этом отношении показательна вышедшая в 1923 году на немецком языке работа ученицы Фрейда Иолан Нейфельд «Достоевский: Психоаналитический очерк»[424], где жизнь и творчество русского писателя объяснялись эдиповым комплексом, который Достоевский якобы никогда не мог преодолеть. Приступы азарта, в том числе в игре на рулетке, автор также сводила к этому комплексу, утверждая, что «причиной была не только жажда денег, но и бессознательная детерминация»[425]; отсюда же следовал вывод о бессознательном значении денег у Достоевского, которые приобретали очертания фигуры Отца. Фрейд высоко оценил опус Нейфельд, что, по мнению некоторых исследователей, могло послужить причиной его сдержанного отношения к самой задаче написания предисловия к «Братьям Карамазовым». С другой стороны, как отмечает психоаналитик М.‐Т. Нейро-Сутерман в статье, посвященной анализу этого эссе[426], Фрейду понадобилось два года — с 1926 по 1928, чтобы завершить этот небольшой текст, что также было для него не свойственно и требовало какого-то объяснения. Вместе с тем существует мнение, что Фрейду было трудно работать над истолкованием опыта писателя, в котором преобладало «мистическое» начало, работая одновременно над книгой «Будущее одной иллюзии» (1927), где он разоблачал власть и иллюзию религии. Но, по мысли Нейро-Сутерман, эти два текста Фрейда скорее опираются друг на друга, а трудности заключаются в другом: они заложены в самой литературе. В эссе «Достоевский и отцеубийство» Фрейд замечает: «К сожалению перед проблемой поэтического творчества психоанализ должен сложить оружие»[427]. Позже в предисловии к книге М. Бонапарт об Э. По (1933) он уточняет: «Такие исследования не обязаны объяснять гений художника, но они показывают, какие мотивы его пробудили и какой материал (сюжеты) ему принесла судьба»[428]. Нейро-Сутерман высказывает предположение, что Фрейд питал скрытую зависть по отношению к писателю, оставаясь перед ним

кропотливым ремесленником, вынужденным мучительно реконструировать с помощью анализа то, чего тот непосредственно добивается в произведении в качестве продукта познания психической природы человека и труда художника[429].

Как уже говорилось, в письме к Т. Райку, написавшему критический отзыв о статье Фрейда, где строптивый ученик упрекал мэтра в том, что тот не уделил внимания Достоевскому как «великому психологу», Фрейд писал, что он полностью подчиняет Достоевского-психолога Достоевскому-творцу и видит в нем лишь «патологическую натуру», к которой он как врач не испытывает симпатии:

Достоевского я просто не люблю. Это связано с тем, что я расходую все свою терпимость по отношению к патологическим натурам во время анализа. В искусстве и жизни я их не переношу[430].

При этом Фрейд остается моралистом: его чувства на стороне того, кто не поддается искушению, кто может сопротивляться влечениям, а не кающийся грешник. Здесь важно отметить определенную параллель между двумя текстами Фрейда в том, что касается русской натуры, русской души. В «Будущем одной иллюзии» Фрейд пишет:

Русская душа отважилась сделать вывод, что грех — необходимая ступенька к наслаждению всем блаженством божественной милости, то есть в принципе богоугодное дело[431].

В эссе о Достоевском он утверждает, что русский писатель уязвим скорее всего как моралист:

Признавая его высоконравственным человеком на том основании, что высшей ступени нравственности достигает только тот, кто прошел через бездны греховности, мы упускаем из виду одно соображение. Ведь нравствен тот, кто реагирует уже на внутренне воспринимаемое искушение, не поддаваясь ему[432], —

и полагает далее, что сделка с совестью скорее всего типично русская черта. Вместе с тем Фрейд, наследуя позитивистскому детерминизму XIX века, остается чужд поиску свободы, на который делает ставку русский писатель. В этой медикалистской перспективе свободная воля — не более чем иллюзия, которой поддался Достоевский. Отсюда и упрек в том, что тот, предаваясь исканию свободы, в конечном счете подчиняется Богу и Государю, то есть государственному и религиозному авторитету, двум инстанциям, с которыми устанавливаются отношения, равноценные отношениям «сын — отец».

Следует отметить, что «Достоевский и отцеубийство» — самый знаменитый психоаналитический текст об игре, при том, что роман «Игрок» в нем даже не упоминается. Фрейд подходит к вопросу о симптоме игрока с точки зрения эдипова комплекса. Он опрокидывает перспективу, сделав игру, по крайней мере в отношении Достоевского, необходимостью наказания отца через судьбу, которая, по мнению Фрейда, всего лишь более поздняя проекция отца. С другой стороны, патологическая страсть к игре напрямую связана с творческим процессом, который запускается лишь тогда, когда все проиграно, когда деньги обретают нулевую степень капитализации.

Во Франции тема патологической игры на деньги получила развитие в прикладном психоанализе, который, по справедливому замечанию известного психоаналитика А. Грина, высказанному в предисловии к сборнику статей «Психоанализ и литература», заключается в

психоаналитических интерпретациях произведений искусства и литературы, которые, обладая своей спецификой, вовсе не претендуют на исчерпывающий характер или последнее слово в литературной критике[433].

Вместе с тем, подчеркивая, что литературу и психоанализ во Франции связывает давняя традиция, необходимо не упускать из виду, что работы Фрейда по литературе, включая знаменитое эссе о «Беспокойной странности» (L’ inquiétante étrangeté)[434], а также этюд о «Братьях Карамазовых», образуют своего рода фундамент психоаналитического литературоведения.

Психоаналитическое прочтение романа «Игрок» предлагает Д. Фернандес, писатель, эссеист, член Французской академии, автор книги «Древо до самых корней: Психоанализ и творчество» (1972) и изобретатель термина и метода психобиографии. Исходя из дорогого Сент-Бёву постулата («каково дерево, таковы и плоды»), согласно которому понять произведение возможно не иначе как пролив свет на личность автора, психобиограф исследует раннее детство человека и его первичное семейное окружение, чтобы обнаружить «бессознательную личность»[435]. В 1973 году Фернандес пишет предисловие к роману «Игрок», выпущенному издательством «Галлимар» в той же серии «Folio», что и «Братья Карамазовы» с предисловием Фрейда. Не отходя от постулатов Фрейда, нашедшего объяснение и смысл этой пагубной страсти к игре в новелле С. Цвейга «Двадцать четыре часа из жизни женщины», Фернандес, рассматривая садомазохистскую любовь главного героя к Полине, обращает внимание читателя на столь характерный для Достоевского иррациональный, абсурдный характер любви, когда страсть находит утоление в убийстве, что позволяет автору предисловия прийти к заключению, что «Игрок» является «бесценным свидетельством „философии“ великого писателя», а также «резервуаром и суммой всех идей Достоевского»[436].

Появление двух психоаналитических прочтений романов Достоевского в массовой серии такого авторитетного издательства, как «Галлимар», способствовало укреплению связи между двумя первооткрывателями сферы бессознательного, каковыми в восприятии французов стали Достоевский и Фрейд. Таким образом, наряду со статьей Фрейда роман «Игрок» по сей день остается важным источником для анализа различных видов патологической зависимости. Практикующие психоаналитики, психологи и психиатры часто обращаются в своих теоретических работах к литературным произведениям, в частности к роману Достоевского — для изучения проблематики игры у своих пациентов.

Так, психиатр-психоаналитик А. Эйгер в статье «Достоевский, убийца или игрок»[437], отталкиваясь от эссе Фрейда и квалифицируя его как слишком личное по отношению к русскому писателю, сосредотачивает внимание на теме перверсии, оговариваясь при этом, что личность и творчество Достоевского трудно рассматривать только в этом направлении. Тема патологической игры вызывает реакции разного рода, но с клинической точки зрения ее можно рассматривать как моральную перверсию, ставя в один ряд с такими «нарциссически-перверсивными фигурами», как «моральные мазохисты, клептоманы, пироманы, самозванцы, мошенники и интриганы»[438].

Анализируя статью Фрейда, Эйгер подчеркивает, что Фрейд выделяет три черты характера Достоевского: чрезвычайно высокую возбудимость, задатки извращенных влечений и собственно художественное дарование. Говоря об игре в жизни Достоевского, Эйгер высказывает предположение, что она является чем-то вроде прививки, благодаря которой писатель на время получает доступ к «нормальному» существованию. Если рассматривать игру на рулетке как моральную перверсию, то ее источником будет неистовство автора, лудопатия, которой он инфицирует своих персонажей. О страсти к игре говорит и сам Достоевский. Но это не только страсть, — утверждает Эйгер, — это

постоянное напряжение, лихорадочное ощущение (чего-то, что его пронизывает и, следовательно, управляет им изнутри), своего рода ощущение единственного наслаждения, которого он не находит в других ситуациях[439].

Характеристики такого рода личности восходят к роману «Игрок». В нем есть три оси, точнее три переплетенные нити: игра с ее живописным миром, сентиментальная проблематика и взгляд на русских, проживающих в Европе. Эйгер пытается проникнуть в логику русского игрока. В отличие от немцев, играющих «с головой», русские играют «зря и без труда», как рассуждает герой романа, для них игра — своего рода дебош, повиновение принципу траты, прожигания жизни. В игре русские словно забывают себя, забывая окружающий мир, подчиняясь логике автоэротизма: «автоэротизм в его самом разрушительном измерении требует смерти объекта»[440]. Для игрока денежный выигрыш — это всего лишь предлог, повод для новой ставки. Ссылаясь на американского психолога Э. Берглера и его известную работу «Психология игрока»[441], Эйгер утверждает, что под влиянием мазохизма игрок скорее бессознательно стремится к проигрышу.

Вместе с тем игра для героя романа — это воспроизводство любовного опьянения, он пытается постичь тайну иллюзии, средоточие влечения, природу страсти. Он ищет не богатства, а нищеты, не капитала, а утраты себя, в том числе собственного достоинства. Он движим волей к страданию, без которого он не чувствует, что существует. Я страдаю, следовательно, существую, мог бы сказать Достоевский. Оторванность персонажа от России, отсутствие почвы для достоверного Я выливается в своеобразную нехватку как динамическую негативность, внутреннюю пустоту, открытую для сильных влечений, впечатлений, наваждений. Пустота, или отсутствие, Я оборачивается триумфом своеволия, вариантом садомазохизма, формы которого принимает любовь к Полине, которую ему хочется «съесть». Речь идет не об убийстве отца, а об убийстве любимой женщины. Здесь Эйгер высказывает предположение, что речь идет скорее об убийстве самой любви: перверсивные персонажи никогда не убивают, им важно сохранить объект для погони за наслаждением.

В сходном ключе разворачивается статья «Патологическая игра: Литературные и культурные аспекты», опубликованная психиатром М. Лежуайе в специальном психоаналитическом журнале: здесь игра на деньги определяется как «поведение, отклоняющееся от своей функции игры или свободы»[442]. Патологический игрок отдаляется от «нормальной» игры как источника развлечения и удовольствия, утрачивая свободу выбора играть или не играть. При этом пагубные последствия такой игры не сводятся к финансовым потерям и долгам: ее можно отнести к категории психических отклонений, «поведенческой зависимости»[443]. Рассматривая игрока как романного персонажа в литературе и психоанализе, автор выделяет Достоевского как самого знаменитого писателя-игрока, создавшего галерею персонажей, играющих на рулетке против казино или против судьбы, которая им противостоит. По мысли автора, портрет игрока, созданный Достоевским, является и «прекрасным примером русского романа, и все еще актуальным психологическим анализом, и формой автопортрета»[444]. Страсть к игре, вызванная острой необходимостью в деньгах, трактуется, в духе Фрейда, как мощный импульс к самонаказанию и саморазрушению. Таким образом, желание игры проявляется как желание проигрыша в сугубо мазохистском ключе, осложненном фантазмом отцеубийства. У писателей, так же как у психоаналитиков, «невроз игры» — это конфликт между Я и неумолимой судьбой, субститутом отца. Игрок выступает против всемогущего, далекого и неосязаемого противника — случая, за фигурой которого маячит фигура Отца. Игрок взывает к случаю, чтобы получить ответ на вопрос о всемогуществе. Вместе с тем следует признать, что, несмотря на многочисленные исследования и клинические наблюдения, загадка патологического характера игры, которая одновременно является страстью, наркотиком и желанием испытать судьбу, остается неразгаданной. Такое поведение, которое исходит как из стремления к богатству и благосклонности судьбы, так и из игры, направленной на разорение, на разрушение себя, продолжает завораживать исследователей, философов и художников.

Среди французских работ, посвященных теме игры у Достоевского, необходимо остановиться на тексте А. Конт-Спонвиля. Известный французский философ, убежденный материалист и атеист, считающий Фрейда своим учителем, также обращается к роману Достоевского и пишет предисловие к новому переводу «Игрока», который был опубликован в издательстве «Actes Sud»: речь идет об эссе, написанном в жанре авторского прочтения (lecture) и озаглавленном в память о знаменитом романе Л.‐Ф. Селина «Из страсти к страсти»[445].

«Игрок» — это роман о страсти или роман о страстях — к женщине и к игре, которые сливаются воедино и составляют одно целое, одну страсть. По мысли французского философа, истинная страсть всегда исключительно эгоцентрична. Страстно любят только себя или для себя, объект не имеет или теряет значение. Урок Достоевского заключается в том, что он показывает монструозность страсти: любая страсть чудовищна. Но еще более чудовищным был бы отказ от страсти. Мы любим лишь саму любовь, ибо не умеем любить. Вот почему наша жизнь обречена на провал: в ней нет места другому. Достоевский — игрок, он желает обогатиться, но делает все, чтобы разориться. Поскольку игра на рулетке — это искусственно созданная ситуация, именно она обнажает искусственную природу любой страсти. И дело не в том, что люди не любят деньги. «Деньги — все!» — говорит герой романа Алексей Иванович. То есть они являются универсальным эквивалентом, согласно Марксу, в том числе и для тех, кто не любит деньги ради них самих. Но персонаж Достоевского не любит деньги, они нужны ему, чтобы послужить любви. Этот парадокс французский философ также объясняет с опорой на Фрейда: статья «Достоевский и отцеубийство» является своего рода неисчерпаемым катализатором мысли о природе страсти к игре. Игра дает формулу страсти, иллюзии, надежды, и это одна и та же формула. Поскольку есть только желание. Есть только воображение. Объект не имеет значения. Эта женщина или другая, рулетка или политика, деньги или любовь. Достоевский дает нам понять то, что шестьдесят лет спустя будет пытаться объяснить Фрейд: вера, истинная или ложная, есть не что иное, как иллюзия, навязанная силой нашего желания. Равно как страсть. Подобно тому, как юная пастушка может жить иллюзией, что придет прекрасный принц и увезет ее с собой, как замечает в «Будущем одной иллюзии» Фрейд, игрок, убежденный в силу своей страсти в том, что он выиграет, также строит иллюзии, и при этом не важно, выиграет он или нет. Очевидно, что вера была основана не на знании, не на расчете, она строится на мощном желании. Иллюзия — это желание, принимающее себя за истину, надежда, принимающая себя за доказательство. Достоевский сам бросает играть, и единственным спасением от отчаяния для него останется Бог, поскольку формула иллюзии (верить в то, чего желаешь) это также формула веры. По мысли французского философа, религия — это всего лишь игра на квит, метафизический расчет в игре. В этой перспективе Достоевский просто сменил одну рулетку на другую, перешел от одной страсти к другой.

Наряду с философским рассмотрением игры как страсти, тема игры на рулетке трактуется в терминах освобождения в компаративном исследовании французского правоведа Ж. Вьон-Дюри, посвященном теме игры у Достоевского («Игрок») и С. Цвейга («Шахматная новелла»)[446]. Исследовательница ставит акцент на параллели романа «Игрок» с «Записками из мертвого дома», утверждая, что с пространственной точки зрения «Игрок» организован как сошествие в царство мертвых, в другую каторгу, в своего рода ад, который, по выражению самого Достоевского[447], представляет игра на рулетке. Игра в романе ассоциируется с проигрышем, «с потерей, с потерянной страной и ее фундаментальными ценностями»[448]. Вместе с тем роман говорит о своего рода поправках, о желании внести поправки в закон и в договор. На самом деле, рожденный в результате договора c издателем роман рассказывает истории о договорах, по большей части невыполненных. Но все эти неравноправные, оскорбительные, мазохистские договоры все же представляют собой положительный противовес тому единственному (и, по мнению Достоевского, несправедливому) договору поколений в этике немецкого накопления, которое Достоевский отвергает и осуждает. Так рулетка забирает или раздает то, что с трудом копил годами условный «отец немецкого семейства». Таким образом, игра обеспечивает свободу, позволяет быть щедрым и центробежным русским игроком, тогда как экономия питает центростремительный немецкий материализм. Игра, таким образом, служит Богу, нации и морали.

Исследовательница также отмечает, что Фрейд посвящает немалую часть своего эссе анализу новеллы Цвейга «Двадцать четыре часа из жизни женщины», исходя из которого он интерпретирует личность Достоевского-игрока. Психоаналитик связывает практику игры с практикой «игры рук», а также с фантазмом о сексуальной инициации сына матерью. Но она отмечает сугубо позитивную роль женщин старшего возраста на игрока (бабушка и незнакомая женщина в казино, которые уговаривают его бросить игру и уйти) и связывает образ женщины с ушедшей матерью, матерью-землей и прежней жизнью, потерянной в «Игроке» и в «Шахматной новелле». Задаваясь вопросом, может ли женщина-мать выиграть партию против патологической страсти игроков, исследовательница полагает, что это возможно при условии, что отношения с матерью вернутся в игру, в смысле того живого обмена, который английский психиатр Д. В. Винникотт описывает в книге «Игра и реальность» (1971). Таким образом, игра заключает в себе возможность свободы и творчества.

В этой главе мы рассмотрели ряд новейших трактовок темы игры как патологии, представленных в различных дисциплинах современных гуманитарных наук Франции: литературоведении, психоанализе, философии. Все они так или иначе опираются на основополагающую работу З. Фрейда «Достоевский и отцеубийство», несмотря на редукционистский характер этого опуса, написанного отцом-основателем психоанализа под знаком амбивалентного отношения «учитель — ученики», в котором несложно увидеть вариант отношения «отец — дети». В задачи нашей работы не входит последовательная критика психоаналитической трактовки темы игры; тем не менее заметим, что психоанализ, сосредотачиваясь на «психее», не видит за одним древом целого леса, то есть множества отношений и связей, обуславливающих как внутреннюю личность писателя, так и те истории, в которых он проецирует себя вовне, в том числе силой литературы. Фрейд и его последователи так или иначе устремлены к «нормализации» человеческого существования, которую утверждают за счет патологизации литературного опыта; но писатель — не больной, даже когда страдает от той или иной зависимости; писатель — скорее диагност; заключение, которое он выносит человеку, основывается на опыте здоровья, которого все время ищет автор через литературу.

Глава шестая

ИДИОТ[449]

Идиот Достоевского — князь Мышкин — по праву считается одним из самых загадочных персонажей мировой литературы. Разгадать тайну князя Мышкина пытались многие литературоведы, писатели, психоаналитики, философы, предлагая порой весьма противоречивые интерпретации этого образа «положительно прекрасного человека». Мы же здесь попытаемся его рассмотреть в свете философских концепций Жиля Делёза, представившего Идиота в виде «концептуального персонажа».

Делёз — представитель так называемой французской теории, о главных работах которого «Различие и повторение» (1968) и «Логика смысла» (1969) его современник М. Фуко отозвался следующими словами: «Долго это произведение будет витать над нашими головами, […], но когда-нибудь, возможно, век будет делёзовским»[450]. Сегодня Делёз является одним из самых цитируемых философов, чей концептуальный аппарат находит применение в широком спектре гуманитарных исследований. Но возникает закономерный вопрос: что может быть общего у Достоевского, русского писателя-почвенника XIX столетия, и радикального левого французского философа ХХ века, среди концептов которого выделяются такие экзотизмы, как «детерриториализация» и номадизм? На наш взгляд, речь может идти скорее о виртуальной встрече двух великих мыслителей, о своеобразной форме сотворчества, сотрудничества, соразмышления, поскольку Делёз воспринимал писателей, философов или художников, творчество которых ему случалось изучать (а среди них Кант и Рембо, Бергсон и Пруст, Бэкон и Фуко), в виде живых собеседников. Часто обращаясь к литературе и искусству как способам мыслить, в одной из своих последних книг, написанной в соавторстве с психоаналитиком Ф. Гваттари, «Что такое философия?» (1991)[451] он предлагает одну из самых оригинальных концепций Идиота, возводя его в ранг «концептуального персонажа».

Концептуальный персонаж по Делёзу и Гваттари —

это не представитель философа, скорее даже наоборот: философ предоставляет лишь телесную оболочку для своего главного концептуального персонажа и всех остальных, которые служат высшими заступниками, истинными субъектами его философии. Концептуальные персонажи — «гетеронимы» философа, а имя самого философа — просто псевдоним его персонажей. Я — больше не я, но способность мысли видеть себя самое и развиваться через план, который в нескольких местах проходит сквозь меня[452].

Таким образом, концептуальный персонаж — это предпосылка мышления, он позволяет творить концепты и намечать образ мысли.

Рассуждения Делёза в серии интервью с Клэр Парне для французского телевидения, записанных между 1988 и 1989 годами, явились своего рода подведением итогов и одновременно устной лабораторией книги «Что такое философия?». По мнению одного из главных комментаторов творчества французского философа Д. Лапужада, рассматривающего философию Делёза как своего рода энциклопедию аберрантных движений, мысль о том, что, «как только мы „забываем“ о проблеме, перед нами остается лишь общее абстрактное решение»[453], которую Делёз сформулировал в «Различии и повторении», является одной из главных для определения его философии. Для Лапужада автор программной работы «Логика смысла» является мыслителем логики, а не разума, искателем смысла, а не значения, исследователем внешних симптомов, а не скрытых тайн, он использует сырье мысли другого, встраивая его в архитектуру своей логики, которая оказывается всякий раз новой и сложной, далекой от классических рациональных моделей. Для него разум возникает из неразумия. «В логике Делёза всегда есть что-то шизофреническое»[454], — утверждает Лапужад, философия для него «заключается прежде всего в постановке и определении проблемы, а не в понятиях и концептах, которые от нее зависят или позволяют ее разрешить»[455]. Для Делёза философствовать — значит стать Идиотом. Начать с нуля. Нести свет чистой мысли, сопротивляться. Сопротивляться торжествующей глупости. «Создавая персонаж Идиота, Достоевский сопротивляется вульгарности и глупости окружающей жизни. Как Ницше», — заявляет Делёз в «Азбуке»[456].

Другой вопрос — зачем философу литература? Философ не интерпретирует, не комментирует, не подвергает критике литературу, он объясняется с ее помощью и тем самым усложняет, проблематизирует, выводит литературу на новый уровень рефлексии. Литература занимает важное место в творчестве Делёза, она постоянно сопровождает его собственные философские труды, «выступая в роли заступника, ходатая, через которого философ проводит в жизнь свои концепты, встречающие сопротивление в плане собственно философии»[457]. Помимо работ, целиком посвященных таким писателям как Пруст, Кафка, Захер-Мазох, Делёз в своей последней книге «Критика и клиника» (1993) собрал серию эссе о творчестве значимых для него писателей: Беккета, Мелвилла, Уитмена, Жарри, Кэрролла, Вольфсона и др., где он подводит итоги своей литературной критики. Однако Достоевскому Делёз не посвятил отдельного труда, он очень мало говорит о нем на страницах своих сочинений, что, вероятно, и объясняет отсутствие критических работ на эту тему. Тем не менее Идиот Достоевского в связи с критикой образа мысли Делёза в ее «славянском» измерении представляет, на наш взгляд, определенный интерес для широкого круга исследователей в области философии, теории кино и особенно литературы, открывая новые горизонты рецепции творчества писателя в западноевропейском контексте.

В данной главе мы обращаемся к ряду работ, а также устных выступлений и лекций Делёза, прочитанных в университете Венсенн — Сен-Дени в 1979–1987 годы, где появляются первые отсылки к персонажу Достоевского, а также скрытая за ним проблема русского человека, как ее понимает французский философ. Вместе с тем мы рассмотрим ряд актуальных французских междисциплинарных компаративных исследований, где персонаж князя Мышкина представляется центральной фигурой в литературном пантеоне ХХ века.

Итак, в философии Делёза важным концептуальным персонажем, заступником и посредником философа является Идиот.

Идиот — это частный мыслитель, противостоящий публичному профессору (схоласту): профессор все время ссылается на школьные концепты (человек — разумное животное), частный же мыслитель формирует концепт из врожденных сил, которыми по праву обладает каждый сам по себе (я мыслю). Таков весьма странный тип персонажа — желающий мыслить самостоятельно, посредством «естественного света»[458].

Следует заметить, что, выводя Идиота в виде концептуального персонажа, Делёз и Гваттари нигде не упоминают напрямую князя Мышкина как персонажа романа Достоевского. Поскольку концептуальный персонаж — это философский концепт, абстракция, выведенная из образа романного персонажа, он не включает в себя эстетическое измерение героя. Идиот Делёза не имеет собственной идентичности, являясь структурой мысли. Философ и психоаналитик скорее соотносят его, с одной стороны, с опытом Декарта, выстраивавшего свою философию в пику схоластике, а с другой стороны, с опытом подпольного парадоксалиста, подпольного мыслителя, каковым для них явился новый идиот, которому «совершенно не нужны очевидности, он никогда не „смирится“, с тем, что 3 + 2 = 5, он желает абсурда — это уже другой образ мысли»[459]. Этот новый идиот, славянин, возникший в ином контексте, также христианском, но русском, противопоставлен прежнему идиоту — простецу Николая Кузанского, предшественнику cogito, в том смысле, что именно он говорит «Я», именно он провозглашает cogito.

Прежний идиот хотел самостоятельно разобраться, что поддается пониманию, а что нет, что погибло, а что спасено, новый же идиот хочет, чтобы ему вернули погибшее, не поддающееся пониманию, абсурдное[460].

Оппозицию между двумя типами мысли — публичным профессором и частным мыслителем — Делёз находит у Шестова, о чем он сам свидетельствует в одной из лекций (31 мая 1983), прочитанных в Университете Венсенн — Сен-Дени[461]. Эту оппозицию Шестов намечает в книге «Киркегард и экзистенциальная философия. Глас вопиющего в пустыне» (1936), где философ проводит ту мысль, что

Достоевский, и Киргегард, первый не давая себе в том отчета, второй совершенно сознательно, видели свою жизненную задачу в борьбе и преодолении того строя идей, который гегелевская философия как итог развития европейской мысли воплотила в себе[462].

Для Кьеркегора частный мыслитель — это библейский Иов, у которого можно найти такое, что и не снилось прославленному философу и знаменитому профессору, каковым для Кьеркегора был Гегель.

От всеми прославляемого, знаменитого мыслителя, от великого ученого он пошел, и не пошел, а бросился, как к своему единственному спасителю, к «частному мыслителю», к библейскому Иову[463].

То же сделал и Достоевский, считает Шестов, утверждая, что у него и у Кьеркегора

не только идеи, но и метод разыскания истины совершенно одинаковы и в равной мере не похожи на то, что составляет содержание умозрительной философии[464].

Интерес к философии Шестова был связан у Делёза с работой над книгой «Ницше и философия» (1962), где впервые упоминается имя Достоевского в контексте подлинной «Критики чистого разума», которую «Шестову нравилось видеть в „Записках из подполья“ Достоевского»[465]. Проблему образа мысли, как начала философии, требующего устранения всех пресуппозиций, Делёз развивает в своем главном оригинальном труде «Различие и повторение», где вновь возникает оппозиция между «идиотом» Декарта и русским идиотом с отсылкой к Шестову и подпольному человеку, который

больше не узнает себя ни в субъективных допущениях естественного мышления, ни в объективных допущениях культуры своего времени и не располагает компасом, чтобы совершить круг. Он — несвоевременен, ни временной, ни вечный[466].

Далее тема Идиота Достоевского возникает в одной из лекций курса о Спинозе (2 декабря 1980), где Делёз поднимает тему идиота как человека имплицитных пресуппозиций, который ведет свою традицию из Возрождения, от Николая Кузанского, этот образ перескакивает через декартово cogito и, эмигрировав в Россию, принимает новый вид, «меняет аллюр» под воздействием православия. Делёз замечает, что, помимо Достоевского, идиот, сливаясь с образом дурака, является фундаментальной фигурой русской литературы.

Здесь также, некоторым образом, является персонаж Достоевского, которого он назвал Идиотом, он безусловно гораздо драматичнее идиота Декарта, его болезнь и так далее… Но он что-то от этого сохранил. Силу естественного разума, сведенного к себе самому. Настолько сведенного к себе самому, что этот разум болен. Но при этом он сохраняет проблески. Князь, идиот, ничего не знает. Но это человек имплицитных пресуппозиций. Он все понимает[467].

В дальнейшем, в 1983–1985 годах, Делёз развивает тему Идиота, обращаясь к кинематографу. Она фигурирует в его рассуждениях о культурализме и находит выражение как в лекциях этого периода, так и в двухтомном труде «Кино I. Образ-движение» (1983) и «Кино II. Образ-время» (1985). В понимании Делёза, культурализм соотносится с той связью, что сохраняется между философским концептом и культурой его происхождения. Русская душа — противоположность душе американской. Различие выражается в отношении к ситуации. Американская душа — это традиционный образ-действие: нужны все данные ситуации, тогда американец начинает действовать. Русский человек устроен по-другому, так же, как и японец Куросавы. Представьте себе таких людей, говорит Делёз, они, в отличие от американцев, являются метафизиками, поскольку данные определенной ситуации для них — не главное, они ищут что-то более важное и более фундаментальное:

Но что может быть важнее, глубже, чем данные ситуации? Если искать ответ в духе Достоевского, то его можно в конце концов найти, и это будет более глубокий ответ, чем данные ситуации, есть данные некоего вопроса, которые ситуация скрывает, погребает в себе. Куросава так поступает в фильме «Семь самураев». Речь о том, чтобы поставить вопрос: что должен делать самурай в наше время? Таков вопрос, находящийся за пределами данных ситуации. И в этом Куросава самый русский из всех японцев[468].

Очевидно, что, противопоставляя американский образ мысли, отличающийся известным прагматизмом, русскому образу мысли, который, с точки зрения французского философа, характеризуется метафизичностью, Делёз оперирует педагогическими, так сказать, оппозициями. Важно, однако, что персонаж Идиота в его мысли никоим образом не сводится к болезни — русский идиотизм, то есть стремление выйти за рамки конкретной ситуации, чтобы поставить отвлеченный, абстрактный вопрос, равнозначен самому действенному философизму: чтобы начать мыслить, нужно иметь способность поставить себя на одну доску с идиотом. В интервью 1983 года по поводу выхода в свет книги «Кино I. Образ-движение» Делёз объясняет появление многочисленных работ о кино тем, что оно содержит множество идей, а то, что он называет Идеей с большой буквы, это «образы, которые стимулируют мышление», и их природа варьируется в зависимости от рода искусства и его техник. В качестве примера повторения образа мысли, созданного вербальными средствами в романе, он приводит пример Куросавы в кино и вновь рассуждает о персонажах Достоевского, которые постоянно попадают в какие-то неотложные ситуации, требующие незамедлительной реакции:

И вдруг персонаж останавливается и казалось бы безрассудно теряет свое время: это потому, что он ощущает, что еще не нашел скрытой «проблемы», еще более неотложной, чем сама ситуация. Это, как если бы кто-то, за кем-то гонится бешеная собака, резко останавливался, чтобы задаться вопросом: «Но ведь есть проблема, что за проблема?» Это то, что Достоевский называет Идеей. И мы обнаруживаем, что у Куросавы есть Идеи в этом же смысле[469].

Наконец, более предметно образ Идиота Достоевского как концептуального персонажа, а также скрытая за ним проблема русского человека, как ее понимает Делёз, кристаллизуется в лекции, прочитанной во Французской национальной киношколе «La Femis» 17 марта 1987 года и опубликованной впоследствии под названием «Что такое акт творения?». Свое выступление Делёз начинает с того, как важно иметь идею для того, чтобы акт творения совершился. Идеи необходимо рассматривать как некие потенциалы, которые уже включены в тот или иной способ выражения, будь то философия, искусство или наука, и которые являются неотъемлемой частью самого этого способа выражения. Но творческий человек ничего не создает просто так, он не работает ради своего удовольствия. Он создает только то, что для него является совершенно необходимым. Есть идеи в кино, которые могут быть выражены только кинематографическим языком. Но есть и такие, которые могли бы иметь ценность и в других дисциплинах, могли бы быть прекрасно выраженными, например, в романе. Но в этом случае они изменят способ движения, сменят режим движения, «аллюр», по выражению Делёза. Если кинематографист желает экранизировать (адаптировать) какой-нибудь роман, это значит, что у него уже есть идеи, которые созвучны идеям, выраженным в этом романе. Когда речь идет о великом романе, это иной раз может стать поистине грандиозной встречей. И в качестве одного из самых прекрасных случаев такой встречи Делёз приводит пример Куросавы, который, как известно, предложил кинематографическую версию «Идиота»:

Почему он оказывается столь близок Шекспиру или Достоевскому? Почему нужен японец для того, чтобы оказаться столь близким Шекспиру или Достоевскому? Я предложу ответ, который, как я полагаю, немного касается и философии. С персонажами Достоевского происходит очень часто забавная вещь, которая объясняется одной небольшой деталью. Обыкновенно они слишком возбуждены. Какой-нибудь персонаж выходит из дома, выходит на улицу и говорит: «Таня, женщина, которую я люблю, зовет меня на помощь. Я бегу, она умрет, если я не пойду». Он спускается по лестнице и встречает друга или же видит раздавленную собаку, которая умирает, и забывает, напрочь забывает, что его ждет Таня. Он забывает. Он пускается в разговор, встречает другого товарища, идет к нему выпить чаю и вдруг снова говорит: «Меня ждет Таня, мне нужно идти». Что все это значит? У Достоевского персонажи беспрестанно захвачены каким-то неотложными делами, и когда они захвачены этими неотложными делами, каковые являются вопросами жизни и смерти, они в то же время знают, что есть еще более неотложная проблема — и они не знают, какая именно. Это их и останавливает. Все происходит так, как если бы в случае самой крайней необходимости — «Горит, мне надо уходить» — они говорили себе: «Нет, есть нечто более неотложное. И я не двинусь с места, пока не буду знать, что именно». Это — Идиот. Это формула Идиота: «Вы знаете, есть более глубокая проблема. Я не очень хорошо понимаю, что это за проблема. Но оставьте меня. Гори все синим пламенем… нужно найти эту более насущную проблему». И это Куросава узнает не от Достоевского. Персонажи Куросавы все такие. Это и есть прекрасная встреча[470].

Если, выражаясь словами Делёза, говорить о прекрасной встрече двух великих мыслителей, то есть о его собственной встрече с Достоевским, Делёзу был необходим персонаж Идиота, чтобы самому стать идиотом, то есть частным мыслителем, человеком имплицитных пресуппозиций. Эту мысль развивает в своей книге с провокативным названием «Превратиться в идиота: Политика Делёза» французский философ Ф. Манг, специалист по творчеству Делёза, утверждая, что тема «идиота» «повсеместно присутствует во всем творчестве Делёза, даже если эксплицитно она находит выражение лишь в нескольких конкретных пассажах»; более того, в одной из своих лекций в Венсенне Делёз провозгласил, что «философствовать — значит превратиться в идиота»[471].

Но что, собственно, привнес Делёз в науку о Достоевском? Если попытаться мыслить в его логике, необходимо решить вопрос, какую идею в романе, то есть в словесном творчестве как средстве выражения образа мысли, хотел воплотить автор, создавая своего заступника, своего посредника, своего концептуального персонажа Идиота в одноименном романе. Является ли князь Мышкин телесной оболочкой Идеи? Казалось бы, мы знаем ответ на этот вопрос. Достоевский сам сказал, что хочет создать образ «положительно прекрасного человека». Но князь Мышкин, самый неоднозначный персонаж в его творчестве, не дает нам однозначного ответа на этот вопрос, он словно таит в себе более глубокую проблему, которую необходимо не только вскрыть, но и развернуть в пространстве философии.

Можно сказать, используя лексику философа, что Делёз детерриториализировал Идиота как эстетическую фигуру и концептуального персонажа, вытащил его из литературы, превратив в концепт новейшей философии, он обратил литературный образ продуктивным диспозитивом для трансверсального и компаративного анализа и тем самым проблематизировал новые измерения темы. В этом отношении весьма показательными являются ряд междисциплинарных компаративных исследований начала XXI века, в которых архетипическая фигура Идиота, нашедшая воплощение в различных видах искусства, занимает центральное место в качестве фигуры сопротивления.

Важным этапом в изучении истории идиотии в ее различных проявлениях стал международный коллоквиум «Фигуры идиота» организованный в марте 2003 года компаративистами В. Морон и К. де Рибопьер в Национальной студии современных искусств Френуа, собравший представителей различных дисциплинарных областей: историков медицины, литературоведов, психоаналитиков, психиатров[472]. В книге, изданной по материалам коллоквиума, обстоятельно, с привлечением архивов, исторических документов и свидетельств, прослеживается, начиная с античности, генеалогия понятия идиотии в ее позитивной коннотации (идиот как частное лицо, несведущий человек — в противоположность мудрецу в Древней Греции) и негативной, латинской, скорее уничижительной (невежда, лишенный знания глупец, ничего не смыслящий). Отправной точкой для рефлексии авторов сборника становится XIX век, тот момент, когда понятие «идиот» потеряло позитивное значение, связанное с оригинальностью и исключительностью, превратившись в медицинский термин. Но Достоевский, написав свой роман, заложил основания для пересмотра взгляда своей эпохи на идиота: в романе идиот не столько больной, не столько ненормальный, сколько своего рода «психический реагент», вступая в контакт с которым другие люди испытывают свою человечность. Роман русского писателя готовит почву для переворота в европейской культуре: девальвация понятия уступает место ревалоризации, в силу которой идиот становится «воплощением сингулярности и оригинальности — двух характеристик, учреждающих фундаментальные ценности модерности в ХХ веке»[473]. Авангардные течения ХХ века возрождают культ идиотии, художники-модернисты отождествляют себя с идиотами: речь не о том, чтобы «быть идиотом» в глазах «нормальных», «положительно прекрасных» буржуа, занятых преуспеянием в жизни, а о том, чтобы, «идиотничая», бросить вызов эпохе.

