Е. Никова

Английский дневник

С благодарностью первому и единственному учителю Олегу Борушко и моему мужу Сергею за терпение и поддержку.

Уже много лет я ношу в себе эти воспоминания. Они разные. Хорошие и плохие, веселые и грустные. Но они есть. Я попробовала их материализовать. Мой прагматизм проявился даже в этом…

Это жизненные ситуации, в которых мог оказаться любой из нас. Я не претендую на первоисточник. У каждого свой опыт и свое мнение…

Большинство имен я изменила. Они почему-то мне мешали. И некоторое авторское воображение подправило память. Поэтому все совпадения случайны.

Теперь я жалею, что не вела дневник. Несомненно, некоторые из этих рассказов были бы полнее.

Английский дневник

Как мы оказались в Бродстеирсе

Прошлое бросать нельзя. Оно требует заботы и внимания. Чтобы предостеречь от будущих ошибок…

Эта история начинается в начале девяностых. В стране смута, разруха, преступность. Будущее более чем туманно. В магазинах пустые прилавки. Цены на продукты в течение дня могут вырасти вдвое. А на двести долларов можно безбедно прожить целый год. Это время больших перемен и начало многих историй. И я расскажу вам свою.

В те годы мы часто ездили в Лондон. Даже очень часто. Благополучная, аристократическая Англия – предел всех советских желаний. Мы молоды, полны энергии, хотим жить лучше, ничего не боимся. И решаем, что в жизни иногда надо что-то менять и даже кардинально. Особенно, когда в стране черт знает что. А с Англией явно наметилась ощутимая связь.

Возможно, мне пора представиться.

Я, Елена – жена. Работа, диссертация – все в прошлом. Да и кому это нужно? Ни сейчас, ни в будущем. В настоящем есть только семья и Англия.

Мой муж, Андрей – художник. Талантливый и неординарный.

Тут надо сразу оговориться. Художник – профессия не редкая. Каждая жена художника считает своего мужа талантливым. А раз талантливый, то, разумеется, неординарный. Но мой муж еще и известный художник. Разумеется, не в Англии. Но это все так, для полноты картины.

Итак, ситуация в нашей стране не из лучших. Это, во-первых. А во-вторых, переезжать же надо куда-то. Поэтому сразу встает вопрос о покупке недвижимости.

С чего же начать? Естественно, с Лондона. Это гигантский город, столица мира. Тут музеи, театры, галереи. Тут бизнес, значит, есть работа. Здесь для любого человека найдется место. Но когда мы знакомимся с ценами на дома в Лондоне, то понимаем, что даже на окраине нам ничего не светит. А что, если поискать в других местах? Уж очень хочется осесть в Англии.

Я узнаю, что есть газета с объявлениями о продаже недвижимости. И вот первая подходящая по цене недвижимость оказывается в Ковентри – городе, находящемся в ста пятидесяти километрах на северо-запад от Лондона в графстве Вест-Мидленс.

Господи, какие же мы наивные!

Мы уговариваем знакомого англичанина свозить нас в Ковентри, чтобы посмотреть этот дом. Альберт едет с нами скорее из любопытства, чем из дружеских побуждений. Мы – русские – для него диковинка.

Англию мы еще совсем не знаем. Мы не были нигде за пределами Лондона. Да и Лондон мы тоже не знаем.

Короче, едем в Ковентри, смотрим дом. Все грусть-тоска – и место, и дом, и хозяева. И окрестности никакие.

Это позже я понимаю, что таких домов и мест в Англии немало. Не на каждом же шагу быть столицам. Все как у нас. Те же печальные хрущевки… простите, оговорилась – терасхаусы.

Альберт говорит, что хватать первый попавшийся дом глупо.

– И почему именно Ковентри? Да вы просто ничего еще не видели, не знаете и не искали. На рынке же полно предложений! Андрей, ты же художник! Что ты будешь делать в Ковентри?

Эта эмоциональная реплика в устах хладнокровного англичанина сразу отрезвляет моего мужа. И действительно, что художник будет делать в этой скучной местности? И мы продолжаем поиски.

Кто-то подсказывает, что недорогая недвижимость в Шеффилде. И в следующий наш приезд в Лондон мы отправляемся в Шеффилд.

Шеффилд от Лондона находится еще дальше, чем Ковентри. Этот город встречает нас неприветливо. Возможно, все из-за погоды: холодный ветер, тучи, дождь. И это летом, в июне. Что же здесь будет зимой? Чувствуется, что это промышленный город – заводы, фабрики и унылые улицы. Я даже не знаю почему. Вот унылые и все. Даже новый гигантский шопинг центр, самый большой в Европе, не спасает этот город. Я замечаю, что и люди одеты не так как в Лондоне. Есть в них какая-то провинциальность. Они похожи на моих соотечественников, как будто переселились сюда из нашей глубинки.

Конечно, я все сравниваю с Лондоном. Но и весь Запад обладает для меня волшебно-притягательной силой другой, заграничной жизни. У меня и в мыслях нет, что эта жизнь и люди тоже разные, и всё может быть точно так же, как у нас, а то и хуже.

В Шеффилде мы смотрим несколько домов. Да, недвижимость здесь дешевле, но и тут, похоже, делать нечего. И город Шеффилд тоже отбрасывается навсегда.

Наши мотанья между Киевом и Лондоном продолжаются. В один из приездов я снова покупаю Loot[1] и вижу объявление о продаже дома в каком-то Маргейте. Смотрю карту. Это оказывается на юго-востоке Англии, в графстве Кент. Недалеко от Лондона, но совершенно в другую сторону, на берегу моря. Это уже интересно. Я созваниваюсь с хозяином и в один из дней отправляюсь в Маргейт.

Почти два часа на поезде – и я оказываюсь на залитой ярким солнечным светом набережной. Здесь потрясающий морской воздух! А вот и оно – синее, бескрайнее море.

Тут же на набережной бесчисленное множество развлекательных заведений. На английском они называются эмьюзмент. Это что, английское Монте-Карло? Я поражена. Да нет, просто людям надо где-то развлекаться. А во всем другом это, оказывается, обычный провинциальный городок.

Я прохаживаюсь по набережной. Из эмьюзмент несутся забавные электронные звуки и музыкальные мелодии. Игровые автоматы непрерывно разговаривают, завлекая людей вовнутрь. Здесь вообще нет входов, выходов, дверей. Здесь сплошной вход. Некоторые автоматы стоят почти на улице, и между собой одно заведение от другого отделяют только внутренние стены. Вывески горят и переливаются цветными огнями даже днем. Это производит впечатления праздника. Здесь шумно, весело, но, однако, пусто. Видимо, игроки здесь собираются к вечеру.

Я достаю карту, нахожу улицу и дом. Он в самом центре, недалеко от набережной. С виду он ничего, трехэтажный. Но когда я захожу в дом, он мне совсем не нравится. Он производит гнетущее впечатление: многодетная семья, грязь, неприятный запах. Да что же это такое нам попадается?

В комнате сидит молодая женщина, которая держит на руках грудного ребенка и вместо соски дает ему свой палец. Ничего себе! Мне так и хочется сказать: чту вы делаете? Я еще не знаю английских правил: если под рукой нет соски, то младенцу можно дать палец. Нет, нет, этот дом нам точно не подходит!

Тем временем мы знакомимся с Джеймсом Баттервиком. Он адвокат. У него своя практика. Он смотрит на нас изучающим долгим взглядом. Мы не англичане. Мы другие. И мы его первые русские клиенты. Он пытается нас понять, заглянуть под черепную коробку.

А у нас все просто. Потому что мы не русские, мы советские. Джеймс нам симпатичен как человек. Он вызывает доверие. Больше нам ничего не надо.

По возвращении в Киев Андрей при случае теперь всем друзьям говорит «мой адвокат». Это действует на наших людей убийственно. Ничего себе – личный адвокат! Такое может позволить себе не каждый.

Так вот, Джеймс, когда узнает, что я ездила смотреть дом в Маргейте, удивляется и говорит:

– Лена, но почему Маргейт? Ах да, море… Но есть место лучше. Это – Бродстеирс. Чуть дальше. Еще несколько минут поездом, и следующая остановка Бродстеирс. Поищите там, – и он дает мне номер телефона агентства по недвижимости в этом городке.

Сегодня, если вы напишите в Гугле «Бродстеирс», вам вывалится сотня фотографий этого места. Вы сразу увидите дом, где жил Чарльз Диккенс. Пляж, где в солнечный день негде яблоку упасть. Морские отливы, фольклорные фестивали и фестивали Чарльза Диккенса. Бродстеирс предстанет во всей своей красе. Но в начале девяностых интернета еще нет, и чтобы познакомиться с Бродстеирсом и понять, что это за место, мне надо туда поехать. Я сажусь в поезд на вокзале Виктория и отправляюсь в Бродстеирс, чтобы самой все увидеть.

От железнодорожной станции вниз к морю ведет главная улица городка Хай-стрит. В Англии в любом городке главная улица всегда называется Хай-стрит. Все как у нас: когда-то, во всех городах СССР главные улицы были улицы Ленина. И вот я иду по улице Ленина Бродстеирса. Она украшена веселыми цветными флажками. Здесь находятся магазины, мелкие лавочки, отделения банков, агентства по недвижимости, полицейский участок, библиотека… Пожалуй, и все. В одном месте она горбатится, будто готовится к прыжку, затем сужается, хотя куда еще уже, затем снова становится шире и выводит меня на набережную.

Я провожу здесь целый день. После Лондона с его суетой Бродстеирс кажется мне райским местом. Воздух здесь не только свежий, но и морской. Вдоль моря красивый променад, кафе и рестораны. Этот городок уютнее Маргейта. Я не знаю почему, но он мне нравится больше. Он респектабельный, приятный. И даже море, огромное сапфирное море, кажется мне более привлекательным.

У человека, который на море приезжает только в отпуск, к морю особое отношение. Кажется, если будешь жить у моря, то чуть ли не каждый день будешь ходить на море купаться. Именно так я и думаю, гуляя по набережной Бродстеирса. Очень скоро я пойму, что это большое заблуждение. Когда живешь у моря, моря уже не замечаешь. Чувствуешь холодный ветер, на отливе резкий йодистый запах водорослей, а низкие облака давят. Вот она, обыденность бытия.

Вернувшись, я рассказываю Андрею о своих впечатлениях. Он заинтересован. Через несколько дней мы едем в Бродстеирс уже вместе. Гуляем по городу, смотрим несколько домов.

– Да, это то, что мне нужно. Тут есть, что писать, – одобряет мой муж.

Среди множества предложений есть одно интересное. Это четырехкомнатная квартира в старом доме постройки 1902 года. Представляете, практически викторианской эпохи! Потолки три метра. К ним от пола тянутся красивые большие окна-эркеры, которые по-английски называются bay windows, и отдельный вход с двумя вазами на ступеньках. Требуется только небольшой ремонт в ванной и кухне.

Мы еще не избалованы «евроремонтами», и необходимость положить кафель в ванной нас не смущает. Кстати, кто придумал это слово «евроремонт»? Англия, кажется, Европа, только что-то этих евроремонтов я тут не вижу.

И все-таки мне не нравится, что все огромные окна этой квартиры выходят на проезжую часть – дом стоит на перекрестке двух дорог. Я говорю, что будет шумно и что надо еще очень серьезно подумать.

– Не будешь открывать окна, – отрезает Андрей.

Возражать бессмысленно, но я все-таки пытаюсь. Я ведь борец за правду. Но мой муж уже все решил сам. Мое супер-эго дернулось и замолчало.

В процессе покупки квартиры выясняется много интересных деталей. Вся недвижимость в Англии делится на freehold – фрихолд и leasehold – лисхолд. Как правило, дома относятся к фрихолду, а квартиры – к лисхолду. Фрихолд – это владение недвижимостью сроком на девятьсот девяносто девять лет. Однако такой срок ставит под сомнение существование самой недвижимости, поэтому практически означает свободное владение. Лисхолд – это покупка недвижимости у ее владельца – лендлорда, на определенный срок, то есть временное владение. Временное владение тоже может быть надолго. Хватит не на одну жизнь. В этой квартире лисхолд оказывается на сто двадцать пять лет, и из них истекло лет десять. Но чем меньше срок лисхолда, тем меньше шансов впоследствии продать квартиру. И еще одна тонкость. Раз в год лендлорду платится рента, размер которой он определяет сам.

Всю эту информацию приходится выискивать. Из разговоров с адвокатом мы понимаем, что лисхолд имеет преимущества. Например, если у нас потечет крыша, то сумма, потраченная на ее ремонт, будет поделена поровну между всеми владельцами квартир дома. Я сразу представила себе, что на потолке у нас образовалось мокрое пятно, и порадовалась за подобные законы. Но не подумала, что если над нами еще несколько этажей, то мы тоже будем платить, хотя над нами не капает. Так спустя годы нам придется заплатить за новую лестницу, ведущую в другие квартиры, хотя мы ни разу ею не воспользуемся. И размер ренты будет из года в год увеличиваться.

Зачем я все это пишу? Кому нужны эти подробности? Да просто потому, что из всего этого, увы, складывается жизнь…

В Англии при покупке недвижимости, чтобы не купить кота в мешке, обычно делают ее осмотр. По-английски это называется survey. Вызывается инженер, который проверяет трубы, крышу, фундамент, отопление, камины. И если выявляются скрытые недостатки, цена недвижимости может быть снижена. Осмотр дело недешевое, но он того стоит. Можно, конечно, заказать частичный осмотр. Как нам объясняет мистер Баттервик, посмотрят самое главное. И это будет стоить почти в два раза дешевле. Так зачем тратиться? Вот такой осмотр мы и заказываем. Но скупой платит дважды…

Согласно осмотру, в квартире все отлично: новая крыша, бойлеры, трубы, батареи. Только со временем выясняется, что батарей недостаточно, бойлеры ломаются каждые полгода, рамы на окнах старые и не двойные, а под спальней холодный подвал и из него круглый год идет холод через щели в полу. Но даже если бы сразу это все обнаружилось, нас бы это не остановило. Нас уже несет. Мы вырвались из «совка», из грязи и неразберихи тех лет. Мы хотим другой жизни, и вот она начинается.

Наш адвокат готовит бумаги. И мы ждем обмена контрактами. Ждать приходится почти месяц. Хозяйка квартиры миссис Сноуграс теперь живет в Австралии. Кстати, что за смешное имя – Сноуграс. Наш адвокат пренебрежительно морщится.

И когда в канун Рождества Джеймс Баттервик, наконец, вручает нам подписанный контракт и ключи от квартиры, мы абсолютно счастливы.

Вот так порой случайно определяется место жительства. И все же любопытно, из чего складывается судьба? Что это: случайные действия, желания, возможности? А какая уже разница? Знаю только одно – правильно говорят: как корабль назовешь, так он и поплывет. Это полностью относится и к месту жительства: где поселишься, так и жить будешь. Однако понимание этого приходит гораздо позже…

Я помню первую ночь в этой еще чужой для меня квартире, с чужой мебелью, чужими запахами и вещами – случайное наследство миссис Сноуграс. Мне неуютно, зябко, и я до утра не могу уснуть.

А за окном всю ночь поют птицы. Это скворцы. Они заливаются трелями, как майские соловьи. В Киеве зима, а здесь поют скворцы. Это невероятно!

Любопытно, что я больше никогда на Рождество в Бродстеирсе не услышу пение птиц.

На следующий день мы улетали в Киев…

Холидей резорт

Первое лето в Бродстеирсе…

Мы приезжаем сюда в конце мая уже с Лёшей – нашим десятилетним сыном. Бодрящий ветер, яркое солнце, низкие белоснежные облака. Два-три погожих дня, вселяющих надежду на наступление лета – и снова мартовский холод. Я все жду тепла. Оно наступит только позже, в середине июля.

В выходные дни толпы людей гуляют по набережной, и с каждой неделей их становится все больше. Откуда они берутся? Гостиницы, кафе и рестораны переполнены. Пляж пестрит, гудит и шевелится. Все ставят в песок защитные экраны от ветра, и это придает берегу удивительную живописность. Купающихся мало. Только посиневшие от холода английские дети, которые в любое время года ходят в шортах и гольфах, плещутся в ледяной воде.

Бродстеирс, оказывается, – известный английский курорт еще со времен королевы Виктории. По-английски курорт называется холидей резорт. Когда-то в конце девятнадцатого – начале двадцатого веков здесь на пляже стояли ванны с морской водой. Выглядело это довольно забавно. Ванны устанавливались в маленькие кибитки, в которые запрягались лошади. Лошади завозили эти телеги в море, где в ванны набирали воду, а затем вытягивали на берег. Ну вот, лечебная ванна готова.

Сегодня такое лечение в Англии забыто. Даже построенная в Маргейте на берегу моря большая водолечебница пустует уже много лет…

Теперь я знаю, что Чарльз Диккенс часто приезжал в Бродстеирс. Вначале во время своих приездов писатель останавливался в доме на набережной, где сейчас находится его музей. Но это не единственный в Бродстеирсе музей Диккенса. Есть еще один. Он находится в Блик Хаусе – доме, возвышающемся над бухтой. Здесь знаменитый писатель останавливался позже. Англичане рассуждали просто: если есть один музей знаменитого писателя, то почему бы не быть второму? Так появился музей Диккенса в Блик Хаусе.

Мы посещаем эти музеи, и пусть нам все завидуют!

В июне в городе проходит интересное действо. Это фестиваль Чарльза Диккенса. Жители городка одеваются в костюмы персонажей Диккенса. Целую неделю они, словно актеры, разгуливают в этих нарядах. Мы с Лёшкой фотографируемся с ними, и они охотно позируют, как дрессированные животные в цирке во время антракта.

Интересно, что после июньского фестиваля Диккенса в августе проходит неделя Чарльза Диккенса. Пока мне непонятно, чем отличаются фестиваль от недели. Хотя постойте, если есть два музея Дикенса, то почему бы не быть фестивалю и неделе Диккенса? А может быть, неделя для тех, кто не успел попасть на фестиваль?

Вечером за окнами какое-то движение, заездили машины, и люди с детьми спешат вниз к морю. Мы с Лёшей быстро выскакиваем из дома и присоединяемся к толпе.

На набережной целое столпотворение. Что происходит? Мы пробираемся ближе к парапету и видим: внизу на пляже – огороженная лентой территория. На песке расставлены приспособления для фейерверка. Последние приготовления – и ровно в десять вечера начинается феерия огня и света. В воздух со свистом взлетают петарды, ракеты, хлопушки и рассыпаются тысячами цветных огней. Это что-то невообразимое. Толпа ахает каждый раз, когда звезды взрываются и ажурными куполами зависают на несколько секунд в темном небе. Через пятнадцать минут шоу заканчивается, зрители в восторге аплодирует, а пиротехники раскланиваются, как актеры.

Но праздник не окончен. Гулянье продолжается. В темноте светятся и фосфоресцируют какие-то штучки. Дети бегают со светящимися мечами, волшебными палочками. На головах у них мерцают синие, зеленые, желтые антенны, короны, ушки. Лёша тоже хочет что-то такое. Где же они это взяли? И тут я вижу продавцов этих безделушек. Это цыгане. Их целый десант. Они, как новогодние елки, увешаны этими фосфоресцирующими игрушками. Лёша выбирает себе светящийся браслетик и мигающую палочку. Ребенок счастлив.

Такие летние фейерверки будут каждую среду семь недель подряд.

К концу июля в Бродстеирсе появляются группы людей в красочных национальных костюмах. Они прогуливаются по Хайстрит, внезапно останавливаются и пускаются в задорный пляс. У некоторых танцоров на ногах и руках бубенчики, и их танцы сопровождает нежный перезвон.

Вот ансамбль из Шотландии в традиционных килтах, с волынками. Они чинно прохаживаются по променаду и звуками волынки, словно сиреной прокладывают себе дорогу. На пирсе отплясывают ирландцы в коротких панталонах и деревянных башмаках. Тут можно увидеть и лихую чечетку, и присядку, и танцы с бубнами и колотушками.

Это представление называется фолквик – фольклорная неделя. Танцевальные группы со всей Великобритании съезжаются в Бродстеирс на фестиваль народного танца. Некоторые приезжают даже из-за границы. Все собираются на набережной, где проводится грандиозный концерт.

Заключительным аккордом лета становится августовский карнавал. Это шествие по центральным улицам Бродстеирса одетых в маскарадные костюмы людей. На специальных платформах везут юных красавиц – победительниц местных конкурсов красоты. Отряд местных геев демонстрирует шикарные парики, молодежь веселится и забавляется. Эта процессия напоминает мне первомайскую демонстрацию. Но, слава богу, нет агитплакатов и лозунгов.

Все это очень интересно. Первые два-три года. Потом я наблюдаю фейерверк из окна…

Ну вот, первое лето в Бродстеирсе, кажется, кончается. И у меня такое чувство, что пора возвращаться. Мне до боли хочется домой. И такая тоска внутри.

И вдруг Лёшка говорит:

– Мама, я хочу в Киев!

И плачет…

Лиля и Эйдриан

– Радуга! Смотрите, радуга! – кричит наш сын, выбегая на большой зеленый газон на променаде около моря. И действительно, над нами огромная классическая радуга на фоне серого с просветами неба, еще не полностью отогнавшего грозу. Первые числа июня. С моря дует пронзительный холодный ветер, усиливающийся к вечеру. Типичная английская погода нашей прибрежной местности. Тепло еще будет, но и ветер не прекратится.

– Извините, вы русские? – слышим мы с Андреем вопрос за спиной, оборачиваемся и видим молодую пару. Она в куртке и грубых английских ботинках «Доктор Мартин». На нем поношенное кашемировое пальто с поднятым воротником. Он поеживается от холода, пряча руки в карманах.

– Добрый вечер, – слегка растягивая слова, говорит молодой человек.

– Извините, мы услышали слово «радуга» и решили подойти к вам. Это такая редкость – услышать здесь русскую речь, – словно оправдываясь, добавляет девушка.

Мы знакомимся. Ее зовут Лиля, а мужа Эйдриан. Он оказывается англичанином, хотя я приняла его за прибалтийца – так хорошо он говорит по-русски, с едва заметным акцентом. Лиля русская. Первая русская, с кем мы знакомимся в Бродстеирсе.

Эйдриан рассказывает, что он учил русский язык с двенадцати лет в частной школе, затем университет, а потом практика в Москве, где он и познакомился с Лилюшей – так он называет Лилю. А потом они поженились.

– Я здесь почти уже два года, – улыбаясь, говорит Лиля, хотя глаза ее остаются грустными.

– А почему мы здесь стоим? Давайте зайдем в паб, выпьем чего-нибудь, – предлагает Эйдриан.

Мы заходим в ближайший паб. Я теряюсь, не зная, что заказать.

– «Биттер лемон», – подсказывает Лиля.

– А мне – диетическую колу, пожалуйста, – заказывает Эйдриан.

Оказывается, они завсегдатаи этого паба и проводят здесь чуть ли не каждый вечер. И сегодня как раз направлялись туда перед тем, как мы встретились.

С этих пор они начинают часто бывать у нас дома.

Эйдриан заходит почти каждый день. Официально он – безработный. Месяца за два до нашего знакомства компания, в которой он работал, закрылась. Всех уволили, но с хорошей компенсацией. На денежную компенсацию Эйдриан купил подержанный автомобиль БМВ, тщательные поиски которого заняли у него пару месяцев. И неторопливо, с английской обстоятельностью, начал искать новую работу.

Эйдриан появляется у нас, как правило, после двенадцати. До этого он пьет кофе и читает газету в кафе на набережной. Затем приходит к нам, подолгу сидит, курит, играет в шахматы с моим мужем и никогда не отказывается от кофе.

– Кофе? Да, пожалуйста.

Глотнув пару раз, Эйдриан отставляет чашку в сторону и забывает про нее.

Через некоторое время я снова предлагаю кофе, и опять:

– Да, пожалуйста.

Чашки выстраиваются перед ним, и в каждой до половины кофе. Ну все, больше я кофе ему не предлагаю. Тогда он начинает просить сам.

– А в этих чашках? – не сдаюсь я.

– Этот кофе уже холодный.

Да, серьезный английский аргумент. Но не слишком ли я строга, однако? Хорошо, сейчас будет горячий.

Я забираю все чашки, из двух сливаю в одну, грею в микроволновке и подаю ему. Да простит меня Эйдриан. Эйдриан прощает: он несказанно рад.

Наше знакомство происходит вскоре после того, как мы въехали в нашу бродстеирскую квартиру. Наследство миссис Сноуграс мешает жить. Мы выбрасываем почти весь хлам, но остаются старые кровати. Их бы просто отдать в магазин подержанной мебели, но я еще не знаю, что так можно поступить. Недолго думая, Андрей находит решение: распилить кровати на части, сложить все в мусорные мешки и выбросить. Тут как раз появляется Эйдриан и радостно поддерживает эту идею. Видимо, он тоже не прочь поработать. Он даже предлагает погрузить останки в его машину и свезти на свалку. Отлично!

Эйдриан выбирает одну из четырех оставшихся кроватей и с английской осторожностью спрашивает:

– Вы хотите начать с этой?

«Эта» – большая двуспальная кровать, с роскошными белыми цветами на желтом атласном матрасе. На вид она выглядит почти новой.

Андрей быстро соглашается, чтобы Эйдриан не отказался.

Мужчины начинают пилить. Красивая атласная обшивка резко разъезжается в стороны от первого прикосновения пилы. Это настоящий вандализм. Еще несколько быстрых движений – и пружины выскакивают наружу.

Эйдриан весь взмок. Он становится красным и пыхтит от натуги. Снимает с себя футболку. Его большое мягкое тело колышется, как желе.

– Ну и прочные кровати у этой фирмы, – недовольно ворчит он.

Андрей на секунду останавливается и вопросительно смотрит на него. Эйдриан продолжает пилить.

– Такая кровать фунтов шестьсот стоит, – бормочет он, как бы, между прочим, и после паузы добавляет: – вот это качество! Это лучшие кровати в Англии!

– …

Через полтора часа от лучшей кровати Англии остается несколько кусков с торчащими пружинами, мелкий мусор и опилки. Все это Андрей с Эйдрианом складывают в черные кульки и грузят в машину.

Все, работа на сегодня окончена. Распиливать оставшиеся кровати нет желания.

Эйдриан и Лилюша продолжают по вечерам ходить в паб. Они проходят мимо нашего дома, и я часто вижу их из окна.

Однажды в пабе большая группа студентов из Франции засиделась допоздна. Обычно паб закрывается в одиннадцать, а уже начало двенадцатого. Молодежь веселится и не собирается уходить.

Барменша, молодая бойкая Карол, уже нервничает. Пока все уберешь да помоешь, час ночи будет, а они еще свое пиво не допили. Как же им сказать, что паб закрывается? И решила, что по-французски будет вежливее. Но как это сказать пофранцузски?

Кто-то подсказывает, что Эйдриан знает французский:

– Он скажет тебе фразу, а ты ее им повтори.

Эйдриан тут же соглашается помочь. И, перефразировав выражение «Кто меня любит, последует за мной!» медленно по слогам произносит: «Кто меня хочет – пойдемте со мной».

Карол благодарит Эйдриана, подходит к шумной мужской компании и громко, на весь паб, с выражением повторяет то, что он ей сказал.

Шум и смех сразу прекращаются. Французы замирают и таращатся на предлагающую себя англичанку.

– В чем проблема? – продолжает она и снова произносит то же самое.

Довольный собой Эйдриан любит вспоминать этот эпизод и с подробностями рассказывает его всем знакомым.