В этом же ключе создавалось многолетнее исследование французского искусствоведа и писателя Ж.‐И. Жуанне «Идиотия. Искусство, жизнь, политика — метод», посвященного идиотии как одной из стратегий современного искусства. Автор утверждает, что решающее искусство прошлого века и идиотизм едины, что понятия «„модерный“ и „идиот“ являются синонимами»[474]. Фигура художника как идиота держится на литературном честном слове, она колеблется между моделью Достоевского и флоберовским дуэтом Бювара и Пекюше. В книге можно найти примеры творческой идиотии, более конкретно связанные с историей искусства (С. Дали).

Универсальная идея «идиота» как фигуры сопротивления вырисовывается в компаративных исследованиях В. Дезульер, посвященных этой теме[475]. Представляя Идиота Достоевского, совмещающего невинность младенца и мудрость Эдипа, как одного из главных героев культуры ХХ века, «века князя Мышкина», исследовательница предлагает некий срез «дара идиотии», который, находя выражение в различных преломлениях образа идиота, от мистических текстов IV века до современного романа и кинематографа, показывает, до какой степени то или иное представление идиотии «фатальным образом сохраняет память о духовности, укорененной в психологии и ментальной географии пространства одновременно национального и … космического»[476]. Рассматривая князя Мышкина в виде прототипа персонажей Ф. Мориака, Г. Грасса, И. Кальвино, С. Беккета, Т. Китано, У. Фолкнера, Х. Кортасара, В. Шаламова, А. Тарковского, В. Ерофеева и Л. фон Триера, исследовательница задается вопросом: какова социальная функция идиота в ХХ веке? Разумеется, ответы варьируются в зависимости от автора, исторической ситуации, конкретного произведения, но все они сходятся под знаком творения русского писателя, выступающего ниспровергателем основ, разумеется, помимо воли автора. В следующей работе «Метаморфозы идиота», рассуждая в той же логике, она подчеркивает тот факт, что

идиот — это фигура весьма востребованная в художественном творчестве после Второй мировой войны и она воплощает собой фигуру критики знания, знания, которое не могло остановить катастрофу и даже оказалось ее соучастником[477].

Эти работы, объединенные так или иначе фигурой Идиота Достоевского, ставшей эмблематичным персонажем в век, именуемым то «веком Мышкина», то «веком Жиля Делёза», свидетельствуют о том, что русский писатель выступает, по меньшей мере в созданиях своего пера, как новатор, скорее модернист, нежели консерватор, творец концептуальных персонажей — новых человеческих типов, таких как идиот, подпольный человек или двойник. Персонажи выступают заместителями или представителями автора, они показывают широту охвата мира, присущую его мысли. Словом, Идиот Достоевского никоим образом не сводится к уделу русской литературы: эта фигура мирового, планетарного масштаба.

Глава седьмая

КАПИТАЛ[478]

Не приходится сомневаться в том, что экономическая проблематика обретается в самом сердце литературного опыта Достоевского, чье творческое становление происходило в рамках широкомасштабного социально-экономического процесса, который можно в целом охарактеризовать понятием, вынесенным в название небольшой книги «Развитие капитализма в России» (1899), принадлежавшей перу В. И. Ленина, одного из самых острых аналитиков российской действительности XIX века. Нельзя, разумеется, положительно утверждать, что Достоевский и Ленин описывали одну и ту же человеческую реальность; тем не менее не приходится сомневаться, что в книге «Развитие капитализма в России» была представлена захватывающая научная картина радикальных трансформаций той самой социальной среды, в которой жил и творил русский писатель, создавая коллизии, персонажей, ситуации, которые выражали динамику капитала в его созидательном и деструктивном аспектах. Словом, если Ленин усматривал в «пролетаризации крестьянства» одну из главенствующих тенденций развития капитализма в России, то литературный опыт Достоевского выражал, среди прочих социально-психологических трансформаций русского общества, «пролетаризацию» образованной России.

Если прибегнуть к рабочей генерализации, то можно сказать, что речь идет о превращении писателя-аристократа пушкинской эпохи, остававшегося, несмотря ни на что, носителем высоких, прекраснодушных идей, в «писателя-пролетария», сознающего, что он вынужден каждодневно продавать себя, что должен работать, прежде всего, именно за деньги, каковые, как в отчаянной нехватке, так и в чаемом избытке, суть необходимое условие его профессионального существования, выступая реальным, земным эквивалентом тех высших ценностей, которые он ищет и утверждает в своих произведениях. В отличие от писателя-аристократа, искавшего себе подобного в боговдохновенном пророке, что жжет сердца людей призывом возвыситься, «писателя-пролетария» все время изводит гораздо более приземленный двойник, неразборчивый в средствах люмпен-интеллектуал, искушаемый призвать человека пасть, опуститься на дно, забиться в подполье, отойти в угол. От люмпена-интеллектуала только шаг до «писателя-нигилиста», остро сознающего, что Зло столь же человечно, как и Добро. Разумеется, в этой типологии не учитывается множество конкретных писательских позиций, которыми отличается полихромная картина русской литературы 1840–1860‐х годов, но для нас важно, что творческое сознание Достоевского не было чуждым ни одному из этих типов. Словом, когда писатель-аристократ Тургенев называл Достоевского «русским маркизом де Садом», было, наверное, в этом злоречии что-то такое, что мог уловить в образе литературного соперника-современника только такой пережиток дворянского прошлого России, каким казался современникам автор «Дыма» (1867)[479].

Таким образом, нам важно сознавать, что романы Достоевского создавались не только под знаком определенных литературных, религиозных или философских констант, но и под гнетом капитала, как в абстрактном, так и в материальном его измерениях. Итак, повторим еще раз, что наш полемический тезис заключается в том, что всякое рассмотрение литературного происхождения, или поэзиса, романов Достоевского — богословское, политологическое, филологическое или философское — не может считаться достаточным, если в нем так или иначе не учитывается такая стихия литературно-общественной жизни XIX века, как дух капитала.

Вместе с тем можно утверждать и обратное: подобно тому, как не вызывают ни тени сомнения такие подходы к изучению творчества писателя, в которых во главу угла ставится богословие, политология, филология или философия, иногда в более или менее чистом виде, чаще в смешанных вариантах, можно и должно разрабатывать такое направление литературоведческих исследований, где в центре критического рассмотрения будет собственно экономика как уклад современного хозяйства, работающий как в окружающей действительности, так и в сознании писателя. И подобно тому, как богословие, политология, филология или философия, обращенные на литературу, подразумевают так или иначе определенный метод, направленный на соответствующий предмет познания — божественное, политическое, словесное, умозрительное, в разделенности или, чаще всего, в смешении терминов, — экономика, запечатленная в литературе, требует собственной методологии, которую можно было бы обозначить, учитывая двойственность предмета познания — авторское воображение и социально-экономическая действительность, воплощенные в литературе — как литературно-экономическую антропологию[480].

Литературно-экономическую антропологию мы определяем, соединяя два разнородных подхода: с одной стороны, напомним, речь идет об аналитической антропологии литературы, как она была обоснована и представлена в трудах В. Подороги, тогда как с другой — об экономической антропологии, основные идеи которой были изложены социологом П. Бурдье в цикле лекций в Коллеж де Франс[481]. Аналитическая антропология литературы подразумевает прямое рассмотрение конструктивных сил произведения, при этом философ делает акцент на том, что фигура автора заведомо заключается в скобки:

Мы должны забыть на время, что этот роман написан «Достоевским» или «Толстым», и рассматривать «литературы» скорее как документы, архивы или коллекции, нежели как символы славы и памяти «великой русской литературы»[482].

Экономическая антропология предполагает новую постановку проблем экономики, требующей

на первом этапе заменить понятие рынка понятием поля, а на втором заменить понятие homo economicus понятием экономического агента, наделенного габитусом или предрасположенностями[483].

Оба подхода отличаются не только тем, что претендуют на радикальную трансформацию дисциплинарной парадигмы, но и ярко выраженной тенденцией к переосмыслению роли субъекта в творческом процессе: можно было бы сказать, что Подороге не по душе живой Достоевский, автор как носитель и производитель конструктивных сил произведения, отсюда отсылка к асубъективному понятию «архива»[484], тогда как Бурдье стремится ниспровергнуть фигуру homo economicus, в которой усматривает прежде всего умозрительную, сюррациональную конструкцию homo academicus: homo economicus — это своего рода суперэкономист. Иными словами, Бурдье отказывается видеть в человеке экономическом исключительно рациональную фигуру, движимую стремлением к накоплению: дух капитализма не только капитализирует, но и капитулирует, поддаваясь искушению той или иной формы траты.

Так или иначе, но капитал остается одной из движущих сила экономики, более того, капитал есть то, что соединяет экономику как данный хозяйственный уклад общества с человеком как субъектом, или действующим лицом, или духом экономической действительности. Однако дух не есть нечто бесплотное, дух есть ум, или разум, живущий жизнью тела, связанного множеством разнородных и разноплановых отношений — властных, враждебных, государственных, дружеских, культурных, профессиональных, семейных, сословных, сексуальных, религиозных, трудовых и т. п. Однако если, условно говоря, в докапиталистическую эпоху, существование человека определялось больше внешними инстанциями власти — государства, сословия, религии и т. п. — которые, разумеется, могли быть в той или иной мере интериоризированы, — то новые времена ввергли человека в стихию небывалой свободы, то есть той власти духа, что буквально свалилась на него с небес и вломилась в мозг, вылившись в то, что один из первых аналитиков неведомой прежде свободы духа назвал «разорванным сознанием».

Вспомним, что в «Феноменологии духа» (1807) истинная жизнь духа определялась в понятиях романтического трагизма:

Но не та жизнь, которая страшится смерти и только бережет себя от разрушения, а та, которая претерпевает ее и в ней сохраняется, есть жизнь духа. Он достигает своей истины, только обретая себя самого в абсолютной разорванности[485].

Гегелю и в голову не могло прийти, что жизнь духа не только может обратиться просто определенным образом мысли, складом мышления, но будет ограничена поиском экономической выгоды. Действительно, для М. Вебера дух есть не что иное, как «характерно систематическое и рациональное стремление к законной прибыли в рамках своей профессии»[486]. Согласно экономической социологии, в основе истинного духа капитализма — религиозный аскетизм и философский рационализм. Как уже указывалось, концепцию Вебера гениально дополнил Беньямин, показав во фрагменте «Капитализм как религия», что в духе капитала, несмотря на его приземленность, продолжает работать структура религиозного культа, где пересекаются понятия вины и искупления долга и жертвоприношения, сталкиваются силы созидания и разрушения, по-своему работает диалектика господина и раба[487].

Между Гегелем и Беньямином лежит девятнадцатый век — эпоха Достоевского и «Развития капитализма в России», время первых русских экономистов и первых русских террористов, «бедных людей» и «купцов-миллионщиков», инфернальных содержанок и бесов в человечьем обличье. Таким образом, следуя методу экономической антропологии литературы, мы должны сосредоточиться, с одной стороны, на генезисе человека капиталистического в фигуре писателя Достоевского, тогда как с другой — на либидинальном начале капитализма, как оно вошло в плоть и кровь персонажей, коллизий, ситуаций, из которых складывались тексты писателя. Сказанное не значит, что мы вообще не признаем за капитализмом рациональности, напротив, мы оставляем ее в ведении профессиональных экономистов, но предмет литературно-экономической антропологии — не homo economicus, но homo libidinosus, существующий и работающий в рамках литературы и экономики, в том числе литературы как экономики и экономики как литературы.

Итак, если вспомнить здесь первый вопрос филологии «Кто говорит?» и повернуть его к языку духа капитала, ответ должен быть прямым: в капитале всегда говорит «сверхчеловек». Для подтверждения этого тезиса сошлемся на признание такого выдающегося знатока принципов капитализма, как венгерский экономист Я. Корнаи. Согласно его видению мотивационного механизма капитализма, предприниматель всегда хочет власти «ради увеличения власти»: «Мы будем больше и сильнее всех!»[488]. Другими словами, уже упоминавшееся положение, что экономика в наши дни нечто большее, чем определенный уклад хозяйства, обусловлено принципиальной и чисто религиозной устремленностью капитализма к чему-то превосходящему само сущее, наличное бытие. Собственно говоря, эта трансцендентная устремленность капитализма первоклассно передается классическим понятием прибавочной стоимости, или сверхценности, являющейся в этом смысле высшим регулятивным принципом сугубо имманентной хозяйственной деятельности. Если вспомнить Беньямина, то буквально в первой фразе своего текста он схватывает функциональное подобие капитализма и религии:

В капитализме можно увидеть некую религию, что означает — капитализм в своей сущности служит для освобождения от забот, мучений, беспокойства, на которые прежде давали ответ так называемые религии[489].

* * *

С нашей точки зрения, работу логики капитала в сознании Достоевского лучше всего иллюстрирует знаменитая формула «Я литератор-пролетарий», выведенная в сердцах в письме к Н. Н. Страхову, написанном из Рима 18 сентября 1863 года[490].

Следует уточнить, что автобиографическая формула «литератор-пролетарий» представляет нам железную логику капитала в перевернутом виде: каждый капиталист, если он действительно следует логике капитала, все время рискует оказаться на дне, буквально без гроша, как описывает Достоевский свое положение в Риме в том же письме. Иными словами, дух капитала определяется не только целеустремленной волей к обогащению, то есть волей к власти, которую обеспечивает капитал, но и более или менее осознанным побуждением к трате, к потере, к разрушению богатства, вплоть до самой личности предпринимателя.

Итак, в центре нашего внимания дух капитала, как он работает в сознании и поэтике Достоевского. В этой связи можно напомнить, что в романах Достоевского дух капитала не просто витал, не просто витийствовал, что характеризует, например, едва ли не самого душного из особо духовных персонажей писателя с говорящей фамилией Смердяков, а активно животворил, как и положено от века веков истинному духу, ибо сказано: буква убивает, а дух животворит. Но писатель работает именно с буквой: именно буква, или письмо, представляет собой негативную силу литературы, когда последней достает мужества не беречь себя и не страшиться смерти, обретая истинную жизнь духа в абсолютной разорванности. В этой связи можно заметить, что если дух капитала изнутри изводил сознание писателя, то тема капитала активно заявляла себя в его текстах, не скажем, что по образу и подобию идиом Священного Писания, скорее в виде своего рода крылатых выражений, схватывающих на лету и передающих в непосредственной ясности новые скрижали повседневной библии писателя-капиталиста.

Чтобы чуть рельефнее очертить портрет Достоевского — писателя-капиталиста, напомним несколько первых вех на его литературном пути.

Как известно, приступ к большой литературе Достоевский решил сделать не только под благодатной сенью убежденности в собственном литературном даровании, но и под знаком гнетущего безденежья, отягченного постоянными долгами. В этом отношении мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что в определенный момент писательство представилось молодому инженер-поручику Петербургской Инженерной команды беспроигрышным капиталистическим начинанием, способным обеспечить его существование в исполненной соблазнами столице:

И с французского переводчик может быть с хлебом в Петербурге; да еще с каким; я на себе испытываю (перевожу Жорж Занд и беру 25 руб. ассигнациями за печатный лист)[491].

Соблазняя брата Михаила невероятными барышами, которые может доставить литературный перевод в Петербурге 40‐х годов, начинающий литератор мыслит это творческое занятие не иначе, как в виде экономического предприятия:

Паттон, я и, ежели хочешь, ты, соединяем труд, деньги и усилия для исполнения предприятия и издаем перевод к святой неделе. Предприятие держится нами в тайне…[492]

Рассуждения молодого Достоевского о литературном переводе, которые встречаются в письмах этого времени, отличаются не столько эстетической стороной (редкие оценки такого рода свидетельствуют скорее о формировании самой способности эстетического суждения), сколько разнообразными финансовыми выкладками: денежные суммы, ставки гонораров, условия контрактов с книгопродавцами, которые все сплошь «собаки». И над всей этой цифирной сценографией витает обыкновенная мечта начинающего капиталиста: преуспеть, и тогда даже о переводах можно забыть. Именно в ореоле духа капитала предстает отзыв молодого Достоевского о своем литературном дебюте, переводе романа «Евгения Гранде» Бальзака:

Я теперь без денег. Нужно тебе знать, что на праздниках я перевел «Eugenie Grandet» Бальзака (чудо, чудо!). Перевод бесподобный. — Самое крайнее мне дадут за него 350 руб. ассигнациями. Я имею ревностное желание продать его, но у будущего тысячника нет денег переписать, времени тоже. Ради ангелов небесных, пришли 35 руб. ассигнациями[493].

О переводе Достоевским романа Бальзака написано множество работ, как добротных, так и конъюнктурных, однако мало кто из исследователей обращал надлежащее внимание на то, что литературный дебют инженера-поручика Петербургской Инженерной команды явился прежде всего коммерческим начинанием, призванным обеспечить как хлеб насущный, так и жизненную независимость начинающего писателя, утверждавшегося в своем призвании.

Вместе с тем в суждении Достоевского о своем литературном почине запечатлелся ряд социально-психологических мотивов, которые отныне и впредь будут обуславливать его отношение к литературе: во-первых, безденежье образует своего рода стартовую площадку литературного начинания, некий начальный а-капитал; во-вторых, собственно трудовая повинность — государственная служба — также оказывается обстоятельством непреодолимой силы, препятствующим литературе, которая требует праздности, состояния незанятости, когда в литературное производство включается бездеятельная негативность пишущего; в-третьих, ощущение творческой удачи (ай да Достоевский!) диктует не столько романтическое воспарение «прекрасной души», сколько приземленное и просто вынужденное стремление продать подороже чудесное творение; в-четвертых, последнее почти всегда остается незавершенным, всегда только грядущей книгой, по той простой причине, что на завершение никогда не хватает ни времени, ни денег; в-пятых, это ни-ни вынуждает писателя, перебивающегося продажами творений, жить в долг, загоняя себя в порочный круг литературного производства, где нет места свободе. Именно эта поточная система капиталистической литературы обуславливает потребность вырваться из цепей производственных необходимостей и пуститься во все тяжкие — тратить и заработанное, и незаработанное. Если вспомнить, что Достоевский как в молодости, так и в зрелые годы был необычайно расположен к денежным тратам, следует полагать, что в самой структуре личности писателя капиталистическое начало конкурировало со стихийной антикапиталистической интуицией. Можно было бы даже сказать, что Достоевский-антикапиталист выдавливал из себя писателя-капиталиста, который тем не менее сохранял за собой творческую инициативу, следуя представленным выше установкам. Иными словами, уже в этой первой сцене писательского самоутверждения Достоевский предстает своего рода сюркапиталистом: страсть к капиталу, которая сказывается, в частности, в настоящем наваждении цифрами, точными финансовыми выкладками, какими-то заветными денежными суммами, призванными всенепременно обеспечить если не будущность, то насущный хлеб, уживается в нем со страстью к безудержной трате, к прожиганию жизни, к ставке на злоупотребление собой и своим состоянием. Как это ни парадоксально, но следует думать, что именно внимание к духу капитала, в смысле науки приумножения богатства, открывает Достоевскому доступ к пониманию безграничной суверенности литературы, заключающейся в возможности сделать через нее ставку на безрассудную трату, на бессмыслие как условие возможности смысла. Если вспомнить здесь концепцию общей экономики, представленную Ж. Деррида в эпохальной работе о Ж. Батае, то можно сказать, что сознание русского писателя-пролетария, принужденного работать в рамках капитализма, то есть экономики, нацеленной на производство богатства, в силу радикальной отчужденности от последнего, само собой открывается пространству экономики общей:

Общая экономика в первую очередь делает очевидным факт производства неких излишков энергии, которые по определению не могут быть использованы. Избыточная энергия может быть лишь потеряна без малейшей цели и, следовательно, без всякого смысла. Именно эта бесполезная, безумная трата и есть суверенность[494].

Дух капитала, изводя сознание Достоевского, постоянно внушая писателю законное стремление к приобретению богатства в рамках профессиональной деятельности, заставляя автора строить разнообразные экономические прожекты, связанные с собственной литературой, все время сводился на нет духом антикапитализма, обусловленным через наваждение траты архаичной стихией жертвоприношения. Безрассудное отношение к деньгам, которое отличает как писателя-Достоевского, так и ключевых его персонажей, не сводится ни к романтическому аристократизму, ни к позитивистскому патологизму: в нем говорит архаичная религиозная структура, где накопление компенсируется тратой, смысл — бессмыслием, унижение — вознесением.

В сущности это амбивалентное отношение к литературе — как экономическому предприятию и утверждению самовластия автора — сказалось в следующем этапном эпизоде писательского пути Достоевского. Речь идет об эпистолярной пикировке начинающего литератора с П. А. Карепиным, мужем сестры Варвары, который после смерти родителей малолетних Достоевских был назначен опекуном осиротевшего семейства. Надворный советник (подполковник), необыкновенно предприимчивый государственный чиновник, служивший по двум ведомствам сразу, входивший в состав разнообразных попечительских советов, он был к тому же главноуправляющим всех имений князей Голицыных, получая от этой частной службы свой самый большой доход. В глазах ближайшего окружения Карепин оставался добропорядочным, чистосердечным человеком, подходившим к обязанностям опекуна с той же основательностью и с той же ответственностью, с которыми, по-видимому, исполнял и прочие свои обязанности, отчего и пользовался репутацией «евангельски доброго человека». Во всех подробностях взаимоотношения молодого Достоевского и Карепина освещены в замечательном предисловии К. А. Баршта к републикации письма П. А. Карепина к Ф. М. Достоевскому от 5 сентября 1844 года, где воссоздан этот первый акт публичного самоутверждения Достоевского в литературном призвании[495]. В контексте нашей темы важно лишь сделать акцент на том, что выбор в пользу литературы, который отстаивает начинающий писатель перед лицом увещеваний многомудрого опекуна, пытающегося удержать воспитанника на проторенной стезе офицерской службы, вновь оказывается связанным с нехваткой денег, а главное — со стремлением начинающего писателя порвать с трудовой повинностью и добиться права на праздность, на это состояние безработной негативности, исходя из которого он предпринимает свое литературное творение. Сам Достоевский определяет это состояние через скорее романтическое выражение «адские обстоятельства», мотивируя свое решение в письме к брату от 30 сентября 1844 года, без лишних околичностей, надуманных причин и слишком литературного драматизма, которыми изобилуют письма к Карепину:

Подал я в отставку, оттого что подал, то есть, клянусь тебе, не мог служить более. Жизни не рад, как отнимают лучшее время даром. Дело в том, наконец, что я никогда не хотел служить долго, следовательно, зачем терять лучшие годы? А наконец главное: меня хотели командировать — ну, скажи, пожалуйста, чтобы я стал делать без Петербурга?[496]

«Подал я в отставку, оттого что подал»: объяснение, которое приводит начинающий литератор, находится на грани рациональности и каприза, то есть утверждения безрассудного своеволия, что обретается исключительно в стихии времени, которое не следует терять даром — то есть тратить на прилично оплачиваемую службу. Литература требует времени, всего времени, только в такой ситуации, когда литература располагает всем временем писателя, она обращается ставкой, преобразуя последнего в игрока, который рискует всем — временем — чтобы выиграть время, то есть деньги. Литература, подобно капиталу, связана с риском. Молодой Достоевский делает выбор в пользу риска, вырывая себя с корнями из более или менее твердой почвы того присутственного поприща, где оставляет подвизаться на тридцать лет Макара Девушкина в романе «Бедные люди», который он начинает сочинять в ходе споров с Карепиным. Как точно подмечает К. А. Баршт:

Эти тридцать лет службы (наиболее распространенный по разным ведомствам срок выхода на пенсию государственных служащих) погубили жизнь Макара Девушкина, человека с большим литературным талантом, растоптанным многолетним переписыванием бумаг[497].

Давая своему персонажу имя Девушкин, Достоевский утверждает себя в стихии действительно мужественного, рискованного выбора, подразумевающего прежде всего неприятие опеки другого мужчины, если не отца, то его заместителя, которым выступает Карепин, но и опеки всякого рода начальства, от которого будет зависеть карьера молодого офицера Чертежной команды, не имеющего ни связей, ни состояния. Этот выбор подразумевал также стихию абсолютного одиночества, хотя бы даже с репутацией «мота, забулдыги, лентяя».

Теперь я отделен от вас от всех, — пишет он брату, — со стороны всего общего; остались те путы, которые покрепче всего, что ни есть на свете, и движимого, и недвижимого. А что я ни делаю из своей судьбы — какое кому дело? Я даже считаю благородным этот риск, этот неблагоразумный риск перемены состояния, риск целой жизни — на шаткую надежду[498].

Вместе с тем выбор в пользу литературы, каковая, судя по всему, и заключает в себе «путы, которые покрепче всего», ни на миг не утрачивает связи со ставкой на приобретение очередного стартового капитала, с шаткой надеждой продать только еще грядущее творение:

У меня есть надежда. Я кончаю роман в объеме «Eugenie Grandet». Роман довольно оригинальный. Я его уже переписываю, к 14‐му я наверно уже и ответ получу за него. Отдам в «Отечественные записки». (Я моей работой доволен.) Получу, может быть, рублей 400 […] Я чрезвычайно доволен романом моим. Не нарадуюсь. С него-то деньги наверно получу[499].

До завершения «Бедных людей» остается еще несколько месяцев, Достоевский, подобно своему персонажу, разрывается между пустопорожним переписыванием, уничтожающим творческое призвание, и творением с сознанием силы литературы, способной переменить казалось бы неодолимую участь — остаться «маленьким человеком». Об автобиографичности образа Девушкина написано много, наиболее убедительно в работах К. А. Баршта[500]. Тем не менее приходится заметить, что литературоведы не всегда обращают должное внимание на то обстоятельство, что автор, в отличие от своего персонажа, не мог позволить себе быть бессребреником. Молодой Достоевский движим идеей если не разбогатеть, то хотя бы встать на ноги посредством литературы. В отличие от Девушкина, влачившего жалкое существование в присутствии, для Достоевского, в совершенном согласии с формулой Вебера, «характерно систематическое и рациональное стремление к законной прибыли в рамках своей профессии». Вместе с тем, если жалкий переписчик остается альтер эго автора в смысле рабского подчинения диктату капитала, то Карепин, чертами которого Достоевский наделяет помещика Быкова в «Бедных людях»[501], воплощавшего позитивную мораль эпохи капитализма («романы губят молодых девушек, […] книги только нравственность портят»), предстает в сознании начинающего писателя носителем тех незыблемых ценностей, против которых он направляет антикапиталистическую негативность своей литературы: «Карепин водку пьет, чин имеет и в бога верит»[502]. Благоприобретенной, твердой вере предприимчивого капиталиста, совмещающего чиновную службу государству с ревностным служением мамоне, начинающий писатель противопоставляет веру как вызов, как мучение и провокацию, исповедание которой он доверяет литературе.

Очевидно, что молодому Достоевскому так и не удалось преуспеть в реализации капиталистической идеи в рамках литературного поля России середины 1840‐х годов: слишком мало у него было навыков — «габитусов», сказали бы современные социологи — общения с издателями, слишком непомерными были амбиции начинающего литератора, не говоря уже о нехватке или даже отсутствии систематического рационализма в стремлении к прибыли. Но он вполне верно и довольно рано осознал то, что такой опытный игрок литературного поля, как С. П. Шевырев, выражал без всякого упования на высокодуховное призвание литературы: «Торговля теперь управляет нашей словесностью, и все подчинились ее расчетам»[503]. Разумеется, отношения молодого Достоевского с петербургскими издателями 1840‐х годов — отдельная и большая тема, которая, впрочем, неоднократно затрагивалась литературоведами. В этой работе нам хотелось лишь попытаться перевернуть перспективу и увидеть там, где история литературы обычно ищет столкновений амбиций, идей, страстей, почву реальных экономических условий существования словесности, и в частности писателя Достоевского. В знаменитом письме от 1 февраля 1849, адресованном А. А. Краевскому, одному из самых предприимчивых издателей России своего времени, которого «бедные люди» из числа русских литераторов 1840‐х годов почитали за Павла Ивановича Чичикова от российской словесности, Достоевский вывел своего рода закон собственного литературного труда. Этому закону ему далеко не всегда удавалось следовать как в прошлом, так и в будущем, но само сознание необходимости закона стало первым итогом в постижении писателем духа капитала:

…Если есть во мне талант действительно, то уж нужно им заняться серьезно, не рисковать с ним, отделывать произведения, а не ожесточать против себя своей совести и мучаться раскаянием и, наконец, щадить свое имя, то есть единственный капитал, который есть у меня[504].

Глава восьмая

НИГИЛИЗМ

В 2008 году во Франции вышла в свет необычная книга, озаглавленная следующим образом: «Скрытая история нигилизма: Якоби, Достоевский, Хайдеггер, Ницше»[505]. Бросается в глаза явная несообразность подзаголовка: если присутствие Якоби перед Достоевским можно объяснить хронологически, то имя Хайдеггера перед именем Ницше явно сбивает с толку. Недоумение возрастает после ознакомления с содержанием: в книге выделены «Пролог», «Партитура 1», «Партитура 2» и «Эпилог». Книга написана в соавторстве: «Пролог» и «Партитура 2» принадлежат перу Жана-Пьера Фая, «Эпилог» и «Партитура 1» подписаны Мишель Коэн-Алими.

Несколько слов об авторах этой книги. В отличие от Мишель Коэн-Алими, которая является скорее типичным университетским философом, специализирующимся на истории немецкой мысли, Жан-Пьер Фай представляет настоящую легенду французской интеллектуальной культуры[506]: поэт, романист, философ, лингвист, публицист, переводчик, издатель, он был связан с целом рядом крупнейших творческих начинаний второй половины XX столетия. Один из самых видных представителей литературного, политического и философского авангарда 1960–1970‐х годов, Фай завоевал себе довольно прочную интеллектуальную репутацию, обусловленную не только многочисленными литературными, научными и философскими публикациями, но и громкими скандалами, вошедшими в анналы французской интеллектуальной истории.

Действительно, вступив на интеллектуальную сцену в середине 1960-годов как один из самых активных сотрудников журнала «Tel Quel», Фай в скором времени порвал с Ф. Соллерсом, обвинив последнего в поддержке «диктатуры структурализма». В результате этого разрыва появился журнал «Change», который был основан Фаем в 1968 году и более чем на два десятилетия стал живой научной лабораторией по исследованию связей мышления, языка, литературы, перевода с политикой, девиз издания: «Язык, изменяясь, меняет вещи»[507]. Активно пропагандируя во Франции наследие русского авангарда и русского формализма, журнал «Change» способствовал распространению во Франции языковедческих и политических идей Аврама Ноама Хомского и может рассматриваться как один из первоисточников новейшей политической лингвистики. Книга самого Фая «Тоталитарные языки» (1972, второе дополненное издание вышло в свет в 2004) считается едва ли не самым авторитетным во Франции исследованием в области изучения языка Третьего рейха.

Помимо деятельности на посту главного редактора журнала «Change» Фай прославился как один из организаторов французского «Союза писателей», который был создан в 1968 году как площадка поддержки чехословацких интеллектуалов — участников Пражской весны[508], а со временем превратился в Центр исследований смысла литературы в кризисном мире, с 2000 года Фай является президентом этого существующего до сих пор писательского объединения.

Наверное, самый громкий скандал, связанный с именем Фая, в новейшей интеллектуальной истории Франции был вызван его «Письмом о Деррида», опубликованном в 2013 году в ознаменование 30-летнего юбилея Международного философского коллегиума. В своем памфлете мыслитель, стоявший у истоков создания этой уникальной философской институции, получившей широкое международное признание, обвинял бывшего единомышленника в том, что благодаря его трудам Международный философский коллегиум превратился в машину пропаганды нацистской философии Хайдеггера. Письмо вызвало резкую отповедь со стороны виднейших философов Франции, чья критика, впрочем, касалась скорее деталей аргументации памфлетиста, нежели сути проблемы[509]. Сам Фай задолго до появления «Черных тетрадей» разоблачал связи философии Хайдеггера с идеологией национал-социализма и антисемитизмом («Ловушка. Хайдеггеровская философия и нацизм», 1994).

Собственно философские труды Жана-Пьера Фая отмечены печатью поэтического дара, пронизаны острым ощущением власти языка над мышлением и неизменно дышат жарким полемическим духом, что в совокупности создает своеобразный эффект остранения или даже отстранения, удаления его письма от университетской, или академической, манеры философствования.

Возвращаясь к самой книге, заметим также, что если имя Достоевского присутствует в подзаголовке, то в содержании оно пропадает, зато в нем появляется целый ряд других имен собственных, которые по меньшей мере на уровне содержания несколько скрывают русскую тему, заявленную в названии. Тем не менее глава «Отрицание из подполья», посвященная проблематике русского нигилизма, заключает в себе довольно примечательную концепцию русского нигилизма с разбором трудов и дней таких деятелей русской литературы и русского революционного движения, как М. А. Бакунин, Ф. М. Достоевский, С. Г. Нечаев, И. С. Тургенев, Н. Г. Чернышевский. Существенным дополнением этого разбора следует считать анализ рецепции творчества Достоевского и исканий русских нигилистов в философии Ницше.

Прежде чем приступить к разбору концепции этой работы, добавим несколько слов в отношении композиции. Как уже говорилось, книга разбита на две «партитуры», внутри которых в свою очередь выделен ряд «эпизодов». При этом авторы выбирают для обозначения этой минимальной формы научного повествования довольно необычное слово «sequence». Это слово, с одной стороны, может отсылать к понятию «эпизод», как оно фигурирует в «Морфологии волшебной сказки» В. Проппа, где это понятие обозначает комбинацию трех по меньшей мере функций, или повествовательных единиц, которые русский исследователь называл «ходами». С другой стороны, лексема «sequence» может соотноситься с понятием «секвенции», которое обозначает либо разновидность средневековых католических песнопений, либо повторение небольшого мотива на различных ступенях восходящей или нисходящей гаммы. Учитывая внимание Фая к русским формалистам, отдельные тексты которых увидели свет на французском языке именно на страницах журнала «Change», нельзя исключить того, что использование это слова было своего рода данью автора его структуралистскому прошлому, впрочем, не очень продолжительному. Вместе с тем невозможно не заметить, что понятие «секвенции» больше соответствует понятию «партитуры», использованному авторами для обозначения двух частей сочинения: речь идет, разумеется, не столько о музыкальности как таковой, сколько о перекрестном значении повторяемости и последовательности — словом, определенного рода поэтичности текста. Это замечание поэтологического характера отнюдь не умаляет философской концепции работы «Скрытая история нигилизма»; напротив, оно призвано прояснить едва ли не главный повествовательный прием, который используют авторы в своей работе с текстами: речь идет об анализе постоянно возникающих повторов тех иных мотивов в употреблении понятия «нигилизма» у избранного круга авторов: Якоби, Достоевского, Хайдеггера, Ницше.

Наряду с этим приемом, к которому охотно прибегают авторы в ходе рассуждений, методология работы открыто соотносится с понятием археологии, введенным в гуманитарные науки М. Фуко: для них важно обнаружить, каким образом понятие «нигилизма», увидевшее свет в недрах философии классического немецкого идеализма, проникло в русскую литературу начала — середины XIX века, где в определенный момент неразличимо слилось с понятием революционного терроризма и откуда триумфально вернулось — через французскую культуру — в немецкую философскую традицию, сначала в трагическом творчестве позднего Ф. Ницше, а через него перешло в философию М. Хайдеггера, в историко-культурном контексте которой космополитичный, транснациональный по сути нигилизм парадоксальным образом оказался на грани смешения с национал-социализмом.

Собственно главная идея этой книги предстает именно в виде такого парадокса, по пунктам изложенного Фаем в «Прологе»:

В 1878 году Достоевский в одном из писем к Победоносцеву замечает: «За нигилистами стоят евреи».

В 60-годы (XX века. — С. Ф.) мы встречаемся с определением Лео Штрауса: «Нацизм является самой известной формой нигилизма».

То, что высказывания несовместимы, предоставляет нам хотя бы одну, так сказать, «истину»: истину невозможности их совмещения.

Между этими высказываниями в 1939 году возникает книга Германа Раушнинга, чьи диалоги с Гитлером — имеется в виду книга «Гитлер мне сказал» — радикально изменили автора, а ведь он вступил в нацизм через врата Сената вольного города Данцига, младо-консервативным президентом которого он был, они изменили его через страх, вписанный в него этими диалогами. В этой второй книге, озаглавленной «Революция нигилизма», он рисует свой собственный маршрут, свое вступление и выход через врата Третьего Рейха: тем самым он вводит нигилизм в орбиту нацизма, сближая его к тому же с движением, которое называется тогда «национал-большевизмом», туманное созвездие с довольно расплывчатыми контурами — от крайне правых до крайне левых — во главе которого выступает Эрнст Юнгер и его тогдашний двойник Эрнст Никиш[510].

Мы приводим эту длинную цитату не только для того, чтобы дать представление о задаче, которую поставили перед собой авторы — проследить за историческими трансформациями нигилизма, но и для того, чтобы обнаружить некоторую несообразность метода рассуждения, которому они следуют, самому предмету исследования. Действительно, если принять, что трансформации понятия нигилизм фиксируются прежде всего текстами, за которыми стоят конкретные авторы с определенными биографическими, историческими, политическими и прочими контекстами, то трудно согласиться с философскими толкованиями, в которых игнорируется филологическая сторона рассматриваемого письменного источника, то есть трудно принять такие интерпретации, в которых отсутствует именно напряженное внимание к условиям рождения, становления и бытования слова в конкретном языке, к чему, собственно говоря, сводится главный недостаток этой «Скрытой истории нигилизма». Авторы не только слабо владеют русскими контекстами «нигилизма», но и не сильны в немецких контекстах, что обнаруживается уже в приведенной цитате, где ставка на эффектный парадокс обессмысливается двумя по меньшей мере историческими несообразностями. Во-первых, книга «Революция нигилизма» вышла раньше, чем пресловутые «Разговоры с Гитлером», так что трудно принять спорное положение, что беседы с фюрером как-то изменили автора, подтолкнув его ко «второй книге». Во-вторых, сами «Разговоры с Гитлером» представляют собой историческую фальшивку, состряпанную автором в смутных контекстах бегства из Третьего рейха и эмигрантских злоключений. Таким образом, выдернутая из контекста фраза Достоевского о том, что за нигилистами стоят евреи, оборачивается даже не парадоксом, а кричащей нелепицей: призванная, по всей видимости, обнаружить некую гипотетическую преемственность, или аналогичность, между антисемитизмом русского писателя и антисемитизмом немецкого национал-социализма, она сама по себе ставит вопрос о возможности такого отождествления, вследствие которого русский нигилизм, движимый среди прочего вывернутым наизнанку иудаизмом, можно было бы воспринимать как предвосхищение окончательного решения, созревшего в недрах немецкого национал-социалистического движения. Уточним, что Фай выступает против такого отождествления, к которому склонны некоторые из его оппонентов, списывающих на абстрактно понятый нигилизм моральную и политическую ответственность конкретных философов, в частности Хайдеггера.