Постепенно мы знакомимся ближе и узнаем много нового об англичанах. Эйдриан с Лилей часто подъезжают к морю и поанглийски, не выходя из машины, смотрят в бинокль в сторону континента.

Как все англичане, Эйдриан в глубине души недолюбливает французов.

– Наши традиционные английские лодочки такие маленькие, а у этих французов такие огромные, – говорит он, глядя на море, тоном обиженного ребенка.

Они разговаривают, курят и едут домой.

Эйдриан иногда напоминает мне большого мальчишку, любящего сделать что-нибудь исподтишка и не признаться.

– Лилюша, ты же знаешь, какой я могу быть вредный, – тянет он с соответствующей интонацией.

Возможно, она знает.

Лилюша, в отличие от своего мужа, худенькая, невысокого роста темноволосая девушка лет двадцати пяти, с печальными, как у бездомного щенка, глазами. Даже когда она смеется, глаза остаются грустными.

– Как тебе здесь? – как-то спрашиваю я.

– Первое время, когда я только приехала сюда, я не могла наесться. Все казалось таким вкусным, аппетитным, сказочно красивым. Выпечка и торты прямо таяли во рту. Все вокруг было необычным, интересным, изобилие радовало. Потом я привыкла, выучила английский язык, кое-что понимать стала… Ведь у меня жених был, и свадьба должна была быть, а я за два дня до свадьбы все расстроила. Эйдриан прислал письмо и приглашение приехать в Англию. Ну, я и решила поехать…

Лилюша грустно улыбается.

– Мы познакомились с ним в Москве, когда он был здесь три месяца на практике.

– Не здесь, а там, – поправляю я с улыбкой.

– Да, верно, там, – продолжает Лилюша. – Мы часто виделись, я показывала ему Москву, и после того, как он уехал, стали переписываться. И вот теперь я здесь. Работаю в фармакологической компании, ввожу в компьютер результаты всех их исследований. Недавно вакансия новая была, я подала заявление, а взяли англичанку, которая только пришла и работу толком не знает, – Лилюша опять грустно улыбается. – Мне в Москву поехать – все равно, что из воды вынырнуть и воздуха в легкие набрать…

Эйдриан продолжает приходить к нам. Играет в шахматы с Андреем, много курит, подолгу думает над каждым ходом, отвлекается на всевозможные разговоры и всегда проигрывает.

Однажды он садится играть в шахматы с Лёшей, как всегда отвлекается и получает мат. Немного опешив от неожиданности, он недовольно сопит, ссылается на какие-то дела и быстро уходит. И исчезает…

Время идет. Иногда выглядывая в окно, я вижу Лилюшу и Эйдриана, которые все так же по вечерам направляются в местный паб. Она в тех же английских ботинках, он в том же кашемировом пальто. Он по-английски держит ее за руку, и они почти в ногу шагают по серому тротуару.

Мне не видно ее глаз, но я знаю, что они остаются такими же грустными.

Скачки

После многолюдного шумного лета с фейерверками и фестивалями наступает неизбежная пустота межсезонья. Летний уют и гостеприимство резко сменяются однообразием и скукой маленького провинциального городка. Люди куда-то исчезли, темнеет рано, после шести вечера улицы пустеют, и вечера тянутся долгие и невеселые.

Пойти, собственно говоря, некуда. Но в Бродстеирсе, как и в Маргейте, есть игровые автоматы. Правда, только два зала и тоже на набережной. Выходя вечером на променад, мы иногда заходим сюда просто так, посмотреть.

Да и как пройти мимо, когда здесь горят огни, все сверкает и раздается веселый звон монет? Мажорные мелодии сменяются призывами электронных голосов испытать фортуну, сорвать джекпот, стать миллионером.

Но мы еще не испорчены капитализмом. Мы никогда не играли на игральных автоматах. Мы осторожно ходим кругами и все рассматриваем.

Нам с Лёшкой нравятся игровые автоматы, выталкивающие монеты. Наверное, потому что они самые простые и понятные. Внутри игровой машины на небольшой плоской горизонтальной поверхности лежит множество мелких монет по два пенса, которые подталкивает вперед к краю поверхности вертикальная планка. Ее движение ограничено, и чтобы монетки начали падать в призовую чашу, их должно стать еще больше.

Я не спеша бросаю по одной денежке в верхнее отверстие автомата. Кажется, вот добавлю еще два пенса, все обвалится, и у меня будут полные карманы монет. А монеты каким-то образом держатся. И надо отдать еще тридцать, а то и сорок пенсов прежде чем они начнут падать.

Наконец, случается обвал, и монеты со звоном наполняют призовую чашу. Но их почему-то гораздо меньше, чем только что на моих глазах летело вниз.

Теоретически всего за два пенса можно выиграть хорошую жменю монет. На самом деле, сколько не старайся, количество выигранных денег не превышает два фунта – скрытые ловушки забирают большую часть медяшек.

Через некоторое время, когда мы уже наигрались в монетки, наше внимание привлекает совершенно другая игра. В центре зала стоит большой автомат «Скачки». Семь маленьких лошадок с наездниками по команде начинают двигаться в сторону финиша. Чтобы поставить на какую-то лошадку, надо опустить монету в пятьдесят пенсов в отверстие автомата. Это уже совсем другая такса. Но на этом автомате можно выиграть значительно больше. Все зависит от номера, который придет первым.

Мы втроем окружаем автомат с разных сторон и приникаем лицами к стеклянному куполу.

– Пап, смотри, сейчас тройка придет первой. – Глаза нашего ребенка горят огнем.

И действительно, третий номер уверенно идет впереди всех. Но вот перед самым финишем пятый номер внезапно обходит третий и финиширует первым. Лошадки возвращаются назад, автомат предлагает делать ставки, и начинается новый забег.

– Пап, можно, я поставлю?

– Ну, поставь.

– А на какой номер, как ты думаешь?

– Давай ставь на второй.

Лёша ставит на второй, но первым приходит шестерка. Потом ставит на пятерку, а побеждает тройка. И так все время, угадать, какая лошадка придет первой, практически невозможно. Только одна вырвется вперед, как вдруг притормозит, и впереди оказывается совсем другая, а победить может третья.

Самый большой приз в пять фунтов всегда падает на лошадку номер семь, но первой она приходит редко. Хотя в течение часа есть еще несколько комбинаций подряд, на которых тоже можно получить неплохой выигрыш. Монетоприемников четыре, значит, максимальное количество ставок или игроков тоже равняется четырем. Делать ставки можно до тех пор, пока наездники не прошли треть дистанции.

Мы, как завороженные, подолгу стоим возле этих скачек и слушаем громкие азартные комментарии автомата к забегам. Время от времени кто-то из нас делает одну или две ставки. Очень редко, и то случайно, удается угадать победителя. Но чем дольше мы наблюдаем за скачками, тем понятнее становится, что номера лошадок, пришедших первыми, через какое-то время повторяются. Значит, это система, а если есть система, значит, ее можно разгадать. Но как? Записывать последовательность выигрышных номеров нельзя. Об этом предупреждают правила игрового автомата, и везде стоят камеры. Нарушение правил может привести к тому, что нас просто выпроводят. Тогда Андрей придумывает записать результаты на магнитофон – зря, что ли, автомат громко объявляет победителей.

На следующий день наш папа кладет маленький магнитофон в свою сумку, вешает ее на плечо, и мы идем в эмьюзмент. Небольшая сумка ни у кого не вызовет подозрений. Мы обмениваем фунты на мелочь и с разных сторон располагаемся возле автомата. Андрей роется у себя в сумке – включает магнитофон. Итак, наша дерзкая афера начинается – игроки против игрового автомата, а может, и против эмьюзмент.

Мы делаем ставки, но ничего не выигрываем. У нас другая цель – записать последовательность финишируемых номеров. Магнитофон кассетный. Через сорок минут заканчивается одна сторона и надо перевернуть кассету. Для этого Андрей выходит из зала, а мы с Лёшкой пока запоминаем результаты тех двух забегов, которых не будет в записи. Андрей возвращается, снимает сумку с плеча и уже просто ставит ее на пол возле автомата. Мы продолжаем делать вид, что азартно играем. А Лёша в течение следующих сорока минут даже пару раз выигрывает.

Весь этот план мы продумываем заранее. И он срабатывает. Придя домой, остается только прослушать кассету и записать последовательность номеров, что Лёшка и делает. Теперь у нас в руках код, с помощью которого мы собираемся взять реванш.

Как я уже говорила, дверей как таковых в таких развлекательных заведениях нет. Наши скачки находятся недалеко от входа, поэтому все, что автомат говорит, хорошо слышно на улице. Чтобы проверить, как сработает наша авантюра, Лёшка располагается недалеко от входа в заведение. Он запоминает выигрышные номера двух-трех забегов подряд и по своей шпаргалке определяет, какой номер придет первым в следующем забеге. Затем подходит к автомату, делает ставку и, разумеется, выигрывает. Ну вот, мы и понимаем, что теперь можем сыграть «по-крупному».

Нас разбирает азарт, и буквально на следующий день вечером мы все вместе снова отправляемся в эмьюзмент. Встаем с разных сторон от наших скачек и начинаем понемногу играть. Лёшка уже знает, что делать. Он запоминает последовательность лошадок, пришедших к финишу первыми. Затем выходит на улицу, заглядывает в свою бумажку и видит, что через два забега выиграет тройка, а затем семерка. Почти классика жанра: тройка, семерка, туз!

Мы еще раз, для отвода глаз, делаем ставку на любой номер, с радостью проигрываем, и, предвкушая скорую победу, делаем все четыре ставки на лошадку номер семь.

И снова старт. Семерка, где-то там, в конце, едва ковыляет. Но вот с половины дистанции она прибавляет темп, обходит одну лошадку, вторую, еще три – и решительно финиширует первой. Через мгновение в призовой чаше раздается дружный звон монет. Нашему ликованию нет предела – вот она, наша долгожданная победа!

Мы продолжаем играть, делаем ставки и, разумеется, выигрываем. И когда после очередного выигрыша одна из призовых чаш пуста просто потому, что все имеющиеся в автомате деньги мы уже выиграли, нас разбирает возмущение. Лёша идет к смотрителю жаловаться. Вежливый англичанин извиняется и… выдает ему выигрыш. Мы ликуем, но понимаем, что на сегодня наша игра закончилась. Дома подсчитываем деньги – пятьдесят шесть фунтов! Ничего себе, это вам не хухры-мухры!

Чем же кончилась вся эта история? Думаю, вы догадались. Когда через два дня мы снова приходим в зал игровых автоматов к нашим лошадкам, нас вежливо, но строго и категорично просят больше не приходить. Вот так. Перехитрить империю развлечений невозможно. Она всегда начеку и фокусничать может только сама.

Но Лёшка все-таки еще несколько раз проделывает этот трюк. Он время от времени знакомится с русскими мальчишками, приезжающими в Бродстеирс изучать английский язык, и рассказывает им, как можно обыграть один из игровых автоматов. Они вместе подходят к эмьюзмент, но Лёша остается на улице и руководит процессом. Приезжих ребят здесь никто не знает, и когда они парутройку раз выигрывают, это не привлекает внимание. Затем они честно делятся с Лёшкой, и на выигранные деньги все вместе покупают мороженное.

На этом наше увлечение игровыми автоматами заканчивается.

Школа, дружба и шесть фунтов

Bromstone Primary School, The Hereson School, Upton School, St. Lawrence College…[2] Мне предстоит разобраться с английскими учебными заведениями, потому что с сентября Лёша должен пойти в школу.

Я собираю сведения по крупицам. Это одна из самых больших проблем, с которой сталкиваешься за границей.

У нас нет ни родственников, ни друзей в этой стране. Русские, с которыми знакомишься, сами пытаются у тебя что-то узнать. Они так стараются, что просто под кожу лезут. Неужели и я такая? А те, которые живут здесь не один год, не спешат делиться своим опытом.

Через пару лет я тоже буду неохотно делиться информацией. Знания приобретаются с трудом путем проб и ошибок, и передавать их первому встречному уже не хочется. Однако, одна из черт эмигрантов – сами вымазались в грязи, пусть и другие вымажутся – мне тоже не нравится.

Интернета еще нет, и я пользуюсь «Желтыми страницами». Этот справочник поначалу кажется мне китайской грамотой. Я ничего не могу понять. Но постепенно я разбираюсь в нем, и все становится ясно.

Итак, я выписываю на листочке все школы нашей местности. Отбрасываю те, которые далеко. Частные школы тоже исключаю, потому что они дорогие. В результате остается одна Upton School[3], находящаяся в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Вот туда-то мы с Лёшей и отправляемся.

Надо отдать должное моему одиннадцатилетнему сыну. До этого он учился в Киеве и закончил четвертый класс. Он меняет школу первый раз, по-английски практически не говорит и почти не понимает, но все воспринимает позитивно.

В приемной у хэдмастера – так, оказывается, по-английски называется директор школы, уже находится молодая англичанка с маленьким ребенком в коляске и с двумя детьми школьного возраста, которых она тоже привела в Upton School. Меня принимают очень вежливо, и Лёшу зачисляют в шестой класс, особо не заморачиваясь с документами. Так после четвертого класса он по возрасту сразу попал в шестой и никогда не учился в пятом.

Занятия в школе у англичан не начинаются первого сентября. Начало учебы обычно приходится на вторую неделю сентября, но даты в каждой школе разные, как и школьная форма. В Upton занятия начинались в тот год с девятого сентября, а форма для мальчиков – белая рубашка, серый джемпер, галстук в полоску, темно серые брюки и черные ботинки.

Вот в такой одежде я привожу Лёшку в первый день в школу. Он стоит на газоне перед школьным зданием и выглядит, как настоящий английский школьник. А вот после окончания уроков он до настоящих английских школьников не дотягивает. Ему не хватает развязанных шнурков, вылезающей из брюк рубашки и галстука в кармане – почему-то именно такой вид у британских школяров после уроков.

Да, и еще – у него не английская стрижка. Несколько позже он станет, как все провинциальные английские мальчишки, носить прическу curtains – «занавески». Затылок стрижется коротко, а волосы делают одной длины с челкой и расчесывают на прямой пробор. Типичная стрижка «под горшок».

Здесь, на школьной лужайке, я замечаю англичанку с коляской, ту самую, которая вместе со мной отдавала своих детей в школу. Мы здороваемся и знакомимся. Оказывается, наши мальчики пошли в один класс. Ее зовут Гейл, а сына Питер. Гейл с детьми летом переехала из Лондона в Бродстеирс к бойфренду, от которого у нее младший ребенок. В Бродстеирсе с тремя детьми спокойнее.

Учительница мисс Хейдон берет Лешу за руку, другой рукой Питера – и вместе со всеми детьми они заходят в школу.

Начальные школы в Англии отличаются от наших школ. Вопервых, они, как правило, выделены в отдельные заведения. Вовторых, школьная программа в них такая щадящая, что детям практически не задают домашних заданий, а из уроков у них чаще рисование, чем математика. Говорят, в частных школах строже, но в частной школе мы не учились.

Столы в начальной школе часто соединяют между собой, и ученики сидят парами друг против друга, так что половина класса оказывается спиной к доске. Видимо, доской они пользуются редко.

Учителя ученики называют «мистер» и добавляют фамилию, а учительницу – «мисс», даже если она замужем, и тоже по фамилии.

Школьный год разбит на три семестра – terms, с каникулами после каждого. В середине каждого терма есть еще недельные каникулы – half term – «половина семестра». А заканчивается учебный год в конце июля. Это все мне еще предстоит узнать.

В два часа дня я снова иду в школу за Лёшей. По дороге встречаю Гейл с коляской. Она не волнуется. Когда у тебя трое детей, волноваться за каждого – не хватит здоровья. Срабатывает инстинкт самосохранения.

Наши мальчишки выходят вместе. Питер что-то говорит Лёше. Тот молча кивает головой. Что он понимает? Это для меня загадка.

– Лёш, ну как ты? – спрашиваю.

И он мне с гордостью:

– А у меня есть друг! – И глаза светятся радостью.

Какая там школа, главное, появился друг!

Теперь они с Питером сидят за одной партой и возвращаются домой из школы вместе. Ходят со мной и Гейл после уроков гулять на море. А недели через три, когда какая-то девочка в школе подходит к Лёше и просто так ни с того ни с сего говорит «Russian, go away!»[4], Питер тут же встает на его защиту и немедленно сдает обидчицу учительнице. Ее строго отчитывают. Расизм в Англии не приветствуется.

Я радуюсь за Лёшу. Так он быстрее заговорит по-английски. И поощряю эту дружбу.

Но долго она не продлилась.

Однажды Питер приходит к нам домой после уроков. Они располагаются у Лёши в комнате, и Лёшка показывает ему свою шкатулку, в которой хранит шесть фунтов – шесть бледнозолотистых монет.

Вскоре Питер как-то быстро начинает собираться домой. Попрощавшись, он направляется к калитке, и случайно роняет два фунта. Смущается, быстро поднимает их и убегает.

Это кажется мне странным. Я прошу Лёшу проверить его шкатулку. Она оказывается пуста.

Я спрашиваю сына:

– А где твои монетки?

– Я не брал, – он грустно поджимает губы и разводит руками.

– Ты уверен, что не потратил их?

– Нет, мама! Еще вчера вечером я открывал шкатулку и смотрел на них.

Моя ты прелесть! Не видел их, а смотрел на них! Вот что делают деньги с детьми.

Значит, фунты взял Питер.

Я решаю пойти к Гейл и поговорить с ней. Но неизвестно, получится ли разговор. Даже на родном языке было бы трудно говорить. Ситуация сложная и очень щекотливая.

Я иду вместе с Лёшей. Увидев нас, Гейл удивляется, но тут же приглашает в дом. Как можно короче и тщательно подбирая слова, я стараюсь объяснить ей, что произошло. Надо отдать должное этой молодой англичанке, воспитывающей троих детей от разных бойфрендов, которая пытается и выжить, и найти счастье в жизни. Она ведь могла просто извиниться и сказать, что ничего не знает. Но она приглашает нас в дом, внимательно выслушивает и зовет Питера. Он все отрицает, но видно, что он врет. После этого Гейл тем более может запросто сделать вид, что поверила ему. Подумаешь, пришла какая-то русская и обвиняет ее сына в краже. Но она так не поступает! Она обыскивает его карманы и находит конфеты.

– Где ты взял эти конфеты? – строго спрашивает она.

– Купил в магазине.

– Но у тебя же не было денег!

– Я нашел два фунта возле Лёшиной калитки.

– Не ври мне, Питер! Ты взял эти деньги у своего друга без спроса и купил на них конфеты. Где оставшиеся четыре фунта? Я все равно найду, – с угрозой в голосе произносит Гейл. – Я сейчас буду искать в твоей комнате.

Мы вчетвером поднимаемся на второй этаж в комнату Питера. Разве тут можно что-то найти? Обычный английский беспорядок. Гейл начинает выдвигать все ящики и перекладывать вещи. Но чем ближе она подбирается к тому месту, где Питер спрятал деньги, тем больше он нервничает. Это как игра «горячо-холодно».

– Говори, где ты их спрятал?

Когда она подходит к шкафу, Питер перекрывает ей дорогу и хватает ее за руки. И тут терпение ее лопается. Она с силой отталкивает его и начинает вываливать все из шкафа на пол. Питер громко плачет и кричит:

– Нет, мамочка, нет!

Я чувствую себя отвратительно. Мне становится жалко Питера. Я виню себя в том, что все это затеяла. А если Гейл не найдет эти шесть фунтов?

Уже все вещи из шкафа валяются на полу, а деньги не найдены. Питер рыдает. Лёша стоит сконфуженный. В соседней комнате плачет младенец. Восьмилетняя сестра Питера возле двери забивается в угол, как испуганная мышь. Но по реакции сына Гейл понимает, что деньги где-то здесь. Но где? Ведь шкаф уже пуст. Тогда она резким движением отталкивает шкаф от стены, и, я вижу, что в самом углу, у стенки на полу, лежат четыре монеты.

Гейл поднимает деньги и протягивает их мне со словами:

– Извините его, пожалуйста. Он поступил плохо. Идемте вниз, я провожу вас и отдам еще два фунта.

Несмотря на свою правоту, я готова провалиться сквозь землю.

– Не волнуйтесь… Не надо… Как-нибудь в другой раз, – я хочу поскорее уйти.

Но Гейл твердо говорит:

– Это ваши деньги, возьмите.

Так Лёша потерял своего первого английского друга.

Мы молча идем домой. Я думаю, что для Лёши это тоже хороший урок. И вдруг он нарушает молчание и говорит:

– Знаешь, мама, я больше не буду держать шкатулку с деньгами на видном месте.

Дары моря

Теперь мы живем возле моря. Пройдешь вниз по улице метров двести, и открывается чудный в солнечную погоду вид на небольшой залив с пляжем Viking Bay – бухту Викингов. Впереди до самого горизонта расстилается утомленное вечным движением море.

Эй, море, я люблю тебя!

Я захожу в море и пробую на вкус морскую воду. Она мутная и изрядно соленая. Ну, точно – огуречный рассол.

Где-то там, за линией горизонта, Франция. Она очень близко. Местные жители говорят, что в ясную погоду можно видеть французское побережье. Я смотрю, и мне кажется, что я его вижу.

Настоящие штормы здесь бывают редко. Здесь другое своеобразие – приливы и отливы. Чтобы это понять, их надо увидеть. Меня особенно поражает метаморфоза берега на отливе.

Убывающая вода будто просачивается в песок и стекает вниз в море. Она отступает метров на сто – сто пятьдесят, оголяя все неровности дна. Лодки оседают на песок и укладываются на бок. На поверхности оказываются большие пористые валуны, черные и белые камни. Часто камни уходят глубоко в песок. Сверху они округло плоские, поросшие водорослями, как увязшие в песке чудища с неряшливо прилизанными волосами. Среди камней кое-где остается вода, образуя небольшие бассейны. В них плавает мелкая беспечная рыбешка, застигнутая врасплох быстрым оттоком воды.

Во время прилива каждая последующая волна, накатываясь на берег, захватывает на несколько сантиметров суши больше. Это особенно заметно, когда я становлюсь на песке недалеко от края воды – через несколько минут мои ноги оказываются мокрыми.

Оказывается, прилив может быть и опасен. Английское побережье со стороны Ла Манша – это, в основном, белые скалы высотой до пятидесяти метров. Вода прибывает достаточно быстро, и люди, гуляющие берегом на отливе в тех местах, где скалы подходят близко к морю, могут быть застигнуты приливной волной. Если не поспешить, тут можно промочить не только ноги. Когда море отступает, на обнаженном дне часто обнаруживаются покореженные велосипеды, брошенные владельцами, потому что бегом по воде или вплавь уже быстрее, чем на велосипеде.

В английском языке приливы и отливы называются одним словом – tides, и в этом имеется своя логика. Есть только маленькая поправка: high tide – прилив и low tide – отлив.

Эти приливы и отливы – явление совершенно уникальное. Они будоражат мое любопытство. Мне интересно узнать о них как можно больше, и я иду в местную библиотеку, чтобы почитать об их природе.

Оказывается, на нашей планете они везде разные. Их высота зависит не только от Луны, но и от Солнца, рельефа дна, течения и некоторых других обстоятельств. Случается даже, что на одной стороне пролива приливы могут быть высотой в пять метров, а на другой – всего метр.

Этот процесс занимает двенадцать часов двадцать пять минут. Шесть с небольшим идет отлив. Затем, дойдя до какого-то уровня, назначенного природой, движение воды резко меняет свое направление на противоположное, и вода начинает прибывать. Теперь больше шести часов море наступает на берег.

Вот в таком ритме все это у нас в Бродстеирсе и происходит. Но время высокой и низкой воды все время сдвигается. А если нужно знать точно, где будет вода через несколько дней? Все предусмотрено – специальная служба составляет расписание приливов и вывешивает его на пирсе.

Как только море отступает, на берегу появляются люди. Одни просто гуляют, другие ходят с металлическими сетками и что-то собирают. Вскоре я узнаю, что они собирают морских улиток. Это такой же бизнес, как рыбная ловля. Свой улов собиратели улиток продают в местные рестораны.

Прогулки на отливе меня завораживают. Вот она, морская пучина, у меня под ногами. Я брожу по морскому дну или по суше, которая скоро станет дном моря.

Часто мы видим людей, которые, наклонившись, что-то рассматривают в камнях, на песке, значит, там есть что-то любопытное. В Англии многие что-то ищут. После летних выходных на пляже оказывается целый десант мужиков с металлоискателями. Они прочесывают весь пляж и иногда кое-что находят в песке. Но что? Оказывается, всего-навсего мелочь, которую иногда теряют отдыхающие.

Каждый раз, когда время отлива совпадает с концом уроков в школе, и погода позволяет, мы с Лёшей отправляемся на берег моря гулять. Перескакивать по мокрым скользким камням непросто, да и песок в некоторых местах болотистый, мягкий. Мы тоже часто останавливаемся, что-то рассматриваем. Лёшка прокладывает канальцы в песке и смотрит, как оставшаяся в лужах вода стекает в море. Мы бродим по берегу иногда до тех пор, пока прибывающая вода не гонит нас домой. В шестом классе английской школы домашних заданий почти нет, и свободного времени достаточно. Настоящие занятия начнутся позже. Тогда, когда дети с мамами уже не гуляют.

Однажды во время одной из таких прогулок мы все-таки находим кое-что интересное: среди камней наполовину в воде лежит небольшая металлическая шкатулка. Из открытого ларчика, отделанного резьбой, вывалились на песок спутанные между собой ювелирные украшения. Почти сундук с сокровищами, только раз в сто меньше.

– Вот это да! – Лёшка просто обалдевает от такой находки.

Мое воображение тоже разыгралось. Это же целое приключение!

Мы осторожно поднимаем ларчик, внимательно осматриваем место вокруг и находим еще пару вещиц. Да это настоящий улов! Возбужденные и взбудораженные, мы несем находку домой.

Дома мы располагаемся на кухне и вываливаем все содержимое шкатулки на стол. Даже неопытным взглядом видно, что это бижутерия. Все мокрое, в песке, и морская вода уже разъела некоторые вещицы. Итак, ничего ценного. Но бижутерия старая, возможно, 50-х годов. Несколько простеньких брошек, бусы и какието британские значки и знаки отличия. Сама шкатулка тоже не представляет собой ничего ценного. Судя по всему, она пролежала в воде довольно долго. Но как она туда попала?

Мы строим разные догадки. Сразу отбрасываем версию, что кто-то все это потерял. Глупо гулять по берегу с такой шкатулкой. Приходим к выводу, что ее украли. Не нашли ничего ценного или все ценное забрали, а остальное выбросили в море. А куда еще? Ближайший прилив – и все будет навеки похоронено на дне морском. Но подводные течения непредсказуемы, и неожиданно на одном из отливов все оказывается снова на берегу. Наш папа тоже одобряет эту версию.

Мы все моем, высушиваем, радуемся находке еще несколько дней, но понимаем, что лучше найти владельца. Раз это чье-то, то кому-то дорого, значит, надо шкатулку вернуть. Единственное правильное решение – отнести в полицию.

«Честная, – ехидничает мое супер-эго. – А если бы это были драгоценности?» Хороший вопрос…

Полицейский участок находится в центре нашего городка на Хай-стрит. Это маленький офис, открытый, как и все остальное в нашей деревне, только днем.

Мы с Лёшей объясняем дежурному полицейскому цель нашего визита и показываем шкатулку. Полицейский смотрит на нас удивленно и с недоумением. Где-то в глубине души я ожидала если не благодарности, то хотя бы одобрения наших действий. И ни намека на это. Мы просто прибавили ему работы. Он объясняет, что поместит эту шкатулку в сейф, и она будет находиться в полиции до тех пор, пока не найдется владелец. Полиция даст объявление о находке в местную газету. А через шесть месяцев, если никто не откликнется, шкатулка наша.

Собственно говоря, так и случилось. Через полгода шкатулка со всем ее неприхотливым содержимым снова оказывается у нас дома, но совесть наша чиста.

После этой истории, гуляя на отливе, мы еще тщательнее смотрим под ноги. Чем черт не шутит?

Как-то раз мое внимание привлекают останки какой-то большой рыбы. Я начинаю присматриваться и понимаю, что это вовсе не рыба. У этого существа череп с клыкастой челюстью, не рыбий позвоночник, но, кажется, есть остатки плавников.

Проходящие мимо англичане тоже останавливаются и с интересом рассматривают нашу находку. Никто не знает, кому может принадлежать этот скелет.

Мое воображение рисует древних ящеров. Маленькое лохнесское чудовище размером чуть больше метра, обитавшее возле бродстеирского берега.

Но скорее всего, это небольшой тюлень, останки которого выбросило приливом на берег, и через несколько часов они будут навсегда похоронены под водой…

Мы продолжаем гулять на отливе. В один из дней наше любопытство награждается еще одним необычным предметом. Лёша находит какую-то заржавелую металлическую штуковину, по форме напоминающую эскимо на палочке, только раза в три больше.

Что-то мне подсказывает, что это ручная граната. Я понимаю, что трогать ее нельзя. Но начинается прилив, и она может снова оказаться под водой, а это тоже опасно. Я прошу Лёшу отойти как можно дальше, а сама осторожно переношу железяку метров на двадцать ближе к берегу. Да, опасно, но уже сделала. Хорошо, что ничего не произошло. Снаряд продолжает мирно лежать на песке, а так хочется взять его и запустить обратно в море, чтобы еще и взорвался – боже, что я несу…

И тут мой одиннадцатилетний сын проявляет удивительную для меня бдительность и инициативу: он вызывается позвонить в спасательную службу. Оказывается, их в школе учили, как надо действовать в подобных случаях. И Лёшка бежит к ближайшему телефону автомату.

В службе спасения его просят вернуться обратно на место, где лежит граната, и ждать приезда спасателей. Но есть особое поручение: с безопасного расстояния следить за тем, чтобы ее никто не трогал.

Бригада спасателей приезжает через 10 минут и полосатой лентой огораживает песок вокруг снаряда в радиусе примерно пятнадцати метров. Нас расспрашивают, как мы нашли этот предмет, записывают наши фамилии, домашний адрес и благодарят. В этот раз нас точно благодарят.

Сотрудник службы говорит, что это действительно противотанковая граната времен второй мировой войны. Да, подобные находки до сих пор случаются…

Лёшка несказанно горд. Рассказывает эту историю в школе, его хвалят. Но он ждет большего. В последующие дни он просматривает сообщения в местной газете в разделе «Происшествия», ожидая, что об этом случае напишут хоть две строчки.

Но ничего нет. Это такой незначительный инцидент. Но Лёша твердо уверен: это потому что я русский. Об англичанине бы написали.

Уроки английского

Здесь все другое. Другие звуки и запахи. Они будоражат кровь и возбуждают сознание.

Обалденно пахнет едой, причем почти отовсюду. В витринах маленьких кафешек – аппетитные булочки, яблочные пироги, чизкейки. И все это тает во рту и оставляет приятное послевкусие.

Каждое утро начинается с непонятного жужжащего звука. Я выглядываю из окна и понимаю, что это едет маленький электромобиль, который развозит молоко по домам. Пустые бутылки, выставленные за дверь у порога, забирают и оставляют наполненные молоком.

Слышны чужие звуки непонятной речи. Двери домов хлопают неродным гулким звуком.

Немного позже оживает дорога. И гул моторов тоже другой.

В супермаркетах все взвешивают в фунтах и в каких-то quoters – квотерс. Никак не могу понять, сколько это. Наконец ктото объясняет, что это четверть фунта. Ну почему все не как у людей?

Руль в машинах справа, движение на дорогах левостороннее.

Штекеры в электроприборах с тремя пальчиками, а розетки можно включить и выключить.

Это полностью другой мир с другими законами и другими отношениями. И я к нему понемногу привыкаю.

И учусь, учусь каждый день всему, и в первую очередь, английскому.

С английским не все так просто. Я изучаю его всю жизнь, а он у меня мертвый. Нет, скорее, в состоянии анабиоза. Но вот сейчас он начинает пробуждаться и оживать. Теперь я хорошо запоминаю не только новые слова, но помню, как знакомлюсь почти с каждым из них. Я люблю эти знакомства, и когда произношу выученное таким способом слово, вспоминаю первое с ним рандеву…

Я вдыхаю бодрящий воздух Северного моря и повторяю мое первое живое слово ferry – паром. Оно оказывается огромным и белым с надписью Stena Line на выпуклом глянцевом боку. Многочисленные огни и подсветка подчеркивают его нарядную элегантность в темноте ночной бухты Хук-Ван-Холланда. Я никак не могу поверить, что это и есть паром, и если я не увидела что-то вроде деревянного плота, то пытаюсь разглядеть хотя бы канаты, которые будут перетягивать его через пролив Па-де-Кале.

На пароме врезается в память длинное слово inconvenience – неудобство. В умывальнике два крана в разных углах – один с горячей водой, другой с холодной. Это уже Англия! Чтобы помыть руки, надо закрыть сток пробкой, набрать воды в раковину, намылить руки и ополоснуть их в этой воде. Но этот механизм я узнаю позже. А пока мучаюсь, поочередно подставляя руки то под кипяток, то под ледяную струю.

Однако мне нравится этот громадный плавучий дом с магазинами, ресторанами, кафе, уютными холлами, и я запоминаю еще одно слово – happy [5].

Рано утром мы прибываем в Гарвиш, а оттуда поездом в Лондон на Ливерпуль station[6] – уроки английского продолжаются.

Белый блестящий пол, бесшумно прибывающие поезда где-то вдалеке за огромным табло, непонятные объявления на чужом языке, наполняющие воздух, как музыкой, и мягким эхом отзывающиеся под прозрачными сводами здания. И это вокзал?!

Вокруг торопливо идут мужчины в галстуках, темных деловых костюмах, с портфелями. Элегантно одетые англичанки легко постукивают каблучками по белому сияющему полу. И мы…

Нас трое: я с Андреем и его друг Хомяков. Мы будто в середине прозрачного стеклянного аквариума. Мы в турецких джинсовых костюмах с неуклюжими чемоданами, как три экзотические рыбки со стеклянными глазами, выпученными от удивления и трех бессонных ночей путешествия через пол-Европы. Это наш первый приезд в Англию. Мы выпадаем из общего ритма и состояния. Мы – из Советского Союза…

Мы тщетно ищем глазами нашего друга Джона. Он обещал нас встретить, но его нет. Я еще верю в английскую обязательность – миф номер один. Но позже оказывается, что Джон в это время сладко спит, и миф номер один развеивается, как английский туман. Кстати, миф номер два. Туманы в Лондоне со времен Чарльза Диккенса – явление редкое.

– Надо позвонить Джону, – говорит мой муж и показывает указательным пальцем на меня.

Конечно, я, кто же еще. Ты же английского совсем не знаешь. А Хомякова будто заклинило: сойдя с парома, он на все реагирует одним немецким словом «натюрлих».

Мы собираем по карманам мелочь и направляемся к телефону-автомату. Здесь главное осмотр, как у врача, чтобы понять, что к чему.

Итак, автомат принимает монеты в 10 пенсов. Я нахожу отверстие – slot, попутно запоминаю его английское название, бросаю монетку и набираю номер.

Когда я слышу мужской голос на другом конце провода, то радостно кричу:

– Джон, это я, Лена из Киева. Мы приехали!

Мужской голос на том конце провода продолжает что-то говорить, совершенно не реагируя на мои слова. Андрей подсказывает:

– Может, надо нажать какую-то кнопку, а то он тебя не слышит?

– Натюрлих, – одобряет Хомяков.

Кнопку мы не находим, а голос тем временем умолкает. Затем раздается небольшой гудок – и тишина. Я вешаю трубку.

Мы проверяем номер – все верно. И я снова в непривычной для себя последовательности аккуратно нажимаю на эти десять цифр.

Опять тот же голос, но между своими криками на этот раз я улавливаю, что он произносит имя Джон.

После третьего звонка, посовещавшись, мы приходим к выводу, что Джона нет, и мне отвечает его товарищ. Ну, а после пятого, я, наконец, понимаю, что разговариваю с автоответчиком и выучиваю новое слово answer machine[7].

– Ты знаешь, а ведь он говорил мне, что живет где-то недалеко от этого вокзала, – вспоминает Андрей. – А что если мы оставим чемоданы в камере хранения и подъедем к нему?

– Натюрлих, – одобряет Хомяков.

Мы бегаем по вокзалу, но камеру хранения не находим – ее здесь просто нет. Что же делать? Тогда в голову приходит спасительная мысль: надо попросить оставить вещи в одном из офисов, которых тут на вокзале полно.

Я захожу в первый попавшийся офис и с трудом строю сложную английскую фразу:

– Нельзя ли на часок оставить у вас наши чемоданы? Нас, к сожалению, никто не встретил…

Улыбка мгновенно исчезает с лица немолодой англичанки. Она даже не дает мне закончить и решительно машет рукой:

– No, no!

Как позже выясняется, с этим делом у них очень строго. В оставленном багаже может быть бомба. Наш вид не внушает доверия.

Ну ладно, мы решаем ехать с вещами. Я вижу знакомое – наконец-то! – слово taxi, и следуя за указателем, мы приходим к целой веренице черных машин такси. Эти старомодные авто и есть почтенные английские кэбы.

Почесывая затылок, Андрей несколько секунд изучает адрес Джона и с немым вопросом подсовывает его мне, видимо, как эксперту.

Я читаю: 100 Tornhill Point, London[8] и код. Все ясно, сто – номер дома, Tornhill Point – название улицы. Я протягиваю адрес первому в очереди таксисту. Мы грузим чемоданы, садимся и едем по совершенно незнакомому городу.

Ехать действительно недалеко. Минут через десять таксист подвозит нас к двум стоящим рядом многоэтажным домам и говорит, что дом слева это и есть Tornhill Point.

Получается, что улицы в адресе вообще нет. А Tornhill Point – название дома. О’кей, а номер квартиры?

– Натюрлих, – постукивает себя пальцем по лбу Хомяков. – Сто и есть номер квартиры.

И он оказывается прав.

Так началось наше первое путешествие в Англию. Затем следуют другие поездки, и я запоминаю новые слова: account – счет в банке, party – вечеринка, champagne – шампанское, art – искусство, work permit – разрешение на работу…

Что знала я тогда об этой стране? Да ничего.

Каждый следующий приезд в Лондон – это мощный выброс адреналина. Этот город поражает своей непохожестью на все то, что я привыкла видеть до этого. Это другая архитектура, часто хаотическое нагромождение улиц, огромное число людей. Мне кажется, что здесь невозможно ориентироваться. Голова идет кругом в прямом и в переносном смысле. В витринах все сверкает, все вымыто и начищено до блеска. И люди одеты совершенно иначе. Не то чтобы модно, нет, это не то слово. С шиком!

И все же, я не вижу себя здесь. Этот город чужой, дорогой и непонятный.

Это ощущение неприятия и тоски возникает однажды, когда я вынуждена остаться здесь на три недели, и не покидает меня в Лондоне уже никогда.

И когда мы попадаем в Бродстеирс, то решаем, что это то, что нам нужно. Тут спокойно, тихо, размеренно. Все близко и относительно просто. И главное – недвижимость дешевле.

Но главное оказывается не в этом. Главное, провинция – она и есть провинция…

Газон вокруг нашего бродстеирского дома весь зарос травой и сорняками. Я надеваю перчатки, беру мешок для мусора, выхожу в палисадник и начинаю прополку.

Через несколько минут появляется наша соседка снизу.

– Что происходит? – строго говорит она.

– Я пытаюсь избавиться от сорняков, – отчитываюсь я, как школьница, а сама жалею, что не могу ей сказать по-русски!

– I am a widow[9], – говорит она с чувством оскорбленного достоинства.

Это новое слово в моем лексиконе. Я ничего не понимаю. Кажется, widow по-английски – вдова. Любопытно, какое это имеет отношение к газону?

Как можно мягче говорю ей:

– Ну так что?

– Это не ваш газон. Вы купили только квартиру. Без газона.

Это уже интересно. Адвокат говорил, что квартира продается с газоном.

Я звоню Джеймсу. Он обещает посмотреть в документах. Уже к вечеру он сообщает, что таки да: квартира нами куплена без газона.

Еще один урок. Даже на английских адвокатов не стоит полагаться. Все документы надо проверять и вычитывать самим.

На следующий день в палисаднике появляется садовник. Он работает весь день, и поверхность газона обретает необходимую бархатистость. А еще через день в саду поселяются гномы. Разумеется, их семеро. А восьмая крашенная глиняная фигурка – это Белоснежка. Они проживут там целый год. В одно прекрасное утро их не станет.

Вдова рыдает:

– Гномов украли!

– Мои соболезнования!

Я не могу поверить. Любопытно, кому они понадобились?

Я ожидаю новый керамический ансамбль, но, к счастью, его не случилось.

Я устаю от английского. Смотреть в словаре каждое незнакомое слово невозможно. Их слишком много. Они не запоминаются. Мое эго расслабляется. Но я продолжаю изучать все вокруг.

В магазине косметики и лекарств я рассматриваю на полке разные медицинские препараты. Наталкиваюсь взглядом на незнакомое название: laxative. Читаю инструкцию: решение всех ваших проблем, чувство бодрости целый день, избавление от нервозности и хороший сон…

Дома, между прочим, говорю Андрею, что видела в магазине интересное лекарство, и перечисляю эффекты от его приема.

– Да ты что! Это же то, что мне нужно. Я когда-то слышал, что подобное средство есть у японцев. Что ж ты сразу не купила?

– Ну, я же не знала, что тебе это нужно.

– А то ты сама не видишь. Ну, конечно же, нужно! Я нервный, вялый, плохо сплю, и сплошные проблемы… А сколько оно стоит?

– Да недорого – 3,85.

– А где ты его видела?

Я подробно объясняю, и Андрей немедленно идет сам покупать чудодейственное средство.

Вечером раскрывает упаковку, а вместо таблеток– малюсенькие шоколадки. Андрей берет одну шоколадку в рот и от блаженства расплывается в счастливой улыбке:

– Ну, надо же – не таблетки, а шоколадки. Вот это качество!

На следующий день утром ровно в семь часов вместо обычных десяти мой муж уже на ногах.

– Слушай, – говорит, – а ведь действует, черт возьми! Так бодро себя чувствую. Спал отлично. В полседьмого проснулся, встал, как огурчик. Спать уже не хочется. Просто здорово!

И целый день в хорошем настроении. Моему удивлению нет предела. Может, и самой принять?

– Слушай, я, наверно, тоже приму.

– Э нет, – Андрей слегка покачивает указательным пальцем. – Это мое лекарство. Тебе, если надо, то пойди и купи.

– Так это же я его нашла.

– Правильно. Но купил я. Себе.

Черт с тобой, никуда я, конечно, не пойду.

Вечером Андрей достает свое лекарство и снова принимает одну шоколадку.

На следующий день я просыпаюсь, а он, оказывается, уже давно встал. Настроение хорошее, бодрое. Ходит по квартире, курит, картины переставляет. Но появилась некоторая озабоченность.

– Слушай, я, наверно, что-то съел позавчера не то. В туалет часто хожу.

Я пожимаю плечами.

– А что не то? Вроде, все свежее было…

– Ну да, ну да… Ладно, это я так, просто.

На третий день история повторяется. Я не узнаю своего мужа. Он, можно сказать, даже весел. Но часто бегает в туалет. И озабоченность нарастает.

Днем, часа в три, говорит:

– Слушай, может, у этого лекарства есть побочное действие? Там в инструкции ничего об этом не написано?

Я бегло перечитываю инструкцию.

– Да нет, без побочных эффектов.

– А ты все правильно перевела? А название?

– Ну, название же не переводится.

– Да, верно…

Но мне уже не дает покоя это название. Я достаю толстый словарь Мюллера и ищу слово laxative. Листаю страницы: lawny, lawyer, lax, laxative – слабительное… Блин! Классика жанра! Это слово запоминается навсегда!

Как же мне Андрею это сказать? Ну, ничего не поделаешь. Придется повиниться. Иду к нему и рассказываю, что нашла перевод этого слова.

– Да ты что! А я-то думаю, что я третий день подряд из туалета не вылезаю. Ну, признайся, ты мне его нарочно подсунула?

–…?

– Теперь можешь его принимать. Оно твое.

No comments[10].

Андрей тоже учит английский язык, но у него свой способ. Он считает, что он как ребенок, может все запомнить на слух, не записывая, не переводя и не занимаясь. Через некоторое время он понимает, что так невозможно, и придумывает для себя новую методику. Он начинает повторять одно слово много раз в течение дня. Арифметика у него простая. Если каждый день учить по одному слову, то за год можно выучить 365 слов, что очень неплохо.

Он спрашивает у меня, как будет по-английски «здание». Я несколько раз произношу слово «билдинг». Он повторяет за мной, и пока все в порядке. Затем идет в свою студию писать, продолжает повторять, но к концу дня «билдинг» у него почему-то превращается в «балдинг».

Я говорю, что он неправильно выучил.

– Как неправильно? – возмущается он. – Ты мне так сказала!

– Я не могла тебе так сказать. Ты неправильно запомнил. Потому что надо было записать и повторять по листочку.

– Как же так? – он ничего не понимает, но пока не сдается.

На следующий день «чёч» – церковь, превращается в «пёч», «респонсибилити» – ответственность, в «респобилити», «хоспиталити» – гостеприимность, в «хосмалити», и так далее.

– Как же ты так учишь, что все неправильно запоминаешь?

– Ну, как, как, повторяю. Вот скажи какое-нибудь слово, только несложное.

– Хорошо. Вот «фрейм» – рама, например.

Он при мне произносит это слово несколько раз. Затем начинает ходить по комнате, повторяя его, спотыкается о ковер, чертыхается, и я слышу, что он произносит уже «фрем» вместо «фрейм».

– Подожди, ты же уже неправильно повторяешь.

– Как неправильно? Ты так сказала – фрем.

– Не фрем. А фрейм.

– А я разве не так говорю? Все, стоп. Больше я так не учу. О’кей, надо попробовать курсы.

После небольшой паузы Андрей записывается в Бродстеирсе на бесплатные курсы английского для иностранцев. Воодушевленно ходит туда три недели. И когда преподаватель говорит, что теперь они начнут строить предложения, он по какой-то причине пропускает пару уроков, а затем и вовсе перестает посещать занятия. Я негодую, ругаюсь, но все напрасно. С изучением английского языка покончено навсегда.

Ну что ж, наверно, каждому свое. Вложить ему в голову свой английский я не могу. Приходится все переводить. Но теперь у Андрея новая доктрина: я как умная собака – по глазам понимаю.

Через несколько лет он признается, что такое отношение к английскому было самой большой ошибкой в его жизни. Но это будет уже без меня…

А я продолжаю грызть гранит науки. Но мне для полного счастья не хватает слова antediluvian – допотопный. Зачем мне это слово? А вот так, захотелось. Это для меня уже высший пилотаж. Я учу его семь дней. Но зато запоминаю на всю оставшуюся жизнь.

Люди, учите английский!

Ира

Во времена «перестройки» у Андрея появляется знакомый в Париже. Он бывший наш соотечественник. До Франции он жил в Киеве, а в Париж попал в начале восьмидесятых, женившись на француженке. Потом развелся, потом… Там много чего потом. Он еще та «темная лошадка». И имя у него необычное, запоминающееся – Гия.

В Париже Гия оканчивает Луврскую школу изящных искусств и начинает заниматься арт-бизнесом. А тут как раз эпоха Горбачева – и на Западе сумасшедший спрос на советскую живопись. Бизнес прост: Гия покупает работы в Союзе и вывозит их в Париж. Кстати, именно с его легкой руки работы многих отечественных художников впервые появились в парижских галереях и на французских аукционах.

Это было время, когда только ленивый арт-дилер не занимался советским соцреализмом. Но всему приходит конец, и в середине девяностых, когда это увлечение в Париже угасает, Гия начинает возить работы в Лондон, где интерес к русской живописи еще теплится.

Обычно он отправляется из Парижа в Кале, оттуда на пароме в Дувр, и иногда перед Лондоном заезжает к нам в Бродстеирс. Просит Андрея натянуть на подрамник какой-нибудь холст, что-то подреставрировать, или оставляет несколько работ на хранение. Но Андрей этого не любит – ему кажется, что его используют.

Вскоре круг интересов Гии расширяется – во Франции бум на русских моделей. И Гия начинает возить в Париж живой товар – красивых высоких девушек из Москвы и Киева. Но к нам это не имело никакого отношения, если бы в наш дом не попала Ира.

Ира оказывается тем живым товаром, на который переключился Гия. Несмотря на то, что она предназначена для Парижа, Гия привозит ее вначале в Англию. Английскую визу получить было проще, поэтому первым пунктом назначения становится Лондон.

Гия действует по выработанной им самим схеме. В Лондоне во французском посольстве он собирается открыть Ире визу во Францию, как своей невесте. Ну, а с получением визы путь в Париж открыт. Но прежде чем обратиться за визой, ему приходится по каким-то делам срочно вернуться в Париж. По дороге в Дувр он заезжает к нам в Бродстеирс и просит Андрея дней на пять оставить у нас девушку Иру.

Вот он, поворот судьбы. Но кто ж об этом знал?

Стройная как газель, светловолосая красавица оказывается нашей соседкой по Киеву. Я вижу правильные черты лица, выразительные серые глаза, аккуратный носик. Кисти ее рук кажутся мне несколько великоватыми, но при ее росте метр восемьдесят три это, наверно, неплохо. Она естественна в обращении, хотя немного скованна. Как-никак она вынуждена остаться в доме у незнакомых людей, пусть даже и соотечественников.

На нее вообще слишком много всего обрушивается в последние дни ноября 1994 года. С ней знакомится француз, говорящий на чистом русском языке. У него необычное имя Гия. Он заморачивает ей голову карьерой модели в Париже. Она недолго думая соглашается и через несколько дней впервые попадает за границу. Все так быстро и неожиданно, что молодая девушка не в состоянии осмыслить и переварить, что произошло. А в Киеве у нее остались мама и младшая сестра. Но главное, она становится совершенно беззащитной и уязвимой.

Условия, на которых наш француз ее вывез, просто кабальные. Она практически попадает к нему в рабство. С другой стороны, это шанс вырваться из нищеты. И она этим воспользовалась.

Однако через пару дней первоначальная решимость Иры попытать счастья в Париже постепенно улетучивается. И мой муж прикладывает к этому свои усилия.

Андрей излагает ей все за и против.

Ей уже двадцать четыре, и начинать карьеру модели в этом возрасте несколько поздновато.

– А я скажу, что мне восемнадцать, – отвечает Ира.

– Сказать-то ты можешь, но кто ж тебе поверит, – продолжает гнуть свою линию Андрей. – Есть же еще паспорт. Шансов, что тебя возьмут, не так много. Если не получится зацепиться в модельном бизнесе, то надо будет чем-то зарабатывать себе на жизнь. Ведь Гия тебя так просто не отпустит. Ты же понимаешь, что должна отработать те деньги, которые он на тебя потратил. Мытьем посуды долгов не отдашь, следовательно, дорога одна – в проституцию.

Но зачем Андрей все это ей объясняет, какую игру он ведет? И вообще, какое ему дело до какой-то Иры, случайно попавшей к нам в дом?

Ира притихла. Видно, что она ищет выход, но не знает его. И тут Андрей предлагает ей неожиданное решение – остаться в Англии, то есть попросить убежища у английских властей. Он сам толком не знает, как это провернуть. Но в случае положительного решения, это реальная возможность официально начать новую жизнь.

– А как же Гия?

– Да забудь ты про Гию. О себе подумай. С ним вопрос потом решим. Если ты тут официально останешься, то у тебя будет шанс забрать сюда свою мать и сестру.

Последние слова оказывают на Иру решающее действие.

– Лена, звони Джону, – распоряжается Андрей. – Джон подскажет, как действовать.

Я звоню Джону. Тому самому Джону, который в наш первый приезд в Лондон не встретил нас на вокзале. И действительно, часто имеющий дело с русскими, Джон хорошо знает, как сдаваться английским властям в Хоум Офисе. Главное, иметь обоснованную убедительную причину, из-за которой Ира не может вернуться в Киев.

– О’кей, приезжайте ко мне в Лондон. Паспорт не забудьте. А завтра рано утром поедете в Хоум Офис.

Андрей дает Ире ручку, бумагу, и мы вместе сочиняем письмо от ее имени для Хоум Офиса:

«Тому, кого это касается.

Я, Ирина С., прошу защиты у правительства Соединенного Королевства в связи с тем, что имеется реальная угроза моей жизни.

В городе Киеве, Украина, откуда я родом, я работала в модельном бизнесе, который принадлежит криминальному авторитету. Гражданин Франции Гия К. вступил в преступный сговор с моим боссом. Он заплатил ему крупную сумму денег за то, чтобы мой босс посредством обмана завладел моим паспортом и передал его Гие К. После этого Гия К. от моего имени без моего на то согласия заявил на визу в Соединенное Королевство. После получения визы путем угроз и шантажа он вынудил меня уехать с ним в Лондон для нелегальной работы в модельном агентстве.

Вчера ночью мне удалось убежать из квартиры в Лондоне, в которой держал меня Гия К. В настоящий момент у меня нет никакой возможности без риска для моей жизни вернуться в Киев, потому что там меня ожидает расправа, и никто не может поручиться, что в этой ситуации я останусь жива.

Убедительно прошу дать мне временное убежище в Соединенном Королевстве.

С уважением, Ирина С.»

В тот же день мы садимся на поезд и отправляемся в Лондон к Джону. Он встречает нас возле станции метро, и мы едем к нему домой в хорошо знакомый мне Tornhill Point.

В квартире Джона ничего не изменилось с тех пор, как я последний раз была здесь.

Все так же дует из окна в кухне, мешок с мусором стоит в коридоре, и в мойке полно грязной посуды.

Мы садимся пить чай. Я подробно рассказываю Джону историю Иры. Он читает составленное нами письмо и дает пару советов. Вскоре мы отправляемся спать, потому что утром нам надо рано вставать.

В спальне, где располагаемся мы с Ирой, очень холодно – Джон только что включил батарею. Обычный английский дом: если в комнате никто не живет, ее не надо отапливать.

Я никак не могу ни согреться, ни уснуть. Наконец засыпаю, но вскоре звонит будильник, и надо подниматься.

Без четверти семь мы подходим к Хоум Офису. Там на улице уже целая толпа людей. Кого тут только нет. Толпа пестрит разноцветными лицами и одеждами. Очередь аккуратно формируется ограничителями и образует компактную змейку. Мы становимся в самый конец. Люди все прибывают, и вскоре за нами образуется длинный хвост – мы уже в середине. Все ждут начала работы министерства. И когда в девять часов двери открываются, начинается долгожданное движение.