Нельзя сказать, что такого рода противоречия полностью дискредитируют эту книгу; тем не менее их наличие заставляет нас более внимательно относиться не только к самому методу рассуждения авторов, но и к отдельным их суждениям, зачастую построенным на невнимании к первоисточникам и историческим условиям их появления на свет. Если вернуться к броской фразе о евреях и нигилистах, то ни в одном из писем Достоевского к Победоносцеву ее в таком виде просто нет: заостряя до предела проблему нигилизма, выдергивая отдельные суждения тех или иных русских писателей, в том числе Достоевского, из конкретных контекстов, заимствуя их, как правило, из вторых рук, авторы «Скрытой истории нигилизма» не утруждают себя доскональным разбором «еврейского вопроса» в творчестве Достоевского, который при всей его значимости столь же существенен для творчества русского писателя, как «польский», «французский» или «сербский» вопросы[511].

Вместе с тем необходимо здесь же сказать, что одно из главных достоинств этой работы определяется стремлением авторов построить реальную генеалогию понятия «нигилизм», проследив за его превращениями сначала в немецкой классической философии, затем в русской литературе и публицистике 1860‐х годов, главным образом в связи с его концептуализацией в романе «Отцы и дети», откуда, как уже было сказано, нигилизм переходит во французскую культуру, болезненно реагирующую на него в тяготении связать нигилистическое умонастроение с понятием декаданса: именно в этой связке темы декаданса с проблематикой нигилизма последний прорабатывается в позднем творчестве Ницше, воспринимавшего себя наполовину декадентом, наполовину нигилистом. Собственно, в толкованиях философии Ницше, представленных Хайдеггером в самые трагические годы существования Третьего рейха, предпринимается попытка очистить нигилизм от болезненного оттенка декаданса, противопоставив последнему здоровую волю немецкого народа к чаемому единству.

* * *

Если рассматривать труд Фая и Коэн-Алими в историко-философском аспекте, то следует подчеркнуть, что он начинается с постановки двух основных задач: определения исторического периода, в который понятие «нигилизм» впервые возникает в поле философии, а также выявления способа, каким оно «разворачивается» в политическом, литературном и философском дискурсах на протяжении трех столетий.

Основным препятствием на пути к построению «генеалогии» нигилизма является, по признанию самих авторов, невозможность «схватить» понятие, пребывающее в процессе непрерывного становления, которое обусловлено не только сменой типов дискурса, но и его связью с конкретными политическими практиками. В целях обнаружения механизма, призванного обеспечить непрерывность нарратива, авторы предпринимают небезынтересную попытку обнаружить инстанцию, аналогичную трансцендентальному единству апперцепции И. Канта.

Понятие «нигилизм» проникло в философский язык в период Великой французской революции и связано с именем А. Клоотса. Согласно Клоотсу, Республика прав человека не может быть ни деистской, ни атеистической, она является нигилистической и содержит в себе отрицание всякой, даже негативной связи с богом (théos). Нигилизм, таким образом, интерпретируется им как радикальная позиция, направленная на полное уничтожение религиозного культа.

Коэн-Алими подчеркивает, что такого рода дефиниция, данная через отрицание — «ни деизм, ни атеизм», — с неизбежностью отсылает к тому, что она отрицает, не исчерпывая при этом природы самого нигилизма. Следовательно, мы оказываемся перед лицом предельной абстракции, обреченной на постоянную трансформацию и наращивание смыслов.

Следующий ключевой этап формирования понятия «нигилизм» связывается авторами с философией религии Ф. Г. Якоби. Выступив с критикой рационализма, обнаружившего свое бессилие в невозможности доказать бытие Бога, Якоби противопоставил дискурсивному способу познания реальности интуитивное. При этом критика интеллектуальной традиции Просвещения осуществляется им в пространстве художественного произведения. В романе «Вольдемар» Якоби, продолжая начатый им критический анализ рационализма, демонстрирует, что жизнь не подчиняется описанию рассудочными категориями. По этой причине всякая философия, поднимающаяся в постоянно прогрессирующей рефлексии над чувственно воспринимаемым к сверхчувственному и бесконечному, обречена потеряться в абсолютном Ничто.

В одной из работ Канта докритического периода «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога» Якоби обнаруживает идею, согласно которой существование должно быть понято как абсолютное полагание вещи, а значит, не может рассматриваться в качестве предиката в привычном его понимании:

Существование есть абсолютное полагание вещи, и этим оно отличается от любого другого предиката, который, как таковой, всегда полагают в отношении какой-то другой вещи. Понятие полагания совершенно простое, оно тождественно с понятием о бытии вообще[512].

По мысли Коэн-Алими, принципиально важным является то, что эта идея развивается мыслителем в рамках не-философского (non-philosophique[513]) дискурса. Его интерпретация существования как допредикативного в данном случае располагается вне поля философии, оспаривая тем самым ее право на познание жизни и Абсолюта.

Дальнейшее развитие темы нигилизма Якоби рассматривается авторами труда через его полемику с представителями классической немецкой философии. Так, учение Канта, ведущее к нигилизму с всеразрушающей силой, в его представлении утверждает бессилие разума и буквально уничтожает одну за другой способности субъекта. Опирающееся одновременно на чувственность и рассудок познание оказывается бессильным как перед непосредственно данным эмпирическим порядком вещей, так и перед бесконечным. Для Якоби, у которого, по словам Гегеля, бесконечное предстает «аффицированным субъективностью, как инстинкт, побуждение (Trieb), индивидуальность»[514], вера в кантианской философии является пустой, формальной и абстрактной.

Якоби также употребляет понятие «нигилизм» для характеристики «Наукоучения» И. Г. Фихте. Он полагает, что выстраиваемая Фихте конструкция абсолютного «Я» представляет собой не что иное, как результат абстрагирования «Я» эмпирического, которое в очередной раз приводит к растворению в Ничто. Подобная мыслительная конструкция не может служить инструментом познания истины, поскольку всякое подлинное знание имеет своим источником лишь откровение и веру в живого Бога.

Таким образом, в лоне антипросветительской мысли формируется новое понимание нигилизма. Спинозизм, представленный Якоби в качестве квинтэссенции рационализма, также выступает, согласно Коэн-Алими, скрытым синонимом скептицизма, атеизма, субъективного идеализма и в конечном счете отождествляется с процедурой «ничтожения», с Ничто (néant)[515]. Понятие, впервые употребленное Клоотсом для описания торжества разума через процедуру выстраивания ассоциативного ряда, теряет первоначальные коннотации и служит средством обличения рассудочного способа познания реальности. Означаемое опустошается в процессе тотальной синонимизации. По мысли авторов «Скрытой истории…», такого рода ассоциативный механизм позволяет обнаружить особую «логику аффинитивности» как возможности связи многообразного в едином акте «схватывания», что позволяет провести первую параллель с «Критикой чистого разума» И. Канта.

В России XIX века нигилизм принимает форму открытых политических акций. Теоретические положения, непосредственно сопрягаясь с революционной практикой, постепенно приводят к отождествлению рассматриваемого понятия с террором. Так, М. А. Бакунин последовательно обращает гегельянскую философию в инструмент политической борьбы, направленной на сиюминутное и всеобщее разрушение.

Интерпретация нигилизма Бакуниным, делающая ставку на его деструктивный потенциал, странным образом возвращает нас к фигуре Клоотса. Бакунин есть «топологическое расширение фигуры Клоотса»[516], считает Коэн-Алими. Оба понимают нигилизм как инструмент активного преобразования действительности и провозглашают безотлагательность конкретных практических действий, будь то устранение религиозного культа или же воплощение в жизнь идеалов революции. Диспозитив Клоотс/Бакунин задает тотальную политизацию философии, игнорируя при этом ее медитативный аспект и оставляя в стороне идею о поступательном характере исторического процесса. По этой причине нигилизм вновь оказывается «по ту сторону» философского дискурса и представляет собой «антифилософему» par excellence[517].

Параллельно со становлением нигилизма в качестве политической программы наблюдается дальнейшая его трансформация в литературном дискурсе. Произведения Достоевского выступают в «Скрытой истории…» в качестве «экспериментальной площадки», на которой разыгрывается метафизическая трагедия нигилизма. Он «вживляет» в тело нигилизма его собственный язык[518] с целью разоблачения стоящей за ним философской традиции. Вопрошание о судьбе нигилистов прослеживается во всех романах писателя: слепой разум, воплощенный в образе Раскольникова, ведет на каторгу, где вместо диалектики наступает жизнь[519]. Философия с неизбежностью становится «каторжной философией». Такова подлинная трагедия нигилизма. Без Бога, без Абсолюта свобода воли обречена на саморазрушение. Фай и Коэн-Алими полагают, что произведения Достоевского выступают своего рода «антидотом» философии, «обособившей» умы молодого поколения.

Ни политический, ни литературный дискурс в данном случае не обладают автономностью, но постоянно преломляются друг в друге. Иначе говоря, речь идет о «серийном сосуществовании способов рассказа»[520], различных модусов сказывания. Второй диспозитив Достоевский/Якоби задает критическое осмысление философии в литературном дискурсе. Оба заставляют разум, отрезанный от веры, проживать свою судьбу «до конца», обнажая тем самым природу философии, лишенной непосредственности восприятия и преграждающей путь к чуду и спасению. В этом смысле рассматриваемый диспозитив представляет собой подрыв «изнутри» философского дискурса.

В учении Ницше понятие нигилизма вновь возвращается в лоно философии. Известно, что Ницше был знаком с трудами Достоевского, Тургенева, Чернышевского, а также Гейне, высказавшего мысль о связи переворота, произведенного немецкой классической философией, и последовавшего за ним революционного террора. Коэн-Алими отмечает близость психологического и метафизического аспектов трактовок нигилизма Достоевским и Ницше, которые вместе с тем радикально отличаются путями выхода из него. Как и Достоевский, немецкий философ доводит нигилизм до «предела». Однако процедура его «обезвреживания» на этот раз реализуется посредством «переоценки всех ценностей».

Нигилизм понимается Ницше как психологическое состояние, вызванное «осознанием долгого расточения сил, мукой „тщетности“»[521], пониманием невозможности искомого нравственного канона и миропорядка, а также отсутствием во всем совершающемся некоего организующего целого. Наличие последнего гарантирует индивиду чувство причастности к действующему через него «бесконечно ценному целому»[522] и тем самым утверждение собственной ценности. К этим двум положениям мыслитель добавляет третье: признание метафизического, потустороннего мира созданным исключительно из психологических потребностей и запрет на веру в этот «истинный» мир.

«Смерть Бога» и есть опустошение истинного потустороннего мира, которое приводит к утрате ориентиров и целей. Тем не менее нигилизм не устраняет ценность как таковую, но выражает ее в «отвращении» и «ничто» как самой крайней его форме[523]. Поэтому способ преодоления его состоит в переоценке самого понимания ценности, созидании ценности «посюстороннего», «возвращении земле ее цели».

Философией Ницше открывается новая страница в истории нигилизма. Он уже не может быть сведен к политическим дебатам или редуцирован к литературному концепту. Развертки нигилизма, заданные двумя диспозитивами и пересечением двух режимов дискурса, претерпевают радикальные изменения в его философии. По мысли Коэн-Алими, Ницше формирует новую «эпистему»: нигилизм наделяется здесь психологическими характеристиками и предстает как диагноз, поставленный философом всей западноевропейской мысли.

Вышеописанные рассуждения продолжает в Партитуре 2 «Скрытой истории…», бóльшая часть которой посвящена рецепции ницшеанской философии Хайдеггером, и в частности его интерпретации падения космологических ценностей.

Нигилизм понимается Хайдеггером как «исторический процесс, в ходе которого „сверхчувственное“ в его господствующей высоте становится шатким и ничтожным, так что само сущее теряет ценность и смысл»[524]. В силу этого он есть «сама история сущего»[525]. Конец метафизики, выраженный формулой «Бог умер», не равен, однако, концу истории. Этот этап Хайдеггер именует «классическим нигилизмом», основанным на принципе «переоценки всех ценностей», которым, как он утверждает, Ницше обозначил собственную «метафизическую позицию внутри истории западной метафизики»[526].

«Психология» Ницше как вопрошание о психическом, «живом», детерминирует становление в смысле «воли к власти». Воля, по Хайдеггеру, есть «основная черта всего сущего»[527], истиной о котором является метафизика, поэтому «психологию» Ницше он представляет равнозначной метафизике:

Метафизику Ницше и тем самым сущностное основание «классического нигилизма» можно теперь яснее очертить как метафизику безусловной субъективности воли к власти[528].

Атрибуцию вышеописанной позиции Ницше Фай расценивает как «фальсификацию». В подтверждение своих доводов автор приводит следующие фрагменты из «Воли к власти»:

Но как только человек распознает, что этот новый мир создан им только из психологических потребностей и что он на это не имел решительно никакого права, возникает последняя форма нигилизма, заключающая в себе неверие в метафизический мир, — запрещающая себе веру в истинный мир[529].

Мораль ограждала неудачников, обездоленных от нигилизма, приписывая каждому бесконечную ценность, метафизическую ценность, и указуя им место в порядке, не совпадающем ни с мирской властью, ни с иерархией рангов, — она учила подчинению, смирению и т. д. Если предположить, что вера в эту мораль погибнет, то неудачники утратят свое утешение — и погибнут тоже[530].

Тем самым Фай демонстрирует, что метафизика и нигилизм находятся здесь в отношениях радикальной оппозиции, и это полностью опровергает хайдеггеровскую интерпретацию, которая понимается исследователем как «контрвысказывание».

Причины искажения ницшеанской философии автор усматривает исключительно в историко-политическом контексте Третьего рейха. Известно, что национал-социалистический философ Эрнст Крик указал на то, что концепция Хайдеггера, принесшая Миф в жертву Логосу, способствовала разложению немецкого народа и представляла собой метафизический нигилизм, который, как считал Крик, охватывал всю историю европейской философской традиции, от Парменида до Гегеля и Хайдеггера. Завершение периода ошибок и заблуждений связывалось им с торжественной победой Мифа над Логосом.

В данном случае, как отмечает Фай, снова запускается «логика аффинитивности», создающая на этот раз связку нигилизм — логоцентризм — метафизика. Приведенные исследователем восемнадцать «произвольных» дефиниций Хайдеггера, устанавливающих отношения «псевдоэквивалетности»[531] метафизики и нигилизма в ницшеанской философии, следуют по траектории, некогда заданной неудачной «импровизацией» Крика, и представляют собой политический расчет, уловку, которая приводит к фальсификации философии через произвольное установление тождественности.

Нигилизм, как мы могли убедиться, является понятием, обладающим чрезвычайной гибкостью и открытым для процедуры интерпретации и реинтерпретации. Он бесконечно приближается к деизму, атеизму, социализму, метафизике, но никогда полностью не совпадает с ними. При этом каждая новая его модификация заставляет актуализироваться серию ранее заложенных в него смыслов.

Чтобы не допустить путаницу в намеченных «траекториях» становления понятия «нигилизм», Фай и Коэн-Алими предпринимают попытку обнаружить логику этих модификаций, позволяющую выявить в «хаосе» высказываний и контрвысказываний некую инстанцию, которая гарантирует непрерывность нарратива. Такого рода инстанция должна выполнять функцию, аналогичную трансцендентальному единству апперцепции Канта, иначе говоря, сопровождать каждую из приводимых ими исторических «разверток» понятия «нигилизм». Если «Критика чистого разума» ставит вопрос о границах и условиях познавательных способностей субъекта, то «Критика нарративного разума» — об условиях возможности такого «рассказа».

Синтез и удерживание многообразных аналогий и ассоциаций, связанных с целой серией имен собственных, осуществляет память. Подобно единству апперцепции Канта, объединяющему «все данное в созерцании многообразное»[532] в понятие об объекте и выступающему темпоральной характеристикой Я-субъекта, память обеспечивает связность во времени многочисленных экспликаций. Именно она формирует, по словам П. Рикёра, «внутреннее усмотрение» и фундирует нарратив:

Воспоминания (во множественном числе) и память (в единственном числе), прерывность и непрерывность связываются друг с другом главным образом в рассказе[533].

Таким образом, память в «Скрытой истории нигилизма…» предстает инстанцией, гарантирующей сосуществование экспликаций и возможность восходить от настоящего к прошлому, «пробегать время»[534] и актуализировать ранее заложенные смыслы. Говоря же о так называемом нарративном разуме, Фай имеет в виду, что через серию подобных экспликаций философия проговаривает саму себя, рассказывает историю понятия, которая и есть ее собственная история.

Глава девятая

НОЧНОЙ ДОЗОР

В период 1870–1930‐х годов сравнение творчества Достоевского с живописной манерой Рембрандта ван Рейна составляло одну из матриц дискурса о русском романисте во Франции: аналогия, развиваемая в работах таких именитых представителей французской словесности, как А. Сюарес, А. Жид, М. Пруст, была основана на тяге к «светотени»[535], характерной для двух мастеров, и имела фундаментальное значение в рецепции Достоевского во Франции. В самом деле, когда вслед за публикацией «Русского романа» (1886) Э.‐М. де Вогюэ Достоевского начинают переводить во Франции, его нарративная техника и характеристика персонажей сбивают с толку первых французских читателей, привыкших к точности реалистического описания и стремлению к психологическому правдоподобию, каковые питали натуралистический роман. Таким образом, через контраст можно оценить характер, который представляется примитивным и диким, присущий творениям русских романистов, и в первую очередь романам Достоевского, но для поколения, которое было склонно признавать ценность новых вариантов поэтики, пришедших из‐за границы, критическая задача заключалась также в том, чтобы выйти за рамки этих экзотических и эпатажных определений и наделить творения русских писателей легитимной художественной формой.

В контексте вступления «русского романа» во французскую культуру, происходившего одновременно с формированием нового взгляда на Рембрандта, техника которого основана скорее на драматическом напряжении, рожденном из контраста светлых и темных тонов, нежели на четкости прорисованной линии, сравнение двух мастеров становится подспорьем для переоценки русских авторов и особенно Достоевского. Действительно, речь идет об эпохе, когда первые выставки и первые каталоги[536] позволяют французской публике не только познакомиться с работами голландского художника, но и вернуть к жизни художественную парадигму, основанную на выразительности игры цвета в ущерб точности мазка и гармонии пропорций, — это парадигма прекрасно известна во Франции, поскольку в течение долгого времени ее воплощала пара Пуссен — Делакруа. Возрождая эту референционную модель, творчество Рембрандта освещает Достоевского новым светом и обнаруживает не столько примитивного рассказчика, сколько романиста, для которого характерна поэтика, конечно же жесткая и контрастная, но в высшей степени подходящая для эстетического канона à la française. Эвристический аспект сравнения, а также то обстоятельство, что оно выводило Достоевского за рамки экзотической варварской прозы, придавая ему статус универсального мастера, находят место в критической позиции А. Сюареса, одного из пионеров в проведении этой параллели: рассматривая обоих творцов наравне и в одном и том же плане, Сюарес хочет показать, что «Достоевский создал Россию […], которая, переставая быть казацкой, проявляет себя как сокровищница для будущего, как ресурс для рода человеческого»[537].

Можно сказать, что параллель устанавливается сама собой, тем более что к ней обращаются именитые писатели, которые представляют ее, конечно, по-разному, но все как один движимы желанием признать творчество Достоевского в виде письма глубинной психологии и, таким образом, признать статус мастера за тем, кто среди своих соотечественников, входивших во французскую литературу в то же самое время, менее чем кто-либо соответствовал романным законам эпохи[538]. Не вдаваясь в детали, приведем лишь один пример. М. Пруст как нельзя более ревностно утверждает эту параллель в ставшем знаменитым пассаже из романа «Пленница»:

Но он великий творец. Похоже, что мир, который он живописует, был создан под него. Все эти шуты, что возникают снова и снова, все эти Лебедевы, Карамазовы, Иволгины, Сергеевы, вся эта невероятная процессия представляет собой человечество более фантастическое, чем то, что населяет «Ночной дозор» Рембрандта. И очень может быть, что фантастическим оно является в том же смысле, то есть в силу освещения и одеяний, а в сущности остается вполне обычным. Во всяком случае, эта человечность исполнена глубинных и уникальных истин, принадлежащих исключительно Достоевскому[539].

Мы видим парадокс, который заключается в том, чтобы осветить некий необычный и глубинный аспект авторского изображения мира, то, что ему собственно принадлежит, прибегнув для этого к сравнению, которое само остается приблизительным; но здесь цель в том, чтобы реабилитировать романиста посредством художника: подобно Достоевскому, неровный стиль, болезненные персонажи и истеричные сцены которого принесли ему славу художника-невротика, Рембрандта обвиняли в том, что он создавал гротескные и патологические фигуры, овеянные мраком их собственных душ и умов. Но Пруст подчеркивает, что навязчивый характер представления этих персонажей выражает стремление познать повседневность, чтобы превратить ее в место, где вдруг появляется нечто фантастическое, неожиданное, возникают невиданные черты реальности и психеи, каковые по этой причине кажутся нам сверхъестественными. Такое внезапное явление может произойти лишь в диалектике тени и света, присущей универсуму двух художников: тень заставляет взгляд направиться к мрачному универсуму низменных страстей и к потаенным уголкам общества и города; свет, который брызжет из этой тьмы, трансформирует хаотичный мир в пространство, где становится возможным откровение благодаря контрасту, в силу которого оно выступает на фоне того, что его окружает.

В том, что касается Рембрандта, это прочтение Пруста совпадает с переоткрытием творчества художника: его относительное забвение в истории европейского искусства связано с тем обстоятельством, что слои лака, которыми он покрывал свои холсты, почернели и погрузили большинство нарисованных сцен во мрак; тщательная реставрация, проводимая с конца XIX века, позволила вернуть картинам первоначальное освещение и показать, что Рембрандт был не столько художником ночи, сколько художником светотени и резкого контраста между тенью и светом.

Но трактовка Пруста ничуть не объясняет второго этапа сравнения Достоевского и Рембрандта, который имеет место быть спустя многие десятилетия, то есть в 1970‐е годы: собственно его мы здесь и хотим рассмотреть. К этому времени оба мастера стали классиками, творчество обоих уже давно пользуется признанием и ничто в истории их рецепции, как совместной (поскольку Рембрандт изначально служил, как мы уже сказали, для объяснения плохо понятого Достоевского), так и раздельной (реставрация картин, которая утверждает Рембрандта как художника контрастного света и питает in fine прустовское сравнение), не может объяснить наше возвращение к этому вопросу после 1968 года. Но если параллель возвращается после 1970 года, то происходит это не так связно, как прежде, и не благодаря историческим обстоятельствам, которые превалировали в ходе генезиса сравнения век назад: речь идет об индивидуальных творческих начинаниях, связанных с своеобычными творческими маршрутами, но все они свидетельствуют о большом значении самого сравнения во французской литературной мысли, ибо даже спустя сто лет авторы не перестают возвращаться к нему, погружаясь в него, заново его используя или отвергая. Ниже мы рассмотрим три примера, которые обнаруживают глубокое и противоречивое влияние этой параллели, напоминающей несвоевременные размышления и способствующей обновлению французской критики и углублению понимания творчества Достоевского.

Блудный сын: Андре Мальро

Ключевая роль Достоевского в генезисе поэтики Мальро подчеркивалась неоднократно: в рамках нашей работы мы сконцентрируемся на модальностях рецепции знаменитого сравнения французским писателем, мысль о нем возникает достаточно поздно и будто между строк, но тем не менее обеспечивает переход между первой эпохой, о которой мы говорили выше, то есть рубежом XIX и XX веков, и критикой после 1968 года. В те годы, когда Мальро обращается к общей рефлексии об эстетике и искусстве, он активно мобилизует параллели между художником и романистом, словно доказывая, что является наследником определенной традиции французской критики, к которой был причастен в ее истоках, и которая наложила на его мысль свой отпечаток. При этом речь идет о наследнике весьма парадоксальном, поскольку он довольно поздно обращается к фигуративному аспекту параллели, которая, похоже, изначально была, так сказать, тщательно сокрыта в его творчестве.

Как показала С. Овлетт, в начале 20‐х годов Мальро — это молодой писатель, который находится в поисках собственного стиля[540]. В это время наблюдается крутой поворот в рецепции Достоевского во Франции: отказываясь принимать произвольные трактовки Э.‐М. де Вогюэ, представленные в «Русском романе» (1886), новое поколение писателей и авторитетных критиков приступает к разбору творчества русского романиста, подчеркивая формальные характеристики его произведений (композиция, обрисовка персонажей, роль диалогов), преодолевая сложившиеся подходы, следуя которым критики сосредотачивались на рассмотрении биографии Достоевского, его идей или его отношения к пресловутой «славянской душе». Среди прочих источников (например, «Строители» Эли Фора (1914), где автор комментирует сцену погребального бдения в «Идиоте»: этот мотив неоднократно появляется в сочинениях Мальро) два имели решающее влияние на молодого автора: речь идет о книге «Три человека» (1913) А. Сюареса и о лекциях Андре Жида, читавшихся в театре «Старая голубятня» в 1922 году.

Эти две трактовки направили восприятие Мальро творчества Достоевского в сторону поэтики: Сюарес и Жид подчеркивают метафизический аспект творчества русского романиста, но они движимы стремлением защитить форму романов Достоевского, перенасыщенных деталями и непредсказуемых, поразительных, вместе с тем — доступных пониманию. Оба продолжают борьбу целой группы критиков того времени против популярной идеи П. Бурже, согласно которой настоящее литературы за «романом тезы», где мысль занимает доминирующее место и должна быть ясно представлена в композиции à la française. Этот формальный подход отличает прочтения Достоевского группой писателей журнала «Новое французское обозрение» в 1910–1920 годы: он дает о себе знать, в частности, в сравнении Достоевского с Рембрандтом, которое Сюарес и Жид используют в упомянутых текстах. Эта параллель выводит русского романиста за рамки мысли («тезы»), показывая, что его значение обусловлено особой трактовкой сюжетов, отмеченной поэтикой светотени:

Достоевский создает картину, в которой самое важное, самое главное — это распределение света. Он исходит из одного очага […]. Точно так же, как на картинах Рембрандта, самое существенное в книгах Достоевского — это тень. Достоевский группирует персонажей и события и проецирует на них насыщенный свет так, чтобы он бил по ним только с одной стороны. Каждый из его персонажей купается во мраке. У Достоевского мы также замечаем необычную потребность группировать, концентрировать, централизировать и создавать между всеми элементами романа как можно больше отношений взаимности. Среди событий […] у него всегда возникает момент, когда они смешиваются и переплетаются подобно вихрю; это круговорот, в котором элементы повествования — моральные, психологические или внешние — теряются и снова обретаются. Мы не видим у него никакого упрощения, никакого очищения линии. Он купается в сложности; он ее защищает[541].

Для Жида, как и для Сюареса, который говорил это десятью годами ранее, ясная линия интриги у Достоевского проявляется гораздо лучше, если она вдруг возникает из меандров, в которые погружена; персонажи выглядят тем правдивее, чем больше в них тени и света; диалоги звучат тем точнее, чем звучнее раздается слово в гуще запутанного разговора.

Рецепция Мальро творчества Достоевского во многом обязана этому прочтению, и в ней делается упор на том, что, несмотря на политические убеждения, толкающие его в сторону ангажированных писателей, автор романа «Удел человеческий» развивает дух «Нового французского обозрения» начала века. Сильви Овлетт показала, в частности, что дебюты Мальро отмечены защитой идеи «композиции», которая не сводится к узкой, школьной концепции этого понятия: мы ее встречаем, в частности, в статьях, посвященных Луи Гийу и нацеленных на то, чтобы представить автора романа «Черная кровь» (1935) как французского Достоевского. Подобные тексты, в которых постоянно упоминается русский писатель, раскрывают критическое наследие «Нового французского обозрения» и объясняют, почему Мальро не прибегает напрямую к сравнению Рембрандт — Достоевский, каковое, однако, легитимирует в работах Сюареса и Жида формальное значение творчества Достоевского: Мальро наследует тому Достоевскому, который получил признание как романист, обладающий поэтикой парадоксальной и необычной композиции, которую молодой французский автор будет стараться обнаружить у других (у того же Гийу, например) и использовать у себя. Поэтому для литературной и критической деятельности не возникает непосредственной необходимости в этом сравнении, которое в молодости автора касается в основном техники романа.

Значит ли это, что он забывает второй термин сравнения, позволивший закрепить литературную репутацию Достоевского через параллель с Рембрандтом? Это не так. Сильви Овлетт замечает, что в своем восприятии Достоевского Мальро постепенно отходит от чисто литературных задач в сторону философской рефлексии, направленной на то, чтобы осознать, каким образом произведение искусств может приобрести гармоничное единство, несмотря на непомерный характер: если молодой романист анализирует творчество Гийу сквозь призму проблемы композиции, о которой говорилось, что она была центральным моментом в дебатах между авторами «Нового французского обозрения» и их противниками, то в последующих текстах он расширяет тему до определения произведения искусства в целом, какой бы вид творчества он ни затрагивал. Согласно Мальро, настоящее искусство способно трансформировать «судьбу перенесенную» в «судьбу преодоленную», то есть оно заставляет нас поверить в неправдоподобных существ, которые должны остаться для нас неведомыми и неукротимыми, но которых мы все-таки могли бы постичь благодаря общему эстетическому видению мира, предлагаемому художниками, придающими им форму: в этом положении мысли узнается генерализация замечаний в отношении композиции романов Достоевского, исходивших из круга авторов «Нового французского обозрения», которые полагали, что из хаоса и шока светотени возникает мощное впечатление, потрясающее читателя или зрителя.

Проходящее через сравнение Рембрандт — Достоевский, хотя последнее не дает о себе знать в текстах Мальро напрямую, поскольку писатель в это время сосредоточен больше на следствиях этой параллели в романной технике, постижение русского писателя обретает целостность и изначальный интермедиальный характер с того момента, когда автор «Завоевателей» (1928) выходит за рамки периода ученичества, в течение которого был склонен использовать элементы этой атипичной композиционной поэтики как в собственном творчестве, так в отзывах на произведения других авторов. В более поздних текстах намеченная в романах эстетическая рефлексия углубляется, и естественно, что Рембрандт оказывается среди излюбленных авторов в работах Мальро об искусстве. Имя голландского художника возникает в «Голосах тишины» (1951), но особенно часто упоминается в серии радиопередач, с которыми Мальро выступил в 1974 году, то есть через три года после представительного коллоквиума «Достоевский и мы», организованного Манесом Спербером, когда Мальро обстоятельно высказался о роли русского писателя в своем творчестве. Он не только связывает Достоевского и Рембрандта в одной из этих передач[542], но превращает живопись голландского художника в своего рода стержень своих размышлений об искусстве в книге «Ирреальное» (1974), втором томе эстетической трилогии «Метаморфозы богов». Будучи наследником «Нового французского обозрения», Мальро тем не менее отступает от буквы параллели и переоценивает значение, которым ее наделяли его старшие современники: если у последних Рембрандт привлекался для того, чтобы объяснить Достоевского и сделать понятной его поэтику, Мальро, безусловно признавая русского романиста подлинным мастером, превращает его творчество в опору своей теории искусства, одним из примеров которой является живопись Рембрандта.

Итак, если Рембрандт почти не виден в начале творческого пути Мальро, со временем творчество художника превращается в основополагающий момент как в восприятии Достоевского через школу «Нового французского обозрения», так и в собственном творчестве писателя: автор «Ночного дозора» становится стержнем интермедиальной рефлексии в отношении ценности произведения искусства и его воздействия на публику. Этот путь был длинным и мучительным — наподобие сюжета в романе Достоевского, как сказали бы критики легендарного журнала, как, впрочем, и сам Мальро; тем не менее он наглядно свидетельствует об устойчивости сравнения во французской критической и литературной мысли, которое утверждалось в ней, следуя подпольными путями.

Сокрытый образ: Ален Безансон

С нашей точки зрения, эти подпольные пути выводят нас прямо на известное предисловие к роману «Идиот», которое Ален Безансон публикует в 1994 году: оно, в свою очередь, удостоверяет влияние параллели. Специалист по России, истории образа и религиозной культуре, Безансон обращается к «Идиоту» по вполне очевидным причинам: в романе встречается экфрасис картины «Мертвый Христос во гробу» (1521) кисти Ганса Гольбейна Младшего, которую Достоевский мог видеть в Базеле. Как это ни удивительно, но в своем предисловии Безансон даже не упоминает Гольбейна, хотя неоднократно обращается к рассмотрению живописного настроя мышления Достоевского: ключ к роману он находит в Рембрандте. Правда, если «Мертвый Христос во гробу» просто устраняется, то ссылка на Рембрандта как будто затушевывается, хотя она служит для объяснения трех ключевых, с точки зрения Безансона, моментов романа. Речь идет, во-первых, о представлении персонажа через «светотень»; во-вторых, о роли второстепенных действующих лиц вроде Иволгина или Терентьева; в-третьих, наконец, о значении религиозного мировидения гностического типа, ознаменованного, в частности, феноменом богоявления в сердце повседневности.

Безансон начинает свое предисловие с генезиса текста: этот ход мысли продиктован не столько обычной риторикой, сколько стремлением следовать определенной критической традиции, в которой акцент ставился на идиосинкразическом, антиаристотелевском характере персонажа Достоевского. Это Мальро одним из первых подчеркнул, что причудливый, неправдоподобный характер персонажей таким именно и задумывался автором: русский романист следует поэтике, предполагающей создание в высшей степени противоречивого образа, разрываемого противоположными устремлениями, превращающими его и в ангела, и в зверя. Если Ставрогин в «Бесах» воплощает этот принцип как нельзя более последовательно, точка отправления этого элемента поэтики находится в «Идиоте», поскольку антагонисты Мышкин и Рогожин вначале сосуществовали в одном образе: «Рогожин и Мышкин вначале являются одним персонажем, Достоевский разделил их задним числом», они воплощают две «виртуальности» одного образа[543].

Можно сказать, что эта интуиция Мальро образует точку отправления для размышлений Безансона, в которых подчеркивается сложносоставной характер персонажа, находящегося на границе добра и зла, верха и низа. С одной стороны, прототип персонажа сближает его с образом невинно оскорбленного (вначале матерью, которая дурно с ним обходится и постоянно унижает)[544]; но в «Подготовительных материалах» к роману он возвышается до «божественного поступка», наделяющего образ чертами Христа. С другой стороны, персонаж приобретает более мрачные черты, на которых Безансон останавливается в подробностях: превращаясь в более жесткого персонажа, «он приближается к Рогожину окончательной версии романа». В «Подготовительных материалах», подчеркивает Безансон, персонаж становится похожим из‐за своего демонизма на Ставрогина. Этот уклон в сторону зла сопровождается картинами социального падения, поскольку автор собирает целую коллекцию газетных происшествий, в которых демонстрируется смертоносная жестокость народных низов: роман призван «вобрать в себя все преступления». Однако в декабре 1867 года Достоевский возвращается к первоначальной идее, состоявшей в том, чтобы нарисовать настоящую прекрасную душу, в высшей степени «прекрасного человека»: он пишет первую часть, разбивая надвое протагониста, рождение которого сопровождалось множеством терзаний.

Генезис замысла хорошо известен; нас интересует здесь то, что Безансон делает акцент на сосуществовании противоположностей в персонаже, каким он является в первоначальном плане «Идиота», где он действительно создается из «светотени», из противоположных, но дополняющих друг друга устремлениях. Для критика именно здесь (а не в перерождении всех убеждений 1861 года или «Записках из подполья») происходит подлинный поворот в ходе творческого пути Достоевского: это пункт отправления новой поэтики.

Однако искусство светотени Достоевский воспринимает не от Гольбейна: Безансон упоминает мертвое тело в своем тексте, но речь идет о трупе Настасьи Филипповны, чей обнаженный кончик ноги, словно выточенный из мрамора, выглядывает из сбившихся в комок кружев. Этот образ не имеет ничего общего с тщательно выписанной иератической фигурой мертвого Христа на картине Гольбейна, он, скорее, вписывается в эстетику Рембрандта: портрет таинственной женщины неопределенного социального положения, в котором идея возвышенного (мрамор обнаженной ноги) выступает из хаоса знаков мимолетного соблазна, отличающих даму полусвета (кружева). Не удивительно поэтому, что Безансон упоминает о пребывании Достоевского в Дрездене, в музеях которого, помимо Мадонны Рафаэля, находится множество картин голландского художника, не останавливаясь на откровении полотна Гольбейна в базельском музее.

В этом вытеснении Гольбейна сказывается то влияние, которое оказало на Безансона французская критика начала XX века: для Пруста «новая красота» женщины Достоевского являет себя прежде всего в самой двойственности женского образа, соединяющего в себе фигуры блудницы и святой:

Грушенька, Настасья Филипповна — фигуры столь же оригинальные, столь же таинственные, как и куртизанки Карпаччо, более того — как Вирсавия Рембрандта[545].

В таком контексте нет ничего удивительного, что образ мертвого Христа вытесняется изображением мертвой Настасьи Филипповны. Равно как не стоит удивляться тому, что прежде Мышкина Безансон затрагивает второстепенных персонажей вроде Иволгина и Терентьева[546]: в этом повороте мысли речь также идет о прямой ссылке на Пруста, более того, о самом известном суждении автора «Поисков», заключающем в себе сравнение поэтики Достоевского с «Ночным дозором» Рембрандта:

Все эти шуты, что возникают снова и снова, все эти Лебедевы, Карамазовы, Иволгины, Сергеевы, вся эта невероятная процессия представляет собой человечество более фантастическое, чем то, что населяет «Ночной дозор» Рембрандта[547].