Я захожу вместе с Ирой как переводчик. В большом зале много приемных окон. Мы отрываем талон с номером, садимся – наконец-то можно присесть! – и ждем, когда над освободившимся окном загорится наш номер…

Через полчаса мы уже на улице. Холодный воздух действует ободряюще. Волнение отпускает меня. А я-то чего волновалась? Ира выглядит смятенной, но и ее напряжение уходит. Чиновница в окне, судя по ее лицу и акценту, тоже из эмигрантов, внимательно выслушала и приняла у Иры написанное нами письмо. Затем забрала паспорт, а взамен выдала файлик, в котором на бланке Хоум Офиса написано, что теперь Ира С. «эсайлем сикер» – ищущая убежища. Это первый шаг для получения статуса беженца. Теперь Ира под защитой английского государства. У нее даже есть льготы. Ей положено бесплатное жилье, бесплатные курсы английского языка, через полгода можно официально устраиваться на работу. А тем временем глядишь, и статус дадут. Еще предстоит объясниться с Гией. И пока это волнует Иру больше всего.

Спустя два дня он приезжает. Я закрываю дрожащую Иру в нашей спальне. Она получает строгий наказ ничем не выдавать своего присутствия в квартире. И Андрей прямо с порога:

– Как, ты один? А Ира где?

– Не понял…

Разумеется, Гия ничего не понял!

– Я думал, она с тобой.

– Как со мной? Она же осталась у вас. Ничего не понимаю. Ты можешь объяснить, в чем дело?

– Да ты проходи, что ты в дверях стоишь. – Андрей берет сигарету, прикуривает, затягивается.

У Гии уже лопается терпенье.

– Два дня назад она сказала, что созвонилась с тобой, и ты ждешь ее в Лондоне. И она уехала.

– Как уехала? И ты ей поверил и отпустил? Я же просил никуда ее не выпускать! Вот сука!

Андрей делает виноватый вид:

– А ты что, не знаешь, где она может быть?

– Понятия не имею! Если б знал, я бы эту сволочь из-под земли достал.

Гия в шоке. Он странно вращает глазами, вынимает сигарету из пачки, потом мнет ее и со злостью швыряет на пол.

– Ты это брось, – строго говорит Андрей. – Не сори мне тут. Может, она еще вернется. Ей же идти некуда.

– А может, есть куда. Вот крученая шалава оказалась! Я на нее столько бабок потратил! Ну не могу поверить…

– Да ладно, что ты так переживаешь? Успокойся, как говорят англичане, take it easy[11].

Гия выпивает кофе, немного приходит в себя и собирается уходить.

– Ну, если появится, я тебя очень прошу, ты же мне сразу дай знать.

– Ну, разумеется, о чем речь. Не волнуйся, сразу тебе сообщу, – заверяет его Андрей.

Когда он покидает наш дом, я жду еще минут пять и выпускаю Иру из спальни.

– Ну все, выходи.

Она ни жива, ни мертва…

До Нового года остается дней двадцать. Сама того не сознавая, Ира вовремя подала документы в Хоум Офис. Уже с первого января правила для наших граждан ужесточили. Документы принимали, но после их рассмотрения в статусе беженца отказывали и заявителя отправляли домой.

Так Ира остается в нашем доме. Она помогает мне готовить, предлагает помощь в уборке, сидит с Андреем у него в мастерской, курит. А он как художник вглядывается в ее лицо и предлагает ей позировать. Ира немного смущается, не понимая, в каком виде. Но когда узнает, что речь идет о портрете, облегченно соглашается. Андрей даже задумывает триптих. Он любит триптихи, начинает писать, но останавливается на одной работе.

Сейчас, мысленно возвращаясь к тому портрету, я думаю, что он получился очень даже неплохим. С холста на меня смотрела молодая красивая девушка в темном платье, сидевшая в черном офисном кресле. Декоративные цветные квадраты, заполнявшие пустоту фона вокруг ее фигуры, притягивали внимание, создавали ритм и делали портрет современным. Автору он не нравился, чегото, как всегда, не хватало. А все, что не получалось или не нравилось, со временем записывалось. Стало быть, существование этого портрета изначально было под угрозой. И то, что с ним произошло, возможно, называется выражением «от судьбы не уйдешь».

Через пару месяцев мы с Андреем везем этот портрет в Лондон, чтобы показать одному арт-дилеру. С собой у нас еще несколько работ, часть которых арт-дилер покупает. Остаются только две работы: Ирин портрет и натюрморт. Натюрморт не Андрея, а известного харьковского художника. Цветы в синей вазе с отражением в зеркале. Он просто замечательный, и я довольна, что он не продался.

Удачная сделка приподнимает нам настроение. Мы садимся в поезд на Виктории, чтобы ехать домой, кладем сверху на полку для багажа две картины, завернутые в рулон, и расслабляемся. Да, и еще: в поезде не оказалось кондуктора, и мы доезжаем до своей станции без билетов. Мелочь, но приятно.

Когда же, подъезжая к Бродстеирсу, из окна поезда я вижу на вокзале облаву – в дверях контролеры проверяют билеты, мы выходим из вагона и забываем все на свете. И в первую очередь – рулон с картинами. Черт, нам приходится купить билеты после поездки – этакий изощренный английский садизм. Но что поделать…

Мы опомнились только дома. Как всегда, виноват стрелочник, то есть я. Что не проследила. Я срочно звоню в Рамсгейт, на конечную станцию, где после рейса убирают вагоны. К сожалению, рулона с картинами в поезде не нашли.

А дальше – серия догадок. Возможно, кто-то видел, что мы забыли сверток, и забрал его, думая, что там что-то ценное. Затем развернул, разочаровался и просто выбросил холсты в мусорный бак. Вот почему я говорю, что судьба этого портрета была предопределена. Но я до сих пор тешу себя надеждой, что этого не произошло, и картины попали в руки к образованному англичанину. Так что, может быть, они и сегодня висят у кого-то в доме. Интересно, что же все-таки с ними случилось?

А что же Ира? Она почему-то начинает Андрея раздражать. Возможно, он недоволен портретом. А может быть, есть другая причина, которую я не знаю. Он не скрывает своего отношения. Что же все-таки между ними произошло?

Вскоре после Нового года Андрей говорит Ире, что больше мы ей помогать не можем, и она должна устраиваться сама. С другой стороны, рано или поздно это должно было произойти. Ведь не жить ей все время с нами, и шоковая терапия – лучшее решение. Единственное, что я делаю, это нахожу ей приличный отель в Рамсгейте, предоставляющий комнаты беженцам. Я помогаю ей перебраться туда и говорю, что она может приходить к нам в гости, когда захочет.

Она приходит всего один раз. Обиделась.

А почему я к ней не прихожу? Хороший вопрос, на который я не знаю ответа.

Позже от знакомых я узнаю, что первое время она живет в отеле затворницей. Потом идет на курсы английского, потом устраивается на работу в паб, а потом уезжает из Рамсгейта в Лондон.

Однажды осенью раздается телефонный звонок.

– Здравствуйте, это Ира. Вы можете купить сегодняшнюю газету The Sunday Times[12].

– А что там? – не понимаю я.

– Там мои фотографии. Я рекламирую одежду.

Она вешает трубку. Я даже не успеваю спросить, как она и где.

Я тут же одеваюсь и иду на Хай-стрит, чтобы купить газету. Разворачиваю и вижу – на целый разворот The Sunday Times в разных нарядах – наша Ира! А внизу подписано: «модель Ирина С.» И это не где-нибудь, а в одной из самых известных газет мира.

Вспоминая эту историю двадцать лет спустя, я до сих пор не могу понять, для чего Андрею все это было нужно. Возможно, это была замысловатая месть за хитрость Гии, проявленную в отношениях с Андреем в последние годы. Но не слишком ли жестко? Или помогая девушке, с которой пересеклись наши дороги, он просто ограничил предел помощи? Кто знает. Но когда я думаю об Ире, то понимаю, что мы помогли ей начать новую жизнь, и со временем у нее все получилось.

Лет через пять я случайно встречаю ее на вокзале Виктория, когда выхожу из поезда, в котором, как оказалось, мы ехали вместе. Неужели это Ира? Я догоняю ее, но мне кажется, что она заметила меня еще в поезде и торопилась, желая избежать встречи.

– Ну, как ты? – мой первый вопрос.

Она повзрослела, но не менее привлекательна.

– Все хорошо. Работаю в модельном агентстве в Лондоне. Замуж вывожу, – глаза светятся радостью, но я вижу в них затаенную обиду.

– А откуда ты ехала?

– У друзей была в Маргейте.

А, вот почему мы оказались в одном поезде.

Я не спрашиваю номер ее телефона. Мы обе понимаем, что эта страница жизни уже перевернута.

С тех пор следы ее потерялись… Интересно, как она?

А Гия через несколько лет внезапно умер. Ему было всего сорок два. Инфаркт…

Паркетный пол

Не знаю, как вам, но мне к началу девяностых паркетные полы изрядно поднадоели. Другое дело ковры на полу – мягкие, пушистые, цветные, гладкошерстные. В Англии они меня удивляют и покоряют. Это высшая степень комфорта и уюта!

И у нас в бродстеирской квартире ковры. Ну, может, не роскошные, но от плинтуса к плинтусу.

И все же, мне интересно, почему в Англии практически нет паркетных полов. Может быть, ковры – это не только уют, но и мода? Все гораздо проще: леса давно вырубили, и своей древесины нет. А все, что импорт – очень дорого. Так что у англичан паркет – предмет роскоши. Вот, пришло время пересмотреть свое отношение к отечественным полам. Как-никак, а в большей части квартир они были паркетные.

Ковры, полученные с квартирой, конечно, староваты, и не мешало бы их обновить. Мы это и делаем: меняем ковры в двух гостиных. Ну вот, новенькие, серо-голубые, ворсистые. В передней оставляем старое половое покрытие. Все-таки с улицы придешь, натопчешь. Хотя даже в непогоду невозможно принести в дом грязь. Так везде чисто.

Когда моя ковровая влюбленность остывает, я начинаю видеть все их недостатки. Впитывают пыль, покрываются пятнами, притаптываются и вытираются. А если что-то пролить, то совсем катастрофа. Наверно, паркет все-таки лучше, как-то практичней. Но у нас ведь ковры…

А тем временем в моду стремительно входят деревянные полы. Англичане делают ремонты, выбрасывают старые ковры и стелют на пол все тот же паркет. Нет, извините – ламинат. Но что это такое? Возможно, это какой-то новый загадочный вид паркета. Может быть, это «паркет» на английском языке?

Заглядываю в словарь. Естественно, такого слова нет. Но что же это? Отправляемся в магазин смотреть и щупать.

А, так ламинат – это пластик! Просто пластик под дерево. Прочно, дешево и надежно. Может, и себе такое сделать в передней? Но эта вялая мысль покружила и улетела далеко-далеко.

Тем временем, пока наш сын на занятиях в школе, мы с Андреем иногда гуляем по окрестностям. Он ищет новые места для этюдов, чтобы писать на пленэре. Я просто изучаю окрестности.

Все наши прогулки, в основном, вдоль моря. Пойдешь направо – попадешь в Рамсгейт, налево – в Маргейт. Можно и в третью сторону пойти, если стать спиной к морю. Но там гулять неинтересно: в основном, поля с цветной капустой и дороги.

Итак, до Рамсгейта минут тридцать пять быстрой ходьбы. Можно идти вдоль моря, но только на отливе. А если идти верхом через парк и по набережной, то в конце пути перед вами откроется живописная гавань с белыми яхтами. А из гавани – чудный вид на небольшой городок. Именно в Рамсгейте какое-то время жил Ван Гог и раз в неделю ходил пешком в Лондон, чтобы посмотреть на дом своей возлюбленной. Представляете, сто двадцать семь километров!

А вот Маргейт от Бродстеирса значительно дальше, чем Рамсгейт. Эту дорогу мы еще не обследовали. Но мы не ставим себе цель дойти до Маргейта. Просто гуляя, идем по дороге, ведущей в Маргейт. Мы пересекаем Хай-стрит, идем по Альбион Роуд и дальше наверх, где дорога еще пару раз меняет свои названия и плавно перетекает в Норс Фореленд Роуд. Здесь начинаются самые дорогие дома Бродстеирса. Это не просто большие дома, а целые усадьбы с огромными коттеджами, гаражами, парками. Здесь спокойно, тихо и респектабельно.

Внезапно с правой стороны дороги частные дома обрываются и начинаются деревья с кустарником. Андрей останавливается и заглядывает за деревья. Там виднеется какое-то большое строение, не похожее на частный дом. Интересно, что это такое.

Мы сворачиваем с дороги, проходим сквозь кусты и деревья и видим белое старинное здание, у которого двери и окна первого этажа заколочены фанерой. На первый взгляд, это заброшенная старинная усадьба. Над ней хорошо поработали местные вандалы. На белых стенах граффити, повсюду валяются куски черепицы, разбитые стекла, остатки стульев, металлических кроватей и всякий мусор. А клумбы и газоны все заросли сорняками.

В середине девяностых в местности, где мы поселились, много заброшенных домов. Это последствия экономического кризиса восьмидесятых. Некоторые из таких домов выставлены на продажу. Но даже за бесценок подобную недвижимость трудно продать. Большинство же хозяев ждет лучших времен, чтобы отремонтировать свой дом и продать с выгодой. Такие дома за их внешний вид англичане называют eye sore – бельмо на глазу. Мало того, что они неухоженные и часто полуразрушенные, их еще варварски уродуют подростки.

Мы стоим и смотрим на когда-то роскошный дом викторианской архитектуры. На черные глазницы его оконных проемов, на разбитые балюстрады террас, на проломленную крышу, где выросли деревья, на разрушенные ступеньки и обвалившееся берсо. К дому примыкает еще несколько построек, соединенных между собой. Мы ходим вокруг и видим старые конюшни, пустой бассейн со вспученной керамической плиткой, оранжерею и вагончикибытовки. Что же это за постройка и почему она сегодня в полном запустении?

Я опять иду в библиотеку и после небольших поисков нахожу историю белой усадьбы. Оказывается, что это здание Колледжа Святого Стефана, частной школы для девочек. Первоначально эта школа была основана в Виндзоре в 1867 году монахинями англиканского ордена. Затем переехала в Фолкстоун, а уже после войны в 1946 году переселилась в Бродстеирс, где оставалась вплоть до своего закрытия в 1991 году. В действительности, здание было не старое и никак не викторианское. Хотя, кто знает, может быть, оно было построено задолго до того, как там разместился Колледж Святого Стефана? Таких подробностей я не нахожу.

Через пару дней мы снова приходим к Колледжу. Это место тянет как магнитом. Обходим все постройки и с обратной стороны возле оранжереи видим, что фанера, которой заколочена боковая дверь, оторвана и приставлена обратно на место. Вокруг ни души, а что же внутри дома? Мы отодвигаем фанеру и осторожно проскальзываем вовнутрь.

Мне немного страшно. Я уже давно вышла из того возраста, когда тянет полазить по развалинам. Но любопытство побеждает.

Здание в середине полностью разгромлено. Всюду разбросаны какие-то вещи, книги, тетради, перевернуты столы и стулья, словно люди в спешке покидали это место.

Андрей проходит вперед и скрывается в конце коридора.

– Иди сюда, – зовет он.

Я иду вслед за ним и оказываюсь в большом зале с настоящим деревянным паркетным полом темно-вишневого цвета. Здесь, по всей видимости, была столовая или актовый зал, или и то и другое вместе. В некоторых местах паркет сорван, и паркетины в беспорядке валяются на полу.

Андрей поднимает с пола одну досточку и внимательно ее осматривает. С обратной стороны на ней толстый слой смолы.

– Смотри, это же настоящий паркет! Ты знаешь, сколько это сегодня стоит? Да ты такой паркет в Англии сегодня нигде не купишь.

Что правда, то правда. Но я и не собираюсь его нигде покупать.

Но Андрей продолжает рассуждать вслух:

– А что если нам набрать этого паркета и постелить его у нас в холле? Смотри, он отлично укладывается. Смолу растопим обдираловкой для окон, – так на нашем семейном языке мы называем прибор для снятия старой краски.

– Ты что? Это ж сколько надо паркета, ты представляешь?! – затея кажется мне нереальной. – А если нас здесь застанут за этим занятием?

– Да ты посмотри, вот иди сюда, здесь паркета уже нет. Не мы первые, не мы последние. Это ж, сколько добра пропадает!

Он тащит меня в дальний угол, и там действительно часть паркетного пола уже снята.

– Но он же грязный и какой-то черный, – я продолжаю сомневаться.

– А мы его отциклюем, покроем лаком. Он будет как новенький. Вот увидишь. Весь этот цвет уйдет. Его просто когда-то мазали темной мастикой.

У меня с собой имеется большой пластиковый пакет. Я протягиваю его Андрею, выражая таким образом свое согласие на сомнительную авантюру. Мы быстро набрасываем в кулек паркет и идем домой.

Дома Андрей измеряет количество паркетин, которые укладываются в один квадратный метр и подсчитывает, сколько нам нужно для нашего пола. В общем-то, не так уж много: пять-шесть ходок – и паркет в нашем холле обеспечен.

Теперь у нас появляется новое занятие: мы ходим в Колледж Святого Стефана за паркетом. С собой мы захватываем большие кульки супермаркета «Теско». Оглядываясь по сторонам, сворачиваем с дороги к Колледжу. Подходим с обратной стороны к тайному входу и протискиваемся в фанерную щель, которую аккуратно прикрываем за собой. Заходим внутрь старого здания, проходим в зал, где и начинаем свое варварское действо.

Смола уже не держит деревянные планки, и Андрей просто приподнимает паркетины, подковыривая их отверткой, и они счищаются с пола, как рыбья чешуя с только что выловленного карпа. Я быстро накладываю паркет в кульки. Набрав четыре кулька, мы отправляемся домой.

Если бы кто-то видел, что у нас в пакетах! Ведь супермаркета «Теско» рядом нет.

В квартире Андрей выделяет специальный угол, где стопочками складывает наши трофеи. На всякий случай лучше их прикрыть, чтобы, если кто придет, не было лишних расспросов. На самом деле, без специального расследования догадаться, откуда этот паркет, невозможно.

Каждый последующий раз, когда мы приходим в Колледж за паркетом, мне становится немного жутко. Старая школа наполнена разными звуками. Слышны чьи-то шаги, какой-то стук, хлопанье дверей. Кажется, что в старом здании поселились привидения, которые противятся нашему вторжению. Но в действительности, одновременно с нами, на других этажах, трудятся такие же, как мы, шаровики! Странно, что мы еще ни с кем не столкнулись лбами. А я-то думала, что на такие авантюры способны только русские. И кто бы мог подумать, что почтенные англичане тоже могут заниматься подобными вещами! А вот могут.

Через несколько дней паркетный пол в зале снят уже на треть. Но это не только наша заслуга. Исчезли перила на лестнице, деревянные панели со стен, некоторые двери. Но нам надо поторопиться, чтобы успеть набрать нужное количество паркета. Да и желательно ни с кем не встретится – мы здесь все-таки чужие…

Паркет в нашем холле появляется через пару месяцев. Андрей перебирает паркетины, снимает лишнюю смолу и подготавливает пол. Мы покупаем специальную подложку под паркет, паркетный лак, берем напрокат циклевочную машину. В общем, придумали себе работу. Но все получилось: традиционная паркетная елочка стройными рядами покрыла пол.

С тех пор, кто бы из англичан не приходил к нам, они будут с восхищением говорить:

– О, у вас паркей фло!

И, возможно, этот паркет до сих пор лежит в той квартире…

В 2001 году все корпуса Колледжа Святого Стефана, за исключением главного белого здания, были полностью разрушены и снесены. А вот белый корпус сохранили, но перестроили в квартиры. Теперь это место называется Усадьба Святого Стефана.

Развод по-английски

Англия – это страна макулатуры. Почти каждый день ее забрасывают нам в узкое отверстие на входной двери. Местные газеты, рекламные буклеты, лифлеты. Я машинально все просматриваю. А вдруг пропущу что-то нужное.

Среди газет часто попадаются лотерейные скретч-карты.

Я стираю серебристые полоски, но никогда ничего не совпадает. Однако я знаю, что бывают и исключения. Это те уникальные случаи, которые происходят с кем-то другим, но ты всегда надеешься, что это произойдет и с тобой.

И, черт возьми, это действительно происходит!

В один прекрасный день я вытаскиваю из газеты очередную скретч-карту.

Читаю: потрите монеткой серебристую полоску на левой части карточки, затем на правой, и если сумма в фунтах, обнаруженная вами слева, совпадет с суммой справа, то вы станете ее счастливым обладателем.

Но это еще не все. Читаю дальше: если на обороте карточки под серебристым покрытием вы обнаружите число 10000, то выиграете дополнительно к первой сумме еще 10000 фунтов.

Просто из любопытства, смеясь над всем и над собой, я царапаю левую половинку карточки и обнаруживаю число семнадцать тысяч пятьсот. Что-то сразу слишком большая сумма в фунтах. Я уже почти заинтригована.

Начинаю аккуратно стирать правую полоску. Первой показывается цифра пять, потом ноль, единица… в конце снова ноль, и после единицы семь. Второе число семнадцать тысяч пятьсот?! Я не верю своим глазам.

Читаю все с самого начала. Сравниваю левую и правую части карточки. Все совпадает.

Черт, я обалдеваю! Этого не может быть. Мы выиграли семнадцать тысяч пятьсот фунтов!

Вот оно счастье!

Третье число меня уже не интересует. Нам и этого достаточно. К тому же, понятное дело, что там числа 10000 не может быть по определению. Ну, просто такого не бывает. А если и бывает, то, разумеется, не со мной.

И все же, надо бы поцарапать и на обороте. Я счищаю серебристый слой и снова не верю своим глазам: хорошенькое аккуратненькое толстенькое число 10000!

– Черт, черт, черт!!! – мое супер-эго бьется в истерике.

– Что ты там чертыхаешься? – кричит Андрей из своей студии.

Я иду к нему. Показываю лотерейную карточку и все перевожу. Вижу, как его глаза загораются.

– Нет, не может быть. Я не верю.

– Ты прямо как Станиславский. Не верю, не верю. Ну как же?

– Если ты все точно перевела, то все сходится.

– Как-то все очень просто получается. Раз – и почти двадцать восемь тысяч выиграли.

Андрей тянется за сигаретами.

– «Просто» – это для дураков. А на самом деле…

Так, у меня нет желания с ним заводиться, и я пропускаю конец фразы мимо ушей.

– Подожди, надо закурить. Так, давай еще раз. Переводи все сначала.

Я снова все перевожу. Все правильно – мы выиграли двадцать семь тысяч пятьсот фунтов. Господи, это же решение всех наших проблем!

Я кладу драгоценную карточку на каминную полку. Потом накрываю ее книгой, чтобы никто не увидел. Хотя кто к нам ходит? Но все-таки… Нет, лучше я положу ее в спальне и на всякий случай закрою окно. Ведь этот лотерейный билет – целое состояние!

Я ношусь с ним из комнаты в комнату и вдруг говорю себе: стоп! Так я могу вообще забыть, куда я его положила, и оставляю его открытым на полке в спальне.

Ночью я сплю тревожно. Мысль о выигрыше не идет из головы. Думаю, что надо показать эту карточку кому-то из англичан, так, на всякий случай, чтобы, когда мы будем получать деньги, нас не обвели вокруг пальца – мы же иностранцы.

На следующее утро мы с Андреем идем на Хай-стрит в офис к одной нашей знакомой и показываем ей билет. Джеки недоуменно смотрит то на меня, то на Андрея. Я читаю в ее взгляде, что мы или наивные, или дураки, а скорее, и то и другое вместе.

Джеки говорит, что по этому билету нельзя получить деньги.

Как так? Мы не верим. Может, она завидует и поэтому так говорит. Может, она думает, что только англичане должны выигрывать в английские лотереи.

Она возвращает нам скретч-карту со словами:

– Можете выбросить и забыть.

И все-таки я не пойму, почему она так считает.

– Джеки, но ведь тут четко все написано! И числа совпадают, и…

– Вот смотрите, где надо читать, – и она показывает две мелкие строчки внизу на обороте карточки.

Я с трудом читаю малюсенькие буковки: «Обладатель счастливой карточки до 31 декабря должен зарегистрироваться по телефону для участия в лотерее, тираж которой состоится в июне следующего года. Стоимость звонков…»

Я не могу поверить. Значит, все это для того, чтобы затянуть людей в лотерею.

Мы выходим из офиса ошеломленные.

O sancta simplicitas![13]

Я, кажется, зациклилась на поисках работы. У меня появляется привычка просматривать вакансии.

В местных газетах всегда есть объявление в рамочке о работе из дома. Бесплатный информационный пакет и соблазнительная зарплата. Ни слова о работе, но есть телефон.

Всякий раз я игнорирую это объявление. Оно мне не нравится. Но мое упрямое эго шепчет, что может быть, это шанс.

Набираюсь храбрости и звоню. Автоответчик: оставьте свой адрес и номер телефона. Мы свяжемся с вами в удобное для вас время.

Я оставляю. Ждать приходиться не долго. Буквально через три дня приходит предложение о склеивании конвертов дома.

Для того чтобы начать работу, мне предлагают заплатить двадцать фунтов за пачку конвертов, которые надо склеить. А затем после склеивания мне заплатят сто фунтов. Я считаю: склеивание одного конверта стоит больше, чем сам конверт. Как такое может быть? Тут что-то не так.

На следующий день приходит еще два письма. В одном описывалась старая как мир игра и предложение вложить деньги в конверты и послать по пяти адресам. В другом с душещипательной правдивостью на двух листах рассказано, как еще вчера автор письма не мог оплатить свои счета, а уже через месяц купил себе Феррари. В жизни, оказывается, все просто. Надо только знать некоторые нюансы бизнеса. И так как он уже достаточно много заработал, он готов поделиться своими знаниями со всеми желающими. Весь свой опыт он изложил в подробной инструкции, следуя которой каждый может заработать деньги. Надо только послать чек на сорок фунтов автору письма, и он вышлет вам эту инструкцию.

Письма с предложениями сыплются каждый день. Лохотрон заработал.

Но с меня достаточно. Я уже знаю, что это такое, и не глядя выбрасываю всю эту макулатуру.

Незваные гости

Англичане очень обходительны, тактичны и всегда улыбаются. Они вежливы и внимательны. Они смотрят на вас невидящим взглядом, не буравят глазами. Их лица расслаблены, не напряжены, но совершенно бесстрастны. Губы всегда готовы растянуться в приветливую улыбку. Они такие же люди как мы, но совсем другие.

Я почти обожаю их на первых порах. Потом привыкаю и начинаю воспринимать английскую учтивость как само собой разумеющееся. А со временем вижу, что среди англичан тоже есть зануды, лентяи, аферисты и странные личности.

Теперь я хорошо знаю, что такое уйти по-английски. Это значит попрощаться, а потом еще час стоять в прихожей и что-то вам на дорогу рассказывать.

Я не обращаю внимания на английские обещания позвонить. Потому что, если англичанин уверяет вас, что позвонит, то он никогда не позвонит.

И в гости они частенько ходят без приглашения.

Стук в дверь. Кто это может быть? Из большого эркерного окна нашего дома видно крыльцо. На крыльце стоит незнакомая женщина. Это, скорее всего, агитатор из церкви. Но агитаторы обычно ходят вдвоем.

Женщина стучит еще раз. Я открываю дверь.

На пороге немолодая просто одетая женщина. Я вопросительно смотрю на нее.

– Я миссис Сноуграс. Могу я войти? – В голосе некоторая наигранность, несоответствующая внешнему виду.

О, бывшая владелица нашей квартиры! Здрасьте вам, моя хорошая миссис Сноуграс. И каким ветром вас сюда из Австралии занесло?

Я вежливо, но холодно улыбаюсь, однако пропускаю ее в квартиру.

– Да, заходите, пожалуйста.

А в памяти всплывает другой визитер, приехавший к нам из Лондона года два назад. Он, правда, перед приездом позвонил.

Это был мистер Дэвидс. Он представился как друг мистера Маилза, нашего арт-дилера, с которым у нас случились денежные разногласия – мистер Маилс не заплатил Андрею за проданные работы. А мистер Дэвидс сказал, что у него есть ксерокопии некоторых документов, представляющие для нас интерес. Хорош друг!

Да, заинтриговал, ничего не скажешь. И главное, объявил, что уже стоит на платформе перед поездом, чтобы отправиться к нам в Бродстеирс.

В то время как я разговаривала с мистером Дэвидсом по телефону, Андрей выразительно кивал мне головой: конечно, пусть приезжает.

Полтора часа, пока наш визитер ехал в поезде, мы терялись в догадках о том, что он хочет нам сообщить. Андрей срочно купил бутылку шотландского виски десятилетней выдержки, чтобы достойно встретить гостя.

Потягивая виски и медленно пережевывая сэндвичи, гость из Лондона просидел у нас целый день. Показывал копии неоплаченных счетов Маилза за аренду помещения. Рассказывал одно и то же по несколько раз. Мы так толком ничего и не поняли. Это были какие-то закулисные интриги, в которые он хотел нас втянуть, потому что поссорился с арт-дилером. Домой в Лондон он явно не спешил – ему у нас понравилось. И надежда на русское гостеприимство оправдалась…

Миссис Сноуграс переступает порог – и тут же:

– О, у вас паркей фло! – и добавляет с укором: – Вы убрали мой ковер!

Я пропускаю мимо ушей ее реплику и, раз уж она зашла, приглашаю ее в комнату и предлагаю присесть.

Миссис Сноуграс садится в кресло и замечает:

– О, вы заменили мои двери!

Эту реплику я тоже пропускаю мимо ушей – ей же надо о чемто говорить. И уже приученная к английскому этикету, предлагаю ей чай или кофе.

А вдруг откажется? Нет. Она выбирает чай.

Ну вот, теперь я еще буду пить с ней чай! И все-таки, зачем она пришла?

Я ставлю на стол чашки, бросаю в них пакетики с чаем и заливаю кипятком.

– Вам нравится Бродстеирс? Чудесное место, не правда ли? – начинает она.

– Да, неплохое, – уклончиво отвечаю я.

– Тишина и покой.

– Но вы почему-то уехали.

– О, это длинная история.

Я вижу, она не хочет рассказывать. И мне ее история совершенно не нужна. Но в ответ на ее реплики о ковре и двери я говорю:

– Расскажите.

– Нет, нет. Об этом не стоит, – решительно отрезает она. И разочарованно добавляет: – Вы поменяли мои занавески.

– И не только занавески, – я уже еле сдерживаю себя.

– А что еще?

Старая калоша, ты хочешь знать, что еще. О'кей.

Я веду ее на кухню. Она смотрит на новую мебель, чистые стены и говорит:

– Но со старой тоже было неплохо.

О, господи! Ну, откуда она свалилась на мою голову!

Мы возвращаемся в комнату, и я надеюсь, что теперь она, наконец, уйдет. Но миссис Сноуграс снова садится в кресло и, глядя на картины на стенах, говорит:

– У вас так много картин.

Тут в гостиную заходит мой муж. Я успела шепнуть ему, кто пришел, когда гостья только заходила. В одной руке у него кисть, в другой банка с растворителем.

Я знакомлю его с миссис Сноуграс.

– Хау ду ю ду? – миссис Сноуграс протягивает ему руку.

Но Андрей показывает, что руки заняты, и со сладкой улыбкой отвечает:

– Дую дую – не надую, – и в мою сторону: – Какой черт ее принес?

– Извините, он не говорит по-английски, – я опережаю ее вопрос и с обворожительной улыбкой продолжаю: – Какой черт, какой черт? Лучше спроси, что ей нужно.

– А что ей нужно?

– Ты ее спроси, а не меня.

– А, так это вы рисуете? – вдруг догадывается наша гостья. – Для аматора у вас неплохо получается, – удовлетворенно констатирует она. – А я вот тоже…

Ну все, перед Андреем помахали красной тряпкой. Даже не говоря по-английски, это слово он прекрасно знает.

– Он не аматор, а профессиональный художник, – перебиваю я ее.

– Неужели?

– Что она сказала? – переспрашивает Андрей нарочно, хотя все прекрасно понял.

– Что он говорит? – не унимается миссис Сноуграс.

– Он говорит, что на море большие приливы, – это первое, что мне приходит в голову.

Англичанка поджимает губы, и глядя на меня в упор, с претензией в голосе задает вопрос:

– Тут оставалась одна кровать, такая большая двуспальная. Желтый атласный матрас с белыми цветами. Вот в той комнате. Я бы хотела ее забрать. Надеюсь, вы ее не выбросили?

– Мы ее распилили.

–…!

Кафе «Чапини»

Ранней весной, проходя по набережной, в витрине кафе «Чапини» я вижу объявление «Есть вакансия. Опыт не имеет значения. Заходите, спрашивайте».

Когда тебе часто говорят «нет», ты, по меньшей мере, теряешь веру в себя. А со временем начинаешь так бояться отказа, что уже избегаешь попыток устроиться на работу, только чтобы не услышать очередное «нет».

Я внутренне напрягаюсь и обхожу два раза вокруг кафе. Потом сжимаюсь, как перед прыжком в холодную воду, и захожу внутрь.

– Садитесь, пожалуйста.

Уже не молодой итальянец с приятной сединой, в белой рубашке с бабочкой и черной жилетке вежливо мне улыбается и указывает на столик возле стены.

Я сажусь. В кафе много людей. Мне кажется, что все смотрят на меня и только и ждут, что мне откажут. Итальянец садится напротив. Я раньше видела его в этом кафе, возможно, и он меня тоже. Может быть, поэтому он спрашивает:

– Вы живете в Бродстеирсе?

– Да, недалеко отсюда.

– Вы француженка?

– Нет, я русская.

– О, русская! – ну все, теперь скажет нет. А он продолжает: – Вы раньше работали в кафе? Умеете обращаться с кофе-машиной? Делать кофе с молоком, эспрессо?

– Нет… нет… – теперь мне приходится говорить нет.

– О’кей, вы нам подходите. Оплата почасовая 3,50 в час кэшем. Работа с девяти до шести. Один выходной.

Он смотрит на меня мягкими серыми глазами, а мое сердце уже переполняет благодарность ко всему итальянскому народу.

– Когда вы можете начать?

– Завтра, я могу начать завтра.

– Отлично. Жду вас завтра в девять утра. Как вас зовут?

– Елена, – нет, так выговорить он не может и повторяет Элена с ударением на первый слог. – А я Франко. Менеджер этого заведения. Не забудьте: белая блузка, черная юбка, черные туфли и черные непрозрачные колготки, – и на прощание:

– Увидимся завтра.

Так начинается моя работа в кафе «Чапини».

На следующий день утром я нервничаю, с непривычки ничего не успеваю, но без пяти девять я уже на месте. Франко одобрительно улыбается, выдает мне зеленую в крупную клетку жилетку и такую же бабочку на блузку. Теперь я член команды. Он проводит инструктаж, и я приступаю к работе.

Франко не отходит от меня ни на минуту. Если у меня что-то не получается, он подбадривает:

– Буфетчиком еще никто не рождался.

Я учусь делать капучино, эспрессо, чай с молоком, горячий шоколад, пытаюсь запомнить весь ассортимент и ничего не перепутать. Присесть я могу только в обеденный перерыв на полчаса, и еще у меня есть пятнадцатиминутный tea break[14] в течение дня.

Зал кафе вытянут, и вдоль одной стены почти на всем протяжении зала располагается прилавок. За прилавком нас двое – я и Франко.

Франко около шестидесяти. Он маленького роста. Укороченные внизу под его фигуру брюки непропорционально широки, что делает его похожим на знаменитого грустного комика. Итальянский темперамент придает живость темным с поволокой глазам, но имеет уже созерцательную направленность.

В конце прилавка – маленькая кухня. Здесь работают, как прячутся, две посудомойки Маргарет и Тереза. Они англичанки. Маргарет уже немолодая, тощая и совсем без зубов. Может быть, поэтому она выглядит старше своих лет. Но со спины, одетую в короткую черную юбку, я принимаю ее за девушку. Когда она поворачивается, стараясь как можно милее улыбнуться мне беззубым ртом, я с трудом преодолеваю секундное замешательство.

Маргарет шефствует над Терезой, неполноценной от рождения. Тереза совершенно неопределенного возраста, но по поведению – маленький ребенок. Она что-то напевает слабым писклявым голоском и бездумно машет тряпкой. Ее движения напоминают ускоренные кадры старой документальной хроники.

Ну и компания!

– Подожди, ты еще познакомишься с Марией и Пепе, – смеется Франко. – Это наши боссы – владельцы кафе, сеньоры Кьяпини. Они работают только летом, когда посетителей станет больше.

Я почти заинтригована.

– А почему кафе называется не Кьяпини?

– Потому что англичане их фамилию, написанную поитальянски, читают по-английски. Вот поэтому и Чапини.

Когда рабочий день подходит к концу, Франко сообщает мне, что нам еще предстоит уборка всего помещения. А я уже валюсь с ног. Я должна помыть и натереть до блеска все металлические поверхности шкафов за прилавком и вымыть стекло витрины с пирожными.

Франко начинает всех подгонять. Тереза с полным подносом грязной посуды, на прямых, словно деревянных, ногах, тяжело топая ногами, пробегает мимо столов и непременно что-то роняет.

– Тереза, быстрей, быстрей! – улыбаясь, повторяет Франко.

Маргарет и Тереза убирают кухню, ставят все стулья на столы и подметают пол, а Франко моет кофе-машину, а затем пол во всем кафе. Никаких уборщиц! И все надо сделать за полчаса. Лишние деньги нам платить не будут. Я вспоминаю Карла Маркса.

Через пять минут после окончания работы я уже дома. Выжатая как лимон, я хочу немного посидеть. Я целый день простояла, с непривычки болят ноги. Из кухни идут вкусные запахи. Мой муж взял на себя функцию домохозяйки. Мы поменялись ролями. Ну что ж, это хорошо, пусть помогает.

К концу недели я получаю свою первую зарплату. Сто двадцать шесть фунтов! Отлично, хотя получилось меньше, чем я ожидала. С меня вычли налоги.

Вскоре к работе приступают сеньоры Кьяпини. Им обоим за шестьдесят. Мария оказывается толстой, грузной женщиной с большими бараньими глазами, которые она эмоционально закатывает каждый раз, когда англичане не понимают ее. Она почти тридцать лет прожила в Англии, но по-английски знает всего несколько фраз и произносит их с ужасным акцентом. Волосы у нее на голове настолько жидкие, что короткая стрижка напоминает поредевший от ветра одуванчик, выкрашенный в рыжий цвет. Она смотрит на меня с одобрением.

Пепе[15] – это сокращенно от Джузеппе, полностью соответствует своему английскому имени. Он вспыльчивый, всегда прав и очень не любит, когда кто-то вступает с ним в спор. Меня он просто не замечает. Они с Марией с Сицилии, и когда разговаривают, это почти комедия дель арте – южный темперамент и театральная интонация заставляют посетителей оборачиваться и наблюдать за спектаклем.

У Франко другой итальянский. Сдержанный. Он с севера Италии.

Теперь Пепе стоит на кассе и рассчитывает посетителей, Мария сервирует спагетти и лазанью, а мы с Франко готовим кофе и чай.

Когда посетителей немного, Мария с Пепе занимают столик возле стены, откуда хорошо видно все кафе и прилавок. Мария сидит, по-хозяйски прочно установив руки на бедра и широко расставив толстые отекшие ноги, обтянутые цветастым платьем. Пепе откидывается на спинку стула с важным видом крестного отца итальянской мафии и, не поворачивая головы, что-то иногда говорит жене. Когда кто-нибудь здоровается или прощается с ним, он слегка приподнимает руку, и не отрывая ее от стола, делает ладонью еле заметное движение, похожее скорее на неудовольствие, чем приветствие.

Из динамиков доносится мелодичное пение Иглесиаса. Людей в кафе прибавляется, и Тереза выходит в зал помочь Маргарет убрать со столов. Она проворно размахивает тряпкой, напевая свои любимые куплеты. Ножи и вилки летят на пол. Она поднимает их и, увлеченная работой, начинает громко тянуть срывающимся голоском высокие ноты своей песни, полностью перекрывая Иглесиаса. Англичане вытягивают чопорные физиономии и изумленно поворачивают головы на странное пение.

Пепе строго говорит:

– Тереза! – И она тут же замолкает, словно выключают радио. Потом забывается, и все повторяется сначала.

В конце дня Мария достает из витрины пирожные и, наклоняясь за прилавком, незаметно обнюхивает каждую тарелку. Не прошедшие тест отставляет в сторону.

– Маргарет! – зовет она.

Маргарет подбегает, виляя задом, как хвостом, и с собачьей преданностью смотрит в глаза Марии:

– Да, синьора!

– Это нехороший, забирать себе, – Мария делает рукой королевский жест.

– Да, синьора, спасибо! – от счастья Маргарет снова машет хвостом и уносит пирожные на кухню…

Сегодня двери и окна кафе открыты настежь. Послеобеденный зной, и посетителей становиться мало. С моря дует приятный бриз с сильным запахом водорослей. Значит, на море отлив.

Даже стоя в кафе за прилавком, я ощущаю этот резкий йодистый запах. Как хорошо было бы посидеть на пляже!

Говорю об этом Франко. Он мечтательно улыбается, смотрит на меня грустными итальянскими глазами, в которых я читаю: «Ах, если бы я был моложе…» – и говорит:

– А ты представляешь, как сейчас хорошо в Италии? Гденибудь в Рапалло или Портофино…

– Хватит болтать! – резко окликает Мария со своего наблюдательного пункта.

– Сеньора, я сказал только два слова. Я все время работаю.

– Знаю, как ты работаешь. Языком целый день мелешь. Иди на кухню и начинай мыть холодильник. А ты, Элена, бери тряпку и протри все зеркала.

И так каждый раз. Как только мы начинаем переговариваться, нас, как маленьких детей, шлепают и ставят в разные углы. Ну, ничего, мы еще наговоримся, когда кончится сезон и вас здесь не будет.

К концу дня приходит Андрей. Заказывает кофе. Я вижу, что он раздражен. Садится за столик рядом с прилавком и, пользуясь тем, что я сейчас никого не обслуживаю, рассказывает, что кто-то звонил, а он ничего не понял. И вообще, я здесь стою, а он должен все сам – и писать работы, и продавать, и еще готовить.

Я осторожно напоминаю, что работаю в кафе не от хорошей жизни.

– Если бы я говорил по-английски, то зачем ты вообще мне тогда нужна?

Хорошее заявление, ничего не скажешь. Я глотаю его, но оно застревает как кость в горле, и еще долго будет напоминать о себе.

Франко следит за нами. Андрей допивает кофе и недовольный уходит.

– Он давит на тебя, – говорит Франко и по-отечески поглаживает мою руку. Я молча смотрю на него. Да, Франко, мне тяжело, мне очень тяжело, но я все выдержу, я должна…

Однажды стоя за прилавком, я замечаю под одним из столиков смятые бумажки, похожие на деньги. Точно, деньги. Что же делать? Если я их сейчас не подниму, то их заберет кто-то из посетителей. Но в «Чапини» есть правило: если в кафе кто-то что-то забыл и не возвращается за потерей, это становиться собственностью владельцев кафе.

Я выхожу в зал, вокруг пусто. Маргарет на кухне и не видит меня, а Франко вышел принять товар. Я наклоняюсь и поднимаю две скомканные банкноты – сто фунтов. Когда Франко возвращается, рассказываю ему о случившемся.

– Послушай, Элена, если кто-нибудь будет спрашивать эти деньги, то их надо вернуть. Но если, как ты говоришь, никто не видел, что ты их подобрала, и никто за ними не вернется, мы эти деньги поделим поровну. О’кей? – Он глядит на меня в упор, и я, конечно, соглашаюсь – он менеджер.

Через несколько минут в кафе приходит один из наших завсегдатаев. Он озабоченно оглядывается вокруг и подходит к прилавку. Смотрит на меня и на Франко, и говорит, что, возможно, потерял здесь в кафе сто фунтов, две банкноты по пятьдесят.

– Где, вы говорите, сидели? – спрашивает Франко.

Я подло молчу.

Итальянец выходит в зал и вместе с клиентом идет к столику, за которым тот сидел. Двигает стулья, смотрит под столом, вокруг. Разумеется, ничего нет.

– Возможно, я потерял их где-то в другом месте, извините.

Человек растерян, ему неловко. Он быстро прощается и уходит.

Франко достает из кармана пятьдесят фунтов и вручает их мне…

Непременно по вторникам и четвергам в кафе приходит изрядно выпивший англичанин. На нем всегда светлый костюм с галстуком, на голове шляпа, которую он вежливо приподнимает, когда здоровается, а в желтых зубах – толстая сигара. Франко называет его Аль Синатра за явное желание походить на Аль Капоне и Френка Синатру одновременно.

Аль Синатра пьет. Его костюм засален и в многочисленных пятнах. За ним постоянно тянется шлейф дурного запаха, по которому легко определить, чем страдает его владелец. Но Аль Синатра, разумеется, ничего этого не замечает. Он пропускает в местном пабе стакан-другой виски и, чувствуя себя превосходно, игривой походкой, слегка пошатываясь, заходит в кафе «Чапини».

– Мое почтенье, леди и джентльмены, добрый день, – он приподнимает шляпу и раскланивается направо и налево.

Люди спешат расступиться – из-за запаха невозможно стоять рядом. Но Аль Синатра воспринимает это как почтение к своей особе. Он проходит к прилавку и заказывает кофе. За соседним столом Маргарет убирает посуду. Он видит только ее спину и короткую юбку.

– О, какая красотка!

Он проводит рукой по спине Маргарет чуть ниже талии. Беззубая Маргарет выпрямляется и резко оборачивается. Радостная улыбка на лице Аль Синатры сменяется кислой миной.

– О нет! Пардон, мадам, пардон.

Мы с Франко покатываемся со смеху, прячась за кофемашиной.

Я подаю нашему герою-любовнику кофе. Теперь он смотрит на меня, и на лице снова появляется сладкая улыбка дамского угодника.

– Дорогая, ты сегодня прекрасно выглядишь! А не завалиться ли нам вечерком в ночной клуб?

Ну, это уж слишком! Но я давлюсь от смеха и не могу произнести ни слова.

На помощь приходит Франко:

– Извините, сэр, но Элена эту ночь дарит мне.

Аль Синатра понимающе приподнимает шляпу, берет кофе и садится за столик рядом с прилавком.

В зал выходит Тереза. Она убирает посуду, но через минуту забывается и, фальшивя, громко тянет «Что за дитя» Вильяма Дикса.

Аль Синатра оборачивается всем телом и с неподдельным восторгом смотрит на Терезу.

– Тереза!

Строгий оклик Франко заставляет ее замолчать.

– Моя дорогая, вы прекрасно поете, не останавливайтесь, дитя мое, продолжайте, – умоляет Аль Синатра.

Но Тереза, громко топая, уже убегает на кухню.

Франко разошелся. Ему хочется еще поиграть. Он снова подзывает Терезу и спрашивает:

– Тереза, как тебя зовут?

– Те-те-те-ре-за, – заикаясь, по слогам, выговаривает она с довольной улыбкой на голом лице.

– Молодец, – хвалит Франко под добродушный смех Марии, Пепе и Маргарет. – А теперь закрой глаза и сделай вот так, – он дотрагивается пальцем до кончика своего носа.

Тереза, моргая, сосредотачивается, закрывает глаза и пытается повторить то, что показывает Франко. Каждый раз ее палец попадает то в глаз, то в ухо, но никак не в кончик носа.

– Все, довольно, Тереза, – останавливает ее Франко. – Ты сдала экзамен. Можешь продолжать работу.

Аль Синатра допивает кофе и подымается со своего места.

– Джентльмены, прошу прощенья, я должен откланяться, – он рукой приподнимает шляпу, делает поворот на сто восемьдесят градусов с заносом влево и, покачиваясь, направляется к выходу…

Наступают серые хмурые зимние дни. Я стою за прилавком, а думаю о своих делах. Сегодня мне надо позвонить в «Паттерсон галери». Неделю назад я послала им фотографии работ Андрея, и они ответили, что хотели бы посмотреть оригиналы.

В перерыв я быстро перекусываю и бегу к ближайшему телефону-автомату, чтобы позвонить в галерею. Бросаю монету и набираю номер.

– Перезвоните, пожалуйста, через пятнадцать минут. Мистер Паттерсон сейчас занят.

Я жду пятнадцать минут и звоню снова.

– Извините, он все еще занят. Оставьте ваш номер телефона. Он с вами свяжется.

Я вешаю трубку. Мне надо бежать в кафе. Нет, так я, определенно, ничего не могу сделать.

С моря дует холодный ветер, моросит дождь. На набережной людей нет, в кафе тоже пусто.

Мария звонит Франко и распоряжается закрываться.

– Сеньора, всего четыре часа!

Но я вижу, он кивает головой и объявляет нам, что мы закрываемся. Это значит, что я получу меньше денег…

И снова лето. У прилавка столпотворение.

– Лазанья? – спрашивает Мария так, будто учиняет допрос.

Поливает блюдо испортившимся соусом, – а я предупреждала, что он скис, но она никого не слушает, и подает посетителю.

Я слежу, как он отправляет в рот кусок лазаньи и морщится. Через минуту он приносит тарелку обратно и возмущенно требует денег…

Я устала. С меня хватит. Я сообщаю, что работаю последнюю неделю.

Мария меняется в лице. Она надменна и недовольна.

– О'кей. С завтрашнего дня мы не нуждаемся в твоих услугах. Франко, заберешь у Элены униформу.

Вот так. Даже не дали доработать. Не забывай, кто в доме хозяин.

Ах, прощай, кафе «Чапини»! Прощай, Франко и все остальные! Как хорошо, что я вас больше никогда не увижу.

Но последняя встреча с Франко была еще впереди.

Английская рыбалка

В Рамсгейте – втором по величине городе нашей местности, большой порт и великолепная марина. Когда ходишь сюда писать каждый день, тебя уже знают, ты уже становишься местным художником.

Вначале словосочетание «местный художник» звучит для Андрея почти оскорбительно. Потом он начинает привыкать и уже не обращает внимания на это определение перед словом «художник». Местный – так местный, что поделаешь с провинциальным мышлением.

Андрей располагается на марине и пишет яхты, рыбацкие лодочки и рыбаков.

Когда он пишет этюды в людном месте, обычно сзади время от времени пристраиваются люди, смотрят, тихонько, чтобы не мешать, обмениваются мнениями. Англичане тоже любят подсматривать.

Бывает, только начал и ничего еще нет, а уже слышит сзади:

– Beautiful!

Они очень вежливые, всегда хвалят.

Художник не обращает внимания на подобные вещи. Он занят живописью и ничего не замечает.

Но откуда на природе такие любопытствующие, которых невозможно не заметить? Они дышат в спину и издают странные звуки. Ну, это уже слишком! Живописец вынужден обернуться. А там за спиной целое стадо ценителей искусства – коровы! Они внимательно наблюдают и жуют жвачку.

Да, и такое случается в старой доброй Англии.

Но сегодня на марине нельзя распыляться, надо успеть закончить, пока солнце не ушло за тучу. Ну вот, уже почти закончил, еще пару мазков. И написал неплохо, доволен. И вдруг слышит за спиной знакомую речь:

– Да говно, пошли!

Это уже интересно. Андрей оборачивается, вопросительно смотрит. Два пацана лет по семнадцать. Видимо, приехали английский язык изучать.

– Что ты сказал?

У парня отвисает челюсть. Немая сцена продолжается несколько секунд. Затем они как по команде бегут прочь.

Здесь, на марине, Андрей знакомится со служащим гавани Стюартом. Стюарт швартует яхты и берет с них плату за парковку. Андрей с трудом объясняется с ним на пальцах, и когда мы с Лёшей после школы приходим в Рамсгейт, то помогаем ему поговорить с англичанином.

Как-то Стюард говорит, что может свозить нас на рыбалку. Он, видимо, догадывается, что Лёша, как все мальчишки, бредит рыбалкой. Но не говорит когда. Мы ждем месяц, два. Люди много обещают, а мало что делают. И англичане не исключение. Лучше ничего не спрашивать и вообще забыть об этом. Так, собственно говоря, и происходит. И вдруг спустя полгода раздается звонок – Стюарт:

– Завтра будьте готовы. Едем в Дувр на рыбалку. Удочки и снасти – все есть.

Надо же! А мы уже и не надеялись.

К назначенному часу, одетые по-походному, мы ждем Стюарта у крыльца нашего дома. Лёшкины глаза широко открыты. В них азарт и предвкушение.

Стюарт не один: с ним его подруга Сюзан. Мне будет с кем поболтать.

И вот, через двадцать минут езды на машине мы уже в Дувре. Через центр города едем в порт – и к самому дальнему пирсу. Значит, это морская рыбалка.

Между прочим, рыбалка в Англии, за исключением морской, платная. Чтобы ловить рыбу, надо купить на почте лицензию. Лицензия дается на год, но можно купить и на один день. Все места, где можно ловить рыбу, тоже платные. Обычно это частные озера, оборудованные специальными мостиками для рыболовов. Да, и еще одна маленькая деталь: всю пойманную рыбу надо выпустить. Сегодня этими правилами уже никого не удивишь, а в те годы мы только познаем капитализм.

Ну вот, мы и на месте. Вход на пирс тоже платный. С каждого рыбака – по пять фунтов. Это уже мелочи жизни. Мы проходим вслед за Стюартом на большой длинный изогнутый дугой пирс, с двух сторон ограниченный каменным парапетом. Здесь полно рыбаков. Но я не пойму, какую рыбу они ловят. Возле каждого рыбака черные мешки, в которых бьется рыба.

– Mackerel fish, – говорит Стюард и занимает место у высокого парапета между другими рыбаками.

Вот оно что – макрель! Или по-русски – скумбрия. Но почему раньше мы никогда не видели, чтобы кто-то на набережной ловил скумбрию? Я задаю Стюарту этот вопрос.

Стюарт хитро улыбается. Неужели не ответит? У англичан бывает и такое. Но нет, объясняет:

– Макрель ловится только при определенном ветре. Здесь, в Дувре, это должен быть юго-западный ветер. Тогда возникает течение, которое гонит макрель в сторону этого пирса.

Вот оно что! Значит, Стюарт ждал юго-западного ветра.

Я смотрю на других рыбаков. Они забрасывают спиннинги, на конце которых несколько крючков с блеснами. Затем начинают крутить катушку, и макрель ловиться на блесну. Удочки под тяжестью рыбы невообразимо округляются, и надо иметь физическую силу и сноровку, чтобы вытащить эти пять или шесть скумбрий, висящих на одной удочке. Ну, сегодня мои рыбаки оторвутся на славу!

Погода, между прочим, отвратительная. Моросит дождь, сыро и холодно. Но все увлечены. Сюзан тоже берет спиннинг и становится к парапету. Посмотрим, что у нее получиться.

А я стою на пирсе и вспоминаю еще одну рыбалку. Это было в Сэндвиче. Мы иногда ездим в этот городок, милях в десяти от нас.

Рядом с Сэндвичем есть небольшая речка Стор. Многократно извиваясь, она течет по всему графству Кент. Возле Сэндвича она подходит близко к городу и с одной стороны огибает его.