К тому же Безансон упоминает других критиков, обращавшихся к ключевой параллели, например итальянского теолога Р. Гвардини, в связи с последним аспектом романа, который он затрагивает в своей работе: гностическом элементе мировоззрения Достоевского[548]. Очевидно, что в трех этих моментах — обрисовка образов светотенью, оригинальность второстепенных персонажей и гностический аспект религиозного мышления писателя — Безансон так или иначе соотносит свое рассуждение с ключевой параллелью Достоевский — Рембрандт, главной фигурой которой выступает замена образа мертвого Христа Гольбейна изображением убиенной Варсавии-Настасьи.

Почему происходит это затушевывание картины Гольбейна в пользу другого живописного образа, который, ничуть не уступая «Мертвому Христу во гробу», был не столь наглядно представлен в романе Достоевского, о котором рассуждает Безансон, ограничившийся лишь беглой аллюзией на этот живописный источник поэтики «Идиота»? Судя по всему, критик и теоретик религиозной мысли хотел подчеркнуть сокровенную двойственность религиозного мировоззрения русского писателя: ему важно было подчеркнуть гностический аспект его сознания, то есть смешение человеческого и божественного в переживании веры. «Мертвый Христос во гробу» Гольбейна представляет один из аспектов гностического мироощущения, показывая, что даже божественное подвержено материальному ниспадению истерзанного человеческого тела, уже затронутого процессами разложения. Но искусство Достоевского, как подчеркивает Безансон, не сводится к демонстрации этого падения, оно задействует также возможность движения в обратном направлении: важно показать, что свет может рождаться из мрака и что в божественном соединяются самые тривиальные стороны реальности. Иначе говоря, в поэтике Достоевского заключен своего рода живописный диптих, включающий в себя Гольбейна и Рембрандта. Таким образом, сравнение служит для того, чтобы обрисовать другую историю романа, представленного уже не только как неумолимое низвержение в прозаический мир плоти, но и как образ мира, где человеческое и божественное постоянно смешиваются сияющем вихре.

Анатом культурных трансферов: Мишель Эспань

Как уже было сказано, сравнение Рембрандт — Достоевский возникает из-под пера видных французских критиков и литераторов начала XX века: хотя это не входит в наши задачи, можно отметить, что творчество русского романиста наложило отпечаток на собственные литературные начинания этих авторов[549], в силу чего это сравнение получило более широкое распространение и беспрепятственно вошло во французский канон. Более того, некоторые критики полагают, что оно исключительно французского происхождения: Ж. Ассин, например, подчеркивает, что ни Т. Манн, ни В. Вулф, хотя оба много писали о Достоевском в духе европейского модернизма, не прибегали к нему[550], что свидетельствует о том, что Великобритания и Германия остались в стороне от этого интеллектуального движения. Единственное исключение составляет С. Цвейг, который в книге «Три мастера: Бальзак, Диккенс, Достоевский» (1920) воспроизводит не только знаменитое сравнение, но и саму аргументацию французских писателей, которая сводится к тому, что искусство светотени Рембрандта и Достоевского обеспечивало доступ к «глубинной психологии»:

Итак, преднамеренно, а не случайно всякий образ у Достоевского обрисовывается сперва в неясных, как бы призрачных очертаниях. В его романы вступаешь, как в темную комнату. Виднеются лишь контуры, слышатся неясные голоса, и сразу не определишь, кому они принадлежат. Лишь постепенно привыкает, обостряется зрение; и тогда, будто с картины Рембрандта, из глубокого сумрака струятся тонкие духовные флюиды. Лишь охваченные страстью, выступают из мрака люди. У Достоевского человек должен воспламениться, чтобы стать видимым, его нервы должны быть натянуты до предела, чтобы зазвучать[551].

Но книга Цвейга была нацелена на то, чтобы обнаружить преемственность и родство трех величайших авторов европейской литературы: он сравнивает мастеров реалистического письма, представляющих соответственно Францию, Англию и Россию. Более того, писатель придерживается пацифистской логики, предполагающей сближение наций, о чем свидетельствует также посвящение книги Р. Ролану, прославившемуся своей позицией «над схваткой» в ходе Великой войны. В течение долгого времени начинание Цвейга оставалось своего рода гапаксом, исключением, которое было не в состоянии поставить под вопрос французскую гегемонию в конструировании сравнения Рембрандт — Достоевский.

Однако известный французский компаративист Мишель Эспань в недавней работе показал, что этот предрассудок был обусловлен искаженной перспективой. Специалист по франко-немецким интеллектуальным взаимосвязям и один из соавторов (вместе с М. Вернером) концепции «культурного трансфера», Эспань вышел на параллель Рембрандт — Достоевский не ради нее самой: ему было важно не развить устоявшееся сравнение, добавив к нему новые определения, а препарировать его объективным образом, проанализировать его в историческом плане, добавив к генеалогии представления один существенный элемент, а именно: ту деталь, что оно было в ходу также вне франкоязычного культурного ареала.

В монографии «Янтарь и ископаемое. Немецко-русские трансферы в гуманитарных науках (XIX–XX века)», вышедшей в свет в 2014 году, есть раздел под названием «От Делакруа к Достоевскому», где французский исследователь выстраивает альтернативную историю формирования нашей параллели, показав важную и недооцененную роль, которую сыграл в созидании этой интеллектуальной конструкции немецкий историк искусства Ю. Мейер-Грефе. Завоевав известность работами о французской живописи, он опубликовал в 1926 году книгу «Достоевский — поэт»[552], посвятив изучению творчества писателя годы, проведенные в русском плену во время Первой мировой войны. М. Эспань подчеркивает, что этот текст, принадлежащий перу историка изобразительного искусства, перенасыщен живописными метафорами, среди которых на первом плане находится сравнение с Рембрандтом. Через эту параллель Мейер-Грефе определяет сущность поэтики Достоевского, основанную, как и поэтика Рембрандта, на упразднении господства каллиграфической линии (которая в этом случае иллюстрируется не Пуссеном, но мастерами примитивной «готики», что, разумеется, обусловлено тем, что книга адресована немецким читателям) в пользу туманной атмосферы, отмеченной печатью таинственности:

Его кисть направляет феномены к свету и в то самое время, когда мы получаем удовлетворение от полученного результата, мы догадываемся, что еще более верное спасение он оставил в тени[553].

Это сравнение не удивило бы никого во Франции 1926 года, но в Германии оно приобретает гораздо более провокативный характер, ибо Рембрандт рассматривается тогда как один из выразителей германского духа: создается впечатление, что здесь его искусство, представленное радикально новаторским, низводит канонический живописный пантеон Фландрии и Германии во главе с Дюрером до своеобразной формы живописного примитивизма и наивности. Более того, искусство Рембрандта превосходит живопись его германских предшественников в силу того, что голландский мастер делает ставку на грязь и убожество, соединяя петербургский мир «Бедных людей» с еврейскими кварталами Амстердама. Но что хуже всего: в этой семантической перспективе творчество Рембрандта ведет как к «скифскому» искусству Достоевского, так и к экспансивной палитре Делакруа, поддерживая связи не столько с историей германского искусства, сколько с идиосинкразической традицией великих мастеров прошлого, которые выступают нарушителями национальных границ искусства, работая между Голландией, Россией и Францией.

Действительно, в высшей степени провокационный жест Мейер-Грефе заключался в том, что через Рембрандта он сблизил Достоевского и Делакруа, творчество которого он представлял в Германии в своих работах по истории французской живописи:

В XIX веке только творческая эволюция Делакруа, начала которой напоминает нам первые шаги Достоевского, может рассматриваться как нечто эквивалентное[554].

Отсылка к Рембрандту служит для того, чтобы внести смятение в сознание немецкого читателя, показав ему такого Достоевского, с которым тот по существу незнаком: русский романист отдаляется от немецкой традиции рецепции его творчества, где доминирует идея «подпольной психологии», которая оказалась столь близка Ницше. Другими словами, историк искусства выстраивает своего рода космополитический канон, прибегая к параллелям, которые удаляют его размышления от самой идеи прославления германского духа или мысли о том, что к ней близок тот или иной из рассматриваемых художников.

Мишель Эспань следует примерно тем же путем, показывая, подобно Мейеру-Грефе, парадоксальный характер «использования чужестранного в определении художественной культуры», если воспроизвести здесь название той части его работы, в которую включен раздел о Рембрандте и Достоевском: речь о том, чтобы продемонстрировать, что чужестранные влияния всегда сильнее, чем хотелось бы думать, что явления «исключительно французские» встречаются гораздо реже, чем принято считать. Подобно тому, как Мейер-Грефе выстраивает генеалогию, в которой обнаруживается не столько немецкая художественная идентичность, сколь клубок транснациональных интеллектуальных скрещений, Эспань показывает, что параллель Рембрандт — Достоевский встречается не только во французской критической традиции, что если она возникает в Германии, то именно по той причине, что восходит к Франции и идет на руку Мейер-Грефе, когда тот стремится к остранению и дегерманизации определенной художественной традиции: мы оказываемся, таким образом, в сети культурных трансферов, где изучаемый объект наделяется ценностями и примерами использования в зависимости от той интеллектуальной почвы, на которой происходит культурная ассимиляция.

Анатомируя это сравнение и обнаруживая его транснациональный характер, Эспань приходит в своем исследовании к двум важнейшим положениям: во-первых, он показывает, что параллель восходит к истории немецко-французских интеллектуальных взаимосвязей. Это обстоятельство осталось в тени после того, как именитые французские литераторы закрепили культурный статус параллели. Тем не менее его нетрудно снова извлечь на свет, напомнив о роли, которую сыграли немецкие критики в возрождении интереса к Рембрандту в ту эпоху, когда сравнение только входило в моду: на рубеже веков выходит в свет восьмитомный каталог «Рембрандт. Историческое описание его картин» (1897–1905), подготовленный к печати А. В. фон Боде, директором Королевских музеев в Берлине. На тот момент это наиболее авторитетный источник по творчеству Рембрандта, с которым работали упомянутые французские литераторы. Вместе с тем можно вспомнить, что Ж. Ассин показала фундаментальное значение работ Г. Вельфлина для формирования эстетики Пруста, в частности книги «Ренессанс и барокко», которая в Германии вышла в свет в 1888 году и вызвала множество критических отзывов во Франции.

Словом, объективный взгляд историка открывает здесь новые перспективы, позволяющие увидеть контуры общей европейской истории, сотканной из разнообразных и многообразных обменов и трансферов, которая складывается как бы поверх однонаправленной динамики односторонней рецепции. Таким образом, в генеалогии параллели Рембрандт — Достоевский обретает место немецкий искусствовед Мейер-Грефе, но и, например, Р. Гвардини, который развивает ее в книге «Религиозный универсум Достоевского»[555].

Следует признать, что возвращению к сравнению Рембрандт — Достоевский в период после 1968 года недоставало цельности и устремленности, которые его отличали на рубеже XIX и XX веков: речь идет, скорее, об индивидуальных начинаниях, которые тем не менее подтверждают основополагающий характер параллели в критической рецепции Достоевского даже в тех случаях, когда она усваивается до того, что становится почти незримой в корпусе литературных или критических текстов того или иного автора или, наоборот, подвергается вытеснению или исправлению. В конечном счете речь идет о том, что рассмотренные критические позиции позволяют написать своего рода коду истории важнейшего момента в критической рецепции творчества Достоевского во Франции.

Глава десятая

ЧЕРНЫЙ ЮМОР[556]

1. Гипотеза этюда, составившего эту главу, заключается в следующем положении: совершенно особая стихия юмора подпольного человека аналогична понятию черного юмора, самой известной иллюстрацией которого стала знаменитая «Антология черного юмора» А. Бретона[557]. Точнее говоря, юмор Достоевского и в плане философии человека, и на уровне сюжетосложения, по меньшей мере в малой прозе и в искусстве остроумия, в частности в поэтике каламбура, предвосхищает ту концепцию черного юмора, что была представлена в сюрреалистической антологии, где Бретон подытожил свои искания в области комического в его отношении к бессознательному и литературному воображению. Напомним, что «Антология черного юмора» вышла в свет в 1940 году и была незамедлительно запрещена цензурой коллаборационистского правительства маршала А. Ф. Петена[558], что явилось наглядным свидетельством диктатуры черного юмора в повседневной жизни Франции того времени, потерпевшей позорное поражение по завершении «забавной войны»: именно так следовало бы переводить название кампании, традиционно именуемой в русскоязычной историографии «странная война».

2. Собственно говоря, связь понятия черного юмора с великими историческими потрясениями не требует обстоятельных доказательств — взять хотя бы «Пир во время чумы» — хотя, как известно, существуют и внеисторические вариации этого экспрессивно-эмоционального миропостижения, зафиксированные, в частности, в таких понятиях, как английский юмор, бельгийский юмор, еврейский юмор: заметим в этом отношении, что речь идет о способности критического остроумия, свойственной более или менее определенному меньшинству, конституирующему себя перед лицом более или менее определенного большинства, воспринимаемого в виде более или менее враждебного сообщества. Словом, когда подпольный парадоксалист декларирует «Я-то один, а они-то все»[559], он подает нам знак, что купается, как рыба в воде, в пучине черного юмора. При этом, вопреки тому, что может показаться, противопоставление себя другим отнюдь не сводится к романтической декларации индивидуальной исключительности: с одной стороны, мы помним, что в начальном примечании писатель демонстративно утверждает от собственного имени («Федор Достоевский»), что «автор записок и самые „Записки“, разумеется, вымышлены», добавляя, что речь идет об одном из «представителей еще доживающего поколения», тем самым публично дистанцируясь от своего антигероя; с другой стороны, необходимо напомнить, что для самого писателя («Федора Достоевского») формула «я-то один, а они-то все» со временем приобрела более пространное значение, выражая конститутивно-идеологический характер «русского меньшинства» перед лицом враждебного «западного большинства»: «мы одни, а они-то все»[560]. Вместе с тем утверждение Достоевского, что речь идет об одном из «представителей еще доживающего поколения» указывает еще на одну важную характеристику черного юмора, которая может рассматриваться как одна из наиболее константных: эта способность экспрессивно-эмоционального миропостижения обостряется, когда сообщество, голосом которого выступает черный юморист, ощущает какую-то угрозу, доживает свой век или оказывается на грани выживания; иначе говоря, речь идет о своего роде преломлении «последнего слова», которое берет тот, кто пребывает в положении пережитка прошлого, находится в ожидании смертного приговора или просто-напросто оказывается лицом к лицу со смертью. Красноречивым подтверждением такого положения вещей является хрестоматийный анекдот, на который ссылается в предисловии к «Антологии черного юмора» Бретон: приговоренный к смертной казни, которого в черный понедельник ведут на виселицу, роняет на ходу: «Ничего себе неделька начинается!»[561].

3. Как это ни парадоксально, но необходимо вслед за автором-составителем сюрреалистической антологии признать, что научно-теоретическое определение понятия черного юмора гораздо более проблематичное начинание, нежели выражение его стихии в изобразительном, искусстве, кино, литературе или фольклоре. Вместе с тем трудно не обратить внимания на одно парадоксальное стечение обстоятельств: наиболее притязательные опыты определения природы юмора появляются в первом десятилетии XX века, словно бы предвосхищая ту черную полосу существования Европы, которая начнется в августе 1914 года, как будто затянув узел странной совозможности комического и трагического, образующий зыбкую, но крайне яркую стихию черного юмора. Действительно, в 1900 году выходит эссе А. Бергсона «Смех», в 1903‐м Б. Кроче публикует статью «Юмор», в 1905‐м появляется «Остроумие в его отношении к бессознательному» З. Фрейда. Как это ни парадоксально, эти пионерские для своего времени работы сходились в более или менее откровенном признании того, что, как правило, наука пасует перед юмором. Итог этой откровенной беспомощности восходящих звезд европейской мысли перед феноменом смехотворности остроумно подвел молодой французский литературовед Л. Казамьян, со временем ставший признанным специалистом по английскому юмору, который в статье 1906 года «Почему мы не можем определить юмор» утверждал:

С нашей точки зрения, юмор ускользает от науки, поскольку его постоянные и характерные элементы довольно малочисленны и в основном негативного порядка, в то время как переменные элементы отличаются неопределенной множественностью[562].

Вместе с тем вполне возможно, что эта беспомощность науки перед юмором определялась унаследованной от позитивистского XIX века сциентистской установкой на то, чтобы изолировать тот элемент повседневной жизни, который существует не иначе, как в неразрывных отношениях с другими стихиями человеческого существования, в частности с той, которая с научной точки зрения может рассматриваться как противоположность смешного, что замечательно фиксируется, например, в русской поговорке: «И смех и грех». Словом, по всей видимости, именно внимания к греху, злу, смерти не доставало европейской науке и философии начала XX века в попытках постичь природу смехотворного.

И подобно черному юмористу, который в анекдоте Бретона обронил на ходу «Ничего себе неделька начинается!», вся Европа могла воскликнуть по меньшей мере после битвы на Марне: «Ничего себе столетие начинается!» Словом, можно думать, что черный юмор представляет своего рода спасительный клапан, посредством которого сознание вкупе с бессознательным выпускает те пары, что изнутри обжигают человеческие умы в столкновении с прямой угрозой небытия. В сущности, именно это признание несостоятельности научного подхода в осмыслении зловещего смеха образует основную тональность предисловия Бретона к первому изданию «Антологии черного юмора», где вождь французских сюрреалистов буквально расписывался в беспомощности теоретического разума перед практикой черного юмора:

Не стоит удивляться, таким образом, что все те разнообразные исследования природы юмора, которые были предприняты до настоящего времени, смогли принести лишь самые неприглядные плоды[563].

4. Несмотря на то что Достоевскому не нашлось места в «Антологии черного юмора», целый ряд авторов, отобранных Бретоном для этой причудливой галереи, призванной проиллюстрировать действие парадоксального трагикомизма в литературе, мог бы засвидетельствовать, что создатель «Крокодила», «Сна смешного человека» или «Бобка» с полным на то правом мог бы претендовать на достойное место в этом сонме создателей шедевров литературного абсурда, где смех идет рука об руку с ужасом: среди них Джонатан Свифт и маркиз де Сад, Томас де Квинси и Шарль Фурье, Эдгар По и Шарль Бодлер, Фридрих Ницше и Франц Кафка. Заметим, что речь идет об авторах, с которыми, с одной стороны, мог быть связан, прямо или опосредовано, генезис поэтики Достоевского (Свифт, Сад, Квинси, По, Фурье, Бодлер), тогда как с другой — о тех, которые сами связывали свои искания с уроками русского романиста (Кафка, Ницше). В этом отношении просто напомним, насколько явственно фабула знаменитого рассказа «Превращение», опубликованного Кафкой в 1912 году, перекликается с одной декларацией подпольного парадоксалиста: «Скажу вам торжественно, что я много раз хотел сделаться насекомым»[564]. Безотносительно к тому, знал автор «Превращения» текст «Записок из подполья» до реализации собственного замысла или нет, невозможно обойти вниманием это поистине сюрреалистическое схождение литературных мотивов, в котором, если использовать формулу Бретона из предисловия к антологии, «…черный сфинкс объективного юмора неизбежно повстречается с белым сфинксом объективного случая[565]», и из этой встречи молнией сверкнет явление совершенно новой фигуры гуманимализма, где предельно униженная человечность сливается до неразличимости с насекомьей природой. Действительно, пражский писатель словно подхватывает фразу Достоевского, буквально реализуя то, что можно было бы назвать медицинским понятием «фабула бреда»: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое»[566]. Комментируя рассказ, один из самых авторитетных биографов пражского писателя как будто подливает масла в огонь, утверждая: «Никакой другой рассказ Кафки не отличается такой силой и жестокостью, ни в каком другом он не уступает так соблазну садизма»[567]. Не вдаваясь здесь в проблему латентной автобиографичности «Превращения» и, соответственно, перехода садизма в мазохизм, тема которого вводится с первых строк как в неясной перекличке имени персонажа с именем писателя (Замза — Захер-Мазох), так и в портрете «Дамы в мехах», образ которой доминирует в четырех стенах комнаты Грегора, выступающих декорацией всего представления[568], заметим, что Кафка здесь необходим не столько для подтверждения подпольной, потаенной и в общем проблематичной традиции претворения насилия в литературу, что могла связывать его творчество с сочинениями маркиза де Сада, Захер-Мазоха и Достоевского, сколько для наглядного обнаружения той стихии черного юмора, в которую погружают своих персонажей автор «Записок из подполья» и создатель «Превращения». Тем не менее напомним, что глухая ссылка на метод литературного мышления русского писателя встречается в «Дневниках» Кафки как раз в тот период, что воспоследовал работе над «Превращением»:

Особый метод мышления. Оно пронизано чувствами. Все, даже самое неопределенное, воспринимается как мысль (Достоевский)[569].

Более того, можно добавить, что, безотносительно к тому, знал Кафка «Записки из подполья» до создания «Превращения» или нет, со временем творчество русского писателя настолько глубоко внедрилось в само устройство литературного мышления пражского писателя, что он, почти не сомневаясь, мог назвать его «кровным родственником» по литературе:

…Из четырех мужчин, с которыми я (не ставя себя рядом с ними ни по силе, ни по охвату) чувствую кровное родство, то есть Грильпарцер, Достоевский, Клейст и Флобер, только Достоевский вступил в брак и только Клейст нашел правильный выход, когда, в силу внутренних и внешних невзгод оказавшись в затруднительном положении, застрелился на Ванзее[570].

5. Однако, помимо ярко выраженного стремления представить нищету человеческого удела через фигуру насекомого, которое роднит Кафку с Достоевским, двух писателей сближает то, что можно было бы назвать метафизикой малого языка, то есть особое, напряженное отношение к языковому канону, который устанавливается образцами великой литературы, созданными высокородными рыцарями пера, истинно национальными гениями. В этом отношении важно не забывать, что Кафка был как будто чужой в немецком языке, на котором он писал: отсюда его влечение к идишу, предоставлявшему ему кладовые еврейского юмора, этого народного театра, где униженные и оскобленные решаются поднять голову, где они смеются, бывает что сквозь слезы. Более того, именно напряженное отношение к немецкому языку, который, с одной стороны, был для него языком господства, языком могущественной литературной традиции с царственным Гёте на престоле, тогда как с другой превращал самого Кафку в представителя господствующего сословия — в глазах чехов или бедных евреев, — заставляло писателя искать своего рода языковые разрывы, трещины, щели, куда он мог бы ускользнуть от гнета классического немецкого языка, пытаясь найти убежище не только в идише, не только в чешском, то есть в языках униженных и угнетенных, но и в том нечленораздельном звуковещании, к которому прибегают меньшие братья человека: насекомые, мыши, полукошечки-полуягнята, которые то попискивают, то как будто поют, то просто шепчут. Характерно, что, отзываясь на проблемное положение еврейских писателей Праги, пишущих на немецком языке, Кафка использует исключительно гуманималистическую фигуру речи:

От еврейства, обычно с неясного согласия отцов (эта неяность была возмутительной), большинство из тех, кто начал писать по-немецки, хотели отойти, но задними лапками они все равно прилипали к еврейству отцов, а передними лапками не находили новой почвы[571].

Грамматически язык Кафки чудовищно правилен, психологически — чудовищен до абсурда, поскольку пронизан нечеловеческими токами звероподобия; грамматически язык Кафки совершенно серьезен, психологически — чудовищно комичен, поскольку изнутри сотрясается смехом того, кто прекрасно знает, что каждый его новый день — словно последний. Юмор Кафки — это юмор приговоренного к смерти, юмор висельника (Galgenhumor), юмор того, кто находится в безвыходном состоянии, кому грозит гибель и кто смехом заклинает, как бы приостанавливает наступление смерти или, наоборот, заставляет ее поторопиться. В рабочих записях Кафки встречается притча, явственно перекликающаяся с приводившимся выше анекдотом Бретона:

Самоубийца — это заключенный, который видит, как во дворе тюрьмы устанавливают виселицу, ошибочно решает, что она предназначена для него, выбирается ночью из своей камеры, спускается во двор и вешается сам[572].

Словом, Бретон не ошибся, увидев в Кафке черного юмориста, который в любую минуту способен сорвать крышку с этого «котла мрака и ужаса», в котором он заставляет вариться своих персонажей. Таким образом, когда подпольный парадоксалист заявляет в пассаже, на котором я более обстоятельно остановлюсь во второй части этого этюда, «Господа, я, конечно, шучу, и сам знаю, что неудачно шучу, но ведь и нельзя же все принимать за шутку. Я, может быть, скрыпя зубами шучу»[573], он словно предвосхищает черный юмор Кафки: напомню, что когда автор читал пражским друзьям первую главу «Процесса», они покатывались со смеху[574].

6. На первый взгляд, положение Достоевского в русском языке радикально отличается от положения Кафки в немецком: у него нет проблем идентификации себя с тем или иным малым народом Российской империи, более того, в определенный период своего творчества писатель мог полагать, что его голосом говорит сама Россия. Однако не стоит забывать, что Достоевский рождается к литературе через острое сознание скудости русского литературного языка, что по-своему сказалось в униженной фигуре Макара Девушкина, признающего, что у него «нет слога»: «Ну, слогу нет, ведь я это сам знаю, что нет его, проклятого…»[575]. Словом, подобно тому, как слог Макара Девушкина начинает формироваться с потерей драгоценной «маточки», Достоевский рождается к литературе с острым сознанием бедности русского литературного языка, исчерпанного Пушкиным, Гоголем, Одоевским; но он сознает также, что эта бедность — не порок, а болезнь роста, о чем он напишет позднее в «Дневнике писателя» («На каком языке говорить отцу Отечества?»), энергично утверждая, что в этой языковой скудости находится источник русского «многоязычия»: «…Мы, на нашем еще неустроенном и молодом языке, можем передавать глубочайшие формы духа и мысли европейских языков»[576]. В сравнении с европейскими языками русский литературный язык XIX века молод, что значит также не обременен вековыми традициями литературного самосознания; но в этой молодости находится залог более свободного выражения и более напряженного внимания к другим, ко многим языкам, которое Достоевский считает характерной чертой русского человека. Врожденное русское многоязычие предполагает острое внимание к разнородным языкам, живущим внутри великорусского, — языку русской няни, языку простонародья и «даже слуг», но и к языку литературных памятников и «даже церковнославянских», вместе с тем к языку «высшего класса», к которому писатель причислял себя, несмотря на то что язык этот «уже достаточно оторван от народа». Хорошо известно, что автор «Сибирской тетради» привносит в современный литературный язык целый пласт своеобразной языковой культуры, язык каторжных, «может быть, самого даровитого, самого сильного народа из всего народа нашего»[577]. Словом, мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что Достоевский хотел дать слово всему русскому народу, сгоряча он даже утверждал, что народ и язык суть близнецы-братья: «язык — народ, в нашем языке это синонимы»[578]. Но эта языковая всеотзывчивость сказывается не в новом мифе Вавилонской башни, а в том, что Д. С. Лихачев определил как «небрежение словом», подчеркивая, что «…отступления от идиоматики русского языка стоят у Достоевского на грани неправильности речи»[579]. Неправильность речи, о которой писал Лихачев, будучи следствием воли говорить на языке всего народа, часто принимает форму косноязычия, которое в принципе объясняется отсутствием привязанности писателя к определенному социолекту. Грубо говоря, Достоевский зачастую литературно косноязычен, если под косноязычием понимать не патологию, не дислалию, а потребность говорить на языке униженных и оскорбленных, петербургских фланеров и русских мальчиков, пьяненьких и желтобилетниц, старух-процентщиц и приживальщиков, незаконнорожденных подростков и пятидесятилетних младенцев, парикмахерских гарсонов и каторжных злодеев. Таким образом, если черный юмор Кафки рождается из сознания беспочвенности, зыбкости, неприкаянности того немецкого языка, на котором пишут еврейские писатели Праги, цепляющиеся задними лапками за еврейство отцов, а передними барахтающиеся в пространстве литературы, лишенной исторической будущности, то юмор Достоевского обусловлен острым сознанием стихии разноречия, которая царствует в великорусском языке, лишая его суверенного единства. «Сибирская тетрадь» — один из самых плодотворных источников смеховой культуры Достоевского, также время от времени сверкающего искрами зловещего, каторжного, поистине черного юмора. Сама номенклатура человеческих типов, зафиксированных писателем в «каторжной тетрадке» и использованных в позднейших сочинениях, источает ту амбивалентную стихию, где смех и грех сливаются воедино. Сошлемся на красноречивую характеристику одного из самых авторитетных исследователей лексическо-этнологического свода, представленного в «Сибирской тетради»:

Балагуры, палачи, нищие, убийцы, сумасшедшие, проститутки («суфлеры», «двугрошовые»), скряги, донжуаны, покойники, самодуры, герои («Неробеловы»), отчаянные («Кольцовы»), порченые, ругатели, певцы, раскольники, бродяги, рассказчики, воры, пьяницы, великомученики, резонеры, зарезанные жены, страдальцы, шуты, разбойники, солдаты-инвалиды, философы. Божьи люди, спорщики, хвастуны, суеверы, трусливые, партнеры по мужеложству — всех не перечтешь. У каждого свое лаконическое слово, особенный штрих, эскизный лик, тон[580].

7. Как уже было сказано, Достоевскому не нашлось места в «Антологии черного юмора» Бретона, более того, вождь сюрреализма выступил с резкой критикой поэтики Достоевского в «Манифесте сюрреализма» (1924), увидев в ней неловкую трансформацию позитивистского реализма. Но даже в неприятии, с которым отозвался Бретон о «Преступлении и наказании» в «Манифесте сюрреализма», была толика черного юмора: вождь сюрреализма словно публично одергивал себя и воспрещал себе «войти в комнату» Родиона Раскольникова, инфантильно протестуя против апофеоза Достоевского во французской литературе 20‐х годов, который творился такими законодателями французской прозы того времени, как А. Жид, Ж. Ривьер, М. Пруст, А. Сюарес — словом, теми «отцами» от изящной словесности, с которыми спешили расквитаться молодые поэты-сюрреалисты. Вместе с тем не приходится сомневаться, что картина М. Эрнста «На встрече друзей» (1922), где русский писатель изображен в самом центре группы сюрреалистов, тоже создавалась под знаком черного юмора: Достоевский, столетие которого шумно отмечал литературный Париж 1921–1922 годов, так завораживал воображение современников, что могло казаться, будто он и сейчас живее всех живых, на что и указывал фигуративный антифразис бутафорского вида на сюрреалистической картине[581].

8. Таким образом, несмотря на открытое неприятие со стороны Бретона, следует полагать, что сюрреалистов и Достоевского роднила радикально новая концепция человека, возможности которой обуславливают более или менее ярко выраженную тягу к стихии черного юмора, если только последняя не образует ускользающего смысла самого бытия человека. То же самое можно сказать о юморе Кафки: это короткое замыкание, благодаря которому за-за гнетущей завесы зловещей трагедии мелькает вдруг искра здорового чувства живой жизни. Вот почему даже тема «бунта сына против отца», которая, как ничто другое, роднит Кафку и Достоевского, заключает в себе материал не столько для трагедии, сколько «для комедии»[582]. Сочинитель печального «Письма к отцу» (1919) не просто склонен прибегать к «юмору висельника»: в последнем он черпает силы для живого противостояния убийственной иронии отца-воспитателя. К горькой насмешке прибегает и Лиза в ответ на отеческие поползновения подпольного парадоксалиста. Сама зыбкая суть подпольного парадоксалиста не чужда амбивалентной природе черного юмора. Более того, он склонен видеть в человеке существо исключительно комическое. Действительно, юмористическая характеристика вырывается из его уст как раз в тот момент, когда он обрушивается на пресловутую формулу «дважды два четыре», усматривая в ней даже не торжество логики, а триумф смерти. Здесь и является несколько неожиданная декларация:

Положим, человек только и делает, что отыскивает эти дважды два четыре, океаны переплывает, жизнью жертвует в этом отыскивании, но отыскать, действительно найти, — ей-богу, как-то боится. Ведь он чувствует, что как найдет, так уж нечего будет тогда отыскивать. Работники, кончив работу, по крайней мере деньги получат, в кабачок пойдут, потом в часть попадут, — ну вот и занятия на неделю. А человек куда пойдет? По крайней мере каждый раз замечается в нем что-то неловкое при достижении подобных целей. Достижение он любит, а достигнуть уж и не совсем, и это, конечно, ужасно смешно. Одним словом, человек устроен комически; во всем этом, очевидно, заключается каламбур[583].

Вполне возможно, что мы ошибаемся, но этот пассаж не очень часто обсуждается толкователями текста Достоевского, предпочитающими выяснять, условно говоря, книжные источники того умственного сумбура, который обрушивает подпольный парадоксалист на головы своих воображаемых оппонентов. Во всяком случае, комментаторы нового Полного собрания сочинений не нашли ничего более умного, как дать предельно лаконичное и потому абсурдное пояснение этому пассажу:

Каламбур — шутка, основанная на комическом использовании сходно звучащих, но разных по значению слов[584].

Не говоря уже о том, что по тексту Достоевского не очень ясно, где тут каламбур, поскольку формула «человек устроен комически» имеет вид скорее парадокса, семантика процитированного пассажа явно провисает, во всяком случае, нуждается в дополнении.

9. Выскажем предположение, что одна из смысловых линий этого места задается в начале IX главки повести, когда подпольный человек делает признание, которое было процитировано выше: «Господа, я, конечно, шучу, и сам знаю, что неудачно шучу, но ведь и нельзя же все принимать за шутку. Я, может быть, скрыпя зубами шучу». Четырехкратное повторение лексемы «шутить», в котором все значения использованного слова существенно расходятся, действительно сближает всю тираду персонажа с развернутым каламбуром. В самом деле, сначала он утверждает, что шутит, ставя под вопрос все сказанное выше, затем опровергает это утверждение, отрицая собственное отрицание или по меньшей мере утверждая, что во всем сказанном была какая-то доля истины, ведь если он неудачно шутит в том, что говорит в шутку, значит, в сказанном есть правда, которую, предупреждает он, не следует принимать за шутку; наконец, он заявляет, что шутит скрыпя зубами, переводя известный библеизм «зубовный скрежет» в регистр живой, разговорной речи. Именно последний ход, в котором переиначивается речевая формула евангельского описания адских мук, перемещает всю каламбурную тираду подпольного в зыбкую стихию черного юмора. Собственно говоря, формула «шутить скрыпя зубами» строго аналогична тем иллюстрациям черного юмора, которые мы приводили, говоря о юморе висельника в отношении Бретона и Кафки.

10. Вместе с тем парадоксальное определение человека через стихию комического — «человек устроен комически» — приведенное под занавес развернутого каламбура, проливает свет на одну смысловую доминанту «Записок из подполья», которая далеко не всегда принимается во внимание комментаторами текста. Сама страсть к каламбурам, отличающая как подпольного человека, так и других персонажей-рассказчиков в произведениях Достоевского, сближает повествование «Записок из подполья» с пространством языковых игр, в рамках которого выстраивал свой «Логико-философский трактат» Л. Витгенштейн. В этом отношении просто напомним, что австро-английскому философу, который был буквально одержим романами Достоевского, принадлежит одно из самых небанальных толкований «Записок из подполья», в котором подпольный человек представал своего рода «человеком без свойств»[585] — иначе говоря, неким смутным субъектом речи, отвергающим всякую попытку объективации, детерминации или, говоря языком М. М. Бахтина, «овеществления». Другими словами, согласно Витгенштейну, в «Записках из подполья» ставится проблема не психологии, а логики познания. Более того, сама проблема подпольного парадоксалиста напрямую связана со способностью познать другого человека, можно было бы даже сказать, что он бунтует против того знания, которое другие могут составить о нем: «Он знал меня наизусть. Меня взбесило, что он знает меня наизусть»[586]. В самой сокровенной сущности бунт подпольного человека против абсолютного знания о себе смыкается с бунтом сына против поистине божественного всеведения отца. Таким образом, если и можно найти логику повествовательного поведения подпольного человека, то она обнаруживается в неизбывном стремлении уклониться от любых определений его самости, определений как внешних, которые идут от других, так и внутренних, которые он сам дает себе. Словом, «подпольного человека» отличает убеждение в том, что другие не способны познать в нем что-то такое, чего он сам о себе не знал бы. Он такой и иной, другой и тот же самый, единственный в своем роде и всякий возможный — словом, никакой.

Но он не просто никакой, ибо способен быть каким угодно: он тот, кто был ничем, но готов стать всем. В подполье заключена своего рода виртуальная человечность, в том смысле, какой придавал понятию виртуальности французский философ Ж. Делёз, противопоставляя его понятию актуальности, — нечто анонимное, имманентное, нейтральное, но предельно живое, «некая жизнь», согласно формуле французского философа, «живая жизнь», согласно формуле Достоевского.

Напомню, что Делёз определял имманентность, ссылаясь на роман Чарльза Диккенса «Наш общий друг». В нем есть один малосимпатичный персонаж — некто Райдергуд, плут и негодяй. Плавая на своем ялике по ночной туманной Темзе и высматривая по своему обыкновению, где что плохо лежит, он попал под пароход и чуть было не распрощался с жизнью. На счастье проходимца, его выловили из воды и перенесли в ближайший дом. Человек, которого прежде все чурались, чья жизнь не вызывала у окружающих ничего, кроме омерзения, оказавшись на пороге смерти, вдруг становится всем близок. «Искра жизни в нем странным образом отделилась от него Самого» и зажгла других, «вероятно, потому, что это — жизнь, а все они еще живы и когда-нибудь должны умереть»[587]. В статье под названием «Имманентность: некая жизнь» Делёз писал о Райдергуде:

Все хлопочут, чтобы его спасти, так что даже из самой глубины своего забытья этот презренный человек начинает ощущать, как в него проникает тепло. Но по мере того, как он возвращается к жизни, спасители становятся холоднее, и сам он возвращается к обычной грубости, озлобленности. Между его жизнью и его смертью есть такой миг, когда некая жизнь играет со смертью. Жизнь индивида уступает место жизни безличной и тем не менее единичной, которая источает чистое событие, освобожденное от случайностей внутренней и внешней жизни, то есть от субъективности и объективности того, что происходит. Homo tantum, которому все соболезнуют и который достигает своего рода блаженства. Это своеобычность, относящаяся не к индивидуации, а к сингуляризации: жизнь чистой имманентности, нейтральная, по ту сторону добра и зла, поскольку лишь субъект, воплощавший ее среди вещей, делал ее доброй или злой. Жизнь той или иной индивидуальности уходит в тень, уступая место той единственной в своем роде жизни, что имманентна человеку, у которого нет имени, хотя его ни с кем не спутаешь. Своеобычная сущность, некая жизнь[588].

Можно думать, что подобное определение вполне подошло бы и для постижения неуловимой сущности подпольного.

Глава одиннадцатая

ФИЛОСОФИЯ ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Для темы подпольного человека во французской мысли важно с самого начала назвать двух авторов, которые предопределили векторы исследования бессознательного применительно к творчеству Достоевского. Это З. Фрейд и его эссе «Достоевский и отцеубийство» и Л. Шестов и его работы «Преодоление самоочевидностей» и «Философия трагедии: Достоевский и Ницше». Первый приведет нас к недавно вышедшей книге французского психоаналитика бразильского происхождения Эйтора О’Дуайра де Маседо «Клиника Достоевского, или Уроки безумия» (2015)[589]. Она представляет собой опыт разработки основных клинических понятий психоанализа (безумие, бред, перверсия, травма, фантазм) сквозь призму литературных произведений Достоевского, изображенных романистом конфликтов, ситуаций, персонажей, которые обретают величие, сталкиваются с другим или низвергаются в бездны в силу встречи с «бессознательным». Через второго автора мы выходим к критике психоанализа в масштабном двухтомном труде Ж. Делёза и Ф. Гваттари («Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения», 1972; «Тысяча плато: Капитализм и шизофрения», 1980).

Заметим, что во Франции Достоевский, Фрейд и Шестов удивительным образом оказались в одной «увязке», то есть под одной обложкой влиятельного литературного журнала «Новое французское обозрение» («Nouvelle revue française», № 18 за 1922 год). Чуть ранее, в 1921 году, выходит перевод «Введения в психоанализ» Фрейда. Обзорная статья известного писателя-унанимиста Ж. Ромена, посвященная этой книге, благодаря которой психоанализ входит в моду в парижских салонах, открывает том, где помимо писем Достоевского, «Исповеди Ставрогина» и эссе А. Жида «Достоевский» появляется статья Шестова «Преодоление самоочевидностей» в переводе Б. Ф. де Шлёцера.

Шестов, как известно, считал «Записки из подполья» одним из самых замечательных произведений не только русской, но и мировой литературы. Для него эта повесть являлась величайшим произведением Достоевского, а написанные им впоследствии толстые романы — лишь комментарием и попыткой решить загадку, изложенную в «Записках из подполья»; вокруг этой загадки он и строил все свои рассуждения о писателе. Отмечая в книге «Достоевский и Ницше», что «давно уже художественное творчество принято считать бессознательным душевным процессом»[590], Шестов полностью отождествляет подпольного парадоксалиста с автором. В отношении к Достоевскому Шестова роднит с Фрейдом то, что оба использовали тексты русского писателя для доказательства собственных мыслей. Оба совершали одну и ту же методологическую ошибку — отождествляли автора и героя, что уже неоднократно подвергалось критике. Однако после появления известного тезиса о «смерти автора» возрождается новая фигура читателя и недоразумение Шестова и Фрейда как бы отступает на второй план: в лишенном авторской инстанции тексте звучит само слово, голос, речевой субъект, напрямую обращающийся к читателю, который также обретает право голоса, то есть формирования смысла. Как это ни парадоксально, но Шестов намного раньше структуралистов и постструктуралистов заговорил о праве читателя на формирование смысла:

Нет большего заблуждения в русской публике, что писатель существует для читателя. Наоборот — читатель существует для писателя. Достоевский и Ницше говорят не затем, чтобы распространять среди людей свои убеждения и просветить ближних. […] Они зовут к себе читателя, как свидетеля, они от него хотят получить право думать по-своему, надеяться — право существовать. Идеализм и теория познания прямо возвещают им: вы безумцы, вы безнравственные, осужденные, погибшие люди. И они апеллируют к последней возможной инстанции, в надежде, что этот страшный приговор будет отменен…[591]

В этом смысле безудержный сарказм подпольного парадоксалиста можно отнести к разряду безумия (наряду с паранойей Двойника, идиотией Идиота), к своего рода бреду сумасшедшего. С медицинской точки зрения бред — это проявление болезни, дисфункция. Но Фрейд, как известно, определил по-своему невроз, психоз и перверсию и пересмотрел понятие нормы как абсолютного здоровья. Фрейд, а вслед за ним Лакан утверждают, что бред — это попытка излечиться словом. С точки зрения психоанализа этот симптом превращается во что-то, что начинает говорить. Говорить от своего лица.

У Делёза интерес к подполью Достоевского был опосредован чтением Шестова в связи с работой над книгой «Ницше и философия» (1962). Согласно Шестову,

рациональное «я» представляет собой антитезу иррациональному, «подпольному», подлинному «я» индивида, которое находится в постоянных сомнениях, колебаниях, но главное — не хочет примириться с действительностью, «ищет невозможного, борется с непреодолимым, не верит самоочевидности, не покоряется даже разуму». «Подпольный» человек свободен, независим от внешнего[592].

В книге «Критика и клиника» (1993) — серии старых и новых эссе, посвященных литературе и философии, — философ подводит итоги своей литературной критики, вернее критики под знаком «клиники», утверждая вслед за Прустом, что каждый писатель изобретает «в языке новый язык — язык своего рода иностранный. […] Вытаскивает язык из привычной колеи, заставляет его бредить»[593]. В эссе «Бартлби или формула» Делёз предлагает позитивный образ писца Бартлби, представляя его двойником подпольного человека, своего рода антиамериканским идиотом, отрицающего своим образом мысли и жизни все разумные основания американского — капиталистического — мира. Делёз, анализируя текст Г. Мелвилла «Писец Бартлби. Уолл-стритская повесть» (1853) в контексте творчества американского писателя, ставит главного героя в один ряд с произведениями других авторов, которых объединяет некое иррациональное, но чрезвычайно живое начало:

Бартлби — не метафора писателя и не символ чего бы то ни было. Это текст до жестокости комичный, а комичное всегда буквально. Это как рассказ Клейста, Достоевского, Кафки или Беккета, с которыми он составляет одну подпольную и авторитетную традицию[594].

Кто такой Бартлби? Это маленький человек из племени «бедных людей», расы «униженных и оскорбленных»: перед нами мелкий чиновник, который приступил к службе писцом в конторе стряпчего, от чьего лица ведется повествование. В первые два дня он усердно занят перепиской — молча, безучастно, как машина, а на третий начинает пассивное сопротивление, отказываясь сличать переписанные копии, что входит в его обязанности, и изрекая знаменитую аграмматичную формулу «Я бы не предпочел» (I would prefer not to). С этого момента формула становится неумолимым ответом Бартлби на любую просьбу, предложение или приказание: он не предпочитает работать, не предпочитает покинуть контору, не предпочитает жить такой жизнью. Отказываясь от всего, Бартлби тихо умирает в тюрьме, поставив под вопрос сами основания бытия стряпчего — успешного американца, а вместе с ним — всей Америки. Делёз основывает свой анализ на буквальном прочтении формулы, ее атипичности, аграмматичности, каковая демонстрирует межеумье Бартлби, «зависание» персонажа между «да» и «нет», между предпочтением и не-предпочтением. Формула нарушает все предпосылки логики, общечеловеческого существования, самого языка, пробуждая в читателе неизъяснимое восхищение Бартлби, каковой свидетельствует о новой логике — логике «отрицательного предпочтения»[595].

Проводя определенную параллель между американским и русским романом, Делёз выдвигает следующее положение:

Основополагающий акт американского романа, равно как и романа русского, заключался в том, чтобы увести роман подальше от путей разума, чтобы породить персонажей, которые держатся в логике и психологии. […] Если у них и есть формула, то она, конечно, ничего не объясняет, и выражение Я НЕ ПРЕДПОЧТУ (I prefer not to) остается каббалистической формулой, равно как и формула Человека из подполья, который не может воспрепятствовать тому, чтобы 2+2 давало 4, но который не может с этим СМИРИТЬСЯ (он не предпочитает, чтобы 2+2 равнялось 4). Для большого романиста — Мелвилла, Достоевского, Кафки или Музиля — важно, чтобы все оставалось загадочным, но не произвольным: короче, новая логика, самая настоящая логика, которая, однако, не возвращает нас к разуму, а схватывает глубины жизни и смерти[596].

Иррациональный человек у Делёза — изобретение новых оснований рационального, не подчиняющегося предустановленному капиталистическому порядку, где царит математическая логика накопления.

Таким образом, можно предположить, что Делёз воспринял подпольного человека Достоевского сквозь призму Ницше и Шестова, но в любом случае он связывается у него скорее с работой бессознательного, проявляющегося в языке. В двух томах «Капитализма и шизофрении» Делёз и Гваттари подвергают радикальной критике фрейдовский эдипов комплекс, «альфу и омегу» современной цивилизации, в другом контексте, не имеющем отношения к Достоевскому. Психоанализ не только вскрывает этот комплекс в бессознательном, но и насаждает его, становясь репрессивным механизмом. Подлинная клиника цивилизации — это удел философов, художников, писателей.

Шизоанализ ставит себе задачу разобрать выразительное эдипово бессознательное — всегда искусственное, репрессивное и подавленное, опосредованное семьей, — дабы достичь непосредственного производящего бессознательного[597].

Полностью отрицая интерпретацию бреда у Фрейда через эдипов комплекс, Делёз выдвигает другую подоснову бессознательного. Для Делёза шизофрения это не персонология, которая рассматривает шизофрению в терминах расстройства личности, не интерпретация психоза с точки зрения структуры. Шизофрения — это процесс, который не имеет ни объекта, ни цели. Единственный объект этого процесса — его собственное свершение, то есть производство потоков, которые ему соответствуют. Шизофрения как процесс — это совокупность направлений линий ускользания. Линией ускользания Делёз называет линию жизненного созидания (création vitale), что можно было бы считать неким аналогом «живой жизни» у Достоевского. Механизмом создания процесса является желание, которое этот процесс запускает. Желание не имеет ничего общего с чем-то негативным, с нехваткой, с чем бы то ни было, нельзя сказать, что желанию чего-то недостает. И в этом смысле желание и есть процесс. Он продолжает свое свершение. А смерть — это всегда прерывание процесса, она не может стать частью процесса. Идея процесса у Делёза — это идея сугубо позитивная, сугубо утверждающая. Любопытно сравнить с высказыванием самого подпольного Достоевского:

Кто знает (поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать — в самой жизни, а не в собственно цели, которая, разумеется, должна быть не что иное, как дважды два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти[598].

Что касается Фрейда, он по сей день остается живее всех живых, свидетельством чего являются многочисленные призывы «возврата» к Фрейду в не менее многочисленных западных ответвлениях (школах) психоанализа, одним из представителей которого является аналитик-клиницист О’Дуайр де Маседо, ученик Франсуазы Дольто и Гизелы Панков, автор книг «Психоанализ в условиях террора» (1988), «От любви к мысли» (1999), «Письма к молодому психоаналитику» (2008). Наш автор родом из Бразилии и в молодости был театральным режиссером-постановщиком в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро, в 1968 году эмигрировал во Францию, спасаясь от военной диктатуры. Для О’Дуайра де Маседо психоанализ — это новый гуманизм, аналитическая теория, помогающая осознать важность бессознательного для размышлений о жизни, дружбе, любви, мире, политике. Он убежден, что психоанализ касается чего-то более интимного для всех нас, нежели пресловутые детские комплексы. Его книга «Клиника Достоевского, или Уроки безумия» — результат шести лет исследований (2009–2014), которые обсуждались в рамках двухмесячного семинара, проводившегося в одной из школ лакановской ориентации (La Fédération des Ateliers de Psychanalyse). Семинар объединял практикующих психоаналитков, психологов, интернов, работников социальной службы и воспитателей, но также был открыт для всех, кто практикует иные подходы в размышлениях о мире, в котором мы живем: кинематографистов, театральных критиков, юристов, принимавших живое участие в обсуждении докладов. Для О’Дуайара де Маседо главное в психоанализе — это любовь, работа психоаналитика заключается в том, «чтобы залечить раны, повреждения и стигматы, оставшиеся от отсутствия любви или неудавшейся любви»[599]. Психоаналитик говорит о любви, и в этом отношении Достоевский, по мысли О’Дуайра де Маседо, самый лучший выбор, поскольку он является писателем, воплотившим в полной мере реальность настоящей встречи (l’ écrivain de la rencontre). Величие или ничтожество персонажей писателя проявляется с открытием бессознательного и испытанием любовью. Непреходящий характер основных героев Достоевского объясняется тем, что они конструируются через травму от встречи с бессознательным.

Примечательно, что книгу открывает глава, посвященная «Запискам из подполья». Речь идет о рассказе о сладострастии, о наслаждении. Но в чем заключается это наслаждение? — вопрошает персонаж, и он предается письму, пишет, чтобы попытаться это понять. В самой повести психоаналитик выделяет три уровня. На первом уровне можно сказать, что речь идет о наслаждении ненавистью — к себе и к другому. Саркастический и насмешливый тон и одиночество служат симптомами того, что субъект чувствует себя исключенным из мира. К этому можно добавить чувство вины, скуку или невозможность любить и принимать решения. Если остаться на этом уровне, пишет де О’Дуайр де Маседо,

подпольный человек является наилучшим образцом успешного лакано-миллеровского анализа: сознание того, что человек, в сущности, всего лишь отброс, что всякое чувство благоденствия — только иллюзия, и что единственно приемлемая истина заключается в созерцании своего бессилия. Подпольный человек наслаждается своим désêtre[600].

По мнению О’Дуайра де Маседо, констатация подобного рода обезнадеживает, но такая циничная концепция существования не противоречит взглядам, бытовавшим в определенных интеллектуальных кругах России во времена Достоевского.

С другой точки зрения, ненависть к себе способна порождать сильную мысль, правда ограниченную невозможностью субъекта ее использовать. Ненависть к другому и к миру также порождает мысль. Поскольку сила этой мысли основана на параноидальной уверенности, она опять же является стерильной, ее невозможно использовать. Так подпольный человек учит нас тому, что отказ от себя, от уз самолюбия создает прочное экзистенциальное основание — что психоаналитики называют хорошо структурированным первичным нарциссизмом; именно это, по мысли О’Дуайра де Маседо, делает возможным для субъекта использовать свою мысль и наслаждаться ее совершением.

Мысль, освобожденная от самолюбия, питается дикостью своего бесстыдства, силой своей борьбы с толщей этого мира, своей радостью представлять неизвестное, не имеющее именования[601].

Усиленное сознание убеждено, что человеческая личность (субъект) не сводится лишь к сознанию (Я), бессознательным остается то, что исходит от неизвестного, это своего рода «источник, а не место, как полагал Фрейд»[602]. Психоаналитик убежден, что Достоевский через своих персонажей открывает нам доступ к тому, что переживал Фрейд во время своего самоанализа: ад, в который он мог погружаться, прежде чем открыть фантазм, то есть явление желания. В подпольном человеке Достоевский показывает нам невыразимую тревогу, каковая может сопровождать встречу с бессознательным, и эта тревога лишает человека непосредственности, парализует действие, не дает принять решение.

Продолжая свой анализ, О’Дуайр де Маседо заостряет внимание на проблеме, вернее, на дилемме желания у подпольного человека:

А что если так случится, что человеческая выгода иной раз не только может, но даже и должна именно в том состоять, чтоб в ином случае себе худого пожелать, а не выгодного?[603]

Так, по мысли автора, Достоевский начинает доказывать «преобладание бессознательного в отношении всякой рационализации, существование психического конфликта, неукротимого характера желания»[604]. Рассматривая этот психический конфликт в терминах конфронтации сознания и бессознательного, автор восхищается концепцией Достоевского, в которой безумие является последним прибежищем субъекта, стремящегося к сохранению своей человечности.

Кроме того, О’Дуайр де Маседо замечает, что подпольный говорит так, как если бы он был анализантом. И с этой точки зрения он убедительно показывает, что психоаналитическая терапия не сводится к свободным ассоциациям, поскольку этот метод предполагает реальное присутствие другого субъекта — терапевта, чья задача заключается в том, чтобы использование этого метода не привело к бесплодной интроспекции. Рассматривая далее эпизод с Лизой, автор еще раз подтверждает поразительную клиническую точность описаний Достоевского: подпольный человек являет саморепрезентацию человека, неспособного любить, и в этом отношении представляет собой предельную фигуру того, что Фрейд называет влечением к смерти.

Подводя итог этому аналитическому обзору рецепции «Записок из подполья» в современной французской мысли, мы предлагаем еще раз сосредоточиться на двух ключевых проблемах, двух сложившихся стереотипах восприятия, а именно:

1. Подпольный человек — антигерой.

2. Безумие (психоз в современной медицинской терминологии) — болезнь.

Более пристальный анализ подпольного человека с позиции критического внимания к бессознательному позволяет по-иному осмыслить вклад Достоевского в мировую культуру и в теорию психоанализа, в ее приложении к литературе. Постоянное обращение к Достоевскому представителей разных гуманитарных дисциплин является убедительным свидетельством взаимодействия вещей, идей, персонажей: философия становится множественной посредством создания концептов мира и человека. Подпольный человек в этом отношении не столько антигерой, не столько больной, сколько концептуальный персонаж, заключающий в себе — не в глубине «души», не внутри дорогого эго, которое нещадно эксплуатируется кабинетным психоанализом — некую виртуальную человечность, которая вся лежит на поверхности и потому ставит под вопрос сами способы ставить вопросы, разработанные в рамках отдельных научных дисциплин, в том числе в психоанализе. Словом, явление подпольного парадоксалиста предвещает, что на смену философии кафедральной, тематической, университетской выходит философия из подполья, она всегда готова выйти на улицы, площади, рынки и обернуться философией номадической, космогонической, воистину политической.

Вместо заключения

Сама форма изложения результатов более чем трехлетних исследований, принятая в нашей монографии — этюды, эскизы, вариации, — указывает на незавершенность, открытость проекта, который заключает в себе осознанную необходимость продолжения аналитической работы, связанной с освоением такого удела французской интеллектуальной культуры, как восприятие творчества Ф. М. Достоевского, одного из самых репрезентативных представителей того, что мы сочли возможным назвать «русским гением». Напомним в этой связи, что, говоря о «русском гении», мы имеем в виду не столько более или менее верное воспроизведение в рамках инонациональной интеллектуальной традиции буквы некоего канонического текста некоего автора классической русской литературы, как эта буква, благодаря изысканиям текстологической, историко-литературной, поэтологической или философской направленности, фигурирует на почве национальной научной культуры, сколько более свободное смыслопорождение, основанное главным образом на научной или творческой работе с переводами классических текстов и практикуемое в различных дисциплинарных сферах и формах — начиная с опытов университетской славистики или компаративистики и завершая кинематографическими, театральными и другими иномедиальными переработками некоего классического текста русской словесности.

«Русский гений» в этом смысле есть не что иное, как интеллектуально-семантическая аура, создаваемая в рамках той или иной национальной культуры посредством творческой работы с неким литературным памятником или национальным автором. Повторяя мысль В. Фейбуа, высказанную в ходе анализа одного из сюжетов книги М. Эспаня «Янтарь и ископаемое. Немецко-русские трансферы в гуманитарных науках (XIX–XX века)», можно сказать, что, говоря о «русском гении», мы не создаем очередную сверхнеобходимую интеллектуальную сущность, а называем своего рода пароль, указывающий на то, что мы перемещаемся в своей работе «в сети культурных трансферов, где изучаемый объект наделяется ценностями и примерами использования в зависимости от той интеллектуальной почвы, на которой происходит культурная ассимиляция»[605].

Разумеется, одним из самых спорных вопросов является вопрос о самой французской почве. Почему интеллектуальная Франция оказалась столь восприимчивой к взвихренному творчеству Достоевского, что, даже если ограничиться лишь литературой XX века, редкий автор из писателей так называемого первого ряда не оставил более или менее развернутого отклика на литературный опыт русского писателя? А. Сюарес и А. Жид, М. Пруст и А. Мальро, П. Дриё ла Рошель и Л.‐Ф. Селин, М. Бланшо и П. Клоссовски, М. Лейрис и Ж. Батай, Ж.‐П. Сартр и А. Камю, Н. Саррот и Ж. Грак, П. Моран и Э. Сиоран, К. Симон и М. Бютор — вот плеяда французских писателей, признававших значение и ценность творчества Достоевского для собственных творческих исканий или литературного опыта как такового. К этой славной галерее наша монография добавляет еще ряд авторов, интеллектуальные маршруты которых пролегали по смежному с литературой полю литературоведения, психоанализа или философии и которые также отличились в защите и прославлении русского писателя, посвятив его творчеству либо монографические исследования, либо более или менее развернутые размышления, связанные с собственными интеллектуальными проектами: П. Евдокимов и Д. Арбан, П. Паскаль и Ж. Катто, Р. Жирар и М. Кадо, М. Никё и Ж.‐Л. Бакес, К. Аддат-Вотлинг и С. Овлетт, Ж. Делёз и М. Фуко, Ц. Тодоров и Ю. Кристева, А. Грин и С. Олливье, Ж.‐П. Фай и Л. Раид, П. Байар и А. Безансон. Не все из названных авторов были представлены в нашей работе так, как они того заслуживают; не все французские исследователи, углубленно и успешно изучавшие творчество русского писателя, вошли со своими трудами в ту временную интеллектуальную конструкцию, которую представляет собой наша книга. Вот почему главный итог, к которому мы пришли, завершив трехлетний этап нашей работы, может быть сведен к сакраментальной формуле: все только начинается.

Таким образом, вместо заключения можно было бы наметить несколько направлений дальнейших исследований, которые необходимо продолжить, чтобы из состояния временной интеллектуальной конструкции французский Достоевский перешел в ту или иную форму литературно-цифрового памятника, сама форма которого свидетельствовала бы о том, что в невероятных умственных баталиях, сопровождавших переселение наследия русского писателя на почву французской культуры, действительно никто и ничто не пострадало, никто и ничто не забыто.

В первую очередь представляется необходимым создать своего рода биографический словарь переводчиков сочинений русского писателя на французский язык: здесь работы почти непочатый край, что обусловлено развитием во Франции такой формы активного освоения творчества того или иного зарубежного автора, как перепереводы; вообще говоря, речь идет о неизменной тяге культуры к пересмотру классического канона, в том числе авторитетных переводов классических произведений иностранной литературы. Эта тяга, заключая в себе, в частности, естественное побуждение переводчика к преодолению власти родного языка над чужестранным произведением, в новейшей французской книжной культуре имела больше шансов на творческую реализацию, нежели, например, в России, где борьба с классическими переводами классических текстов зарубежной литературы заведомо обречена принять вид сражения с ветряными мельницами.

Кроме того, учитывая тенденцию французской книжной культуры к представлению новых переводов зарубежных классических произведений, важно не упустить из виду то изобильное собрание источников по осмыслению творчества русского писателя, что сложилось из текстов предисловий или послесловий, сопровождающих издание новых переводов классических текстов или их переиздание в каком-то другом издательстве, в другой книжной серии и т. п. Такого рода интерпретации, сочетающие в себе элементы научно-популярного дискурса и оригинального прочтения классического текста, создаются, как правило, либо видными литературоведами-славистами, не понаслышке знакомыми с классическими произведениями, либо именитыми представителями современных гуманитарных наук, включая историю, психоанализ, религиозную антропологию, философию, представляющими сочинение зарубежного автора в свете своей дисциплинарной области, либо, наконец, известными писателями, прочитывающими текст сквозь призму своего литературного опыта. Собрание таких авторских комментариев заключает в себе один из самых плодотворных и один из самых неизведанных пластов в истории рецепции иноязычных авторов во французской культуре, поскольку он соединяет в себе оригинальное видение представляемого текста, принадлежащее авторитетному культуртрегеру, и горизонт ожидания образованного читателя, на который, как правило, рассчитано подобное издание.

Наконец, заслуживает самого пристального внимания такая область французского достоеведения, как научно-популярные монографии, посвященные отдельному роману и предназначенные в основном университетской аудитории: авторами таких работ выступают, как правило, известные слависты или компаративисты, которые в более или менее свободной форме профессорского комментария объясняют классический текст, представляя в своей работе элементы биографии автора, генезис замысла, систему персонажей, проблемы композиции, отзывы современников и репрезентативные фрагменты из новейших исследований. Далеко не все романы русского писателя удостоились отдельной монографии в такого рода пропедевтических книжных сериях, однако динамика развития исследований о его творчестве такова, что новых публикаций, посвященных русскому гению, следует ожидать именно с этой стороны[606].

Сводная библиография по теме монографии[607]

Arban D. Dostoïevski «le coupable». Paris: Julliard, 1950.

Arban D. Dostoïevski par lui-même. Paris: Seuil, 1961.

Arban D. Les Années d’ apprentissage de Fiodor Dostoïevski. Paris: Payot, 1968.

Backès J.-L. Le Dostoїevski du narrateur // Cahiers Marcel Proust. Paris, 1973. (Nouvelle série: № 6: Etudes proustiennes. № 1). P. 95–107.

Bayard P. L’ Énigme Tolstoïevski. Paris: Les éditions de Minuit, 2017.

Bonaparte M. L’ épilepsie et le sadomasochisme dans la vie et l’ œuvre de Dostoïevski // Revue française de psychanalyse. Vol. 26. 1962. P. 715–730.

Cadot M. Quelques précisions sur Le Double de Dostoïevski // Bulletin de littérature générale et comparée. Questions au programme de l’ agrégation des Lettres modernes 1996. 1995. № 18. P. 11–22.

Cadot M. Dostoïevski d’ un siècle à l’ autre ou la Russie entre Orient et Occident / Avant-propos de Dr. Rudolf Neuhäuser. Paris: Maisonneuve et Larose, 2001 (Les champs de la liberté).

Catteau J.(dir.) Dostoïevski/Cahier dirigé par Jacques Catteau. Paris: Éditions de l’ Herne, 1973. (Cahiers de l’ Herne; 24. Série slave).

Catteau J. La Création littéraire chez Dostoïevski. Paris: Institut d’ études slaves, 1978.

Catteau J., Rolland J. (dir.) Dostoïevski / Cahiers de la Nuit surveillée. № 2 / Textes rassemblés par J. Catteau et J. Rolland. Paris, Verdier, 1983.

Catteau J. Le Double ou l’ asymétrie ennemie / Le double, l’ ombre, le reflet: Chamisso, Dostoïevski, Maupassant, Nabokov textes réunies et présentés par Déborah Lévy-Bertherat. Nantes, Editions Opéra, 1996. P. 27–41.

Catteau J. Un dossier controversé: le cas Dostoïevski par Freud // Slavica occitania. 2004. № 18. Р. 153–176.

Chardin Ph. Proust, lecteur de Dostoïevski // Les Lettres romanes. 1971. № 2. P. 119–152.

Chardin Ph. L’ amour dans la haine ou la jalousie dans la littérature moderne: Dostoїevski, James, Svevo, Proust, Musil. Genève, 1990.

Comte-Sponville A. D’ une passion l’ autre // Dostoïevski F. Le joueur: extraits des carnets d’ un jeune homme, nouvelle traduction d’ André Markowicz, lecture d’ André Comte-Sponville. Arles: Actes Sud, 1991. Р. 219–234.

Deshoulières V. Le don d’ idiotie entre éthique et secret depuis Dostoïevski. La responsabilité silencieuse. Paris: L’ Harmattan, 2003.

Deshoulière V. Métamorphoses de l’ idiot. Paris: Klincksieck, 2005.

Eiguer A. Dostoïevski, meurtrier ou joueur // Babel: psychanalyse et littérature: [actes du séminaire]. Dir. M. Corcos, P. Lévy-Soussan, E. Sabouret, M. de M’Uzan, F. Richard, M. Coppel-Batsch… [et al.]. Paris: EDK, 2002. Р. 25–54.

Evdokimov P. Gogol et Dostoïevski ou la descente aux enfers. Suivi d’ une postface de Franck Damour & d’ une lecture d’ Olivier Clément. Paris: Ed. de Corlevour, 2011.

Evdokimov P. Dostoïevski et le problème du mal. Lecture d’ Olivier Clément. Paris: Éditions de Courlevour, 2014.

Faye J.-P., Cohen-Halimi M. L’ histoire cachée du nihilisme. Jacobi, Dostoïevski, Heidegger, Nietzsche. Paris: La Fabrique, 2008.

Jean R. Dostoïevski et Nathalie Sarraute // Dostoïevski et les Lettres françaises. Actes du colloque de Nice réunis et presentés par Jean Omnimus. Nice: Centre du XX siècle. 1981. P. 137–144.

Girard R. Mensonge romantique et vérité romanesque. Paris: Grasset, 1961.

Glucksmann A. Dostoïevski à Manhattan. Paris: Robert Laffon, 2002.

Green A. Le double double: ceci et cela // Dostoïevski F. Le Double / Préface de André Green. Traduction et notes de Gustave Aucouturier. Paris: Gallimard, 1980. P. 7–24.

Haddad-Wotling K. L’ illusion qui nous frappe: Proust et Dostoïevski: une esthétique romanesque comparée. Paris: Honoré Champion, 1995.

Haddad K. La liasse manquante. Quelques remarques sur l’ argent chez Dostoïevski // La littérature au prisme de l’ économie. Argent et roman en France au XIX siècle. Paris: Classiques Garnier, 2014. P. 233–245.

Hassine J. Proust à la recherche de Dostoïevski. Paris: Nizet, 2000.

Hassine J. Correspondance des arts: Rembrandt — Dostoïevski dans l’ Europe du vingtième siècle (In memoriam Jo Yoshida) // Etudes de Langue et Littérature Françaises. 2006-06-20. P. 253–278.

Hiati R. André Malraux, lecteur de Nietzsche et de Dostoïevski. Lille: Atelier national de reproduction des thèses, 2004.

Howlett S. Traduction inédite d’ une intervention de Malraux sur Dostoïevski à l’ occasion d’ un colloque organisé par Manès Sperber // La revue des lettres modernes. André Malraux 10. Reflexion sur les arts plastiques. Paris: Minard, 1999. P. 197–210.

Howlett S. Dostoïevski, démon de Malraux. Paris: Classiques Garnier, 2015.

Jean R. Dostoïevski et Nathalie Sarraute // Dostoïevski et les Lettres françaises. Actes du colloque de Nice réunis et présentés par Jean Omnimus. Nice: Centre du XX siècle, 1981. P. 137–144.

Kouchkine E. Dostoïevski dans la démarche associative de l’ artiste (Malraux, Le Miroir des limbes) // Le Romanesque français d’ une fin de siècle à l’ autre. Katowice, 1998. P. 116–127. Kouchkine E. Autour des Conquérants: deux images de la Russie // D’ un siècle l’ autre, André Malraux. Actes du colloque de Cerisy (août 2001). Paris, 2002. P. 371–384.

Kristeva J. Dostoïevski. Pages choisies. Paris: Buchet/Chastel, 2019.

Leclerc N., Pinot A. (dir.) «La révolution a été faite par les voluptueux». La force du mal dans l’ œuvre de Dostoïevski / Sous la direction de Natalia Leclerc et Anne Pinot. Paris: Éditions Hermann, 2019.

Lorant А. Orientations étrangères chez André Malraux. Dostoïevski et Trotski. Paris, 1971.

Marinov V. Figures du crime chez Dostoïevski. Paris: Presses Universitaires de France, 1990.

Montalbetti J. La vision dostoïevskienne dans la religion de la mort de Malraux // Les Cahiers de La nuit surveillee. № 2. Dostoievski. Paris, 1983. P. 161–168.

Neyraut-Sutterman T. Parricide et épilepsie. A propos d’ un article de Freud sur Dostoïevski // Revue française de Psychanalyse. Paris: PUF, 1970. T. 34. № 4. Р. 635–652.

Niqueux M. Dictionnaire Dostoïevski. Paris: Institut d’ études slaves, 2021.

O’Dwyer de Macedo H. Clinique de Dostoïevski ou les enseignements de la folie. Nantes: Editions Cécile Defaut, 2015.

Ollivier S. L’ argent chez Dostoïevski // Europe. Revue littéraire mensuelle. 1971. Octobre. P. 70–83.

Ollivier S. La réception de Dostoïevski en France au début de XXIème siècle // Dostoïevski studies. New Series. Vol. XII. 2008. P. 7–22.

Onimus J. (dir.) Dostoïevski et les Lettres française. Actes du colloque de Nice réunis et présentés par Jean Onimus. Nice, 1981.

Pachet P., Hochard P. Critique sentimentale. Proust, Mme de Sévigné, Dostoïevski // Revue d’ études proustiennes. 2017. № 5. P. 25–58.

Pejovic M. Proust et Dostoїevski: étude d’ une thématique commune. Paris, 1987.

Pascal P. Dostoïevski. Bruges: Declée de Brouwer, 1969.

Pascal P. Dostoïevski, l’ homme et l’ œuvre. Lausanne: L’ Age d’ homme, 1970.

Picon G. Dostoïevski et Malraux // Dostoïevski et les Lettres française. Actes du colloque de Nice réunis et présentés par Jean Onimus. Nice, 1981. P. 128–136.

Poulin I. Écriture de la douleur. Dostoïevski, Sarraute, Nabokov: Essai sur l’ usage de la fiction. Paris: Éditions Le Manuscrit, 2007.

Raïd L. Le Souterrain. Wittgenstein, Bakhtine, Dostoïevski. Paris: Serf, 2017.

Robert M. L’ inconscient creusé de l’ œuvre // Dostoïevski. Paris: Hachette, 1971. P. 130–150.

Robert M. Préface // Dostoïevski F. Les Démons (Les Possédés) / Trad. du russe par Boris de Schlœzer. Paris: Gallimard, 1974. P. I–XIV.

Sarraute N. De Dostoïevski à Kafka // Sarraute N. L’ Ère du soupçon. Essais sur le roman. Paris: Gallimard, 1956. P. 7–57 [Article paru dans Les Temps modernes, octobre 1947].

Sutterman M.-Th. Dostoïevski et Flaubert. Écriture et épilepsie. Paris: Presse Universitaire de France, 1993.

Todorov T. Le jeu de l’ altérité // Todorov T. Poétique de la prose. Paris: Seuil, 1978. P. 133–160.

Todorov T. La beauté sauvera le monde // Études théologiques et religieuses. 2007. № 3. T. 82. Р. 321–335.

Troubetzkoy V. Ad te clamavi. La nuit obscure de M. Goliadkine / Le double. Chamisso, Dostoïevski, Maupassant, Nabokov. Etudes recueillies par Jean Bessière. Paris: Honoré Champion Editeur, 1995. P. 55–85.

Vion-Dury J. Jeu, création et liberté dans Le Joueur de Fédor M. Dostoïevski et Le Joueur D’ Échec de Stefan Zweig // Droits. 2016. Vol. 63. № 1. P. 113–126.

Vuarnet J.-N. Sous le signe des hiéroglyphes: Proust, Dostoїevski et le nouveau roman // Europe. 1970. № 496/497. P. 229–232.

Сведения об авторах

Сергей Леонидович Фокин: доктор филологических наук, профессор кафедры романо-германской филологии и перевода Санкт-Петербургского государственного экономического университета, литературовед, переводчик. Сферы научных интересов — французская литература и философия, русско-французские интеллектуальные связи, немецко-французские культурные взаимосвязи, литературно-экономическая антропология, история, теория, философия перевода. Автор ряда монографий: «Альбер Камю: Роман, философия, жизнь» (1999), «Жорж Батай: Философ-вне-себя» (2002), «Пассажи: Этюды о Бодлере» (2011), «Фигура Достоевского во французской литературе XX века» (2013). Ответственный редактор серии коллективных трудов по компаративистике: «Французские пассажи Ф. М. Достоевского» (2014), «Бодлер & Беньямин: Политика & Эстетика» (2015), «По, Бодлер, Достоевский: Блеск и нищета национального гения» (в соавторстве с А. П. Ураковой, 2017), «Фридрих Гельдерлин и идея Европы» (2017) и др.

Авторство в монографии: Введение, Часть первая: главы 1–4, глава 5 в соавторстве с Л. А. Димитриевой, главы 6–7; Часть вторая: глава 1 в соавторстве с А. Н. Тагановым, глава 5 в соавторстве с Л. А. Димитриевой, главы 8–9; Часть третья: главы 2, 7, глава 8 в соавторстве с М. В. Ткаченко, глава 10; Вместо заключения; научный аппарат

Serguei Leonidovich Fokine: Professor of the Department of Romano-Germanic Philology and Translation of the St. Petersburg State University of Economics, literary critic, translator, Doctor of Philology. Spheres of scientific interests — French literature and philosophy, Russian-French intellectual relations, German-French cultural relations, literary and economic anthropology, history, theory, philosophy of translation. Author of a number of monographs: «Albert Camus: Novel, philosophy, life» (1999), «Georges Bataille: Philosopher-outside of himself» (2002), «Passages: Studies on Baudelaire» (2011), «The figure of Dostoevsky in French literature of the XX century» (2013). Responsible editor of a series of collective works on comparative studies: «French Passages of F. M. Dostoevsky» (2014), «Baudelaire & Benjamin: Politics & Aesthetics» (2015), «Poe, Baudelaire, Dostoevsky: The Brilliance and Poverty of National Genius» (co-authored with A. P. Urakova, 2017), «Friedrich Hölderlin and the Idea of Europe» (2017), etc.

Ольга Евгеньевна Волчек: филолог, переводчик, независимый исследователь. Сферы научных интересов — французская литература, русско-французские интеллектуальные связи, история, теория, философия перевода. Соавтор ряда коллективных монографий и сборников статей: «Наваждения: к истории русской идеи во французской литературе ХХ века» (2005), «По, Бодлер, Достоевский: Блеск и нищета национального гения» (2017), «Фридрих Гельдерлин и идея Европы» (2017), «Литература и революция. Век двадцатый» (2018), «Искусство и революция: сто лет спустя (2019), „La Révolution a été faite par les voluptueux“. La force du mal dans l’ œuvre de Dostoïevski» (2019), публиковалась в журналах «Новое литературное обозрение», «Зборник матице српске за славистику», «Slavica TerGestina», «Новые российские гуманитарные исследования» и др.