Сэндвич – малюсенький средневековый городок. Его можно обойти вокруг всего за двадцать минут. Он весь состоит из старых домов, некоторым из которых до тысячи лет. Это старинное место славится тем, что здесь родился английский бутерброд – сэндвич. И легенда о сэндвиче – это одна из достопримечательностей этого места. Вот как об этом рассказывают англичане.

В Сэндвиче в восемнадцатом веке жил граф Монтегю, который был заядлым картежником. Он не мог оторваться от карт даже для того, чтобы перекусить. Как-то во время игры он попросил слугу принести ему на тарелке тоненькие ломтики мяса с хлебом. Граф положил мясо на один кусок хлеба и, чтобы мясо не падало, а руки не пачкались, сверху накрыл его вторым куском хлеба. Получилось удобно. И, главное, можно продолжать игру. Так, согласно этому преданию в 1762 году появился сэндвич. И когда живешь в Англии, то употребляешь только сэндвичи, а не бутерброды. Но я немного отвлеклась…

Итак, мы идем через небольшой уютный мостик за Сэндвичем, возвышающийся над ложбиной маленького рукава Стора. С двух сторон крутые илистые берега, а внизу, на самом дне, течет маленький ручеек. Мы останавливаемся и смотрим вниз. Что за странная речушка? В ней и воды-то почти нет, но илистые берега мокрые.

Через два часа мы возвращаемся той же дорогой и на мостике замираем от удивления: топкие берега до половины наполнены водой, и вода течет в другую сторону. Что за чудеса! Не иначе как эта речка соединяется с морем, и течение в ней зависит от приливов и отливов. Но самое удивительное то, что в полупрозрачной воде плавают гигантские рыбы.

– Вот это да! – Лёшка застывает в неподдельном изумлении. – Пап, смотри, смотри! Эту же рыбу можно поймать!

Андрей тоже стоит как вкопанный. Поймать? А как? Берега то илистые, увязнем…

Два месяца только и разговоров, что об этой рыбе. Гигантские рыбины, как фантомы, не дают жить. А потом наступает тишина. Но я чувствую, что в доме что-то происходит. И вскоре Андрей с Лёшей, запасшись удочкой со снастями, едут в Сэндвич.

Вот что они придумали: во время отлива они натянут сеть поперек речки. А когда начнется прилив, то рыба сама приплывет к ним в сети. Вот только не пойму, зачем понадобилась удочка?

Чтобы осуществить свой план, Андрей ставит Лёшку с сетью на одной стороне речушки возле мостика, а сам за другой конец тащит сеть через ручеек на противоположную сторону. Желание поймать рыбу толкает на подвиги. Он в молочного цвета брюках. Чтобы их не запачкать, он закатывает штанины как можно выше. Но не тут-то было: ил, как болото, засасывает и не отпускает. Наконец, изрядно вымазавшись, Андрей протягивает сеть и закрепляет ее палкой в илистой глине. Затем переходит через мост обратно к Лёше и крепит его конец сетки. Ну вот, теперь осталось только ждать, когда рыба сама приплывет в сети.

Да, хорошо, что вокруг ни души. Представляете лицо почтенного пожилого англичанина, если бы он все это увидел?

Вскоре начинается прилив. Вода начинает течь в обратном направлении. Она прибывает прямо на глазах. Течение усиливается и – вот черт! – внезапно сносит сеть.

– Папа, держи! – кричит Лёша.

Андрей бросается к воде, чтобы ухватить сеть и окончательно увязает в топкой грязи. Сеть важно проплывает под мостиком и скрывается за поворотом.

– Лёш, дай руку! – Андрей порядочно застрял. – Ну, куда ж ты в брюках полез! Брюки сними.

Лёшка стаскивает с себя брюки, осторожно спускается ниже и протягивает отцу палку.

– Тяни! Что ж ты стоишь! – кричит Андрей.

Лёша со всей силы хватается за палку и помогает Андрею выбраться наверх.

Да, ну и приключение!

Когда грязь на руках и ногах обсыхает, Лёша одевается, а Андрей опускает штанины своих брюк. Но светлые брюки полностью измазаны грязью. Как же в таком виде возвращаться домой на автобусе? Да это просто невозможно – и они отправляются пешком.

Все это я узнаю, когда поздно вечером они, наконец, приходят домой. Андрей без сил, грязный и злой. А Лёшка умирает от смеха: я чистый, а папа как бомж…

– Иди сюда. Хочешь попробовать? – Андрей протягивает мне спиннинг. – Только держи крепко двумя руками. Давай, забрасывай!

Я делаю движение руками, и катушка со стрекотом начинает быстро крутиться. Спиннинг закидывается куда-то наискосок. Вроде, ничего не задела. Я начинаю вертеть катушку. Спиннинг тяжелеет каждую секунду. И когда я вытаскиваю его из воды, он прогибается дугой и обнажает одну за другой три рыбы, висящие на его крючках.

– Здорово! – говорю я.

Андрей снимает рыбу с крючков и складывает в мешок.

– Очень неплохо для первого раза, – подбадривает меня Стюарт.

В этот день общими усилиями мы наловили почти два мешка рыбы. Не знаю, как Стюарту и Сюзан, но нам эта рыбалка запомнилась на всю жизнь.

Домашний конкурс

Люди в моей жизни приходят и уходят, как, впрочем, у каждого.

Все разные и все одинаковые. Все со своей историей. Часто она повторяется. Но иногда она совершенно особая. И тогда почему-то хочется об этом написать.

Но как? Ведь я ничего не пишу. А если напишу, то мне кажется, что, прежде всего, меня не поймут дома. И хотя я еще ничего не написала, мне уже нужен слушатель. Мое противное эго уже требует его.

Но кроме моего мужа, слушателей у меня нет. Что же делать? И я объявляю домашний конкурс на лучший рассказ.

Андрей пару секунд смотрит на меня с удивлением. И тут же:

– А что, давай. Это даже интересно. Ты, я и Лёша – все пишем рассказ. Срок два дня. А потом читаем друг другу. А тема?

– Тема? Тема у каждого своя, – я быстро направляю его нужным мне курсом.

Отлично, это то, что мне надо. Но всего два дня. А вдруг я не смогу написать? Может, надо выторговать больше…

Он сказал – два дня, значит, уже знает, о чем напишет. И сразу согласился…

Вся эта чушь заполняет мою голову, как пена от шампуня. При этом я понимаю, что это – игра, но она мой стимул. Я ведь этого хотела. Я заварила эту кашу. Обратного пути уже нет.

Кстати, я еще не знаю, захочет ли Лёша. Но и Лёша соглашается.

Я беру ручку, бумагу, иду к морю, пристраиваюсь на бетонной набережной и пишу…

ЕЛИЗАВЕТА

– Так устала, ох, так устала, – говорила Елизавета, подкладывая подушки под спину, чтобы устроиться поудобнее на мягком диване. Она имела обыкновение по воскресеньям днем заходить ко мне.

Крупный нос, вздернутый кверху, большие, светло-зеленоватые, слегка прищуренные глаза, тонкие, накрашенные помадой губы, растянутые в улыбку, придавали ее лицу сходство с лисьей мордочкой, хитрой и лукавой.

– Ну, как вы?– следовал традиционный вопрос и, не дожидаясь ответа, Елизавета продолжала: – Все хорошо? Все хорошо… – как бы спрашивая и сама отвечая.

Ей было уже за семьдесят, хотя худощавость и короткая стрижка явно молодили ее, но глаза и морщинистое лицо упрямо выдавали возраст.

Елизавета достала пачку сигарет и, открывая, протянула ее моему тринадцатилетнему сыну:

– Ну, будешь?

Он как-то странно хмыкнул, не совсем понимая, то ли она шутит, то ли говорит серьезно, и вышел из комнаты.

Жмурясь и моргая, она прикурила от зажигалки, жадно втягивая дым, и пока я искала что-либо подходящее, что могло бы заменить пепельницу в доме некурящих, стряхивала пепел в свою ладошку.

– Ну, какие новости? – спросила Елизавета, отхлебнув глоток кофе и ставя чашку с блюдцем обратно на стол.

– Да вроде никаких. Уж какие тут новости, в этой глуши, – вздохнула я.

Разговор часто заходил о месте, в котором мы жили. Это был маленький городок на юго-востоке Англии, скучный, как все провинциальные городишки. «Как же я этого сразу не разглядела?» – думала я, живя здесь все эти годы. – «Все дело случая»… А случай был самый прозаический.

Однажды, оказавшись здесь в яркий солнечный день, увидев синий с бирюзой пролив Па-де-Кале, переполненный людьми огромный пляж, вальсирующих на набережной пенсионеров, у меня вдруг резко притупилось восприятие действительности. Возникло чувство умиления и нереальности этого мира после тревожной, наэлектризованной политическими волнениями России, как когда-то у профессора Плейшнера, оказавшегося в мирной Швейцарии в разгар второй мировой войны. Зависть к благополучному спокойствию и реальные возможности привели меня к желанию осесть в этом месте.

Через некоторое время выяснилось, что яркое солнце и синее море бывают примерно три недели в году. Вальсирующие пенсионеры, одинаковые, как близнецы, преимущественно живут в убогих терасхаусах на весьма скромную пенсию. А их количество, помноженное на число ненастных дней в году, плюс отсутствие работы, приводят в результате к повальной меланхолии, хандре и черной депрессии практически у всех жителей этой местности.

Елизавета докурила сигарету и сразу же взялась за другую. Она довольно много курила для своего возраста и если слышала о ком-то, что тот много курит, удовлетворенно говорила: «Курит? Это хорошо…»

Мы продолжали говорить ни о чем. Елизавета прекрасно говорила по-русски, но с мягким акцентом. Скорее, это была иностранная интонация человека, долго прожившего заграницей. Она сумела сохранить родной язык, хотя не говорила на нем на протяжении многих лет, и была рада знакомству с русскими и возможности, как она говорила, «поболтать» на родном языке. Иногда она забывала некоторые слова и даже фразы, заменяя их английскими, хотя, возможно, просто не знала, как это сказать по-русски.

Она родилась в Египте в 1924 году в семье русских беженцев. Ее родители познакомились уже в этой стране, но, может быть, даже находились на одном пароходе, спешно отплывающем от берегов Одессы в 1919 году. Дед по линии отца был управляющим шахт в Макеевке и принадлежал к дворянскому роду. Елизавета очень гордилась своим происхождением и, когда я называла ее дворянкой, удовлетворенно кивала головой.

Стройная, юная, очаровательная в свои восемнадцать лет, она замерла от волнения, когда ее пригласил на танец элегантный офицер Британского военно-морского флота, и закружилась с ним в роковом вальсе, связавшем их более чем на двадцать лет. Так она оказалась в Англии и поселилась в Лондоне.

Однако брак был неудачным. Англичанин вскоре стал выпивать, потом и вовсе запил, а когда он внезапно умер, он скорее освободил Елизавету от тяжкого брака, чем оставил одинокую безутешную вдову. Вот тогда она и решила оставить Лондон и переехать в наш маленький городок. Два ее сына Джон и Майкл к тому времени уже выросли, и она, воспользовавшись появившейся свободой и знанием русского языка, устроилась гидом в туристическое агентство и стала возить любопытных англичан в Советский Союз.

Это был, возможно, самый лучший период в ее жизни. Ей нравилась эта страна. Она чувствовала, что это, пожалуй, ее родина. Все ей было здесь интересно, ново, необычно, как ребенку, впервые познающему мир.

Где только в СССР она не побывала! Почти во всех больших городах, на Дальнем Востоке, на Кавказе, в Крыму, в Прибалтике.

Особенно вспоминала она поездки в Среднюю Азию: жаркое солнце, местное гостеприимство, древние традиции и экзотика. Одним словом – Восток.

Она любила рассказывать о своих путешествиях в Советский Союз. Один раз у нее даже завязался роман на пароходе, во время круиза из Сочи в Одессу, с молодым черноморцем, – она, все-таки, была неравнодушна к морякам. И так как он проводил больше времени с Елизаветой у нее в каюте, чем на вахте, боцман спустился к ней и, застав их в постели, не догадываясь, что англичанка прекрасно говорит по-русски, строго отчитал его и с простой советской откровенностью заметил: «Ну, на кой черт тебе эта старуха?»

«Что? Это я старуха?!» – не стерпела Елизавета.

Боцман на несколько секунд потерял дар речи, а потом оторопело спросил: «Ты что, ее русскому языку уже научил?»

– Подумать только, такое про меня сказал! – возмущалась Елизавета. – Мне тогда было всего сорок с небольшим! Нет, я этого так, конечно, не оставила. Пошла к капитану и потребовала извинений, пригрозила контракт расторгнуть. И что вы думаете? Сам капитан извинялся…

Иногда она чувствовала повышенный интерес к своей особе со стороны, как она говорила, «кей джи би». Как-то раз с ней даже побеседовал человек из этой организации и, может быть потому, что эта встреча закончилась шампанским в ресторане, слово «кей джи би» она скорее произносила с оттенком таинственности и любопытства, чем с подлинной опаской и боязнью.

– Как ваш Джон? – поинтересовалась я.

– Который? – спросила Елизавета, лукаво улыбнувшись.

Дело в том, что у нее был бой-френд, которого, как и сына, звали Джон. Он был младше ее лет на двадцать пять, но это не мешало их «дружбе» и перешло со временем скорее в родственные отношения тетушки и племянника. Джон никогда не был женат, то ли по застенчивости, то ли еще по какой-то одному богу известной причине, и прилепился к Елизавете почти на двадцать лет. А она умело пользовалась его привязанностью, раскошеливая его время от времени на различные поездки и холидей.

– Ваш сын, – уточнила я.

– А, он больной, – махнула рукой Елизавета, – совсем больной. Старый такой стал, с бородой. Сидит в wheelchair[16], а она его возит.

При упоминании о своей невестке Елизавета недовольно скривила рот. Она не любила невестку за то, что та была недостаточно образована. Не умела одеваться и вести хозяйство так, как это понимала Елизавета. Но смирилась с ней, как с судьбой. И будучи по воспитанию и манерам уже англичанкой, никогда не вмешивалась в их жизнь, даже когда дело касалось болезни ее сына, тем более что невестка ухаживала за ним, а это было нелегко: Джон страдал артритом и уже несколько лет был прикован к инвалидной коляске.

– А как Майкл? – продолжала спрашивать я.

– Майкл? Он ничего себе, такой сексапил… Вы же знаете, он женат на китаянке, но это ничего. Только дети на нее похожи, китайцы, – она засмеялась и, втягивая резко носом воздух, забавно хрюкнула. Она часто так хрюкала, и так натурально это у нее получалось, что эта странная привычка уже не вызывала удивления, а как-то органически сочеталась со всем ее обликом.

Она приходила так по воскресеньям, без звонка, ждали ее или не ждали. Всегда спрашивала: «Ну, как вы? Все хорошо?», – и, не дожидаясь ответа, сама отвечала: «Все хорошо…» Усаживалась на диван, обкладывалась подушками, закуривала и вздыхала: «Так устала, так устала. Совсем старушка стала…»

Сколько времени так продолжалось: год, два, три? Иногда она исчезала на несколько недель, потом появлялась снова. Ругала английскую погоду, наш городок, местных жителей: «Вы подумайте, одни только старики и старухи. Ужас, какая скучища!»

Она хотела уехать отсюда, поставила свой дом на продажу и, так как дело это было долгое, терпеливо поджидала своего покупателя. А покупателей было мало. Почти никого не интересовал дом, владение которым ограничивалось во времени. Оставалось всего шестьдесят лет. Срок, казалось бы, немаленький, но все понимают, что время идет быстро. А продлить его стоило денег, и немалых, которые, возможно, у Елизаветы и были, но она не собиралась тратить их на это, хорошо понимая, что не вернет эту сумму с продажи недвижимости.

Дело затягивалось, один раз сорвалось уже при обмене контрактов, но все равно покупатель нашелся. Это была уже немолодая женщина, которая хотела купить дом в хорошем месте и поселиться среди местной буржуазии.

А место у Елизаветы действительно было очень неплохое. Она жила на территории старой усадьбы, большой дом которой был перестроен и поделен на несколько роскошных квартир. Когда-то на территории усадьбы, как и было положено, стояли конюшни, которые со временем перестроили в терасхаусы. Вот такой дом и был у Елизаветы.

Все было бы хорошо, если бы покупательница могла сразу выложить деньги. Так ведь нет. Ей вначале надо было продать свою недвижимость, а ее покупателям – свою. Вот в этом и была загвоздка. Это был пазл, который не складывался, если нет одной части.

Но Елизавета умела ждать. Она умело подогревала интерес этой дамы к своему дому. Познакомилась с ней поближе, время от времени приглашала ее к себе на чашку чая и рассказывала ей занимательные истории, а проще говоря, сплетни о своих буржуазных соседях, не забывая напомнить и о своем дворянском происхождении. А та тлела многолетним неугасающим желанием войти в круг состоятельных чопорных англичан, наивно думая, что близкое соседство с ними сделает их равными.

Как-то Елизавета не заходила несколько недель. Я даже забеспокоилась – может, заболела? И вдруг, в воскресенье, стук в дверь – пришла и прямо с порога:

– Так устала, ах, так устала! – Плюхнулась на диван, хрюкнула, закурила. – Все, подписала!

– Что подписала? – не поняла я.

– Контракт. Продала дом, продала!

Честно говоря, я с самого начала не очень-то верила в эту продажу и уже давно забыла про ее покупательницу. А вот те на – продала!

– Ну, а теперь как, куда?

– Как куда? Во Францию, в Ниццу, – и, счастливая, затянулась сигаретой, поудобнее подкладывая подушку под спину. – Я уже и вещи упаковала.

Вскоре она уехала, и больше я никогда не видела эту озорную русскую старушку, родившуюся в стране пирамид, прожившую жизнь в Англии и уехавшую доживать свой век во Францию.

Я часто вспоминаю ее. Как она? Все хорошо? Все хорошо…

Домашний литературный конкурс я выигрываю.

Арт-проекты

Творческий человек, как правило, богат на идеи. Андрей называет их проектами. Я прожектами. Он – романтик-идеалист, я – прагматик-реалист. В этом состоит наша разница. Он богат на идеи, которые должен кто-то воплощать в жизнь. Я бодаюсь и показываю коготки, потому что все мне кажется невыполнимым и нереальным.

Он сидит в своей студии, курит, пьет кофе, переставляет холсты и придумывает проекты.

Проект номер пятнадцать – историческая картина «Высадка викингов в Англии». Проект номер двадцать шесть – портрет принцессы Дианы. Проект номер сто десять – выставка в посольстве. Проект номер сто тридцать три… Они сыплются из его головы, как рождественские подарки из мешка Санта Клауса.

Вот еще один – написать серию работ, посвященных английским замкам.

Конечно, замки Великобритании – это интересно. Но – это дорогостоящий и длительный проект, потому что, чтобы писать замки, надо ездить по всей стране. На серию из десяти работ понадобится как минимум один год.

Вслух прихожу к выводу, что нужен спонсор.

– Как ты правильно мыслишь. Вот и займись этим.

– Так, где же я тебе его найду?

– Есть у меня одна идея, – Андрей выдерживает положенную паузу и говорит:

– Надо написать письмо принцу Чарльзу.

У моего супер-эго отвисает нижняя челюсть. А он, тем временем, продолжает:

– Он любитель искусства…

Опять пауза. Мой муж затягивается сигаретой, а я в этот момент язвительно вставляю:

– Ты что думаешь, что принц Чарльз даст тебе деньги на проект, и может, еще руку пожмет со словами: «Вот, берите, товарищ художник, и творите».

– Ну, какая ты примитивная! Я бы даже сказал, пошлая, – в его голосе почти неподдельная тоска и отвращение.

Мое эго покраснело.

– Учишь тебя, учишь, а ты все на месте стоишь, – он снова глубоко затягивается – Напишем, что есть такая идея. Спросим его совет, интересен ли такой проект.

– И ты думаешь, что это удобно?

– А что в этом такого? Почему бы и нет. Пошлем фотографии замков в Дувре и Лидсе, которые я уже написал. Может быть, он подскажет, какие еще замки лучше написать. Может быть, он нам и спонсора подскажет. А может быть, ему что понравится – и он еще и купит.

– Размечтался, – пытаюсь столкнуть его с небес, но это, кажется, невозможно.

В целом, предложение мне кажется осуществимым, но куда писать. Как-никак, надо знать адрес. Ведь принц Чарльз не живет в Букингемском дворце.

Оказывается, адрес принца Чарльза – не проблема. Наша хорошая знакомая Камила тут же отзывается на мой вопрос. И добавляет существенную деталь: письма коронованным особам надо писать от руки, ни в коем случае не печатать.

Мы набрасываем черновик письма. Я заготавливаю конверт, марку первого класса и аккуратно переписываю письмо на чистовик, стараясь не делать помарок. Затем кладу письмо в конверт, добавляю фотографии двух уже готовых работ, заклеиваю его – о господи, уже без пяти шесть, а почту забирают ровно в шесть, выскакиваю из квартиры и быстро бегу к ближайшему почтовому ящику через дорогу. Бросаю конверт в красный чугунный ящик и с чувством сделанного дела направляюсь к дому. Замечаю, как подъезжает почтовая машина и почтальон забирает всю корреспонденцию.

Я вхожу в дом – и тут вижу на столе почтовую марку, которую я в спешке забыла наклеить на конверт. Черт! Андрею лучше об этом не говорить.

На следующий день я с утра отправляюсь на почту, чтобы выяснить, что будет с письмом, если на него забыли наклеить марку. Служащий почты объясняет, что письмо без марки дойдет. Только за его доставку заплатит адресат.

Ну и ну! Получается, что принц Чарльз должен заплатить за наше письмо. Как-то уж совсем нехорошо получается. Лучше бы оно не дошло.

Но служащий добавляет, что если получатель не заплатит, то тогда оно вернется, и отправитель заплатит за две доставки.

Я жду наше письмо обратно, но проходит больше месяца, и оно не возвращается. Я уже забываю об этом эпизоде, как утром почтальон кидает нам в дверь письмо из резиденции принца Чарльза.

Честно говоря, я волнуюсь. Андрей тоже возбужден. Что бы ни было там, в письме, это все-таки письмо от его высочества принца Чарльза, наследника английского престола. Я раскрываю конверт и быстро пробегаю глазами его содержание.

Письмо начинается с благодарности за обращение к его высочеству и извинений за задержку с ответом – принц Чарльз был в отъезде. Принц Уэльский считает проект интересным, хвалит картины уже написанных двух замков, советует обратить внимание на некоторые интересные на его взгляд детали и желает успехов в творческих начинаниях.

Ничего не скажешь – истинная королевская вежливость. И даже за марку заплатил, не поскупился. А мог бы отправить назад.

Но даже простое одобрение от принца Чарльза стоит многого.

Андрей доволен. Он распускает хвост павлином и с гордостью всем рассказывает, что принц Чарльз поддержал его проект.

Но этот проект так и остается проектом. Спонсора на него мы не находим.

Само собой разумеется, что жизнь без проектов невозможна. Они, как дети, продолжают появляться на свет, хочешь ты того или нет. Однако, большинство из них умирает, не получив никакого развития.

Не подумайте, что это я их всех режу на корню. Боже упаси. Просто процент выживаемости идей низкий. Такова правда о проектах.

Но все же, появляется один проект, который мы очень хотим осуществить. И благодаря этому проекту знакомимся с Виком и Патришей.

Вику почти шестьдесят. Патрише чуть больше. Они муж и жена. Они гораздо старше нас, но разницы в возрасте я не чувствую.

Мы заняты общим делом. Скорее, в это дело вовлечен Вик. Он на пенсии и всерьез занялся рисованием. Поэтому арт-проект – это то, что ему интересно. А Патриша – медсестра. Они коммуникабельны, и никакой английской чопорности.

Идея проекта заключается в следующем: открыть в нашей местности арт-центр. Сама идея не нова. В этой стране к любым видам искусств относятся положительно. Еще один арт-центр, в принципе, не помешает. Почему бы и нет.

Но местность у нас не совсем неподходящая. Она несколько рабоче-крестьянская. С другой стороны, может быть, это и плюс. Местный муниципалитет может эту идею поддержать. И мы со всем рвением и энтузиазмом начинаем работать над проектом.

По вечерам мы встречаемся с Виком у нас дома и обсуждаем разные детали, продумываем до мелочей работу арт-центра, чтобы он был не только на самоокупаемости, но приносил прибыль.

Вик и здание для этого дела нашел – пришедший в упадок старый викторианский дом в Маргейте, в Норсдаун парке. Вот заодно и дом отремонтируют. А то стоит без дела.

Вик инициативный, деловой. Он знает, к кому обратится, кому написать. Знает, кто принимает и исполняет решения. Он обладает информацией, которую нам, иностранцам, не достать.

Мы часто видимся. Вик с Патришей приглашают нас к себе домой на обед. У них традиционный английский дом в Маргейте.

Они встречают нас вместе с третьим членом своей семьи – роскошным спаниелем.

На столе приготовлены тарелки, приборы и бокалы. Посреди стола корзинка с хлебом и паштет в пиалке. В традиционном английском доме – традиционный английский обед. Еще будет основное блюдо и овощной салат.

Вик разливает сухое красное вино. Мы берем по кусочку хлеба и намазываем на него паштет. Снова выпиваем.

Вик наливает в третий раз. Мы съели весь хлеб с паштетом. И у всех разыгрался аппетит. Где же, наконец, заявленные бараньи ребрышки и салат?

Наконец, Патриша несет баранину и раскладывает всем по ребрышку на тарелки. Андрей берет вилку с ножом, немного задерживается, пытаясь закончить фразу, а ребрышко тем временем исчезает прямо у всех на глазах. Проворный спаниель быстро крадет мясо из его тарелки.

Патриша и Вик смеются и ругают собаку.

Вторая на очереди я. С моей бараниной происходит то же самое. Да что же это такое?

Хозяева опять смеются. Но их смех уже не такой веселый.

Патриша идет на кухню, чтобы принести остатки баранины. В этот момент собака хватает мясо и с ее тарелки…

Мы прощаемся. Обед все равно удался. Ведь дело не в еде, а в общении, которого нам так не хватает.

Чай, кофе, вино, дружеские беседы. Вик говорит, что надо бы еще водки вместе выпить. Да, не мешало бы. И мы приглашаем новых друзей к себе домой на день рождения Андрея.

Я готовлю русский стол. Фаршированные яйца, соленые огурчики, салат оливье, который в Англии называется «русский салат». На горячее бефстроганов. И, конечно же, водка. Но она больше для мужчин, а для нас, женщин, сухое красное вино.

Наши гости не заставляют себя долго ждать.

– О, у вас паркей фло! – говорит Патриша с порога.

Заметила!

Мы все в отличном настроении. Садимся за стол. Андрей открывает бутылку французского вина и предлагает Патрише.

– Нет, Андрей, я сегодня буду водку.

О’кей, чтобы поддержать Патришу, я тоже буду водку.

Мы поздравляем Андрея, выпиваем и приступаем к еде. Вик с Патришей в восторге от русской кухни. Я все время перевожу. Но мне надо не забывать закусывать. И все пьют только водку.

Мы сидим уже три часа. Я замечаю, что Андрей и Вик порядком захмелели, а Патриша на удивленье держится молодцом. Вдруг она, ни слова не говоря, поднимается и направляется к входной двери. Возможно, ей надо подышать свежим воздухом. Она выходит на крыльцо и прикрывает за собой дверь.

Через несколько секунд я слышу странные звуки и кашель. Открываю входную дверь… Господи! Патриша сидит на ступеньках, положив руки и голову на колени, а к ее ногам медленно стекает густая жижа. Да, ну и паршиво же ей сейчас!