Авторство в монографии: Часть третья: главы 1, 3, 5, 6, 11.

Volchek Olga Evgenievna: Philologist, translator, independent researcher. Spheres of scientific interests — French literature, Russian-French intellectual relations, history, theory, philosophy of translation. Co-author of collective monographs and collections of articles: «Obsessions: on the history of the Russian idea in French literature of the twentieth century» (2005), «Poe, Baudelaire, Dostoevsky: The Brilliance and verty of the National genius» (2017), «Friedrich Hölderlin and the Idea of Europe» (2017), «Literature and Revolution. The Twentieth Century» (2018), «Art and Revolution: one hundred years later» (2019), «„La Révolution a été faite par les voluptueux“. La force du mal dans l’ oeuvre de Dostoïevski» (2019), published in the magazines «New Literary Review», «Zbornik Matice srpske za slavistiku», «Slavica TerGestina», «New Russian Humanitarian Studies», etc.

Димитриева Лиана Александровна — магистр филологии (Университет Сорбонна, Париж-IV), независимый исследователь. Сферы научных интересов: литература русского зарубежья, русская литература XIX века. Публиковалась в журналах «Достоевский и мировая культура», «Новое литературное обозрение», «Русская литература».

Авторство в монографии: Часть первая: глава 5 в соавторстве с С. Л. Фокиным; Часть вторая: глава 6 в соавторстве с С. Л. Фокиным, глава 7; Часть третья: глава 4.

Dimitrieva Liana Alexandrovna — Master of Philology (Sorbonne University, Paris-IV), independent researcher. Spheres of scientific interests: literature of the Russian diaspora, Russian literature of the 19th century. Published in the magazines «Dostoevsky and World Culture», «New Literary Review», and «Russian Literature».

Таганов Александр Николаевич: профессор кафедры зарубежной филологии Ивановского государственного университета, литературовед, доктор филологических наук. Сферы научных интересов — история и теория французской литературы, русско-французские литературные связи, взаимосвязи французской и мировой литератур. Автор монографий: «Формирование художественной системы М. Пруста и французская литература на рубеже XIX–XX веков» (1993), «Марсель Пруст в русском литературном сознании (1920–50‐е годы)» (2013). Соавтор серии коллективных трудов: «Культура взаимопонимания и взаимодействия культур» (2004), «Америка: литературные и культурные отображения» (2012), «Бодлер & Беньямин: Политика & Эстетика» (2015), «Фридрих Гельдерлин и идея Европы» (2017), «Современная германистика и западноевропейская литература» (2019), «Франция и Россия: вокруг Блеза Паскаля» (2020), «Лев Толстой и его современники: энциклопедия. Выпуск 4». (2021) и др.

Авторство в монографии: Часть вторая: глава 1 в соавторстве с С. Л. Фокиным, главы 2–4.

Taganov Alexander Nikolaevich: Professor of Foreign Philology Department of the Ivanovo State University, literary critic, Doctor of Philology. Spheres of scientific and creative interests — History and Theory of French literature, Russian-French literary connections, the interconnections of French and world literature. Author of the monographs: «The formation of M. Proust’s artistic system and French literature at the turn of the XIX–XX centuries» (1993), «Marcel Proust in the Russian literary consciousness (1920–50s)» (2013). Co-author of collective works’ series: «Culture of mutual understanding and interaction of cultures» (2004), «America: Literary and Cultural Representations» (2012), «Baudelaire & Benjamin: Politics & Aesthetics» (2015), «Friedrich Hölderlin and the Idea of Europe» (2017), «Modern German Studies and Western European Literature» (2019), «France and Russia: around Blaise Pascal» (2020), «Leo Tolstoy and his contemporaries: an encyclopedia». Issue 4 (2021), etc.

Виктория Фейбуа: выпускница Эколь Нормаль Сюперьер (Париж), агреже по новейшей литературе, доктор наук по сравнительному литературоведению, занимает пост доцента Страсбургского Университета, специалист по русской литературе XIX–XX веков, автор более тридцати научных работ о европейско-русских литературных связях в перспективе компаративистики и изучения истории русской литературы в мировом контексте. Среди новейших публикаций — монография об образе романтического рассказчика (Portraits de l’ écrivain romantique en conteur nocturne, Classiques Garnier, 2021) и сборник переводов русских романтических повестей о магнетизме (Récits romantiques russes sur le magnétisme, Classiques Garnier, 2021). В настоящее время занимается историей сопоставлений и противопоставлений Толстого и Достоевского.

Авторство в монографии: Часть третья, глава 9.

Victoire Feuillebois is Associate Professor at the University of Strasbourg (France) and a specialist of Russian literature of the 19th and 20th centuries. She is the author of more than 30 essays and articles on Russo-European literary relationships, in the perspective of Comparative Studies and History of Russian Literature in Global Context. Her last publications include a monography about the figure of the Romantic storyteller (Portraits de l’ écrivain romantique en conteur nocturne, Classiques Garnier, 2021) and a collection of translated Russian short stories about magnetism (Récits romantiques russes sur le magnétisme, Classiques Garnier, 2021). In the present times, she takes interest in the history of comparisons and oppositions between Tolstoy and Dostoevsky.

Примечания

1

«Если для рядового француза существует один иностранный писатель, то это Достоевский: все его знают, все читают, все обожают» (Маркович А. Заметки французского переводчика // Достоевский: Материалы и исследования / РАН, ИРЛИ; гл. ред. Г. М. Фридлендер. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. Т. 12. С. 255).

2

Фрейд З. Жуткое // Фрейд З. Художник и фантазирование / Пер. с нем. под ред. Р. Ф. Додельцева, К. М. Долгова. М.: Республика, 1995. С. 265–281.

3

Косвенным подтверждением такой гипотезы является одна фраза М. Пруста, который признавался устами своего персонажа, что раздражен шумихой вокруг имени Достоевского, поднятой главным образом авторами журнала «Новое французское обозрение»: «Меня раздражает торжественная манера, в какой говорят и пишут о Достоевском…» (Пруст М. Пленница. СПб.: Амфора, 1999. С. 453).

4

Дмитриева Е. Теория культурного трансфера и компаративный метод в гуманитарных исследованиях: оппозиция или преемственность? // Вопросы литературы. 2011. № 4. С. 303.

5

Прот. Михаил Евдокимов. Евдокимов // Православная энциклопедия под редакцией патриарха Московского и всея Руси Кирилла. Электронный ресурс: https://www.pravenc.ru/text/187061.html; см. также: Evdokimov M. Deux témoins du Christ ressuscité: Paul Evdokimov et Olivier Clément // https://michelevdokimov.fr/2020/09/17/deux-temoins-du-christ-ressucite-paul-evdokimov-et-olivier-clement/.

6

Цит. по: Damour F. Paul Evdokimov. Esquisse biographique // Evdokimov P. Dostoievski et le problème du mal. Lecture d’ Olivier Clément. Paris: Éditions de Courlevour, 2014. P. 316.

7

Evdokimov P. Dostoievski et le problème du mal. Р. 28.

8

Ibid. P. 309.

9

Evdokimov P. Gogol et Dostoïevski ou la descente aux enfers. Suivi d’ une postface de Franck Damour & d’ une lecture d’ Olivier Clément. Paris: Ed. de Corlevour, 2011.

10

Evdokimov P. Gogol et Dostoïevski ou la descente aux enfers. P. 29.

11

Фокин С. Л. Бодлер и Достоевский: фигуры Зла // Фокин С. Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб.: РХГА, 2013. С. 284–318; Fokine S. La volupté des insectes: d’ une correspondance surnaturelle entre Les Fleurs du Mal et Les Frères Karamazov // «La Révolution a été faite par les voluptueux». La force du mal dans l’ œuvre de Dostoïevski / Sous la direction de N. Leclerc et A. Pinot. Paris: Éditions Hermann, 2019. P. 103–120.

12

Evdokimov P. Dostoïevski et le problème du mal. P. 99 (примеч. 25).

13

См. об этом: Фокин С. Л. Пассажи: Этюды о Бодлере. СПб.: Machina, 2011. С. 123–125.

14

Evdokimov P. Dostoïevski et le problème du mal. P. 192.

15

Основные биографические линии этой главы восходят к мемуарам Доминик Арбан: Arban D. Je me retournerai souvent. Paris: Flammarion, 1990.

16

Arban D. Dostoïevski «le coupable». Paris: Julliard, 1950; Arban D. Dostoievski par lui-même. Paris: Seuil, 1961; Arban D. Les Années d’ apprentissage de Fiodor Dostoïevski. Paris: Payot, 1968.

17

Ерофеев В. Странная любовь Доминики Арбан к Достоевскому // Вопросы литературы. 1971. № 1. C. 118. Если принять во внимание то обстоятельство, что с первой атакой на работу исследовательницы несколькими годами ранее выступил не кто-нибудь, а сам директор Института мировой литературы РАН (Анисимов И. Достоевский и его «исследователи» [Ф. Миллер «Достоевский — ясновидец, верующий поэт», Д. Арбан «Достоевский — виновный»…] // Литературная газета. 1956. 9 февр.), то приходится думать, что идея «единственно верного учения» о Достоевском, которое в настоящее время отстаивается некоторыми приверженцами исповедально-религиозной филологии, восходит не столько к историческому православию, сколько к советскому литературоведению. Как это ни парадоксально, но через некоторое время советская академическая наука о Достоевском пошла на попятную в отношении Доминик Арбан, напечатав в авторитетном периодическом издании Пушкинского Дома ее статью о «пороге» в творчестве русского писателя: Арбан Д. «Порог» у Достоевского (тема, мотив и понятие) // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 2. Л.: Наука, 1976. С. 19–29. Правда, публикация, размещенная в самом начале тома между работами Г. К. Щенникова и Д. С. Лихачева, могла показаться скорее анонимной: никаких сведений об авторе широкому советскому читателю не сообщалось. Международное признание французской исследовательницы дошло до России через другую публикацию в авторитетном научном издании: Арбан Д. Состояние безумия в первых повестях Достоевского // Записки Русской академической группы в США. Vol. XIV. [Сб. ст. о Ф. М. Достоевском]. New York: Association of Russian American scholars in the U. S. A., 1981. С. 26–43.

18

О французском варианте «консервативной революции» см.: Kessler N. Histoire politique de la Jeune Droite (1929–1942). Une révolution conservatrice à la française. Paris: l’ Harmattan, 2001.

19

О французском литературном национализме, в частности о довоенных маршрутах М. Бланшо и Р. Бразийака, см.: Фокин С. Л. Морис Бланшо и хронический антисемитизм французской словесности // EINAI: Философия. Религия. Культура. 2015. Том 4. № 1/2 (7/8). https://einai.ru/ru/archives/738; Фокин С. Л. Гражданская война в Испании глазами французских писателей правого толка: Пьер Дриё Ла Рошель и Робер Бразийак // Романский коллегиум: Междисциплинарный сб. научных трудов. СПб.: Изд-во СПбГЭУ, 2016. С. 126–145.

20

Arban D. Je me retournerai souvent. Р. 200.

21

Достоевский Ф. М. Письма. Т. 1–4 / Под ред. с примеч. А. С. Долинина. М.; Л.: Гос. изд-во, 1928–1959.

22

Dostoievski F. Correspondance / Traduction, introduction, notes, commentaires de D. Arban. T. 1. Paris: Calman-Levy, 1949.

23

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии / Пер. с фр., предисл., примеч. В. И. Колядко. М.: Республика, 2000. С. 42.

24

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. С. 364.

25

Об обусловленности идеи экзистенциального психоанализа военной ситуацией см.: Фокин С. Л. Автопортрет философа на фоне войны: Жан-Поль Сартр и его дневники // Сартр Ж.‐П. Дневники странной войны (сентябрь 1939 — март 1940). СПб.: Владимир Даль, 2002. С. 758–813.

26

Schloezer B. de. Préface // Arban D. Dostoïevski «le coupable». Paris: Julliard, 1950. P. 8–9.

27

Достоевский Ф. М. М. М. Достоевскому. 30 сентября 1844. Петербург // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 28. Кн. 1. Письма 1832–1859. Л.: Наука, 1985. С. 100–101. О самом письме Карепину см. новейший комментарий одного из самых авторитетных достоеведов России: Баршт К. А. Письмо П. А. Карепина к Ф. М. Достоевскому от 5 сентября 1844 г.: исправленный текст // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 22. СПб.: Наука, 2019. С. 339–357.

28

Лихачев Д. С. Небрежение словом у Достоевского // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 2. Л., 1976. С. 30–41.

29

Arban D. Dostoïevski «le coupable». P. 37.

30

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 28. Кн. 1 Письма 1832–1859. Л.: Наука, 1985. С. 100–101.

31

Достоевский Ф. М. Хозяйка // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 1. С. 299.

32

Баршт К. А. Криптографический автобиографизм и миф, созданный для С. Д. Яновского // Баршт К. А. Достоевский: этимология повествования. СПб.: Нестор-История, 2019. С. 22–37.

33

Arban D. Dostoïevski «le coupable». P. 37.

34

Достоевский Ф. М. Дневник писателя, 1873 // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 21; Статьи и заметки, 1873–1878. Л.: Наука, 1980. С. 18.

35

Arban D. Dostoïevski «le coupable». P. 145–147.

36

См. подробнее: Schatzman R. Nina Gourfïnkel (1898–1984) // Revue des études slaves. 1991. T. 63. № 3. Р. 705–710. www.persee.fr/doc/slave_0080-2557_1991_num_63_3_6005.

37

Arban D. Dostoievski par lui-même. Paris: Seuil, 1962.

38

Dostoïevski F. Crime et châtiment / Trad. du russe par Lucie Desormonts, Doussia Ergaz, Henri Mongault, Vladimir Pozner et Boris de Schlœzer. Édition et introduction de Pierre Pascal. Paris: Gallimard, 1950 (Bibliothèque de la Pléiade, n° 83); Dostoïevski F. Les Frères Karamazov / Trad. du russe par Lucie Desormonts, Sylvie Luneau, Henri Mongault et Boris de Schlœzer. Édition et introduction de Pierre Pascal. Paris: Gallimard, 1952 (Bibliothèque de la Pléiade, n° 91); Dostoïevski F. L’ Idiot / Trad. du russe par Sylvie Luneau, A. Mousset et Boris de Schlœzer. Édition et introduction de Pierre Pascal. Paris: Gallimard, 1953 (Bibliothèque de la Pléiade, n° 94); Dostoïevski F. Les Démons — Les Pauvres gens / Trad. du russe par Sylvie Luneau et Boris de Schlœzer. Édition et introduction de Pierre Pascal. Paris: Gallimard, 1955 (Bibliothèque de la Pléiade, n° 111); Dostoïevski F. L’ Adolescent / Trad. du russe par Sylvie Luneau, Pierre Pascal et Boris de Schlœzer. Édition et introduction de Pierre Pascal. Paris: Gallimard, 1956 (Bibliothèque de la Pléiade, n° 119); Dostoïevski F. Récits, chroniques et polémiques / Édition et trad. du russe par Gustave Aucouturier. Paris: Gallimard, 1959 (Bibliothèque de la Pléiade, n° 211).

39

Arban D. Les Années d’ apprentissage de Fiodor Dostoïevski. Paris: Payot, 1968.

40

Ibid. P. 233.

41

Ibid. P. 234.

42

Полную библиографию трудов П. Паскаля можно посмотреть в посвященных ему специальных выпусках журнала «Revues des études slaves»: Revue des études slaves. Mélanges Pièrre Pascal. 1961. V. 38. № 1. Р. 241–252; Revue des études slaves. Mélanges Pièrre Pascal. 1982. V. 52. № 1–2. Р. 255–270. За последние годы в России появилось несколько публикаций, в которых следует видеть своеобразное признание заслуг Пьера Паскаля перед русской культурой: Грачева А. М. Собинные друзья протопопа Аввакума (А. М. Ремизов — П. Паскаль — А. И. Малышев — А. М. Панченко) // А. М. Панченко и русская культура. СПб.: Пушкинский дом, 2008. С. 353–362; Паскаль П. Протопоп Аввакум и начала раскола / Пер. с фр. С. С. Толстого; предисл. Е. М. Юхименко. М.: Знак, 2010 (см. рецензию З. И. Кирнозе в «Вопросах литературы» № 2 за 2012 год); Паскаль П. Пугачевский бунт / Пер. с фр. Л. Схибгареевой под ред. и с коммент. И. Кучумо. Уфа: ИП Галиулин Д. А., 2010. Сводный библиографический обзор исследований о П. Паскале см.: Данилова О. А. Пьер Паскаль в историографии: обзор российских и французских исследований // Французский ежегодник / Под ред. А. В. Чудинова и В. С. Ржеуцкого. Екатеринбург: Изд-во ЕГУ, 2011. С. 393–411.

43

Нива Ж. «Русская религия» Пьера Паскаля // Нива Ж. Возвращение в Европу: Статьи о русской литературе / Пер. с фр. Е. Э. Ляминой. М.: Высшая школа, 1999. Цит. по электронной публикации: http://nivat.free.fr/livres/retour/07b.htm#ftns.

44

Все биографические данные приводятся по фундаментальной биографии П. Паскаля, выпущенной в свет в 2014 году историком-слависткой С. Кёре: Coeuré S. Pierre Pascal. La Russie entre christianisme et communisme. Lausanne: Noir sur Blanc, 2014.

45

Нива Ж. «Русская религия» Пьера Паскаля.

46

Pascal P. A la mission militaire française. Mon journal de Russie. 1916–1918. Lausanne: L’ Age d’ Homme, 1975. Р. 127.

47

Ibid. P. 247.

48

Ibid. Р. 196.

49

О деятельности архимандрита Михаила в контексте литературы серебряного века см., в частности: Эткинд А. Хлыст (Секты, литература и революция). М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 249–250. Ср. также: Религиозно-Философское общество в Санкт-Петербурге (Петрограде): История в материалах и документах. Т. 3. 1914–1917 / Сост. О. Т. Ермишин и др. М.: Русский путь, 2009. С. 574.

50

Pascal P. A la mission militaire française. Mon journal de Russie. 1916–1918. Р. 271.

51

Pascal P. En communisme. Mon journal de Russie. 1918–1921. Lausanne: L’ Age d’ Homme, 1977. P. 29.

52

Ibid. P. 270–271.

53

Pascal P. En communisme. P. 120–121.

54

См. об этом понятии: La Retraduction / Sous la direction de Robert Kahn, Catriona Seth. Rouen, Le Havre: Publications des Universités de Rouen et du Havre, 2010.

55

См. подробнее: Mounin G. Les Belles infidèles. Essai sur la traduction. Lille: Presses universitaires de Lille, 1994.

56

О первых переводчиках Достоевского на французский язык см.: Власов С. В. «Братья Карамазовы во французских переводах» // Романский коллегиум: Вып. 6, посвященный памяти И. В. Лукьянец. Французские пассажи Ф. М. Достоевского / Под ред. С. Л. Фокина. СПб.: Изд-во СПбГЭУ, 2014. С. 120–144.

57

На примере французских переводов «Братьев Карамазовых» эта тенденция прослежена в процитированной статье С. В. Власова. Характеристику метода перевода Б. Ф. де Шлёцера см. в нашей работе о переводах «Героя нашего времени»: Фокин С. Л. Мир Лермонтова: Коллективная монография / Под ред. М. Н. Виролайнен и А. А. Карпова. СПб.: Скрипториум, 2015. С. 823–835.

58

Цит. по: Oustinoff M. Traduction. Paris: PUF, 2003. P. 60.

59

Достоевский Ф. М. Идиот // Достоевский Ф. М. Собр. соч. в 15 т. Л.: Наука, 1989. С. 5.

60

Dostoievski F. M. L’ Idiot / Trad. d’ A. Mousset // Dostoievski F. M. L’ Idiot, Les Carnets de l’ Idiot, Humiliés et offensés / Introd. par Pierre Pascal; trad. et notes d’ A. Mousset, B. de Schloezer et S. Luneau. Paris: Gallimard, 1953. Р. 7.

61

Dostoievski F. M. L’ Idiot / Trad., introd., som. biogr., bibliogr., notes par P. Pascal. Paris: Garnier, 1977. P. 5.

62

Dostoievski F. M. L’ Idiot. Vol. 1. Livres 1 et 2 / Roman traduit du russe par A. Markowicz; avant-propos du trad.; lecture de Michel Guérin. Arles: Actes Sud, 1993. P. 19.

63

Любопытно, что Паскаль почувствовал некоторую проблематичность употребления слова «оттепель» по отношению к концу ноября. В первом примечании, которое открывало целый свод точных филологических комментариев, которыми он дополнил свой перевод, французский ученый писал: «В районе Ленинграда оттепель зимой наблюдается нечасто: выпадают дни или периоды. Здесь эта деталь использована не без умысла, так как в четвертой части (с. 757) один из персонажей будет упоминать „нашу петербургскую, потрясающую нервы, оттепель“».

64

Pascal P. Dostoïevski. Bruges: Declée de Brouwer, 1969.

65

Ibid. P. 96.

66

Pascal P. Dostoïevski, l’ homme et l’ œuvre. Lausanne: L’ Age d’ homme, 1970.

67

В 2005 году в ходе церемонии принятия Жирара в «компанию бессмертных» Французской академии видный философ М. Серр назвал его ничтоже сумняшеся «Дарвином гуманитарных наук». См.: Serres M. Réponse au discours de réception de M. René Girard // http://academie-francaise.fr/les-immortels/michel-serres. Альтернативным подтверждением столь высокого признания может служить и появление памфлета «Рене Жирар: просветленный, что принимает себя за маяк», принадлежащего перу литературоведа-скандалиста Рене Поммье, прославившегося некогда полемикой с Р. Бартом: Pommier R. René Girard, un allumé qui se prend pour un phare. Paris: Éditions Kimé, 2010.

68

О педагогическо-пропедевтических началах литературоведческой концепции молодого Жирара, предопределивших ее неприятие со стороны более консервативной профессуры, см.: Orsini C. René Girard. Paris: PUF 2018. P. 13–14.

69

Girard R. Géométrie du désir. Paris: L’ Herne, 2011. P. 187.

70

Зенкин С. Н. Рене Жирар: желание — мимесис — рассказ // Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа / Пер. с фр. А. Зыгмонта. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 28.

71

René Girard et le Problème du Mal / Éd. M. Deguy & J.‐P. Dupuy. Paris: Grasset, 1982.

72

Едва ли не единственное исключение составляет процитированная работа С. Н. Зенкина, где обстоятельно рассматривается собственно литературная концепция мыслителя. Впрочем, в самом названии этой работы сказывается своего рода уклонение исследователя от задачи рассмотрения романа. Кроме того, некоторые сомнения вызывает и русский перевод названия первой книги Жирара: не говоря уже о крайней проблематичности использования в русском переводе лексемы «правда», в которой присутствуют значения «справедливости» и «закона», размывающие строгое значение «истины» во французском понятии «vérité», субстантивация прилагательных «романтическая» и «романическая» также вряд ли оправданна, хотя бы потому, что для Жирара «романтическое» не сводится к исторически локализованному понятию «романтизма»: даже экзистенциализм XX века «романтичен», поскольку в нем выражается иллюзорная концепция «свободного человека». Ср. также: Cohen J. La théorie du roman de René Girard // Annales. Economies, sociétés, civilisations. 20e année, № 3. 1965. Р. 466.

73

Подробнее об этом понятии см. вторую главу второй части нашей книги.

74

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 137. Перевод изменен: Girard R. Mensonge romantique et vérité romanesque. Paris: Grasset, 1961. P. 280.

75

Эта книга существует в двух различных русских переводах: Жирар Р. Достоевский. От двойника к единству / Пер. с фр. Н. Мовниной // Жирар Р. Критика из подполья. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 42–133; Жирар Р. Достоевский: от двойственности к единству / Пер. с фр. Г. Куделич. М.: Изд-во Библейско-богословского ин-та св. ап. Андрея, 2013.

76

В русском переводе названия этой книги (Жирар Р. Критика из подполья…) можно было бы учесть персоналистский подход Жирара-литературоведа, для которого фигура автора конструируется текстом: вот почему следовало бы читать скорее «Критики из подполья», хотя необходимо признать, что в первом издании слово «критика» было в единственном числе. В некоторых французских изданиях книги персоналистский аспект подчеркивается перечислением авторов, о которых идет речь в данной работе: «Критики из подполья: Достоевский, Камю, Гюго, Данте, Делёз и Гваттари».

77

О влиянии Сартра на Жирара см.: Dumouchel P., Wilmes A. René Girard et la Philosophie: Entretien avec Paul Dumouchel // The Philosophical Journal of Conflict and Violence. 2017. Vol. I, Issue 1. http://trivent-publishing.eu/; об обусловленности философии Сартра поражением Франции см.: Фокин С. Л. Автопортрет философа на фоне войны: Жан-Поль Сартр и его дневники // Сартр Ж.-П. Дневники странной войны (сентябрь 1939 — март 1940). СПб.: Владимир Даль, 2002.

78

Gaultier J. de. Le Bovarysme. La Psychologie dans l’ œuvre de Flaubert. Paris: Éditions du Sandre, 2007 (1892).

79

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 45. Перевод изменен, ср.: Girard R. Mensonge romantique et vérité romanesque. P. 76.

80

Girard R. Mensonge romantique et vérité romanesque. P. 87–88.

81

Ibid. P. 277–278. Соответствующее место в русском издании передано из рук вон плохо: Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 136.

82

Girard R. Mensonge romantique et vérité romanesque. P. 279–280.

83

Жирар Р. Достоевский: От двойника к единству / Пер. с фр. Н. Мовниной. С. 7–8. Перевод немного изменен.

84

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 169. Перевод изменен.

85

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. Кн. 11–12. Эпилог. Рукописные ред. / Подгот. текста и примеч. А. И. Батюто и др. // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 15. Л.: Наука, 1976. С. 197.

86

См. об этом: Там же. С. 485–486.

87

Goldmann L. Pour une sociologie du roman. Paris: Les Éditions Gallimard, 1964. Р. 17.

88

Ibid. P. 18.

89

Ferry L., Renaut A. La pensée 68. Essai sur l’ anti-humanisme contemporain. Paris: Gallimard, 1985.

90

Жирар Р. Достоевский: От двойника к единству / Пер. с фр. Н. Мовниной. С. 205. Перевод немного изменен.

91

Биографические сведения, использованные в этой главе, заимствованы из предисловия Мари-Од Альбер, открывающего сборник статей и материалов, подготовленный французскими славистами в честь достославного учителя и коллеги: Albert M.-A. Avant-propos // Diagonales dostoïevskiennes: mélanges en l’ honneur de Jacques Catteau. Paris: Sorbonne, 2002. Р. 5–12.

92

Catteau J. La Création littéraire chez Dostoïevski. Paris: Institut d’ études slaves, 1978.

93

Dostoïevski / Cahier dirigé par Jacques Catteau. Paris: Éditions de l’ Herne, 1973. (Cahiers de l’ Herne; 24. Série slave).

94

Dostoïevski F. Correspondance. T. 1–3 / Trad. du russe par A. Coldefy-Faucard. Préf. de J. Catteau. Paris: Bartillat, 1998.

95

Dostoïevskaïa A. G. Mémoires d’ une vie / Trad. A. Beucler, préf. J. Catteau. Paris: Mémoire du Livre, 2001.

96

Dostoïevski / Cahiers de la Nuit surveillée. № 2 / Textes rassemblés par J. Catteau et J. Rolland. Paris: Verdier, 1983.

97

Мотылева Т. Достоевский: новые зарубежные работы // Вопросы литературы. 1981. № 4. https://voplit.ru/article/dostoevskij-novye-zarubezhnye-raboty/.

98

Катто Ж. Пространство и время в романах Достоевского // Достоевский: Материалы и исследования. Л.: Наука, 1978. Т. 3. С. 41–53.

99

Подорога В. А. Мимезис: Материалы по аналитической антропологии литературы. Т. 2/1. М.: Культурная революция, 2011.

100

Catteau J. La Création littéraire chez Dostoievski. P. 14.

101

Catteau J. La Création littéraire chez Dostoïevski. P. 171.

102

Ibid. P. 231.

103

Пешкова М. Мы нашли «золото» русской литературы: Интервью с Ж. Катто 28.07.2013. https://echo.msk.ru/programs/time/1123908-echo/.

104

Nivat G. La krylatka de Jacques Catteau // Revue des études slaves. 2014. Т. LXXXV-2. Р. 201–205.

105

Todorov T. Devoirs et délices. Une vie de passeur / Entretiens avec C. Portevin. Paris: Seuil, 2002.

106

Todorov T. Poétique de la prose. Paris: Seuil, 1978.

107

Todorov T. Mikhail Bakhtine. Le principe dialogique. Suivi de: Ecrits du Cercle de Bakhtine. Paris: Seuil, 1981.

108

Горных А. Бахтин и постструктуралистский поворот // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1997. № 2. http://nevmenandr.net/dkx/?abs=GORNYKH&n=3&y=1997.

109

Bakhtine M. Esthétique de la création verbale / Traduit par Alfreda Aucouturier. Préface de Tzvetan Todorov. Paris: Gallimard, 1984.

110

Todorov T. Pourquoi Jakobson et Bakhtine ne se sont jamais rencontrés // Esprit. 1997. № 228 (1). Р. 5–30. Русский перевод: Тодоров Ц. Монолог и диалог: Якобсон и Бахтин / Пер. с фр. Ю. Пухлий // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 2003. № 1–2. Спец. выпуск. М. М. Бахтин в контексте мировой культуры. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 250–275.

111

Todorov T. L’ Héritage de Bakhtine // Les Facettes du dire. Hommage à Oswald Ducrot. Paris: Kimé, 2002. Р. 341–347.

112

Todorov T. La beauté sauvera le monde // Études théologiques et religieuses. 2007. № 3. T. 82. Р. 321–335.

113

Так называется одна из глав в мемуарной книге «Долги и отрады»: Todorov T. Devoirs et délices. Une vie de passeur / Entretiens avec C. Portevin. Paris: Seuil, 2002.

114

Достоевский Ф. М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 5. Л.: Наука, 1973. С. 100.

115

Там же. С. 137.

116

Deleuze G. L’ immanence: une vie… // Philosophie. 1995. № 47. Р. 4.

117

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. С. 176.

118

Todorov T. Poétique de la prose. Р. 133.

119

Todorov T. Poétique de la prose. P. 134.

120

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. С. 125.

121

По всей видимости, Тодоров имеет в виду статью «„Мировая гармония“ Достоевского», напечатанную в 1924 году в «Атенее». См. новейшее комментированное издание работ одного из самых ярких русских литературоведов 1920‐х годов: Комарович В. «Весь устремление»: Статьи и исследования о Ф. М. Достоевском / Сост., отв. ред. и автор вступ. ст. О. А. Богданова. М.: ИМЛИ РАН, 2018.

122

Todorov T. Poétique de la prose. Р. 144.

123

Ibid. P. 143.

124

Ibid. P. 147–148.

125

Todorov T. Poétique de la prose. P. 152–153.

126

Cusset F. French Theory. Foucault, Derrida, Deleuze & Cie et les mutations de la vie intellectuelle aux États-Unis. Paris: La Découverte, 2005.

127

Kristeva J. Je suis et resterai une «étrangère» // Philosophie magazine. № 135. Décembre 2019 — Janvier 2020. http://www.kristeva.fr/philosophie_magazine_135.html.

128

Савчук В. В. Топологическая рефлексия // Проективный философский словарь / Под ред. Г. Л. Тульчинского и М. Н. Эпштейна. СПб.: Алетейя, 2003. С. 414–417.

129

Kristeva J. Bulgarie, ma souffrance. http://www.kristeva.fr/bulgarie.html.

130

Kristeva J. Étrangers à nous-mêmes. Fayard, 1988.

131

Kristeva J. Dostoïevski. Pages choisies. Paris: Buchet/Chastel, 2019. P. 9.

132

Thompson C. Dialogisme, carnavalesque et psychanalyse: entretien avec Julia Kristeva sur la réception de l’ œuvre de Bakhtine en France // RSSI. 1999. № 1–2. Р. 16.

133

Kristeva J. Une poétique ruinée // Bakhtine M. La Poétique de Dostoïevski. Paris: Éditions du Seuil, 1970. Р. 5–29.

134

Kristeva J. Bakhtine, le mot, le dialogue et le roman // Critique. № 239. Avril 1967. P. 438–465. См. русский перевод: Кристева Ю. Бахтин, слово, диалог и роман // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. М., 2000. С. 427–457.

135

Более критичный взгляд на роль Кристевой во французской рецепции наследия Бахтина см.: Depretto C. Mikhaïl Bakhtine aujourd’ hui // L’ Héritage de Bakhtine: Journée d’ études, Bordeaux, mai 1995 [en ligne]. Pessac: Presses Universitaires de Bordeaux, 1997 (généré le 24 mai 2020). https://books.openedition.org/pub/2856.

136

Кристева Ю. Силы ужаса: эссе об отвращении / Пер. с фр. СПб.: Алетейя, 2003. С. 56.

137

Кристева Ю. Черное солнце: Депрессия и меланхолия. М.: Когито-Центр, 2010. С. 226.

138

Ср.: Kristeva J. Dostoïevski, l’ écrivain de sa vie // France Culture 14/03/2020. Le temps des écrivains, par Christophe Ono-dit-Biot. https://www.franceculture.fr/emissions/le-temps-des-ecrivains/julia-kristeva.

139

Kristeva J. De l’ expérience intérieure comme approbation de la vie jusque dans la mort: une brèche dans le confinement avec Dostoievski. La personnalité de la semaine, par Patricia Martin // France inter. 2020. 26 avril. http://www.kristeva.fr/france-inter-26-04-2020.html.

140

Батай Ж. Внутренний опыт / Пер. с фр., послесл. и коммент. С. Л. Фокина. СПб.: Аксиома, Мифрил, 1997.

141

О генезисе романа в связи с осмыслением реального опыта войны см.: Фокин С. Л. Альбер Камю: Роман. Философия. Жизнь. СПб.: Алетейя, 1999. С. 214–224.

142

Батай Ж. Счастье, несчастье и мораль Альбера Камю / Пер. с фр. С. Фокина // Звезда. 1997. № 9. С. 146.

143

Батай Ж. Литература и Зло / Пер. с фр. и коммент. Н. В. Бунтман и Е. Г. Домогацкой, предисл. Н. В. Бунтман. М.: Изд-во МГУ, 1994.

144

Достоевский Ф. М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 5. Л.: Наука, 1973. С 174.

145

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. С. 119.

146

Ср: «В мире, который не признает более позитивного смысла за областью святого, не станет ли профанация как раз тем, что можно было бы назвать трансгрессией? И в пространстве, заданном нашей культурой нашим жестам и нашему языку, трансгрессия указывает не только единственный путь обретения святого в его непосредственном содержании, но и путь его воссоздания в пустой его форме, в блистающем этой пустотой отсутствии. Ибо, исходя из сексуальности, язык, если он неуступчив, высказывает отнюдь не природную тайну человека, отнюдь не антропологическую его истину, он может сказать, что человек остался без Бога; слово, которое мы дали сексуальности, по времени и структуре своей совпадает с тем словом, которым мы возвестили себе, что Бог мертв» (Фуко М. О трансгрессии // Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль середины XX века / Сост., пер., коммент. С. Л. Фокина. СПб.: Мифрил, 1994. С. 114). Более сложное толкование этого понятие представлено в статье одного из наиболее авторитетных российских ученых — специалистов по французской теории: Зенкин С. Послесловие к трансгрессии // Логос. 2019. № 2. С. 51–63.

147

Ф. М. Достоевский. А. Н. Майкову (16 (28) августа 1867, Женева) // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 28 (2). Письма. Л.: Наука, 1985. С. 297.

148

Kristeva J. Dostoïevski. Р. 7.

149

Батай Ж. Эротизм как оплот морали / Пер. с фр. С. Фокина // Звезда. 1997. № 9. С. 150.

150

Батай Ж. Эротизм как оплот морали. С. 150.

151

Манн Т. Достоевский, но в меру // Т. Манн. Собр. соч.: В 10 т. Т. 10 / Под ред. Н. Н. Вильмонта и Б. Л. Сучкова. Пер. с нем. под ред. В. Смирнова. Примеч. В. Голанта. М.: Худож. лит., 1964. С. 327–344.

152

Фрейд З. Достоевский и отцеубийство // Фрейд З. Художник и фантазирование / [Общ. ред., сост., вступ. ст. Р. Ф. Додельцева, К. М. Долгова]. М.: Республика, 1995. С. 285–294.

153

Kristeva J. Dostoïevski. Р. 10.

154

См. об этом: Фокин С. «Загадка Толстоевский», или Не следует ли наконец подумать о смирительной рубашке для изобретателя теоретических фикций? (Рец. на кн.: Bayard P. L’ Enigme Tolstoievski. P., 2017) // Новое литературное обозрение. 2019. № 3. С. 333–338. См. также восьмую главу второй части нашей книги.

155

Depretto C. Mikhaïl Bakhtine aujourd’ hui. L’ Héritage de Bakhtine.

156

Kristeva J. Dostoïevski. Р. 16.

157

Kristeva J. Dostoïevski. Р. 46.

158

Ibid. P. 48.

159

См. напр.: Гаричева Е. А. Тема безумия в творчестве Достоевского и Полонского // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 18. СПб.: Наука, 2007. С. 359–374.

160

Зеньковский В. В. Федор Павлович Карамазов // Вокруг Достоевского: В 2 т. Т. 1: О Достоевском: Сб. ст. под ред. А. Л. Бема / Сост., вступ. ст. и коммент. М. Магидовой. М.: Русский путь, 2007. С. 276.

161

Жид А. Лекции в зале Vieux Colombier // Жид А. Достоевский: Эссе. Томск, 1994. С. 112.

162

Glucksmann A. Dostoïevski à Manhattan. Paris: Robert Laffon, 2002.

163

Todorov T. Les Aventuriers de l’ absolu. Paris: Robert Laffon, 2006.

164

Fernandez D. Dictionnaire amoureux de la Russie. Paris: Plon, 2004.