Я зову Вика. Вик садится с ней рядом на крыльцо, а я думаю, как все это убрать. День рождения закончен.

Через пять минут приезжает такси. Вик прощается и увозит Патришу домой.

На следующий день мы озадачены. Как-то все нехорошо получилось. Мне неловко, потому что неловко будет Патрише. Может быть, ей совсем плохо. Надо бы им позвонить. А может, не надо…

Я ставлю себя на ее место и готова сквозь землю провалиться. Не думаю, что она захочет увидеться с нами.

Вдруг звонок – Патриша. Говорит, что сейчас заедет за курткой, которую вчера забыла. И вот она уже поднимается по ступенькам, на которых вчера разыгрались драматические события, стучит в дверь и заходит в квартиру.

Я встречаю ее, а она такая же, как обычно. И как ни в чем не бывало:

– Отличный день рождения. Все великолепно. Кстати, Вик сказал, что завтра в пять заедет. Там по арт-центру надо еще коечто сделать…

К сожалению, и этот арт-проект оказался очередным прожектом, неосуществимой мечтой. Но то время я вспоминаю с улыбкой. Ведь в нем были Патриша и Вик.

Однако удивительным и болезненным было их внезапное исчезновение после того, как местный муниципалитет зарубил наш план.

Вик нам больше никогда не позвонил, и Патриша тоже.

Я не теряюсь в догадках. Просто переворачиваю страницу.

Позже я слышала, что они уехали во Францию.

Вот странно, англичане не любят французов, а едут жить во Францию. Чем это объяснить?

День Советской армии

И снова зима. Короткие серые дни и мрачные вечера. Но недостатки английской погоды скрашивают рождественские украшения. Через две недели Рождество, потом Новый год. Витрины сверкают огнями, везде маленькие елочки с блестящими красными шарами и бантами, забавные Санта-Клаусы и новогодние гирлянды.

Я иду по улице, а ноги у меня тяжелые, словно закованные в чугунные ботинки. И какое-то странное ощущение непричастности, потусторонности всего, что вокруг меня. Я вроде тут и не тут. Как будто лишняя в этом мире. И внутри все сжимается до боли и кажется, что трудно дышать. Что же это со мной? И когда слезы без причины сами льются из глаз, я понимаю, что у меня депрессия. Как же мне с этим справиться?

В квартире холодно, потому что батареи включаются два раза в сутки: с семи до десяти и вечером с пяти до двенадцати. Конечно, мы можем их вообще не выключать, но счета будут огромные. Поэтому мы пользуемся таймером, чтобы экономить. Здесь так принято, здесь все так живут. И я уже несколько лет зимой страдаю от холода.

Пока Лёша занимается, мы с Андреем решаем пройтись.

Ноги сами идут на берег. Море неприветливое, грязное, с мелкой нервной волной. Уже темнеет, дует сырой ветер, и все те же вечные отливы и приливы.

Мы стоим на тугом мокром песке и смотрим вдаль через пролив Па-де-Кале, через Францию, через Европу, на восток. Где-то там, далеко осталась часть души, и ничего с этим не поделаешь.

Мне просто хочется завыть. Я вижу, что Андрею тоже хреново. И тогда я понимаю, что надо что-то спеть. Что-то свое, родное.

Я пытаюсь вспомнить хоть какую-то нашу песню и не могу. Да что же это со мной?

– Андрей, ты помнишь какую-нибудь нашу песню?

Мой вопрос застигает его врасплох. Он растерянно улыбается, напрягает память, но и у него ничего не получается. Наконец он начинает что-то напевать, но без слов. Я узнаю мелодию и подхватываю:

«Вы слыхали, как поют дрозды,

Нет, не те дрозды, не полевые,

А дрозды, волшебники-дрозды,

Певчие избранники России».

Но почему «Дрозды»? Почему мы вспомнили именно эту песню? Ответа нет. А нужен ли он?

Хороша картина: мы стоим на берегу Па-де-Кале, вокруг ни души – и поем песню о волшебниках-дроздах! Да, совсем мы тут в Бродстеирсе одичали.

Мне грустно и не хочется идти домой. Я предлагаю еще погулять, и Андрей тут же соглашается. Мы решаем пойти в сторону Рамсгейта и направляемся вверх вдоль Рамсгейт Роуд.

Этот путь я знаю уже наизусть, хоть иди с закрытыми глазами. Метров через триста сворачиваем на Розмари Роуд. Потом сокращаем по тропинке между домами и выходим на Хересон Роуд. Теперь еще немного вперед…

Стоп. Здесь же рядом на Сент-Девидс Роуд живут Терри с Ларой. Это одни из наших немногочисленных хороших знакомых. Мне трудно сказать «друзей», потому что друзей у нас здесь нет. Хотя по-английски, я бы, конечно, как и англичане, употребила слово friends – друзья. Мы знаем их давно, но видимся нечасто.

Лара – русская, работает переводчиком. Она сейчас, скорее всего, в Лондоне. А Терри, возможно, в Рамсгейте. Как всегда, подальше от лондонской суеты.

А что если мы к нему зайдем? Это, разумеется, не поанглийски. Но Терри наш человек, разве что по-русски не говорит. Но хорошо понимает.

На углу в лавке Андрей покупает бутылку водки – ну не с пустыми же руками идти в гости, и мы сворачиваем на улицу к дому Терри.

Сент-Девидс Роуд – маленькая тупиковая улочка длиной чуть больше ста метров. По обе стороны дороги справа и слева близнецы-терассхаусы. Они прижались друг к дружке, будто замерзли, и хотят согреться. Эти домики образуют единое строение и отличаются друг от друга только цветом и оградой.

Дом Терри в середине. В окнах темно.

Андрей стучит.

Мы тихо стоим под дверью, ловя каждый звук внутри дома, и ждем. Нет, уходить определенно не хочется. Терри, будь дома, открой!

Наконец внизу зажигается свет, и дверь открывается.

Терри удивлен, но приятно. Ему за пятьдесят. У него всклокоченные седоватые волосы и помятый вид. Видно, что он не брился уже несколько дней. Поверх старого спортивного костюма накинуто ставшее домашним пальто. Терри улыбается, и в его небольших серых глазах вспыхивают маленькие искорки. Он приглашает нас на кухню, извиняется за холостяцкий беспорядок и усаживает за стол.

Даже с улицы я чувствую, что в доме очень холодно. Терри читает мои мысли.

– Не раздевайтесь, не надо. Холодно. Сейчас я затоплю камин.

Терри выходит во внутренний дворик и возвращается оттуда с охапкой палок и старых досок. Кладет все у камина и начинает разводить огонь.

– Это я на отливе собрал. Зачем покупать дрова, когда на берегу все это валяется. Надо только пойти и взять, – улыбается он.

– А Лара в Лондоне? – спрашиваю я.

– Нет, Лара в Швейцария, на конгресс, – отвечает Терри порусски.

– Лара в Швейцарии, на конгрессе, – я продолжаю машинально переводить для Андрея.

– Да понял я, понял. Что ты из меня дурака делаешь! Уж порусски-то я понимаю.

Андрей раздражается. Мое супер-эго умоляет: молчи. Он ставит на стол бутылку водки.

Терри вопросительно переводит взгляд с меня на Андрея и обратно.

– Это что, праздник сегодня какой-то русский? Вы пришли со мной отметить?

Ну, не скажешь же, в самом деле, что праздника нет. Если англичанин не может пить без праздника, то праздник будет. И Андрей быстро придумывает, что мы будем отмечать:

– Сегодня день Советской армии.

– Да вы что?! – удивляется Терри. – А я не знал. За этот праздник надо выпить. Сейчас я достану рюмки.

Он с энтузиазмом роется в буфете, ставит на стол рюмки и достает банку маринованных огурцов из пустого холодильника.

– В приличном английском доме всегда должны быть маринованные огурцы, – смеется он.

Огонь понемногу разгорается, и становиться чуть теплее. Андрей разливает водку. Мы поднимаем рюмки:

– За Советскую армию! Ура!

Тепло идет вниз и постепенно разливается по всему телу, приятно расслабляя. Я согреваюсь, и жизнь уже не кажется такой печальной.

Терри по профессии журналист. В семидесятых годах, увлеченный идеями социализма, он вступает в компартию и идет работать в газету английских коммунистов Morning Star[17]. Через некоторое время Morning Star посылает его в Москву собственным корреспондентом. Это было очень круто.

Советская Москва для молодого англичанина-коммуниста полна увлечений и приключений. На одной из вечеринок Терри знакомится с юной переводчицей. Она студентка московского института иностранных языков. Ее зовут Лара. Она из Уфы. Она стройная, высокая и самая красивая. С длинными ногами и большой грудью. И еще очень независимая. И такой останется на всю жизнь. Терри покорен. Он влюбляется и готов жениться.

Сколько же проблем принесет ему этот брак с русской! Наивный Терри! Ведь все, кто встречался с иностранцами, были под прицелом КГБ. А переводчики еще и отчеты писали. И Лара не была исключением.

Позже Терри напишет книгу «Неудобный брак», где опишет события того периода своей жизни. Он увлечен Россией, и эта тема станет главной в его творчестве. Затем он пишет русскую трилогию «Тройка»: «Застой», «Возрождение» и «Неопределенность». Через некоторое время после нашего знакомства Терри дарит мне свою первую книгу «Неудобный брак». В следующую нашу встречу я говорю ему, что прочла ее. Естественно, ожидаю вопроса: ну как? А Терри с мечтательной улыбкой обреченно бросает:

– Теперь ты знаешь обо мне все.

Когда контракт кончается, Терри с Ларой уезжают в Англию и поселяются в провинциальном городке Рамсгейт в маленьком домике на Сент-Девидс Роуд. Здесь рождается их сын Даниэль. Здесь все по-другому. И Лара еще долго привыкает к новой стране.

Спустя двадцать лет внешне Лара мало изменилась. Она напоминает мне скаковую лошадку – постоянно в форме и готова к скачкам. Она востребованный синхронный переводчик. На голове у нее всегда кепка. И каждый раз другая. Единственный случай, когда я помню Лару без кепки, это на встрече Нового года у нее дома.

Лара приветствовала нас в дверях в дубленке и, разумеется, в кепке. На этот раз кепка была кожаная.

Первая моя мысль была, что Лара только что зашла в дом, но она в таком виде направилась на кухню. В их жилище было холодно, и она готовила, стоя в полушубке возле плиты. Когда же подошло время садиться за стол, Лара сняла кепку, и длинные черные волосы в мгновенье рассыпались по плечам. Вторым быстрым движением она распахнула дубленку и сбросила ее на диван. Все увидели совсем короткое черное платье, расклешенное от талии.

– Ну, ты можешь удивить! – не мог скрыть своего изумления Андрей.

Именно такую реакцию Лара и ожидала. И, довольная произведенным впечатлением, подняла вверх бокал и лукаво произнесла:

– С Новым годом!

Лара много ездит по работе. Живет преимущественно в Лондоне, где у нее маленькая квартирка в Кройдоне. А Терри – в Рамсгейте. Здесь спокойнее. Теперь он внештатный корреспондент Daily Mirror[18] и пишет о спорте.

После третьей рюмки я спрашиваю:

– Терри, а ты до сих пор коммунист?

Терри смотрит на меня с застывшей улыбкой. Поджимает поанглийски губы и машет рукой.

– Нет, уже нет. Хватит.

– А чего? Вот я бы… – Андрей затягивается сигаретой, делает небольшую паузу и добавляет: – теперь как раз стал коммунистом.

Терри молчит. А Андрея уже несет алкогольный кураж.

– Насмотрелся я тут у вас на капитализм. Коммунизм лучше. Вот, смотри…

Телефонный звонок не дает Андрею закончить.

– Извини, Андрей, я должен ответить.

Терри снимает трубку.

– Да, привет. Я нормально. А ты как? – Терри прикрывает рукой трубку. – Это Лара из Швейцарии, – и снова в телефон: – Да, все хорошо… Вот сидим с Андреем и Леной… День Советской армии отмечаем… Как, не сегодня? Через два месяца?.. Двадцать третьего февраля? Да? Ну, ошиблись. Они здесь уже давно, все праздники забыли…

Терри хитро улыбается. Кладет трубку.

– Наливай, Андрей. Какая разница? – и добавляет по-русски знаменитую фразу: – Хорошо сидим…

Любопытно, о чем Терри пишет сейчас…

О цветах, живописи и отказах

Зимы в нашем понимании в этой стране практически нет. А значит, нет снега. Нет по утрам знакомых с детства звуков хлопающей об асфальт лопаты дворника, расчищающего дорожки. Я забываю хрустящее поскрипывание снега под ногами, морозную свежесть темного утра и тяжесть зимней одежды.

В этой стране есть своя прелесть. Зимой удивляет кажущееся нескончаемым цветение декоративных деревьев, усеянных, как персидский ковер, мелкими розовыми цветами. Много вечнозеленых растений, непонятно когда обновляющих темную жесткую листву. И прекрасные подстриженные газоны. Густые и мягкие.

С конца января в Бродстеирсе начинает дуть свежий ветер. Сквозь яркую изумрудную траву пробиваются сизоватые пучки стеблей нарциссов. Еще через пару недель они украшают трепетными желтыми колокольчиками с бледной оборкой лужайки парков и садов и почти на полтора месяца словно застывают в своем цветении.

Весна долгая и холодная. У нее нет опьяняющего свежего дыхания, нет ручейков из талой воды, нет звенящего прозрачного воздуха и мелодичного посвиста синиц.

В начале марта распускаются тюльпаны. Их упругие красные бутоны на стройных прямых ножках выглядят очаровывающе. В апреле начинают цвести декоративные садовые деревья пышными бело-розовыми тяжелыми соцветиями, называемыми поанглийски красивым словом «блоссом». Крупные цветы магнолии неторопливо открывают белые с лиловым лепестки элегантных бутонов, которые вертикальными свечками венчают причудливый узор веток. Цветут разнообразные кустарники белым, желтым, голубым колером. Почти три недели тяжелые благоухающие грозди сирени украшают парки, а потом non-stop[19] все лето и осень распускается, цветет и увядает многочисленное разнообразие видов и сортов растений, любовно культивируемое в этой стране.

Ну, как тут не писать натюрморты? Цветы так и просятся на холст.

Но в Бродстеирсе всего два цветочных магазина, и их ассортимент не богат. Лилии на похороны и стандартные букеты на свадьбы. Сирень не продается, тюльпаны мелкие, а купить «блоссом» просто невозможно. Что же делать, где взять цветы? Решение приходит само: надо нарвать цветы в общественном парке. Искусство, как и красота, требует жертв.

Днем мы идем в бродстеирский парк и смотрим, какие цветы там цветут. Далеко не все, что Андрей хотел бы написать, есть в парке. Здесь только голубая и фиолетовая сирень, а ему нужна белая. Тогда мы отправляемся на прогулку по Бродстеирсу искать белую сирень. Возможно, она растет у кого-то в саду. Конечно, мы не собираемся перепрыгивать через заборы и срезать чужие цветы. Это было бы уже слишком. Но кусты сирени часто растут близко к изгороди – и это то, что нам надо. Теперь необходимо только дождаться вечера…

Поздно вечером мы запасаемся черным кульком для мусора, ножом и ножницами – и отправляемся на охоту за цветами. Небольшая прогулка – и наш мешок полон ароматных упругих веток махровой сирени разных оттенков. Так на натюрмортах Андрея появляются бродстеирские цветы. Да простят нас наши милые соседи!

Сирень, пионы, тюльпаны – желтые, красные, белые – азалия, жасмин, георгины, магнолия… Каких только цветов нет в этой стране! Можно писать и писать.

И Андрей пишет их иногда даже с каким-то фанатизмом.

Но чего-то не хватает. Чего? Какой-то маленькой детали, чтобы подчеркнуть хрупкую красоту цветов. И тогда он наливает в простой круглый стеклянный стакан обыкновенной воды и ставит его рядом с цветами в вазе.

Вот, это то, что нужно!

Он пишет прозрачный стакан с прозрачной водой, и отныне он на многих его натюрмортах как символ чистоты и свежести. И глядя на этот стакан, все, даже художники, спрашивают: «А какими красками вы его пишете?..»

С искусством в Англии сегодня не все так просто. Контемпорари прочно утвердилось в головах. У этого направления большие полотна и красивые лозунги. Оно эпатажно, скандально и оглушительно голосисто. Оно шествует по миру, важно выпятив грудь и задрав хвост. Оно заразно как чума. У него масса поклонников и почитателей. Это искусство собирает в своих рядах толпы бездарностей и горлохватов, прикрывающихся заумными рассуждениями. В него вложены огромные деньги. Оно клюет и топчет несчастный реализм. И основной аргумент апологетов контемпорари – история все расставит на свои места. Да, история все расставит на свои места…

А пока известный английский живописец Джон Ворд в знак протеста отказывается от звания академика Королевской академии художеств. Он член жюри выставки современного искусства. Большинством голосов жюри допускает к участию в выставке холст, на котором просто написано одно слово «жопа». Это тоже произведение искусства.

Мы следим за разразившимся скандалом. Андрей хочет написать Джону Ворду слова благодарности за его поступок.

Я нахожу адрес Ворда в желтой книге, и мы отправляем ему письмо.

Джон Ворд живо откликается и приглашает Андрея приехать к нему в студию. Пообщаться с живым классиком не только большая честь, но и удовольствие. В этот раз вместе с Андреем в качестве переводчика едет Лёша.

Джон Ворд сетует, что в Англии потеряна школа живописи. Реализм мало кого интересует. Да и мало кто вообще способен создать хорошую реалистическую живопись.

Андрей показывает ему фотографии своих натюрмортов и несколько маленьких этюдов, которые он захватил с собой. Джон Ворд хвалит его работы, и у Андрея вырастают не только крылья, но и маленькая корона на голове…

Я снова тыкаюсь по галереям, показываю работы, посылаю письма с фотографиями картин. Да, красиво. Да, отлично. Высокопрофессионально. Но не для нас. Но почему? У нас нет на это клиентов. Как же так? Мне всегда казалось, что высокопрофессиональные работы – это единственный критерий для их успешной реализации. А тут все не так.

Вспоминаю слова Маргарет Тэтчер: «Эта картина подходит к моему дивану». Они прочно засели мне в голову. Тогда, в 1993 году, я не могла себе представить, что бывший премьер-министр Великобритании может так выразиться о картине. Ведь меня учили, что картина – это картина, и с диваном она никак не связана.

Баронесса Тэтчер произнесла их в моем присутствии, когда известный арт-дилер Рой Маилз, занимающийся русской живописью, преподносил баронессе ее портрет, написанный русским художником.

Художник в то время жил в Париже, но приехал в Лондон, чтобы вместе с арт-дилером вручить баронессе портрет. Пофранцузски он говорил плохо, а английского вообще не знал, и Рой попросил меня помочь с переводом, когда они поедут в офис Тэтчер.

Помощник Роя тогда почти с завистью сказал мне:

– Ты едешь к леди Ти!

Так англичане называли баронессу Тэтчер. Я не сразу поняла смысл его слов. А гораздо позже до меня дошло, что если бы ктото из моих знакомых англичан ехал в офис к Горбачеву, я бы тоже, наверно, позавидовала.

Помощник Роя остановил кэб возле галереи на Брутон-стрит, погрузил картину в машину, и мы втроем уселись на заднее сидение. Я оказалась посредине. Мы ехали в один из самых шикарных районов Лондона Белгравию, в рабочую резиденцию Маргарет Тэтчер.

Рой Маилз неплохо говорил по-французски, и тут он, то ли из уважения к художнику, что тот из Парижа, то ли по присущей ему рассеянности, перешел на французский.

– Так как вы там устроились в своей новой студии в Париже? – спросил он и стал ожидать от меня перевода.

Я французский знала не очень хорошо, и пока говорила «Excuse me, Roy, can you speak English, please?»[20], художник, различив только слова «студия» и «Париж», уже ответил на французском:

– Да, конечно, Париж большой и немного шумный, а студия на пятом этаже.

Рой вопросительно посмотрел на меня.

Я повернула голову к художнику.

Художник тоже вопросительно смотрел на меня и, чтобы не показывать виду, что ничего не понял, сказал на ломаном французском:

– Какой сегодня хороший погода, – и сделал рукой неопределенное движение в сторону портрета, которое должно было характеризовать погоду на улице.

Рой посмотрел на меня и слегка подтолкнул локтем, ожидая перевода.

Пока я подыскивала правильные слова на французском, Рой решил выйти из положения сам и продолжил:

– Размер, я думаю, правильный, не волнуйся.

После этой фразы художник нервно заерзал на сидении, чем вызвал недоуменный взгляд арт-дилера.

– Переведи ему, что все будет хорошо, – уже с раздражением сказал Рой, обращаясь в этот раз ко мне на английском.

Но мой перевод повис в воздухе, так как мы приехали.

Рой позвонил в переговорное устройство на двери и, порхая в ожидании ответа как июльский мотылек, предупредил нас, что если будут предлагать чай, то по этикету правильно отказаться.

Голос в переговорном устройстве строго спорил:

– Как о вас доложить?

– Мистер Маилз, Рой Маилз.

– Кто-кто? – не понял охранник.

Привыкший к своей популярности, Маилз недовольно дернулся и резко повторил:

– Мистер Рой Маилз, уважаемый.

– Одну секунду, сэр… Пожалуйста, проходите, – и дверь распахнулась.

Мы вошли в красиво обставленную гостиную. Помощница баронессы сообщила, что леди Тэтчер скоро выйдет к нам, и предложила нам чай и кофе.

– Спасибо, мы ничего не будем. Мы не можем занимать ваше драгоценное время, – незамедлительно отклонил предложение Рой.

Я украдкой посмотрела по сторонам. С двух сторон на стенах висели старинные картины. Под одной из картин стоял красивый диван с многочисленными подушками, обтянутый шелковистой тканью в желтую с серой полоску, кое-где перебиваемую небольшими цветами.

Маргарет Тэтчер вошла в гостиную буквально через минуту. Я ожидала увидеть ее в привычном синем костюме. Она же, неожиданно для меня, была в красном. Она протянула всем нам по очереди руку и слегка пожала. Затем отошла на некоторое расстояние и украдкой быстрым движением руки поправила сзади через юбку трусики. Так просто и непосредственно.

Рой быстро перешел к делу. Показал портрет, сказал несколько слов и отошел в сторону.

Леди Ти слегка наклонила голову набок и стала рассматривать картину. Хотя она и позировала художнику, но законченную работу видела впервые.

Баронесса была изображена почти во весь рост, в строгом черном костюме, на фоне окна с желто-золотистыми портьерами. Кресло и стол были написаны в таких же тонах. Слева стоял глобус, а на заднем плане в серой дымке виднелся Биг Бен и памятник Черчиллю. Портрет был написан в свойственной художнику манере и присущей ему в те годы двухцветной палитре и скорее напоминал живопись с фотографии, чем с натуры.

После некоторой паузы Тэтчер мягко сказала:

– Мне нравится эта картина. Она подходит к моему дивану. Здесь мы ее и повесим. А для этой, – леди Ти легким движением направила руку в пространство над диваном, – найдем другое место.

Спустя много лет, вспоминая тот портрет, я думаю, что, может быть, он и не очень понравился Тэтчер. Но она, не желая отказывать, быстро нашла место, где его повесить.

Рой облегченно выдохнул.

Маргарет Тэтчер поблагодарила нас. Мы обменялись любезностями, попрощались и быстро вышли. Возможно, пока она не передумала.

Рой был счастлив больше, чем художник.

– Могла и не принять, если бы ей портрет не понравился.

Мы с художником вопросительно посмотрели на него.

– Да. И это нормально. Если не нравится, просто говорят «нет» и все. А леди Ти еще и поблагодарила…

Отказы, отказы и отказы. Я уже не знаю, в какие галереи писать, кому звонить. Но мы должны выжить, мы должны пробиться. И я снова отправляю письма и жду ответа.

У меня появляется привычка караулить почтальона. Каждый день, кроме воскресенья, около девяти утра он разносит почту. В это время я выглядываю в окно на кухне. Я вижу, как он останавливает свой велосипед всегда в одних и тех же местах у калиток и поднимается по ступенькам в соседние дома, чтобы закинуть в почтовую щель письма.

На нем униформа: темно синие брюки – летом шорты, голубая рубашка и красно-оранжевая куртка с серебристыми отражательными полосами и надписью Royal Mail – королевская почта. В дождь на нем защитный непромокаемый плащ. На велосипеде такая же надпись Royal Mail и корзина из металлических прутьев для корреспонденции. Письма в ней заранее аккуратно разложены по адресам и перетянуты резинками.

Даже если я не смотрю в окно и не вижу почтальона, я догадываюсь, что он уже рядом, слыша его громкие шаги по железной лестнице, ведущей в соседние квартиры. Значит, для соседей у него есть почта. Когда я замечаю его велосипед, припаркованный напротив у калитки, я перехожу в гостиную, сажусь в кресло и гляжу на улицу через прозрачную занавеску на окне. Если почтальон проезжает мимо, то писем для нас у него нет. А если он, стоя одной ногой на педали велосипеда, подъезжает к нашему дому и оставляет велосипед возле ограды, то нам есть письмо.

Письмо приходит от известной арт-компании. В этой компании делают принты – качественные копии с оригиналов работ, тиражируют их и продают. Я недели две назад послала им фотографии с предложением работ Андрея. И вот ответное письмо.

Я открываю конверт и читаю, что в настоящий момент они ищут совсем другие работы, но, возможно, в будущем вернутся к рассмотрению работ моего мужа.

Текст, как две капли воды похожий на все другие ответы.

Но я вижу «но» – ту маленькую щелочку, в которую я пытаюсь протиснуться: «в будущем, возможно, вернутся», однако не уточняют когда. Может быть, это вежливый отказ? Но я делаю вид, что не понимаю. Хорошо, мы подождем.

Месяца через три пишу снова и получаю осторожный ответ: «После тщательного рассмотрения мы вынесли решение попробовать два ваших парных натюрморта “Цветы от Штрауса” и “Цветы от Шопена”».

Yes!!!

Сегодня эта компания выпускает в принтах около сорока работ Андрея. Он лидер по количеству принтов. Они растиражированы по всему миру.

Мое эго ждет благодарности по сей день. Но может быть, оно о себе слишком большого мнения?

Наташа

У этой женщины чисто русское лицо. Прямой нос, правильный овал, серые с легким прищуром глаза. Когда она говорит, она немного манерно их закатывает. Длинные русые волосы гладко зачесаны назад и забраны сзади в хвост. У нее явно выраженный московский акцент, хотя она из Ульяновска. Но, может быть, там тоже так говорят? И имя самое что ни на есть отеческое – Наташа.

По разговорам она сноб. А кто не сноб? Она мне не нравится. В ней много наносного, наигранного. Почистить бы всю эту шелуху… А зачем? Может быть, она этим прикрывается как щитом. Может быть, ей так жить легче.

И, в то же самое время, в ней есть что-то домашнее, такое теплое и родное. И все это ее поверхностное начинает отходить кудато на второй план.

Мы сидим в уютном лондонском кафе на Хай-стрит Кенсингтон. Я расслабляюсь и просто слушаю ее.

– В этом кафе неплохо. У них тут чай с sea buckthorn – мне очень нравиться.

– Какой чай?

– С облепихой. Sea buckthorn – это облепиха по-английски. И разные pastries[21] у них тут вкусные. Вот мы сейчас что-нибудь такое закажем.

Она по-свойски обращается с меню, будто это ее настольная книга.

– Так, чизкейк, кароткейк – это неинтересно. О, вот: никербокер глори, банофи пай, фрут фул.