165

Ollivier S. La réception de Dostoïevski en France au début de XXIème siècle // Dostoievsky studies. New Series. Vol. XII. 2008. P. 7.

166

Ibid. P. 7.

167

Ollivier S. La réception de Dostoïevski en France au début de XXIème siècle. P. 21.

168

Vogüé E. M. de. Histoire d’ hiver. Paris, 1885. P. 11.

169

Ibid. P. 14.

170

Ibid. P. 19.

171

Vogüé E. M. de. Histoire d’ hiver. P. 83.

172

Ibid. P. 84.

173

Vogüé E. M. de. Le Roman russe. Paris, 1886. P. 228.

174

Ibid. P. 253.

175

Ibid. P. 257.

176

Ibid. P. 260.

177

Ibid. P. 261.

178

Ibid. P. 267.

179

Среди новейших публикаций, так или иначе затрагивающих роль писателя в популяризации русской литературы во Франции, отметим, в частности: Вогюэ Э.‐М. де. Предисловие к книге «Русский роман» / Вступ. заметка П. Р. Заборова, пер. с фр. С. Ю. Васильевой под ред. П. Р. Заборова // К истории идей на Западе: «Русская идея» [Сб. статей] / Под ред. В. Е. Багно и М. Э. Маликовой. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, ИД «Петрополис», 2010. С. 499–534; Фокин С. Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб.: Изд-во РХГА, 2013. С. 23–69 (Гл. 1. Эжен-Мелькиор де Вогюэ: «русский роман», «русская душа» и «русский нигилизм» во Франции «fin de siècle»).

180

Vogüé E.-M. de. Journal: Paris-Saint-Pétersbourg: 1877–1883 /Publié par F. de Vogüé. Paris: B. Grasset, 1932. P. 164.

181

Долинин А. А. Кто же сказал: «Все мы вышли из „Шинели“ Гоголя?» // Русская литература. 2018. № 3. С. 163–170.

182

Gichkina-Stich A. Eugène-Melchior de Vogüé: ou comment la Russie pourrait sauver la France / Avant-propos de Luc Fraisse; postface d’ Henri de Grossouvre. Paris: L’ Harmattan, 2018. 393 p. Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страницы в круглых скобках.

183

Когда в январе 2019 года мы работали с этой книгой в парижской библиотеке Святой Женевьевы, где всегда, но особенно зимой, полным-полно любознательных студентов, к автору этих строк не раз обращались молодые люди в возрасте Пети Трофимова, явно заинтригованные столь громким названием, чтобы поинтересоваться, как же Россия может спасти Францию, или чтобы просто признаться в любви к далекой и загадочной спасительнице.

184

См. например: Abed F. Entretien avec Anna Gichkina // PHILOSOPHIE, HISTOIRE & LITTÉRATURE // https://franckabedleblog.wordpress.com/2018/06/23/entretien-avec-anna-gichkina/. В этом интервью радикальному «почвенническому» изданию новоиспеченный доктор филологии Сорбонны, отвечая на вопрос о диктаторских амбициях нынешнего руководителя России, смело заявляет: «Диктатор? Нет. Современный царь? Да! И это очень хорошо. Ибо естественное состояние России — Империя. Разумеется, христианская. С императором — отцом народа, главная роль которого в том, чтобы его защищать и любить».

185

Подробнее об этом: Фокин С. Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. С. 29–69.

186

Частично материалы были опубликованы ранее: Таганов А. Н. Ф. М. Достоевский и М. Пруст в литературоведении Франции // Достоевский и мировая культура: Филологический журнал. 2019. № 4(8). С. 160–173.

187

Милешин Ю. А. Марсель Пруст о Достоевском // XXVII Герценовские чтения: науч. докл. Л., 1975. № 16: Литературоведение. С. 149–155; Фокин С. Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб., 2013; Backès J.-L. Le Dostoїevski du narrateur // Cahiers Marcel Proust. Paris, 1973. (Nouvelle sér.; № 6: Etudes proustiennes, № 1). P. 95–107; Chardin Ph. L’ amour dans la haine ou la jalousie dans la littérature moderne: Dostoїevski, James, Svevo, Proust, Musil. Genève, 1990; Chardin Ph. Proust, lecteur de Dostoїevski // Les Lettres romanes. 1971. № 2. P 119–152; № 3. P. 231–269; Haddad-Wotling K. L’ illusion qui nous frappe: Proust et Dostoїevski: une esthétique romanesque comparée. Paris: Honoré Champion, 1995; Hassine J. Proust à la recherche de Dostoïevski. Paris: Nizet, 2000; Macchia G. L’ Ange de la nuit. Paris, 1993; Pejovic M. Proust et Dostoїevski: étude d’ une thématique commune. Paris, 1987; Vuarnet J.-N. Sous le signe des hiérogliphes: Proust, Dostoїevski et le nouveau roman // Europe. 1970. № 496/497. P. 229–232.

188

Саррот Н. Эра подозрения // Саррот Н. Тропизмы. Эра подозрения. М.: Полинформ-Тальбури, 2000. C. 178.

189

Пруст М. Обретенное время. СПб.: Амфора, 2001. С. 91.

190

Пруст М. Против Сент-Бёва: Статьи и эссе. М.: ЧеРо, 1999. C. 178.

191

Пруст М. Пленница. СПб.: Амфора, 1999. С. 449.

192

Там же. С. 450.

193

Беккет С. Пруст // Беккет С. Осколки. М.: Текст, 2009. С. 55.

194

Беккет С. Пруст. С. 58–59.

195

Enthoven J.-P. et R. Dictionnaire amoureux de Marcel Proust. Paris, 2013. P. 192.

196

Ibid. P. 193.

197

Macchia G. L’ Ange de la nuit. Paris, 1993.

198

Пруст М. Пленница. С. 452–453.

199

Pejovic M. Proust et Dostoїevski: étude d’ une thématique commune. Paris, 1987.

200

Haddad-Wotling K. L’ illusion qui nous frappe: Proust et Dostoїevski: une esthétique romanesque comparée. Paris, 1995. Р. 24.

201

Rey P.-L. Karen Haddad-Wotling. L’ Illusion qui nous frappe. Proust et Dostoïevski. Une esthétique romanesque comparée, Paris, Honoré Champion, 1995 // Romantisme. 1996. № 93. P. 116.

202

Haddad-Wotling K. Op. cit. P. 28.

203

Proust M. A la recherche du temps perdu. T. 2. Paris: Gallimard, 1954. (Bibliothèque de la Pléiade). P. 654.

204

Пруст М. Пленница. C. 451.

205

Интересно, что сам Достоевский весьма критично относился к мадам де Севинье. В письме к А. Н. Майкову (18 января 1856) он, прощаясь с адресатом, пишет: «Извините за бессвязность письма. В письме никогда ничего не напишешь. Вот почему я терпеть не могу m-me de Sévigné. Она писала уже слишком хорошо письма» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 28. Кн. 1. С. 210).

206

Proust M. A la recherche du temps perdu. T. 3. P. 378.

207

Пруст М. Пленница. C. 451.

208

Из недавних работ см.: Pachet P., Hochard P. Critique sentimentale. Proust, Mme de Sévigné, Dostoïevski // Revue d’ études proustiennes. 2017. № 5. P. 25–58.

209

Haddad-Wotling K. Op. cit. P. 18.

210

Haddad-Wotling K. Op. cit. P. 18.

211

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. М., 2019. С. 283.

212

Там же.

213

Пруст М. Пленница. С. 453.

214

Пруст М. Пленница. С. 447.

215

Там же. С. 187.

216

Там же. С. 188.

217

Там же. С. 448.

218

Там же.

219

Там же. С. 449.

220

Там же. С. 452.

221

Proust M. A la recherche du temps perdu. T. 3. P. 379.

222

Пруст М. Против Сент-Бёва: Статьи и эссе. C. 80.

223

Глава основана на материалах следующей публикации: Таганов А. Н. Рецензия на книгу С. Овлетт «Достоевский — демон Мальро» // Достоевский и мировая культура: Филологический журнал. 2020. № 4 (12). С. 242–259.

224

Kouchkine E. Dostoïevski dans la démarche associative de l’ artiste (Malraux, Le Miroir des limbes) // Le Romanesque français d’ une fin de siècle à l’ autre. Katowice, 1998. P. 116–127; Kouchkine E. Autour des Conquérants: deux images de la Russie // D’ un siècle l’ autre, André Malraux. Actes du colloque de Cerisy (août 2001). Paris, 2002. P. 371–384.

225

Lorant А. Orientations étrangères chez André Malraux. Dostoïevski et Trotski. Paris, 1971.

226

Hiati R. André Malraux, lecteur de Nietzsche et de Dostoïevski. Lille: Atelier national de reproduction des thèses, 2004.

227

Picon G. Dostoïevski et Malraux // Dostoïevski et les Lettres française. Actes du colloque de Nice réunis et présentés par Jean Onimus. Nice, 1981. P. 136.

228

Montalbetti J. La vision dostoïevskienne dans la religion de la mort de Malraux // Les Cahiers de La nuit surveillee. № 2. Dostoievski. Paris, 1983. P. 161–168.

229

L’ Hermitte-Howlette S. Malraux, lecteur de Dostoïevski // Revue des études slaves. 2002. T. 74 (fasc. 2–3). P. 599–605; Howlett S. Malraux et les métamorphoses de Dostoïevski // Présence d’ André Malraux. 2003. № 3. P. 32–39.

230

Howlett S. Traduction inédite d’ une intervention de Malraux sur Dostoïevski à l’ occasion d’ un colloque organisé par Manès Sperber // La revue des lettres modernes. André Malraux 10. Reflexion sur les arts plastiques. Paris, 1999. P. 197–210.

231

Dostoïevski F. Carnets du sous-sol, traduit du russe par Sylvie Howlett présentation, notes, questions et après-texte établis par Sylvie Howlett. Paris: Magnard, «Classiques & contemporains», 2008.

232

Howlett S. Dostoïevski, démon de Malraux. Paris: Classiques Garnier, 2015.

233

См.: Backès J.-L. Dostoïevski en France. 1880–1930, thèse inédite, Paris IV. 1972; Cadot M. Dostoïevski d’ un siècle à l’ autre ou la Russie entre Orient et Occident. Paris: Maisonneuve et Larose, 2001.

234

Howlett S. Dostoïevski, démon de Malraux. P. 18. (Далее цитаты из этой книги даются с указанием страниц в скобках в тексте.)

235

В основу главы положен доклад, прочитанный на международной конференции «„Записки из подполья“ в культуре Европы и Америки». 13–15 ноября 2019, Москва, ИМЛИ им. А. М. Горького РАН, Центр франко-российских исследований в Москве, Центр компаративных исследований литературы и поэтики Университета Париж-Нантер.

236

Jean R. Dostoïevski et Nathalie Sarraute // Dostoïevski et les Lettres françaises. Actes du colloque de Nice réunis et presentés par Jean Omnimus. Nice: Centre du XX siècle. 1981. P. 1378–1144.

237

Poulin I. Écriture de la douleur. Dostoïevski, Sarraute, Nabokov: Essai sur l’ usage de la fiction. Paris: Éditions Le Manuscrit, 2007.

238

Magny Cl.-E. Roman américain et cinéma. L’ ellipse au cinéma et dans le roman // Poésie 45. 1945. № 24. P. 70.

239

Sartre J.-P. Situation I. Paris, 1947. P. 35.

240

Бахтин Н. М. Разложение личности и внутренняя жизнь // Философия как живой опыт: Избранные статьи. М., 2008. С. 81–82.

241

Там же. С. 73.

242

Саррот Н. Эра подозрения // Тропизмы. Эра подозрения. М., 2000. С. 139.

243

Там же. С. 147.

244

Sarraute N. De Dostoïevski à Kafka // Sarraute N. Œuvres complètes. Paris, 1996. P. 1558.

245

Саррот Н. Эра подозрения. С. 147.

246

Там же. С. 146–147.

247

Саррот Н. Эра подозренияе. С. 147.

248

Там же. С. 157.

249

Там же. С. 159.

250

Там же. С. 166.

251

Там же. С. 165–166.

252

Там же. 166.

253

Саррот Н. Эра подозрения. С. 167.

254

Там же. С. 167.

255

Там же. С. 179.

256

Sarraute N. De Dostoïevski à Kafka. P. 1567–1568.

257

Саррот Н. Эра подозрения. С. 170.

258

Там же. С. 182–183.

259

Там же. С. 178–179.

260

Саррот Н. Эра подозрения. С. 136.

261

Sarraute N. Roman et réalité // Sarraute N. Œuvres complètes. Paris, 1996. P. 1649.

262

Ibid. P. 1652.

263

Достоевский Ф. М. Скверный анекдот // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1973. Т. 5. С. 12–13.

264

Саррот Н. Эра подозрения. С. 178.

265

Там же. С. 138.

266

Достоевский Ф. М. Скверный анекдот. С. 12–13.

267

В основу первой части этой главы положен доклад, прочитанный на XLVIII Международной филологической конференции СПбГУ 23 марта 2019 в Санкт-Петербурге. Эта часть опубликована ранее: Димитриева Л. А. [Рец. на: ] М. Кадо «Достоевский из века в век, или Россия между Востоком и Западом» // Достоевский и мировая культура: Филологический журнал. 2020. № 1. С. 194–200.

268

Cadot M. Dostoïevski d’ un siècle à l’ autre ou la Russie entre Orient et Occident / Avant-propos de Dr. R. Neuhäuser. Paris: Maisonneuve et Larose, 2001 (Les champs de la liberté). 350 p.

269

О широком диапазоне научных интересов Мишеля Кадо можно судить по избранной библиографии: Cadot M. Герцен — читатель книги Жан-Жоффруа Рора «Республиканский миссионер в России». М.: Изд-во АН СССР, 1963; Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française (1839–1856). Paris: Fayard, 1967; Cadot M. Naissance et développement d’ un mythe ou l’ Occident en quête de l’ âme slave // Revue des Études Slaves. 1973. T. 49. P. 91–101; Cadot M. Exil et poésie: la Crimée de Puškin et de Mickiewicz // Revue des Études Slaves. 1987. T. 59. Fascicule 1–2. P. 141–155; Cadot M. Victor Hugo lu par les Russes. Paris: Maisonneuve et Larose, 2002; Cadot M. Herzen et Michelet // Revue des études slaves. 2007. T. 78. Fascicule 2–3. P. 177–185.

270

Впервые опубликована: Cadot M. Le discours sur le futur dans le «Journal d’ un écrivain» (1881). Remarques sur le prophétisme de Dostoievski // Dostoevsky Studies. 1986. Vol. 7. P. 20–33.

271

Cadot M. Dostoïevski d’ un siècle à l’ autre ou la Russie entre Orient et Occident. P. 211.

272

Текст главы впервые опубликован в виде статьи: Cadot M. L’ angoisse surmontée par la parole et l’ écriture dans Nietotchka Niezvanova de Dostoïevski // La Revue russe. 1994. № 7. P. 17–28.

273

Cadot M. Du fait divers à la fiction romanesque. Enquête à travers quelques romans de Dostoïevski // Dostoïevski. Les Cahiers de la nuit surveillée. Paris: Verdier, 1983. P. 29–39.

274

Cadot M. Dostoïevski d’ un siècle à l’ autre ou la Russie entre Orient et Occident. P. 201.

275

Cadot M. Naissance et développement d’ un mythe ou l’ Occident en quête de l’ âme slave // Revue des Études Slaves. 1973. № 49. P. 91–101.

276

L’ Occident vu de Russie. Anthologie de la pensée russe de Karamzine à Poutine. L’ Occident comme modèle à imiter, rattraper, dépasser, régénérer, ou rejeter? / oix, présentations et traductions par Michel Niqueux. Préface par G. Nivat. Paris: Institut d’ études slaves, (2016) 2017.

277

См. краткую трактовку общей проблематики книги, представленную Мишелем Никё на международной конференции «Фридрих Гельдерлин и идея Европы» (Санкт-Петербург, 2016): Никё М. Спектр отношений России к Европе: подражать, догонять, перегонять, спасать, отвергать // Фридрих Гёльдерлин и идея Европы: Коллективная монография по материалам IV Междунар. конф. по компаративным исследованиям национальных языков и культур / Под ред. С. Л. Фокина. СПб.: Платоновское филос. общество, 2017. С. 263–273.

278

См. об этом подробнее: «Русская беседа»: История славянофильского журнала: Исследования. Материалы. Постатейная роспись / Под ред. Б. Ф. Егорова, А. М. Пентковского и О. Л. Фетисенко. СПб.: Пушкинский Дом, 2011.

279

Тютчев Ф. И. Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей газеты» <Россия и Германия> / Пер. с фр. В. Мильчиной. Публ. В. Мильчиной и А. Осповата. Вступ. заметка А. Осповата // Тютчевский сборник II. Тарту, 1999. https://ruthenia.ru/document/288319.html.

280

17 упоминаний в «Предметном указателе».

281

Деррида Ж. Национальность и философский национализм // Деррида Ж. Позиции / Пер. с фр. В. В. Бибихина. М.: Академический проект, 2007. С. 126–144.

282

Киселева Л. Диалог Вяземского и Жуковского о Святой Руси // На меже меж голосом и эхом. М., 2007. С. 136–147.

283

Литературная реализация этой метафоры представлена в ранней повести А. Платонова «Епифанские шлюзы», где русский палач-гомосексуалист подвергает противоестественному умерщвлению европейского мастера, приглашенного Петром I учить русских людей техническим инновациям. См.: Найман Э. В жопу прорубить окно: сексуальная патология как идеологический каламбур у Андрея Платонова // Новое литературное обозрение. 1998. № 32. https://magazines.gorky.media/nlo/1998/4/v-zhopu-prorubit-okno-seksualnaya-patologiya-kak-ideologicheskij-kalambur-u-andreya-platonova.html.

284

Ср: Долинин А. А. Закат Запада: к истории одного стойкого верования // К истории идей на Западе: «Русская идея» / Под ред. В. Е. Багно и М. Э. Маликовой. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, ИД «Петрополис», 2010. С. 26–76.

285

Raïd L. Le Souterrain. Wittgenstein, Bakhtine, Dostoïevski. Paris: Serf, 2017.

286

В самой глубокой работе о лингвистике Бахтина это сближение едва намечено: Алпатов В. М. Волошинов, Бахтин и лингвистика. М.: Языки славянских культур, 2005. С. 225.

287

Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I / Сост., вступ. ст., примеч. М. С. Козловой. Пер. с нем. М. С. Козловой и Ю. А. Асеева. М.: Гнозис, 1994. С. 318.

288

Монк Р. Людвиг Витгенштейн. Долг гения. М.: ИД «Дело» РАНХиГС, 2018. С. 131. Все биографические детали почерпнуты из этой работы, считающейся самым авторитетным жизнеописанием мыслителя.

289

Витгенштейн Л. Дневники, 1914–1916: С прил. Заметок по логике (1913) и Заметок, продиктованных Муру (1914) / Пер., вступ. ст., коммент. и послесл. В. А. Суровцева. Томск: Водолей, 1998. С. 275.

290

Drury M. Conversations avec Ludvig Wittgenstein / Trad. par P.‐J. Cometti. Paris: PUF, 2002. P. 58.

291

Wittgenstein L. Correspondance philosophique / Réunie et traduite par É. Rigal. Paris: Gallimard, 2015. P. 92.

292

Витгенштейн Л. Философские исследования. С. 175. Перевод немного изменен.

293

Bouwsma O. K. Conversations avec Wittgenstein (1949–1951) / Traduit de l’ anglais et présenté par Raïd Layla. Marseille: Agone, 2001. Оригинал выше в свет в 1995 году: Bouwsma’s Notes on Wittgenstein’s Philosophy, 1965–1975. Edwin Mellen Press, 1995. Поэтому он не был использован в биографии Монка.

294

Достоевский Ф. М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 5. Л.: Наука, 1973. С. 122.

295

См. сокращенный русский перевод: Друри М. Разговоры с Витгенштейном / Пер. В. Руднева // Логос. 1999. № 1 (11).

296

Руднев В. П. Божественный Людвиг. Витгенштейн: Формы жизни. М.: Прагматика культуры, 2002. С. 183–187.

297

Федяева T. A. Витгенштейн и Россия = Wittgenstein und Russland. СПб.: Изд-во писателей «Дума», 2009; Она же. Витгенштейн и Россия <фрагменты> // Л. Витгенштейн: pro et contra: Антология / Сост., вступ. статья, примеч., науч. ред. С. В. Никоненко. 2‐е изд. СПб.: РХГА, 2019. C. 105–132.

298

Тиханов Г. Миша и Коля: Брат-Другой // Новое литературное обозрение. 2002. № 5. https://magazines.gorky.media/nlo/2002/5/misha-i-kolya-brat-drugoj.html. Сомнение, в частности, вызывает предположение исследовательницы, что Н. Бахтин, будучи посвященным в план Витгенштейна отправиться в советскую Россию и устроиться там на работу в качестве разнорабочего, медика или хотя бы преподавателя философии, будто бы поручил ему разыскать брата, что и выполнил предприимчивый путешественник, смело поехав в Кустанай, где в то время обретался в ссылке М. М. Бахтин. См.: Федяева T. A. Витгенштейн и Россия <фрагменты> С. 128–129. Новые материалы о знаменитом путешествии автора «Логико-философского трактата» в Россию представлены в документальной биографии, написанной известным московским философом, изобилующей, правда, крайне спорными суждениями относительно, в частности, судьбы М. М. Бахтина: Шестаков В. П. Людвиг Витгенштейн в Кембридже и в России: Документальная биография. М.: URSS, Ленанд, 2018. Более взвешенной в этом отношении представляется другая работа: Васильев В. В. Московские адреса Витгенштейна // Вопросы философии. 2017. № 6. http://vphil.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=1664&Itemid=1.

299

Паскаль Ф. Витгенштейн: личные воспоминания // Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель. М., 1993. С. 132.

300

В России помимо нашумевшей биографии, появившейся в серии «Жизнь замечательных людей» и отличившейся полным литературным безвкусием автора (Коровашко А. В. Михаил Бахтин. М.: Молодая гвардия, 2017), к такого рода работам можно отнести исследования Н. К. Бонецкой: Бонецкая Н. К. Бахтин глазами метафизика. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. Не отказывая автору в глубине знания текстов Бахтина, позволим себе усомниться в релевантности метафизической точки зрения на то, что было мыслью-судьбой. Во французской интеллектуальной культуре, когда-то принявшей Бахтина с распростертыми объятиями (Ю. Кристева, А. Мешонник, Ц. Тодоров), низвержение кумира было ознаменовано публикацией скандального опуса двух женевских лингвистов c названием, подходящим скорее для бульварной прессы: Bronckart J.-P., Bota C. Bakhtine démasqué. Histoire d’ un menteur, d’ une escroquerie et d’ un délire collectif. Genève: Librairie Droz, coll. «Titre courant», 2011. Научная несостоятельность этого низкопробного сочинения, авторы которого не удосужились познакомиться с комментариями «Полного собрания сочинений» Бахтина, была блестяще продемонстрирована С. Н. Зенкиным: Zenkine S. Jean-Paul Bronckart, Cristian Bota. Bakhtine démasqué // Cahiers du monde russe [En ligne], 52/4. 2011, mis en ligne le 12 septembre 2013, Consulté le 01 août 2019. URL: http://journals.openedition.org/monderusse/7509.

301

«Я опять стал писать без благочестия и набожности. Итак, я боюсь, что то, что я напишу сейчас, покажется Бахтину хуже, чем то, что дал ему раньше. Может ли вообще из такой тупости получиться что-то хорошее?» (Wittgenstein L. Denkbewegungen. Tagebucher 1930–1932, 1936–1937 / Ed. I. Somavilla. Innsbruck: Haymon Verlag, 1997. Р. 76. Цит. по: Тиханов Г. Миша и Коля: Брат-Другой. Перевод немного изменен). Подробнее об отношениях Н. Бахтина и Витгенштейна см.: Тиханов Г. Бахтин в Англии: Дополнение к биографии Н. М. Бахтина и к истории рецепции М. М. Бахтина // Тыняновский сборник. М., 1998. Вып. 10. С. 591–598.

302

Ср., напр.: «…Бахтин почти все 1920‐е годы был именно …подпольным человеком» (Коровашко А. В. Михаил Бахтин. М.: Молодая гвардия, 2017. С. 234).

303

Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского. Прага: YMCA PRESS, 1923; Evdokimov P. Dostoïevski et le problème du mal. Paris: Editions du livre français (ELF), 1942.

304

«La revolution a été faite par les voluptueux». La force du mal dans l’ œuvre de Dostoïevski / Sous la direction de Natalia Leclerc et Anne Pinot. Paris: Éditions Hermann, 2019.

305

Тема «Достоевский и Бодлер» — одна из центральных в рассматриваемом нами сборнике. См. об этом также: По, Бодлер, Достоевский: Блеск и нищета национального гения: Коллективная монография под ред. С. Фокина и А. Ураковой. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

306

Здесь и далее ссылки приводятся по изданию: «La revolution a été faite par les voluptueux». La force du mal dans l’ œuvre de Dostoïevski — с указанием страницы в скобках.

307

Bayard P. L’ Énigme Tolstoïevski. Paris: Les éditions de Minuit, 2017. 166 р.

308

Plongée dans la «critique interventionniste» de Pierre Bayard. http://www.univ-paris8.fr/Plongee-dans-la-critique-interventionniste-de-Pierre-Bayard.

309

Bayard P. «J’écris des fictions théoriques». L’ Énigme Tolstoïevski (Le grand entretien) // https://diacritik.com/2017/11/02/pierre-bayard-jecris-des-fictions-theoriques-lenigme-tolstoievski-le-grand-entretien/.

310

Книга была скоропостижно переведена почти на тридцать языков, в том числе на русский, правда в России она появилась с невероятным опозданием и в чудовищно манерном переложении: Байар П. Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали / Пер. с фр. А. Поповой. М.: Текст, 2017.

311

Plongée dans la «critique interventionniste» de Pierre Bayard.

312

Полночь: XXI век: Антология новейшей французской прозы от издательства «Minuit» / Пер. с фр. В. Лапицкого. СПб.: Амфора, 2008.

313

Pour une critique décalée. Autour des travaux de Pierre Bayard / S/d de L. Zimmermann (avec la participation de Umberto Eco, Gérard Genette, Jean-Philippe Toussaint). Paris: Editions Cécile Defaut, 2010.

314

О замысле Флобера в связи с последними работами Бодлера см.: Фокин С. «Словарь прописных истин» Шарля Бодлера // Интеллектуальный язык эпохи: История идей, история слов / Отв. ред. С. Н. Зенкин. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 166–187.

315

Bayard P. Pour une nouvelle littérature comparée // Blanckeman B., Samoyault T., Viart D., Bayard P. Pour Éric Chevillard. Paris: Les Éditions de Minuit, 2014. P. 95–122.

316

Niqueux M. Dictionnaire Dostoïevski. Paris: Institut d’ études slaves, 2021.

317

Достоевский: сочинения, письма, документы: Словарь-справочник / Сост. и науч. ред. Г. К. Щенников, Б. Н. Тихомиров. СПб.: Пушкинский Дом, 2008. 470 с.

318

Достоевский Ф. М. Подросток / Текст подгот. Г. Я. Галаган // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 13. Л.: Наука, 1975. С. 377.

319

Маркович А. Заметки французского переводчика Достоевского // Достоевский: Материалы и исследования / Гл. ред. Г. М. Фридлендер. СПб.: РАН, ИРЛИ, 1996. С. 259.

320

Художественно-филологический перевод 1920–1930‐х годов / Сост. М. Э. Баскина; отв. ред. М. Э. Баскина, В. В. Филичева. СПб.: Нестор-История, 2021. С. 75–80.

321

Вяземский П. А. <О переводе> // Русские писатели о переводе: XVIII–XX вв. / Под ред. Ю. Д. Левина и А. Ф. Федорова. Л.: Сов. писатель, 1960. http://www.azlib.ru/w/wjazemskij_p_a/text_0510.shtml.

322

Баршт К. А. Край и середина аутентичности: Заметки о текстологии Ф. Достоевского // Вопросы литературы. 2020. № 4. C. 154–169.

323

Материалы данной главы частично опубликованы в: Волчек О. Е. Достоевский и Фрейд во Франции: литература и психоанализ // Достоевский и мировая культура: Петербургский альманах. № 38. СПб.: Серебряный век, 2020. С. 138–148.

324

Catteau J. Un dossier conroversé: le cas Dostoïevski par Freud // Slavica occitania. 2004. № 18. Р. 157.

325

Worms F. Le parallèle Bergson/Freud // Freud au Collège de France [en ligne]. Paris: Collège de France, 2018 (généré le 20 décembre 2020). http://books.openedition.org/cdf/5696.

326

О рецепции Фрейда во Франции см.: Sédat J. La réception de Freud en France durant la première moitié du XXe siècle. Le freudisme à l’ épreuve de l’ esprit latin // Topique, 2011/2 (n° 115). Р. 51–68. Подробнее см. монументальное исследование Э. Рудинеско: Roudinesco E. Histoire de la psychanalyse en France. Vol. 1. Paris: Seuil, 1982.

327

Sédat J. Op. cit. P. 56.

328

Dr. Hesnard. L’ opinion scientifique française et la psychanalyse // Le Disque vert. Numéro spécial, 1924. P. 18.

329

Vogué E.-M. de. Le roman russe: Édition critique par Jean-Louis Backès. Classiques Garnier, 2010. P. 345.

330

Vogué E.-M. de. Avertissement // Dostoïevsky Th. L’ Idiot. T. I. Traduit du russe par Victor Derély. Paris, 1887. P. I–XI.

331

Freud S. Dostoïevski et le parricide // Dostoïevski A. G. Dostoïevski par sa femme. Paris: Gallimard, 1930. P. 15–33. Эта полузабытая книга была переиздана в 2001 году с предисловием Ж. Катто.

332

О психоаналитической литературной критике во Франции см.: Herlem Р. À propos de la critique littéraire psychanalytique // Le Coq-héron. Vol. 202. 2010. № 3. Р. 32–49.

333

Bonaparte M. L’ épilepsie et le sadomasochisme dans la vie et l’ œuvre de Dostoïevski // Revue française de psychanalyse. Vol. 26. 1962. P. 715–730.

334

Catteau J. La création littéraire chez Dostoïevski. Paris: Institut d’ études slaves, 1978. Р. 125–180.

335

Sutterman M.-Th. Dostoïevski et Flaubert. Écriture et épilepsie. Paris, Presse Universitaire de France, 1993.

336

Neyraut-Sutterman T. Parricide et épilepsie. A propos d’ un article de Freud sur Dostoïevski // Revue française de Psychanalyse. Paris: PUF, 1970. T. 34. № 4. Р. 635–652.

337

Безансон А. Убиенный царевич: Русская культура и национальное сознание: закон и его нарушение / Пер. с фр. М. Антыпко и др. М.: Мик, 1999. С. 147–177.

338

Besançon A. Fonction du rêve dans le roman russe // Besançon A. Histoire et expérience du Moi. Paris: Flammarion, 1971. P. 109–131.

339

Robert M. Roman des origines et origine du roman. Paris: Gallimard, 1977.

340

Robert M. «L’ inconscient creusé de l’ œuvre» / Dostoïevski. Paris: Hachette, 1971. P. 130–150.

341

Robert M. «Préface» // Dostoïevski F. Les Démons (Les Possédés) / Trad. du russe par Boris de Schlœzer. Paris: Gallimard, 1974. P. I–XIV.

342

Кристева Ю. Черное солнце. Депрессия и меланхолия. М.: Когито-Центр, 2010. С. 186.

343

Marinov V. Figures du crime chez Dostoïevski. Paris: Presses Universitaires de France, 1990.

344

Assoun P.-L. Littérature et psychanalyse: Freud et la création littéraire. Paris: Ellipses, 1996. P. 188–207.

345

Цит. по: Фрейд З. Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995. С. 285.

346

Там же. С. 252.

347

Цит. по: Assoun P.-L. Op. cit. P. 193.

348

Фрейд З. Цит. соч. С. 291.

349

Catteau J. Un dossier conroversé: le cas Dostoïevski par Freud // Slavica occitania. Toulouse, 2004. № 18. Р. 153–176.

350

Ibid. P. 172.

351

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 27. Л.: Наука, 1984. С. 65.

352

Foucault M. Œuvres / Édition publiée sous la direction de Frédéric Gros avec la collaboration de J.‐F. Bert, D. Defert, F. Delaporte et Ph. Sabot. Paris, 2015. T. 1–2.

353

Превосходный во многих отношениях русский перевод работы Фуко, выполненный И. Стаф (Фуко М. История безумия в классическую эпоху / Пер. с фр. И. Стаф под ред. В. Гайдамака. СПб., 1997), имеет, однако, тот существенный недостаток, что название книги, где фигурирует главное понятие, генеалогия которого рассматривается Фуко, передано по-русски скорее условно, нежели дословно. Напомним, что первое издание работы Фуко, представлявшей собой текст диссертации, представленной на соискание ученой степени доктора словесности (docteur ès lettres), было озаглавлено иначе, более наукообразно: Foucault M. Folie et déraison: Histoire de la folie à l’ âge classique, что следовало бы перевести приблизительно следующим образом: «Помешательство и неразумие. История помешательства в классический век». Фуко намеренно берет более бытовое, более безобидное понятие — «folie»: «помешательство», но также «безрассудство», «глупость», «сумасбродство», — уже в самом словоупотреблении указывая на относительный характер научного знания о сумасшествии. В последующих изданиях книги мыслитель снимает первую часть названия, отмеченную диссертационной риторикой, в еще большей степени релятивизируя строго медицинский взгляд на проблему психического заболевания, что по-своему отвечало критике репрессивного характера психиатрии, получившей широкое распространение в Европе и США в 1960–1970‐е годы, в частности, в связи с обсуждением использования принудительного заключения в психлечебницах в СССР и других странах социалистического лагеря. В несколько иных понятиях представляет эту лексикографическую проблему В. Лапицкий в своем переводе известной работы М. Бланшо: Бланшо М. Мишель Фуко, каким я его себе представляю / Пер. с фр. и послесл. В. Е. Лапицкого. СПб., 2002. В формальном плане лексема «безумие», даже если заключать ее в кавычки, отличается депривационным характером — префикс «без» указывает на бесповоротное лишение «ума», тогда как более расплывчатое понятие «помешательства» оставляет, как может показаться, надежду на возвращение к здравомыслию. Тем не менее в дальнейшем изложении мы будем использовать оба слова как синонимы.

354

Foucault M. Folie, langage, littérature / Édition établie par H.‐P. Fruchaud, D. Lorenzini et J. Revel; introduction par J. Revel. Paris: Vrin, 2019. 312 p. (Philosophie du présent.)

355

Foucault M. Dits et écrits / Éd. de D. Defert et F. Ewald. Paris, 2001. T. 1. P. 187. Ср.: «Припоминается мне испанская острота, когда французы, два с половиною века назад, выстроили у себя первый сумасшедший дом: „Они заперли всех своих дураков в особенный дом, чтобы уверить, что сами они люди умные“. Оно и впрямь: тем, что другого запрешь в сумасшедший, своего ума не докажешь» (Достоевский Ф. М. Бобок // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. СПб.: Наука, 1995. Т. 12. С. 50).

356

Ibid. P. 187.

357

Foucault M. Histoire de la folie à l’ âge classique // Foucault M. Œuvres. T. 1. P. 182.

358

Sartre J.-P. L’ existentialisme est un humanisme. Paris, 1951. P. 37. Знак вопроса, который был поставлен Сартром в объявлении о лекции, не воспроизводился в многочисленных изданиях этой работы, ставшей библией для поколения 1950‐х годов. В парижской библиотеке Святой Женевьевы процитированное издание, не самое раннее, но единственное, зачитано буквально до дыр. Более поздние издания — с комментариями и учеными предисловиями — вообще утрачены, что по-своему свидетельствует о востребованности философии Сартра среди французских студентов.

359

Подробнее о фигуре Достоевского в исканиях Сартра см.: Фокин С. Л. Ж.‐П. Сартр и «все позволено» французского экзистенциализма // Фокин С. Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб., 2013. С. 235–247.

360

Foucault M. Dits et écrits. T. 1. Р. 17.

361

Foucault M. Folie, langage, littérature. Р. 179.

362

Ibid. P. 206.

363

Foucault M. Folie, langage, littérature. P. 91.

364

Ibid. P. 31.

365

Среди новейших попыток рассмотреть жизнь и творчество Достоевского с точки зрения психиатрии отметим следующую работу, в которой опыт писателя предельно демедикализируется: Ефремов В. С. Достоевский: Психиатрия и литература. СПб., 2006. Автор, сумевший собрать и проанализировать массу источников по теме своей работы, остается в рамках историцистского восприятия как литературы, так и психиатрии, тогда как одновременность появления поздних романов Достоевского и превращения психиатрии в отдельную науку в России дает основания рассматривать их как варианты одного и того же дискурса, посредством которого общество пытается освоиться с безумием. В плане литературоведения отметим востребованность концепции безумия Фуко в работах современных российских исследователей: Гаричева Е. А. Тема безумия в творчестве Достоевского и Полонского // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 18. СПб.: Наука, 2007. С. 359–374; Захаров В. Н. Поэтика безумия у Пушкина, Гоголя, Достоевского (полемические заметки) // Проблемы исторической поэтики. 2021. Т. 19. № 2. С. 92–106. DOI: 10.15393/j9.art.2021.9642.

366

Статья «Двойник» вышла в свет в 1914 году, работа «Образ Дон Жуана» в 1924. Во французском переводе два психоаналитических этюда объединены в издании 1932 года: Rank O. Don Juan. Une étude sur le double / Tr. S. Lautman. Paris: Denoël and Steele, 1932.

367

Rank O. Don Juan et le double / Trad. de l’ allemand par Dr S. Lautman. Paris: Editions Payot & Rivages, 2001. P. 7.

368

См. об этом: Арсентьева Н. Н. Двойник // Достоевский: Сочинения. Письма. Документы: Словарь-справочник / Под ред. Г. К. Щенникова и Б. Н. Тихомирова. СПб.: Пушкинский Дом, 2008. С. 55–64.

369

Rank O. Don Juan et le double. Р. 40.

370

Ibid.

371

Фрейд З. Психоаналитические заметки об одном случае паранойи (dementia paranoides), описанном в автобиографии // Фрейд З. Собр. соч. Т. 3. СПб.: Восточно-Европейский ин-т психоанализа, 2006. С. 71–146.

372

Фрейд З. Жуткое / Собр. соч.: В 10 т. Том 4. Психологические сочинения. М.: СЕД, 2006. С. 290.

373

Kristeva J. Une poétique ruinée // Baktine M. La poétique de Dostoïevski / Traduit du russe I. Kolitchev. Présentation de J. Kristeva. Paris: Seuil, 1970.

374

Бельмен-Ноэль Ж. Воссоздать рукопись, описать черновики, составить авантекст / Пер. О. Торпаковой // Генетическая критика во Франции / Вступ. ст. и словарь Е. Дмитриевой. М.: ОГИ, 1999. С. 93–115. См. также: Bellemin-Noel J. La psychalyse du texte littéraire. Introduction aux lectures critiques inspirées de Freud. Paris: Nathan, 1996.

375

Green A. Le double double: ceci et cela // Dostoïevski F. Le Double / Préface de A. Green. Traduction et notes de G. Aucouturier. Paris: Gallimard, 1980. P. 7–24.

376

Green A. Le double double: ceci et cela. P. 24.

377

Monné Dao L. Du miroir brisé dans la psychose au double homosexuel: un travail à double visage // Cliniques méditerranéennes. Vol. 87. № 1. 2013. Р. 237–250.

378

Lefort R. et R. La distinction de l’ autisme. Paris: Seuil, 2003.

379

Ibid. Р. 99.

380

Cadot M. Quelques précisions sur Le Double de Dostoïevski // Bulletin de littérature générale et comparée. Questions au programme de l’ agrégation des Lettres modernes 1996. 1995. № 18. P. 11–22.

381

Ibid.

382

Catteau J. Le Double ou l’ asymétrie ennemie / Le double, l’ ombre, le reflet: Chamisso, Dostoïevski, Maupassant, Nabokov textes réunies et présentés par D. Lévy-Bertherat. Nantes: Editions Opéra, 1996. P. 27–41.

383

Troubetzkoy V. Ad te clamavi. La nuit obscure de M. Goliadkine / Le double. Chamisso, Dostoïevski, Maupassant, Nabokov. Etudes recueillies par Jean Bessière. Paris: Honoré Champion Editeur, 1995. P. 55–85.

384

Troubetzkoy V. Ad te clamavi. Р. 77.

385

В основу этой главы положен доклад, прочитанный дистанционно 28 апреля 2021 года на IX Международной научной конференции Центра исследований экономической культуры СПбГУ «Деньги и процент: экономика и этика». Первый вариант был опубликован в тематическом блоке «К 200-летию Федора Достоевского: Писатель и дух капитализма»: Димитриева Л. Достоевский и деньги: фокус внимания французской стороны // Зборник матице српске за славистику. Серия Отделение литературы и языка. 2021. Т. 99. С. 93–101.

386

Ollivier S. L’ argent chez Dostoïevski // Europe. Revue littéraire mensuelle. 1971. Octobre. P. 70–83.

387

Catteau J. L’ argent // Catteau J. La création littéraire chez Dostoïevski. Paris: Institut d’ études slaves, 1978. P. 181–222.

388

Haddad K. La liasse manquante. Quelques remarques sur l’ argent chez Dostoïevski // La littérature au prisme de l’ économie. Argent et roman en France au XIX siècle. Paris: Classiques Garnier, 2014. P. 233–245.

389

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 28. Кн. 2. Л.: Наука, 1985. С. 50.

390

Haddad K. La liasse manquante. Quelques remarques sur l’ argent chez Dostoïevski. P. 234.

391

Ollivier S. L’ argent chez Dostoievski. P. 83.

392

Catteau J. L’ argent. P. 195.

393

Ibid. P. 194–197.

394

Ibid. P. 198.

395

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 13. Л.: Наука, 1975. С. 69.

396

Catteau J. L’ argent. P. 198.

397

Ibid. P. 200.

398

«Но все-таки я, уважая Вашу нужду, не буду пить чаю» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 28. Кн. 1. Л.: Наука, 1985. С. 60).

399

«…чаю не пить как-то стыдно» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 1. Л.: Наука, 1972. С. 17).

400

«Между прочим, они научили меня, что должно иметь свой чай, что не худо мне завести и чайник…» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 4. Л.: Наука, 1972. С. 25).

401

«Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 5. Л.: Наука, 1973. С. 174).

402

Catteau J. L’ argent. P. 184–187.

403

Ibid. P. 188.

404

Ibid. P. 190.

405

Ollivier S. L’ argent chez Dostoievski. P. 70.

406

Catteau J. L’ argent. P. 200.

407

Catteau J. L’ argent. P. 200–202.

408

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 13. Л.: Наука, 1975. С. 6.

409

Ollivier S. L’ argent chez Dostoievski. P. 72–76.

410

Catteau J. L’ argent. P. 215.

411

Ollivier S. L’ argent chez Dostoievski. P. 76–78.

412

Catteau J. L’ argent. P. 234.

413

Ollivier S. L’ argent chez Dostoievski. P. 73–74, 78.

414

Haddad K. La liasse manquante. Quelques remarques sur l’ argent chez Dostoïevski. P. 237.

415

Ibid. P. 239.

416

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 13. Л.: Наука, 1975. С. 74.

417

Haddad K. La liasse manquante. Quelques remarques sur l’ argent chez Dostoïevski. P. 243.

418

Ibid. P. 245.

419

Catteau J. L’ argent. P. 203.

420

Ollivier S. L’ argent chez Dostoievski. P. 75.

421

Haddad K. La liasse manquante. Quelques remarques sur l’ argent chez Dostoïevski. P. 239.

422

В основу этой главы положен доклад, прочитанный дистанционно 28 апреля 2021 года на IX Международной научной конференции Центра исследований экономической культуры СПбГУ «Деньги и процент: экономика и этика». Первый вариант был опубликован в тематическом блоке «К 200-летию Федора Достоевского: Писатель и дух капитализма»: Волчек О. Деньги в романе Ф. М. Достоевского «Игрок»: психоанализ, патология и здоровье литературы // Зборник матице српске за славистику. 2021. № 99. С. 61–73.

423

Речь идет об издании рукописей Достоевского в книге «Ф. М. Достоевский. Первообраз „Братьев Карамазовых“: источники, планы и фрагменты Достоевского» с обширным комментарием В. Л. Комаровича, выпущенной в 8-томной издательской серии «Наследие Достоевского» (1925–1931) немецким издательством «Пипер» (Piper-Verlag). См. об этом: Богданова О. Миф Достоевского в России и Германии 1920‐х годов: перипетии и парадоксы культурного трансфера // Mundo Eslavo. № 16. 2017. Р. 9–18.

424

Нейфельд И. Достоевский: Психоаналитический очерк / Под ред. проф. З. Фрейда. Пер. с нем. Я. Друскина. Л.; М.: Петроград, 1925.

425

Там же. С. 66.

426

Neyraut-Sutterman Th. Parricide et épilepsie. A propos d’ un article de Freud sur Dostoïevski // Revue française de psychanalyse. 1970. Vol. 34. № 4. Р. 635–652.

427

Фрейд З. Художник и фантазирование / Пер. с нем. Под ред. Р. Ф. Додельцева, К. М. Долгова. М.: Республика, 1995. С. 285.

428

Там же. С. 252.

429

Neyraut-Sutterman Th. Op. cit. P. 652.

430

Цит. по: Энциклопедия глубинной психологии. Т. 1. Зигмунд Фрейд. Жизнь, работа, наследие. М.: MGM-Interna, 1998. С. 80–81.

431

Фрейд З. Будущее одной иллюзии // Сумерки богов. Ф. Ницше, З. Фрейд, Э. Фромм, А. Камю, Ж.‐П. Сартр. М.: Политиздат, 1989. С. 125.

432

Фрейд З. Художник и фантазирование. С. 285.

433

Green A. Préface / Babel: psychanalyse et littérature: [actes du séminaire]. Dir. M. Corcos, P. Lévy-Soussan, E. Sabouret, M. de M’Uzan, F. Richard, M. Coppel-Batsch… [et al.]. Paris: EDK, 2002. Р. VII–VIII.

434

Французский перевод немецкого понятия «Das Unheimliche», которое сам Фрейд считал непереводимым. См. русский перевод: Фрейд З. Жуткое // Фрейд З. Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995. С. 265–281.

435

См.: Fernandez D. Introduction à la psychobiographie // Nouvelle Revue de psychanalyse. № 1. Paris: Gallimard, 1970. Р. 33–48.

436

Fernandez D. Préface // Dostoïevski. F. Le Joueur. Paris: Gallimard, 1973. Р. 15.

437

Eiguer A. «Dostoïevski, meurtrier ou joueur» / Babel: psychanalyse et littérature: [actes du séminaire]. Dir. M. Corcos, P. Lévy-Soussan, E. Sabouret, M. de M’Uzan, F. Richard, M. Coppel-Batsch… [et al.]. Paris: EDK, 2002. Р. 25–54.

438

Ibid. P. 25.

439

Ibid. P. 34.

440

Eiguer A. «Dostoïevski, meurtrier ou joueur». P. 40.

441

Bergler E. The psychology of gambling. New York International University, 1957.

442

Lejoyeux M. Le jeu pathologique: aspects littéraires et culturels // L’ Autre. 2006. Vol. 7. № 2. P. 232.

443

Ibid. P. 233.

444

Ibid. P. 239.

445

Comte-Sponville A. D’ une passion l’ autre // Dostoïevski F. Le joueur: extraits des carnets d’ un jeune homme, nouvelle traduction d’ A. Markowicz, lecture d’ A. Comte-Sponville. Arles: Actes Sud, 1991. Р. 219–234.

446

Vion-Dury J. Jeu, création et liberté dans Le Joueur de Fédor M. Dostoïevski et Le Joueur D’ Échec de Stefan Zweig // Droits. 2016. Vol. 63. № 1. P. 113–126.

447

См. письмо Н. Н. Страхову из Рима от 18 сентября 1863 года, где впервые появляется замысел романа.

448

Vion-Dury J. Op. cit. P. 122.

449

Материалы главы частично опубликованы: Волчек О. Е. Метаморфозы Идиота в философии Жиля Делеза и современных французских компаративных исследованиях // Зборник матице српске за славистику. 2020. № 97. С. 43–55.

450

Foucault M. Dits et écrits. T. II: 1970–1975. Paris: Gallimard, 1994. Р. 76.

451

По мнению Ф. Досса, биографа двух французских мыслителей и соавторов нескольких работ, Гваттари не принимал активного участия в концептуальной разработке этой книги и еще меньше участвовал в ее написании. См.: Dosse F. Gilles Deleuze et Félix Guattari. Biographie croisée. Paris: La Découverte, 2007. Р. 538.

452

Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия / Пер. с фр. С. Н. Зенкина. СПб.: Алетейя, 1998. С. 83–84.

453

Lapoujade D. Deleuze. Les mouvements aberrants. Paris: Éditions de Minuit, 2014. Р. 15.

454

Ibid. P. 13.

455

Ibid. P. 15.

456

L’ Abécédaire de Gilles Deleuze de Pierre-André Boutang, entretiens avec Claire Parnet réalisés en 1988. Éditions Montparnasse, 2004. «Азбука Жиля Делёза» — документальный фильм общей длительностью 7,5 часов, состоящий из серии бесед Делёза с его бывшей ученицей, философом Клэр Парне, снятый Пьером-Андре Бутаном в 1988–1989 годах для французского телевизионного канала «Arte». Делёз, никогда не выступавший на телевидении, согласился на эту запись с условием, что она выйдет в эфир только после его смерти. Фильм был показан 15 января 1995 года с разрешения философа, который, страдая от мучительной болезни, сказал Бутану в конце 1994 года: «В свете моего нынешнего состояния, можно считать, что я уже умер».

457

Делёз Ж. Критика и клиника / Пер. с фр. О. Е. Волчек и С. Л. Фокина. Послесл. и примеч. С. Л. Фокина. СПб.: Machina, 2002. С. 228.

458

Делёз Ж. Гваттари Ф. Цит. соч. С. 81.

459

Там же. С. 82.

460

Там же.

461

Deleuze G. Le cours de Gilles Deleuze 1979–1987 [édité par Marc Haas]. T. I. Notions, thèmes et concepts A-D. Canéjan: Editions Eidos, 2017. Р. 80. Устный архив магнитофонных записей курсов лекций, которые Делёз читал в Университете Венсенн — Сен-Дени в 1979–1987 годах, существует в виде частично расшифрованных и изданных электронных ресурсов, а также был опубликован в 2017 году с разбивкой по тематическому принципу в 5-томном издании, подготовленном М. Хаасом.

462

Шестов Л. Киркегард и экзистенциальная философия (Глас вопиющего в пустыне). М.: Прогресс; Гнозис, 1992. С. 15.

463

Там же. С. 16.

464

Там же. С. 21.

465

Делёз Ж. Ницше и философия / Пер. с фр. О. Хомы под ред. Б. Скуратова. М.: Ад Маргинем, 2003. С. 188.

466

Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия. С. 165.

467

Deleuze G. Le cours de Gilles Deleuze 1979–1987. P. 332–333.

468

Ibid. P. 262.

469

Deleuze. Deux régimes de fous. Textes et entretiens 1975–1995 / Ed. préparée par D. Lapoujade. Paris: Éd. de Minuit, 2003. P. 195.

470

Deleuze. Deux régimes de fous. P. 295–296.

471

Mengue Ph. Faire l’ idiot. La politique de Deleuze. Meaux: Germina, 2013. Р. 10. Учитывая идиоматический характер французского выражения «faire l’ idiot», его можно было бы перевести как «валять дурака», «делать глупость», «идиотничать».

472

Les figures de l’ idiot: rencontres du Fresnoy / Mauron V. et Ribopierre C. de (dir). Paris: Léo Scheer, 2004.

473

Les figures de l’ idiot: rencontres du Fresnoy. P. 13.

474

Jouannais J.-Y. L’ Idiotie. Art. vie. politique — méthode. Paris: Beaux-arts Magazine livres, 2003. Р. 11.

475

Deshoulières V. Le don d’ idiotie entre éthique et secret depuis Dostoïevski. La responsabilité silencieuse. Paris: L’ Harmattan, 2003; Deshoulière V. Métamorphoses de l’ idiot. Paris: Klincksieck, 2005.

476

Deshoulières V. Le don d’ idiotie entre éthique et secret depuis Dostoïevski. Р. 12.

477

Deshoulière V. Métamorphoses de l’ idiot. Р. 19.

478

В основу этой главы положен доклад, прочитанный дистанционно 28 апреля 2021 года на IX Международной научной конференции Центра исследований экономической культуры СПбГУ «Деньги и процент: экономика и этика». Первый вариант был опубликован в тематическом блоке «К 200-летию Федора Достоевского: Писатель и дух капитализма»: Фокин С. Феноменология духа капитала в жизни и творчестве Ф. М. Достоевского // Зборник Матице српске за славистику. 2021. № 99. С. 11–30.

479

См. об этом: Подорога В. Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского. М.: Панглосс, 2019. С. 179–183; Кузнецов С. Достоевский и маркиз де Сад: связи и переклички // Достоевский и мировая культура: Альманах № 5 / Общество Достоевского; Гл. ред. К. А. Степанян. М.: МАРАБУ, 1995. http://dostoevsky.rhga.ru/section/pro-et-contra/dostoevskiy-i-markiz-de-sad-svyazi-i-pereklichki.html.

480

Фокин С., Уракова А. Опыты литературно-экономической антропологии: От составителей // Новое литературное обозрение. 2019. № 6. https://magazines.gorky.media/nlo/2019/6/ot-sostavitelej-17.html.

481

Бурдье П. Экономическая антропология: курс лекций в Коллеж де Франс (1992–1993) / [Под ред. П. Шампаня, Ж. Дюваля при участии Ф. Пупо, М.‐К. Ривьер; послесл. Р. Буайе]; пер. с фр. Д. Кралечкина. М.: ИД «Дело» РАНХиГС, 2019.

482

Подорога В. Рождение двойника: Логика психомимезиса и литература Ф. Достоевского // Подорога В. Материалы по аналитической антропологии литературы. Т. 1. М.: Культурная революция, 2006. С. 15–16.

483

Бурдье П. Цит. соч. С. 294.

484

Подорога В. Рождение двойника. С. 16.

485

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Пер. с нем. Г. Г. Шпета. М.: Наука, 2000. С. 23.

486

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избр. произв. / Пер. с нем.; сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова. Предисл. П. П. Гайденко. М.: Прогресс, 1990. С. 34.

487

Фокин С. Капитализм как религия, или Вальтер Беньямин как переводчик Макса Вебера (к характеристике метода критического рассуждения) // Альманах Центра исследований экономической культуры ф-та свободных искусств и наук СПбГУ. М.; СПб., 2015. С. 167–179.

488

Корнаи Я. Размышления о капитализме / Пер. с венг. под ред. Д. Раскова. М.; СПб.: Изд-во ин-та Гайдара, 2012. С. 123.

489

Беньямин В. Капитализм как религия // Беньямин В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения: Сб. статей / Пер. с нем. А. Пензина. М.: РГГУ, 2012. С. 100.

490

Достоевский Ф. М. Письма. 1860–1868 // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 28. Кн. 2. Л.: Наука, 1985. С. 50.

491

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 28. Кн. 1. Письма. 1832–1859. Л.: Наука, 1985. С. 88.

492

Там же. С. 83.

493

Там же. С. 86.

494

Деррида Ж. От частной экономики к экономике общей: безоговорочное гегельянство // Деррида Ж. Письмо и различие / Пер. с фр. под ред. В. Лапицкого. СПб.: Академический проект, 2000. C. 343.

495

Баршт К. Письмо П. А. Карепина к Ф. М. Достоевскому от 5 сентября 1844 г.: исправленный текст // Достоевский: Материалы и исследования. № 22. СПб.: Наука, 2019. С. 339–357.

496

Достоевский Ф. М. Письма. 1832–1859. С. 100.

497

Баршт К. Письмо П. А. Карепина к Ф. М. Достоевскому от 5 сентября 1844 г. С. 348.

498

Достоевский Ф. М. Письма. 1832–1859. С. 104.

499

Там же. С. 100.

500

Баршт К. А. Достоевский: этимология повествования. СПб.: Нестор-История, 2019. С. 8–37.

501

Баршт К. Письмо П. А. Карепина к Ф. М. Достоевскому от 5 сентября 1844 г. С. 347.

502

Достоевский Ф. М. Письма. 1832–1859. С. 101.

503

Цит. по: Баршт К. А. Достоевский: этимология повествования. С. 10.

504

Достоевский Ф. М. Письма. 1832–1859. С. 148.

505

Faye J.-P., Cohen-Halimi M. L’ histoire cachée du nihilisme. Jacobi, Dostoïevski, Heidegger, Nietzsche. Paris: La Fabrique, 2008.

506

Balcon M.-Ch. Lire Jean-Pierre Faye. L’ œuvre narrative, entre poésie et philosophie: un terrain d’ aventure. Paris: L’ Harmattan, 2008.

507

Change numérique. Édition intégrale de la revue Change (1968–1983) / Ed. A. Lang. Paris: Presses du réel, 2016.

508

Combes P. Mai 68, les écrivains, la littérature. Paris: L’ Harmattan, 2008.

509

Cassin B., Nancy J.-L. [et autres]. Un brûlot pour les 30 ans du collège international de philosophie // Libération. 2013. 05.07. https://next.liberation.fr/culture/2013/05/07/un-brulot-pour-les-30-ans-du-college-international-de-philosophie_901542.

510

Faye J.-P., Cohen-Halimi M. L’ histoire cachée du nihilisme. Р. 9–10.

511

Гроссман Л. П. Приложение. Достоевский и иудаизм // Исповедь одного еврея / Предисл. С. Гуревича. М.: Деконт, 1999.

512

Кант И. Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога // Кант И. Соч.: В 8 т. Т. 1. М.: Чоро, 1994. С. 394.

513

Faye J.-P., Cohen-Halimi M. L’ Histoire cachée du nihilisme. P. 32.

514

Гегель Г. В. Ф. Вера и знание или рефлексивная философия субъективности в полноте своих форм как философия Канта, Якоби и Фихте // EINAI: Философия. Религия. Культура. 2014. Т. 3(1/2). C. 156.

515

Faye J.-P., Cohen-Halimi M. L’ Histoire cachée du nihilisme. P. 34.

516

Ibid. P. 67.

517

Ibid. P. 70.

518

Faye J.-P., Cohen-Halimi M. L’ Histoire cachée du nihilisme. P. 107.

519

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 6. Л.: Наука, 1973. С. 422.

520

Faye J.-P., Cohen-Halimi M. L’ Histoire cachée du nihilisme. P. 88.

521

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. М.: Культурная революция, 2005. С. 33.

522

Там же. С. 720.

523

Там же. С. 56.

524

Хайдеггер М. Европейский нигилизм // Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С 64.

525

Там же. С. 64.

526

Там же. С. 65.

527

Там же. С. 93.

528

Там же. С. 147.

529

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. М.: Культурная революция, 2005. С. 34.

530

Там же. С. 57.

531

Faye J.-P., Cohen-Halimi M. L’ Histoire cachée du nihilisme. P. 239.

532

Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Соч.: В 8 т. Т. 3. М.: Чоро, 1994. С. 132.

533

Рикёр П. Память, история, забвение М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2004. (Французская философия XX в.). С. 137.

534

Там же.

535

Сразу отметим, что этот термин используется разными критиками в довольно широком и неопределенном смысле: у нас речь не о точном определении живописной техники, которая воспроизводится Достоевским в романах, нам важнее, развивая сравнение, показать эстетическое родство двух мастеров, полагавших, что им нужна тень, чтобы осветить определенные психологические черты изображаемых персонажей или какой-то аспект определенной сцены. В это время речь не идет также об интермедиальном сравнении: имеется в виду скорее параллель между двумя способами видеть мир.

536

Например, большая выставка Рембрандта в музее Стеделейк в Амстердаме в 1898 году, наиболее представительная на тот момент. Но Ж. Хассин подчеркивает, что творчество голландского живописца стало активно изучаться во Франции и за границей начиная еще с 1850‐х годов, что в 1883 году приводит к публикации Эмиля Мишеля «Рембрандт. Его жизнь, его творчество и его время» (Michel É. Rembrandt sa vie, son œuvre et son temps); ранее статьи, составившие эту монографию, печатались в «La Revue des deux mondes» (Hassine J. Correspondance des arts: Rembrandt — Dostoïevski dans l’ Europe du vingtième siècle (In memoriam Jo Yoshida) // Etudes de Langue et Littérature Françaises. 2006-06-20. P. 253–278). https://repository.kulib.kyoto-u.ac.jp/dspace/bitstream/2433/138068/1/fbk_In-memoriam-Jo-Yoshida_253.pdf.

537

Suarès A. Trois hommes. Paris: Gallimard, 1935. Р. 208.

538

Толстому, например, посчастливилось наблюдать за приходом своих произведений во Францию в те времена, когда Стендаль приобрел посмертную славу: здесь сравнение оказалось более естественным, так как оно имеет место между двумя романистами, и подразумевало к тому же тематическое родство и прямое влияние (особенно заметное в повторении Толстым наивного видения решающей битвы, которая сближает Фабрицио в Ватерлоо с Пьером в Бородино). Сюарес также сравнивает Стендаля с Достоевским, но в конечном счете противопоставляет двух писателей, один из которых движим тягой к ясности à la française, а другой погружен в грезы и безумие, воспринимаемые как нечто типично русское (Ibid. Р. 222).

539

Proust M. La Prisonnière. À la Recherche du Temps perdu. Vol. III, Paris: Gallimard, Bibliothèque de la Pléiade, 1988. P. 881–882. См. русский перевод: Пруст М. Пленница / Пер. с фр. Н. М. Любимова; примеч. О. Е. Волчек, С. Л. Фокина. СПб.: Амфора, 1999. С. 448.

540

Howlett S. Dostoïevski démon de Malraux. Paris: Classiques Garnier, 2015.

541

Gide A. Dostoïevski. Paris: Gallimard, 1964. Р. 142–143. См. русский перевод: Жид А. Достоевский: Эссе. Томск: Водолей, 1994. С. 75.

542

«Путевой дневник Андре Мальро в кругосветных странствиях в поисках искусства». Передача № 5: «Воображаемое путешествие в Голландию с Рембрандтом». Цит. по: Hassine J. Correspondance des arts: Rembrandt-Dostoïevski dans l’ Europe du vingtième siècle. Р. 277.

543

Howlett S. Dostoïevski démon de Malraux. Р. 87.

544

Besançon A. Préface // Dostoïevski F. L’ Idiot. Paris: Gallimard, 1994. Р. 11.

545

Proust M. La Prisonnière. À la recherche du temps perdu. T. III. Paris: Gallimard, 1988. P. 879.

546

«Прежде чем обратиться к ключевому вопросу князя Мышкина, от которого автор предисловия не может уйти, я хотел бы остановиться на двух других персонажах: генерале Иволгине и Ипполите Терентьеве» (Besançon A. Préface. Р. 16).

547

Proust M. La Prisonnière. Р. 881–882.

548

Besançon A. Préface. Р. 22.

549

См., в частности, об этом: Moutote D. Dostoïevski et Gide // Revue d’ Histoire littéraire de la France. 76e année. № 5. 1976. Р. 768–793; Haddad-Wotling K. L’ Illusion qui nous frappe. Proust et Dostoïevski. Une esthétique romanesque comparée. Paris: Honoré Champion, 1995; Hassine J. Proust à la recherche de Dostoïevski. Paris: Nizet, 2000; Howlett S. Dostoïevski démon de Malraux. Paris: Classiques Garnier, 2015.

550

Hassine J. Op. cit. P. 253.

551

Zweig S. Trois maitres: Balzac, Dickens, Dostoïevski. Paris: Grasset, 1949. Р. 223–224. См. русский перевод: Цвейг С. Три мастера: Бальзак, Диккенс, Достоевский; Триумф и трагедия Эразма Роттердамского / Пер. с нем. М.: Республика, 1992. С. 109.

552

Meier-Graefe J. Dostojevski. Der Dichter. Berlin: Insel-Taschenbuch, 1988.

553

Цит. по: Espagne M. L’ Ambre et le fossile. Transferts germano-russes dans les sciences humaines, XIXe — XXe siècles. Paris: Armand Colin, 2014. Р. 97. Переводчик благодарит Е. Е. Дмитриеву за консультацию по этой работе создателя теории культурного трансфера.

554

Цит. по: Espagne M. L’ Ambre et le fossile. Р. 99.

555

Guardini R. L’ Univers religieux de Dostoïevski. Paris: Le Seuil, 1947. Р. 255.

556

В основу этой главы положен доклад, прочитанный дистанционно 28 мая 2021 года на международном коллоквиуме «Ф. М. Достоевский. Юмор, парадоксальность, демонтаж» (Генуэзский университет / Веронский университет, 27–28 мая 2021 года / Scientific organizing committee Laura Salmon (University of Genoa) Stefano Aloe (University of Verona) Daria Farafonova (University of Urbino).

557

Бретон А. Антология черного юмора / Пер., коммент., вступ. ст. С. Дубина. М.: Carte Blanche, 1999. Понятие «черного юмора» время от времени возникает в работах по поэтике Достоевского, лишенное, как правило, сколько-нибудь вразумительных историко-литературных объяснений. Ср.: «Исследователи „Скверного анекдота“ с новой остротой поднимают вопрос о гуманизме писателя, формой выражения которого стал его „черный“, „жестокий“ юмор» (Кабакова Е. Г. Скверный анекдот // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб., 2008. С. 168). Ср. также: «„Черный“ юмор Достоевского не был понят современниками» (Назиров Р. Г. Творческие принципы Достоевского. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1982. С. 51).

558

Гальцова Е. Д. Юмор сюрреалистический // Энциклопедический словарь сюрреализма / Отв. ред. и сост. Т. В. Балашова, Е. Д. Гальцова. М.: 2007. С. 554. Ср. также: Шенье-Жандрон Ж. Сюрреализм / Пер. с фр. и коммент. С. Дубина. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

559

Достоевский Ф. М. Записки из подполья // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. и писем: В 35 т. / Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН; редкол. В. Е. Багно (гл. ред.) и др. Т. 5. Повести и рассказы. 1862–1866. Игрок. Наброски и планы. 1864–1866 / Ред. Н. Ф. Буданова, И. Д. Якубович. СПб.: Наука, 2016. С. 140.

560

См. об этой формуле в опыте русской герменевтики: Айрапетян В. Толкуя слово. М.: Языки русской культуры, 2001. С. 254.

561

Бретон А. Антология черного юмора. С. 26.

562

Gendrel B., Moran P. Un humour ou des humours? // L’ humour: tentative de définition. Un séminaire de Bernard Gendrel et Patrick Moran. Ecole normale supérieure (2005–2006). https://www.fabula.org/atelier.php?Un_humour_ou_des_humours.

563

Бретон А. Антология черного юмора. С. 21–22.

564

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. С. 113–114.

565

Бретон А. Цит. соч. С. 24.

566

Кафка Ф. Превращение / Пер. с нем. С. Апта // Кафка Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. СПб.: Северо-Запад, 1995. С. 281.

567

Давид К. Франц Кафка / Пер. с фр. Е. А. Сергеевой. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 120.

568

Делёз Ж., Гваттари Ф. Кафка: за малую литературу / Пер. с фр. Я. И. Свирского. М.: Ин-т общегуманитарных исследований, 2015. С. 7.

569

Кафка Ф. Дневники (Запись от 21 июля 1913 года) // Кафка Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. С. 243. О связях литературного метода Кафки с метафизикой и поэтикой Достоевского написано немало, начиная с работ А. Камю («Миф о Сизифе», 1941), Н. Саррот («От Достоевского до Кафки», 1947), Ж. Старобински («Кафка и Достоевский», 1950). Среди новейших исследований по теме отметим: Запека О. А., Егерева А. В. Кафка и Достоевский: диалог культур // Вестник славянских культур. 2017. Т. 45. С. 21–34; впрочем, этот опус не отличается стремлением отдать должное славным предшественникам. Ср. также специальную монографию: Рысаков Д. П. Ф. Кафка и Ф. М. Достоевский: Феноменальная рецепция русского реалистического романа («Процесс» — «Преступление и наказание»). М., 2002. Одна из самых убедительных работ о признававшемся самим Кафкой «кровном родстве» с Достоевским создана в русле классического сравнительного литературоведения.: Bancaud F. L’ autre en moi: Dostoievski et Kafka // Affinités électives: les littérature de langue russe et allemande/S/d de Hausbei K. et Gödicke S. Paris: Presse Sorbonne nouvelle, 2003. P. 141–163.

570

Кафка Ф. Письма к Фелиции и другая корреспонденция 1912–1917 // Сост., вступ. ст., пер. с нем. и примеч. М. Рудницкого. М.: Ad Marginem, 2004. С. 389. Перевод немного изменен. Ср. оригинал: Kafka F. An Felice Bauer (2. IX. 13) // Kafka F. Briefe und Tagebücher (3 Juli 1883 — 3 Juni 1924). https://homepage.univie.ac.at/werner.haas/1913/fe13-211.htm (дата обращения: 29.06.2021).

571

Kafka F. Brief an Max Brod [Matliary, Juni 1921] // Kafka F. Briefe und Tagebücher (3 Juli 1883 — 3 Juni 1924). https://homepage.univie.ac.at/werner.haas/1921/bk21-027.htm (дата обращения: 29.06.2021).

572

Неизвестный Кафка. Рабочие тетради. Письма / Пер. с нем. Г. Б. Ноткина. СПб.: Академический проект, 2003. С. 42.

573

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. С. 131.

574

«И он сам смеялся так, что временами не мог продолжать чтение» (Макс Брод. О Франце Кафке. СПб.: Академический проект, 2000. С. 206).

575

Достоевский Ф. М. Бедные люди // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. и писем: В 35 т. Т. 1. Бедные люди. Повести и рассказы. 1844–1846 / Ред. тома В. Д. Рак. СПб.: Наука. 2013. С. 60.

576

Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1876 год. Май-октябрь / Текст подгот. и примеч. сост. Н. Ф. Буданова и др. // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 23. Л.: Наука, 1981. С. 81.

577

Достоевский Ф. М. Записки из мертвого дома / Текст подгот. и примеч. сост. И. Д. Якубович и др. // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 4. Л.: Наука, 1972. С. 231.

578

Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1876 год. Май-октябрь // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 23. Л.: Наука, 1981. С. 82.

579

Лихачев Д. С. Небрежение словом у Достоевского // Достоевский: материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 30–41.

580

Владимирцев В. П. Каторжная тетрадка Достоевского. Иркутск: Изд-во Иркут. гос. ун-та, 2009. С. 27.

581

Фокин С. Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб.: РХГА, 2013. С. 153–159.

582

Яноух Г. Разговоры с Кафкой. СПб.: Борей, 2020. С. 123.

583

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. С. 133.

584

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. Примечания. С. 524. См. сводку В. Н. Захарова о роли каламбура в поэтике Достоевского: Захаров В. Н. Каламбур // Достоевский: Эстетика и поэтика: Словарь-справочник / Сост. Г. К. Щенников, А. А. Алексеев; науч. ред. Г. К. Щенников. Челябинск: Металл, 1997. https://fedordostoevsky.ru/research/aesthetics-poetics/162/.

585

См. об этом: Фокин С. Л. Людвиг Витгенштейн и «Записки из подполья» Достоевского // Достоевский и мировая культура: Петербургский альманах. № 37. СПб.: Серебряный век, 2020. С. 151–164.

586

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. С. 154.

587

Диккенс Ч. Наш общий друг // Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. Т. 25. М., 1962. С. 33–41.

588

Deleuze G. L’ immanence: une vie… // Philosophie. 1995. № 47. Р. 5.

589

O’Dwyer de Macedo H. Clinique de Dostoïevski ou les enseignements de la folie. Nantes: Editions Cécile Defaut, 2015.

590

Шестов. Л. Достоевский и Ницше (философия трагедии) // Шестов. Л. Соч.: В 2 т. Т. 1. Томск: Водолей, 1996. С. 323.

591

Шестов. Л. Достоевский и Ницше. С. 328.

592

Ворожихина К. В. Лев Шестов и его французские последователи. М.: Ин-т философии РАН, 2016. С. 27.

593

Делёз Ж. Критика и клиника / Пер. с фр. О. Е. Волчек и С. Л. Фокина. Послесл. и примеч. С. Л. Фокина. СПб.: Machina, 2002. С. 17.

594

Там же. С. 89.

595

Viprey D. Bartleby d’ Herman Melville, La lecture de Deleuze: Bartleby, ou la Formule // Philosophique [En ligne]. 2012. № 15. http://journals.openedition.org/philosophique/697.

596

Делёз Ж. Критика и клиника. С. 57.

597

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / Пер. с фр. и послесл. Д. Кралечкина; науч. ред. В. Кузнецов. Екатеринбург: У-Фактория, 2008. С. 158.

598

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 5. Л.: Наука, 1973. С. 118–119.

599

O’Dwyer de Macedo H. Op. cit. Р. 9.

600

Ibid. P. 29. Désêtre — непереводимый неологизм Ж. Лакана, образованный по аналогии с «бытием» (être) Ж.‐П. Сартра и обозначающий становление «объектом а» в конце курса лечения, как недостижимым объектом желания. Впрочем, если не бояться возможностей неологизации, предлагаемых русским языком, это понятие можно было бы передать через лексему обезбытие.

601

O’Dwyer de Macedo H. Op. cit. P. 30.

602

Ibid. P. 31.

603

Достоевский Ф. М. Цит. соч. С. 110.

604

O’Dwyer de Macedo H. Op. cit. Р. 40.

605

Фейбуа В. Ночной дозор. Наст. изд. С. 380.

606

В программу общенационального конкурса на ученое звание агреже по русскому языку 2021 года включен роман «Бесы», что обещает активизацию исследований по этому произведению.

607

В списке приведены те работы о Достоевском на французском языке, которые так или иначе затрагивались в нашей книге.

Content

С. Л. Фокин, О. Е. Волчек, Л. А. Димитриева, А. Н. Таганов, В. Фейбуа
ДОСТОЕВСКИЙ ВО ФРАНЦИИ
Защита и прославление русского гения, 1942–2021

Введение

Часть первая Квазибиографические этюды

Глава первая ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ ЕВДОКИМОВ

Глава вторая ДОМИНИК АРБАН

Глава третья ПЬЕР ПАСКАЛЬ

Глава четвертая РЕНЕ ЖИРАР

Глава пятая ЖАК КАТТО

Гава шестая ЦВЕТАН ТОДОРОВ

Глава седьмая ЮЛИЯ КРИСТЕВА

Часть вторая Компаративные эскизы

Глава первая В ПОИСКАХ ИСТИНЫ ВОГЮЭ, или ЛИТЕРАТУРА И ГЕОПОЛИТИКА ПРОТИВ ФИЛОЛОГИИ

Глава вторая «ИНВЕРСИВНАЯ КОМПАРАТИВИСТИКА» ПРУСТА

Глава третья ДЕМОН МАЛЬРО

Глава четвертая ПОДПОЛЬНЫЕ ПОДОЗРЕНИЯ САРРОТ

Глава пятая МЕЖДУ ЗАПАДОМ И ВОСТОКОМ

Глава шестая ТРИ ГОЛОСА ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Глава седьмая СИЛЫ ЗЛА

Глава восьмая ЗАГАДКА ТОЛСТОЕВСКИЙ

Глава девятая СЛОВАРЬ-ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Часть третья Тематические вариации

Глава первая АЗБУКА ЛИТЕРАТУРНОГО ПСИХОАНАЛИЗА

Глава вторая БЕЗУМИЕ

Глава третья ДВОЙНИК

Глава четвертая ДЕНЬГИ

Глава пятая ИГРА

Глава шестая ИДИОТ

Глава седьмая КАПИТАЛ

Глава восьмая НИГИЛИЗМ

Глава девятая НОЧНОЙ ДОЗОР

Глава десятая ЧЕРНЫЙ ЮМОР

Глава одиннадцатая ФИЛОСОФИЯ ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Вместо заключения

Сводная библиография по теме монографии

Сведения об авторах

Примечания