Я улавливаю только первое и последнее. Первое я хорошо знаю по работе в «Чапини». А у последнего смешное название – фруктовый дурак.

– Нет, нет. Это не дурак. Это с французского. Просто название такое, – предвосхищает мой вопрос Наташа. – Так, вот, нашла: итон мес. Вот это вкусно. Смесь клубники, безе и взбитых сливок. Итонский беспорядок. Просто тает во рту.

Она в очередной раз закатывает глаза, демонстрируя, как это, должно быть, вкусно, и обращаясь к официанту, заказывает:

– Нам, пожалуйста, чай облепиховый в чайничке и две чашки. И итон мес дважды.

Она отдает меню официанту, складывает руки в замок и рассказывает:

– Итон мес – это старинный английский десерт, известный еще с девятнадцатого века. Его подают в Итон-колледже на ежегодной игре в крикет против учеников Харроу-скул.

– Вы такие подробности знаете.

– Я читаю. Читаю по-английски. Я же знаю английский. Это моя специальность.

– Вы переводчик?

– Нет. Я учительница. Учительница английского языка.

– Так это одно и то же.

– Нет. Вовсе нет. Вы просто не знаете. Это совсем разные методики, и даже уровень знания языка. И вообще, не обращайте внимания на мои ремарки и поправки. Я профессиональная учительница. Я на подсознательном уровне всех должна учить, – она улыбается. – Итак, перейдем к делу. Смотрите, комната на две недели 250 фунтов. Завтракать и ужинать ваш сын будет дома. За еду не волнуйтесь. Я за этим прослежу. А на ланч дайте ему деньги. И, если вы не возражаете, давайте сразу перейдем на «ты».

Снять комнату для Лёшки у Наташи посоветовала мне Лара. У Лёши в школе ворк экпириенс – рабочий опыт, по-нашему – практика. Он уже четвертый год учится в средней школе Dane Court Grammar School. И теперь у него должна быть практика по той профессии, которую он выбирает себе в жизни.

Художником, как папа, он не будет. Мы не советуем, да он и сам не хочет. А вот искусствовед – это, наверное, неплохо. В школе он изучает искусство, как один из обязательных предметов. И мне удается договориться в аукционном доме Phillips, что двухнедельную практику он пройдет у них.

Лёша счастлив. В воскресенье он отправится в Лондон, в один из крупнейших аукционных домов мира, проходить свой ворк экспириенс.

Я прощаюсь с Наташей, но уже хочу увидеться с ней снова. Она совсем не такая, как те женщины, с которыми сталкивала меня здесь жизнь. Теперь мы часто разговариваем по телефону, и через три недели я еду к ней в Лондон забирать Лёшу.

– Ну, заходи, раздевайся, мой руки и сразу за стол. Будем ужинать, – говорит Наташа с порога.

Я пытаюсь протиснуться в приоткрытую дверь – мешает прибитая на стенке вешалка с одеждой, из-за которой эта дверь полностью не открывается. Наконец я попадаю в коридор, шириной с входную дверь, посредине которого стоит пылесос, загораживая проход.

– Это Ванька, бестолочь, не успел пропылесосить. Ва-ань, ну, уберешь ты пылесос или нет? Ведь пройти же нельзя!

Из комнаты появляется Наташин сын Ваня:

– Здравствуйте! Как ваши дела? Извините… сейчас я его уберу. Не обращайте внимания. Она всегда так орет. Делать ей нечего.

– Не «делать ей нечего», а давай убирай.

Позже я понимаю, что эта перебранка – как обычная разминка у спортсменов.

У Наташи маленькая трехкомнатная квартирка в районе Ист Эктон. Первый этаж. Кухня четыре метра. Как мы говорили в Союзе, совмещенный санузел. Комнаты крохотные, но раздельные. По всем признакам – точно наша хрущевка, но в Лондоне. Книги, аквариум, простая мебель создают с детства знакомый уют миниатюрной жилплощади. Но снаружи дом очень приличный, на хрущевку совсем не похож. Парадное чистое, а первый этаж в Англии – это преимущество.

Эту квартиру Наташе с семьей дал местный муниципалитет как беженке, когда она попросила убежище в Великобритании.

Она еще успела. Позже уже так просто ни статус, ни квартиры не давали.

У Наташи двое детей: пятнадцатилетний Ваня и взрослая дочь от первого брака Алла. Алла работает и живет с бойфрендом в его квартире. Вот в ее комнате и прожил две недели Лёша.

Вначале в Лондон приехала Наташа с мужем и сыном. Через год подтянулась Алла. Но у мужа отношения с Англией не сложились. И в семье разладились. А еще через год муж уехал обратно в Россию. Оказалось, что так проще всего: ни ответственности тебе, ни алиментов.

У Наташи четкая жизненная позиция. Никаких сомнений по поводу отъезда у нее не существует. Напротив, она уверена, что коренным образом изменила свою жизнь и жизнь своих детей к лучшему. И еще, у нее есть отличное качество – где бы и кем бы она ни работала, она вполне удовлетворена. Ну, не то чтобы удовлетворена, но лучше, чем в Ульяновске. Я понимаю, что это бравада. Но она помогает ей жить и бороться.

И когда позже, будучи у нас в гостях, Андрей в разговоре упоминает слово ностальгия, Наташа вспыхивает:

– Ностальгия? По чему? По социализму, по советской распределиловке? Нет уж, спасибо, сыта по горло!

Одна из комнат у Наташи полностью заставлена большими коробками. Она объясняет:

– Я вчера в «Икее» шкафы, наконец-то, купила – и счастлива. А то книги и вещи некуда складывать. Вон они, в коробках стоят. Смотри, Ленок, план такой. Мы сейчас обедаем. А потом парни наши помогут нам эти два шкафа собрать. Там инструкция с картинками для тупых, так что все очень просто. А потом один мой знакомый мужик с инструментами придет и их к стенке прибьет.

На большом круглом столе стоят тарелки, чашки с блюдцами, ваза с фруктами. Красиво разложены сыры, ветчина, французские сухарики, органический йогурт, финики и золотой изюм «джамбо». И все это великолепие венчает ананас с янтарным отливом.

Почему я так не умею? Ведь это так просто.

– Садитесь, ребята. Это все for goodness[22], – смеется Наташа, произнося букву «г» в английском слове с украинским выговором.

Эта женщина создает свой маленький мир. В нем уютно и тепло. По крайней мере, мне.

Мы пьем чай, а меня тянет пофилософствовать.

– Наташ, вот ты говоришь, счастлива, что шкафы купила. А ведь счастье…

– Счастье, Ленок, – это как прическа, – перебивает меня Наташа. – Ветерок подул, и ее нет. Ты не обижайся, но такие разговоры я называю умничанье. В двадцать пять это нормально и правильно. А сейчас… Пошли лучше шкафы собирать.

Разобраться со шкафами занимает у нас не более получаса. А Наташиного мужика все нет.

Мы снова садимся пить чай.

– Где же этот Петя? Вот бестолочь, где его черти носят?

Звонок в дверь.

– Наконец-то! – Наташа бежит открывать.

В комнату входит среднего роста мужчина лет сорока с крупнорубленым выцветшим лицом. На нем дерматиновые стиляжные брюки и куртка. Длинные волосы подстрижены лесенкой и спадают на плечи. На руке металлический браслет, а из-под футболки на груди выглядывает широкая золотая цепь с пластиной, на которой по-английски написано «Peter».

Наташа закатывает глаза. Затем смотрит на него, как директор школы на ученика, пришедшего на уроки в костюме космонавта.

– Я же тебе говорила снять это барахло!

– А чё, тебе не нравится? – Петр широко по-простому улыбается. – Это же классный прикид.

– Вот именно, что «прикид». Это вот что? Цепи зачем на себя повесил?

– Так здесь же все так ходят. Во баба, вечно ей что-то не нравится.

– Ладно, знакомьтесь, – примирительно говорит Наташа. – Это Петр, это Лена.

Петр подходит ближе, и я чувствую родной запах перегара, смешанный с чесноком и дешевым одеколоном.

– Здрасьте.

Он протягивает мне свою руку, как рукавичку, которую я пожимаю.

– Чем это ты надурманился? – Наташа недовольно морщится.

– Чево?

– Надушился чем, говорю?

– Чем, чем… одеколоном, французским.

– Небось, на базаре купил? Я же тебе говорила, на базаре ничего не покупать.

Да, училка, ничего не скажешь!

– А ехал почему так долго?

– Почему, почему… Заплутал немного.

Петр ставит на стол бутылку красного вина.

– Это еще зачем? – строго спрашивает Наташа.

Петр ничего не отвечает, садится за стол, по-деловому откидывается на спинку стула и достает из бокового кармана своей дерматиновой куртки плоскую бутылку виски. Из другого кармана вынимает большую стопку и наливает в нее виски.

– Вам я это не предлагаю, – серьезно говорит он и тут же опрокидывает в себя содержимое стопки. Наливает вторую дозу и молча проделывает то же самое.

– Ты бы хоть закусывал, что ли. Еще шкафы прибивать. Или уже забыл, зачем приехал? Вот злодей!

Наташа вся кипит. Но понимает, что его лучше сейчас не трогать.

А меня разбирает смех. Она смотрит на меня и тоже смеется.

– Да ну его… Давай, Ленок, еще чайку, а?

Когда через несколько минут Петр встает и, шатаясь, выходит из комнаты, я не могу удержаться от вопроса:

– Господи, где ты этого Шарикова откопала?

– Понимаешь, он друг детства моего мужа. Приехал сюда подработать на стройке, нелегально, конечно. Жизнь сейчас у нас, сама знаешь, какая. У них тут бригада сколотилась… Кто ж знал, что он так напьется…

Мы снова пьем чай.

– Знаешь, Ленок, эмиграция – это школа выживания. Английский язык здесь – это не профессия. Это просто жирный плюс. Но не более. Кем только я не работала! И убирала, и за детьми присматривала, и уроки русского языка давала, и английского, и переводы, и «телесеил». Кручусь, как только могу. А что делать? Я ведь одна. Тут хотя бы дети смогут по-человечески жить.

– А «телесеил» – это что?

– Как, ты не знаешь? Тут в Лондоне почти все русские через этот «телесеил» прошли. Я многих поэтому и знаю.

– Ну, я в Лондоне не жила. Это что, продажа по телефону?

– Ну, не совсем… Ладно, слушай. Сейчас расскажу. Петька все равно дрыхнет пока.

Наташа подливает себе чай и рассказывает.

Это было в начале 90-х. Была здесь фирма такая «Стерлинг инкорпорейшн». Один наш предприимчивый соотечественник и не менее проворный англичанин организовали компанию, которая предлагала российским предприятиям рекламировать их продукцию в Англии. И по желанию директора этих предприятий могли сами приехать в Лондон на встречу-семинар с британскими бизнесменами.

Для работы в компании знания английского языка не требовалось. Разрешения на работу тоже. Надо было только бойко и убедительно говорить по телефону. Вот это и называлось «телесеил».

Сняли несколько офисов, дали объявление о работе в русской газете, поставили столы, подключили телефоны, достали русские справочники. И наши сограждане, болтавшиеся в Лондоне в поисках заработка, слетелись к ним как осы на мед.

И пошло и поехало…

– Алло, девушка! Это Н-ский комбинат химволокна? А директора можно попросить?

– Нет директора, – резали на том конце провода.

– Алло, девушка, одну минутку. Не вешайте трубку, – пытался задержать секретаря агент, чтобы успеть выложить главный козырь. – Это вас из Лондона беспокоят, из компании «Стерлинг инкорпорейшн».

–…

Молчание было знаком полнейшего ступора, в который вошла секретарша, услышав, что звонят из Лондона.

– Будьте так любезны, а когда мы могли бы переговорить с директором? – уже тоном победителя спрашивал агент.

– Не вешайте трубку, – теперь кричала уже секретарша, боясь потерять Лондон, и по селекторной связи быстро вызывала директора. – Иван Петрович, вас! – И с придыханием: – Из Лондона звонят!

Следующим вставал по стойке смирно директор. Однако, имея большой опыт руководящей работы, тут же придавал своему голосу необходимую солидность.

– Слушаю вас. Так… так… Какая компания? Танечка, записывай… Стервинг корпорейшн… Что, что? Стерлинг инкорпорейшн? Извините, плохая связь. Да… да… Так что вы предлагаете?… Будете нас рекламировать? Конечно, конечно заинтересованы…

Дальше выкладывались цифры оплаты услуг компании. Реклама в ежегодном справочнике – три тысячи фунтов. Поездка в Лондон одного человека на трехдневный семинар, включая три ночи в пятизвездочном отеле, тысячу фунтов наличными на расходы и культурную программу – десять тысяч фунтов. Всего – тринадцать тысяч.

Предложение было заманчивым. Цен директор не знал, деньги заводские, да еще в собственный карман тысяча перепадет.

– Так что, согласны?

– Согласны, согласны, – кивал директор, боясь упустить такую возможность.

По факсу посылали договор. Директор подписывал. Деньги переводились в течение трех дней.

От такой сделки агент получал честно заработанные двадцать процентов. Сдавал договор менеджеру и начинал ловить нового клиента.

А в Лондон на семинар уже ехали директора. Для них накрывали огромные фуршетные столы. Приглашали англичан на роли бизнесменов. Показывали толстые справочники, где должна появиться реклама. Возили на экскурсии и развлекали всеми возможными способами.

Иваны Петровичи и Василии Степановичи три дня не просыхали. Не успевали переварить все обрушившееся на них. Покупали какие-то тряпки, безделушки, сувениры – и все пролетало в один миг. После возвращения в свою глубинку в памяти оставались фешенебельные апартаменты, роскошные магазины, необыкновенный город. Что ж, поездка явно удалась. Побывали в Лондоне!

Ну, а как же бизнес? Когда понимали, что их ловко прокатили, было уже поздно. И помалкивали, чтобы не показывать свою наивность и глупость. Да и делов-то! Ведь деньги были государственные…

А вот агенты в Лондоне, знали ли они, чем занимаются? Первое время полагали, что честно работают. Когда через три месяца оставались неоплаченные счета, менялся офис, номера телефонов, и бизнес продолжался as usual[23], люди начали догадываться. Но кто от денег откажется?

Компания просуществовала почти шесть лет. Это была ловкая афера, порожденная началом новой эры. На огромном постсоветском пространстве было где разгуляться. И очередной великий комбинатор, хорошо знавший менталитет советских людей, неплохо поживился…

– Ну вот, Ленок, и я там был, мед-пиво пил. По усам текло, а в рот не попало. Именно так это и называется.

– Ну, не горюй, Наташкин. Все временно… У тебя хорошо, но нам с Женькой еще домой ехать.

– А я и не горюю. Знаешь, жизнь – это беспроигрышная лотерея. Разыгрывается все: деньги, болезни, слава, страдания… И в жизни все непросто. У всех она складывается по-разному. Вернее, мы ее сами складываем по-разному. Поэтому многое зависит от нас самих. Я сейчас нового тебе ничего не говорю, а повторяю то, что ты и все знают. Но если бы я сидела в своей дыре и ничего не делала, то все было бы значительно хуже… Вот жалко только, шкафы не прибили. Да уж ладно. Может, супостат проспится, тогда…

С Наташкой я дружу до сих пор. Кстати, надо бы ей позвонить.

Карманные деньги

Лёшке неймется. Хочется работать. Нет, не то чтобы бросить учебу и пойти работать. Нет, не это. Хочется иметь карманные деньги. Не просить у родителей, а зарабатывать самому.

Он находит объявление о доставке местных газет. Платят копейки, но и работа вроде не пыльная. Раз в неделю по средам надо разнести по Бродстеирсу бесплатную местную газету, которую закидывают в каждый дом. Много экземпляров он доставлять не сможет, ведь ему еще надо успеть сделать уроки. Лёша договаривается, что он возьмет двести штук и будет работать на трех улицах Бродстеирса недалеко от нашего дома.

Это только кажется, что разносить газеты просто. На самом деле, чтобы раздать двести газет, надо обойти двести домов.

В среду, пока Лёша еще в школе, нам домой завозят четыре большие пачки газет и рекламные буклеты. Буклеты нужно разносить вместе с газетами. Но для начала, чтобы легче было забрасывать газеты в почтовую щель, каждую газету надо сложить. Лёша складывает газеты, затем упаковывает их в сумку, вешает ее через плечо и довольный отправляется на свою первую работу.

Минут через сорок он возвращается. Уже немного подустал. Сумка не легкая. Но он берет новую пачку и уходит.

Через час он опять дома. Половина газет еще не разнесена, а уже восемь вечера. Но он упаковывает газеты и снова идет. Когда он приходит, я останавливаю его:

– Все, Лёша, на сегодня хватит. Оставшиеся – завтра.

На следующий день он раскладывает остаток газет и в три приема разносит его по домам. Потом садится и заканчивает уроки.

В следующую среду ему привозят пятнадцать фунтов и новую партию газет. Это первые в жизни заработанные деньги! Интересно, помнит ли он, на что их потратил?

Отныне каждую среду Лёшка получает газеты и за два дня доставляет их по домам. Но иногда уроков так много, что заниматься газетами нет времени.

Я не отговариваю его от работы, но учеба должна быть на первом месте. Надо пытаться это совместить. И, пока он в школе, немного помогаю ему. Я складываю газеты и буклеты в сумку. Это тоже занимает время. Теперь ему останется только их разнести.

И все равно Лёша не успевает. Тогда мы уже вместе с Андреем приходим ему на помощь. Чтобы не бегать домой за новой пачкой газет, мы грузим в сумку как можно больше газет и отправляемся вместе с сыном.

С огромной сумкой, озираясь по сторонам, как воры, торопливо пробираемся мы темными улицами Бродстеирса. Нас многие знают, потому что мы знаем многих. Мы слишком заметны в этом маленьком городке. Или нам так кажется? Мы избегаем фонарей. Мы не хотим ни с кем встречаться. А вдруг подумают, что доставка газет – это наш заработок?

Андрей становиться с сумкой посреди улицы, а мы с Лёшей берем по несколько газет и разносим по домам. Потом возвращаемся и берем еще. Итак, папа на шухере, а мама с сыном действуют. На улице темно и ни души. И это половина восьмого вечера!

И тут я замечаю, как в окне одного дома гаснет свет, а потом немного отодвигается занавеска. Ну вот, за нами уже следят. Я прошу Андрея перейти на другое место, а сама наблюдаю за странным домом. В его окнах нет света, а занавеска на окне первого этажа еле заметно колышется. И мне как раз надо подняться на крыльцо этого дома и бросить газету в отверстие для почты.

Я подхожу к двери и начинаю просовывать газету в щель. Дверь медленно открывается, обнаруживая темный коридор. В нос мгновенно проникает неприятный запах старого дома. Я отпускаю газету и в ужасе бросаюсь прочь.

Слышу, как Андрей говорит Лёше:

– О, смотри, мама уже бегает, так старается.

Андрей подтрунивает надо мной. У него уже вошло это в привычку. Неужели он не чувствует, что это меня бесит?

– Мам, ты чего? Мы же успеваем.

– С этим домом что-то не так. Лёш, ты не носи туда газеты. Там даже дверь не заперта.

– Откуда ты знаешь? Ты что, за ручку дергала?

– Даже и дергать не надо. Она сама открылась.

Лучше бы я ничего не говорила. Теперь мои следопыты отправляются следить за этим домом.

Днем они прохаживаются по этой улице. Смотрят на дом.

Дом как дом. Как все на этой улице. Только обветшалый. Гардины в окнах грязные, и газон перед домом весь зарос сорняками.

А если подойти и нажать на ручку?

Андрей подходит к двери и слегка надавливает на ручку.

– Извините! Вы кого-то ищете?

Пожилой мужчина из соседнего палисадника вопросительно смотрит на Андрея и Лёшу.

– Извините, сэр, я ищу своего друга, который летом приезжал сюда в Бродстеирс и останавливался у своей бабушки, мне кажется, в этом доме, – спасает ситуацию Лёша.

– Нет, в этом доме он точно не мог останавливаться. Здесь живет старая женщина. Знаете, она немного сумасшедшая.

Так он и выразился – «немного сумасшедшая». Осторожно, по-английски.

Ну вот, никаких тайн и приключений. Скучно…

Разноска газет продолжается ровно два месяца. На дольше нас не хватает…

Мне тоже нужны карманные деньги. После «Чапини» я ищу что-нибудь парт-тайм – на полставки. Но ничего более подходящего, чем работа в местном супермаркете «Теско» нет, и я решаю попробовать.

У меня есть выбор: сидеть на кассе или работать в отделе деликатесов. Сидеть не хочется, и я выбираю «дели». Так называют этот отдел англичане.

Я прохожу недельный тренинг с такими же новичками как я, и через неделю мы сдаем зачет. Даже на такую работу в нашей местности конкурс.

Отныне я знаю, что первое правило продавца – это контакт глазами. Второе – улыбаться. Что бы ни случилось, вы обязаны улыбаться. Это элементарная вежливость. Третье – недовес лучше, чем перевес. Но это не тот советский «недовес». Просто нельзя заставлять покупателя платить лишнее. И обязательно надо назвать стоимость товара после взвешивания. И четвертое, не менее важное: если возле прилавка появляется покупатель, его присутствие вы обязаны почувствовать, даже стоя к нему спиной. Вы немедленно оставляете все, что делали, и обслуживаете клиента. Теперь вы понимаете разницу в сервисе?

Я усваиваю еще массу нужных продавцу колбасы вещей, сдаю зачет и получаю работу.

На мне синяя юбка, сверху белый халат, поверх – темносиний передник в белую полоску, и на голове симпатичная шляпка. Я почти элегантна и даже нравлюсь себе.

Я работаю всего два дня в неделю – субботу и воскресенье. К сожалению, работы в другие дни нет. Но работа в воскресенье имеет свое преимущество, потому что платят в два раза больше. Через год это правило уберут, но все, кто начал работать до отмены, будут продолжать по воскресеньям получать двойной оклад.

Когда я начинаю свою смену, все уже аккуратно разложено на прилавке. По мере продажи горки с ветчиной тают, и надо ветчину подрезать и подкладывать новые кусочки под низ. Покупателей прибывает, и эта непрерывная нарезка продолжается целый день. Все нарезается педантично тонко. И только так. А вот сыры тонкими кусочками не режут. Только кирпичиком или как тортик – в зависимости от сорта.

Я не перестаю удивляться разнообразию английского языка. Если в русском есть только глагол «резать», то в английском языке их целых четыре. Резать тоненькими кусочками – slice. Нарезать кубиками – dice. Разрезать в длину – slit. И просто резать – cut.

Все эти колбасы, беконы, ветчины, сыры ужасно нагоняют аппетит. Но пробовать могут только покупатели. Я глотаю слюну и закрываю рот на замок. Положенный тридцатиминутный перерыв – не раньше чем через три часа работы.

В конце дня здесь тоже хватает уборки. Каждую оставшуюся порцию ветчины надо завернуть в пленку, взвесить, наклеить чек и убрать в холодильник. Прилавок моется и накрывается металлическим щитом. Моются машины для нарезки колбас, все столы вдоль стены, стекло витрин и прочая, и прочая, и прочая. Не надо мыть только пол. И на этом спасибо.

А вот по воскресеньям я шеф-повар куриц-гриль. Я их готовлю. Накалываю холодных и мокрых как лягушки куриц на металлические шампура, устанавливаю их в огромном прозрачном шкафу и нажимаю кнопку нужного режима. Сорок пять минут медленных вращений на вертеле – и бледные анемичные тельца с шипением и попискиванием постепенно превращаются в золотистокоричневых истекающих соком аппетитных кур. Я протыкаю специальной палочкой-термометром ближайшую ножку и убеждаюсь, что температура внутри отвечает английским стандартам готовности. И когда я вынимаю их из духовки, ох, как хочется отщипнуть кусочек и съесть…

И опять конец дня. Гигантский духовой шкаф требует уборки. Надо же, этот ритуал мне нравится. Я брызгаю внутренности духовки специальной жидкостью, растворяющей жир, оставляю на несколько минут, а затем включаю режим мойки. И шкаф начинает принимать душ: сотни маленьких струек воды из разных углов делают свое дело. Но это еще не конец. После процедуры циркулярного душа есть еще душ Шарко. Я беру тонкий шланг с пистолетом на конце, нажимаю на курок и сильным напором воды домываю все то, что не помыли тонкие струйки.

Вот так я работаю. Со временем улыбки мне кажутся фальшивыми, обычная вежливая дистанция – английской чопорностью, а бесконечные толпы покупателей, которым всегда надо угодить, раздражают.

И еще: я не люблю обслуживать знакомых. Удивление на лицах, вопросы. Я, как улитка, хочу спрятаться в свою ракушку и никого не видеть. Я теперь интроверт.

Но главное, приходят те пару человек, которые, как я уверена, не должны знать, что я работаю в супермаркете. Одна из них – владелица местной галереи. Она продает картины Андрея. Она приходит за продуктами каждое воскресенье, и я, завидя ее, ищу предлог, чтобы убежать в подсобку до тех пор, пока она не уйдет.

Мое эго не может смириться с супермаркетом, даже если эта работа парт-тайм…

Лондонские этюды

– Все, больше не могу… Задыхаюсь… Все эти английские кошечки, слоники, свинки… Эти лубочные картинки… Провинциальная атмосфера…

Андрей действительно задыхается. Непослушной рукой пытается расстегнуть воротник рубашки.

– Мне плохо. Я не могу ничего написать. Все жалко, пошло, примитивно… Полная изоляция… Нет среды, нет друзей, обычного человеческого общения… Что делать? Я устал от всего этого…

Андрея трясет. Он покрывается красными пятнами, часто дышит, а по щекам катятся слезы. Такого с ним никогда не было.

Мне жаль его. Мне даже страшно за него.

Это крик души. Приступ страха. Истерика исстрадавшейся психики.

Я капаю в стакан корвалдин, привезенный из Киева, и даю ему выпить.

Да, изоляция, пожалуй, самое тяжелое, что приходится испытать. От нее все беды. Она накладывает свой отпечаток. Мы стали другими. Мы замкнуты друг на друге. Да, знакомые у нас есть. Но общаться не с кем. Здесь каждый больше сам по себе. Понастоящему дружить здесь практически невозможно. Или это мы такие?..

– Надо ехать на этюды… Но куда? Все сложно, все упирается в эти чертовы деньги!

Андрей ищет выход. Надо за что-то зацепиться, чтобы совсем не упасть.

Понемногу он успокаивается и приходит в себя. Но еще выбрасывает тугой сгусток злости:

– И ты еще ничего не делаешь!

Ну вот, совсем пришел в себя. И опять я виновата. Обида захлестывает меня, словно порыв ветра. Мое эго немедленно начинает махать шашкой.

– Я ничего не делаю? Я веду все твои дела. Воспитываю сына. Работаю на полставки в супермаркете. Убираю, готовлю, стираю. Тебе этого мало? Что, что еще тебе надо?

Мне уже не жалко его. Мне уже жалко себя.

– Знаешь, наверно, нам уже пора разойтись. Ну, сколько лет можно мучиться? Ты думаешь, мне не надоело? Я сыта по горло. Думаешь, я без тебя не проживу? Проживу!

Я останавливаюсь, потому что слезы душат меня. Но я не должна плакать.

Господи, теперь хреново мне!

То, что я ему сейчас говорю, не раз было сказано и мною, и им. Видимо, пришло время не только в очередной раз признать, что мы оба уже тяготимся нашим браком.

Но как тяжело что-то поменять в своей жизни! Custom is a second nature[24].

Мы сидим в комнате-студии Андрея. Он – на маленьком деревянном диванчике без подушек. Я – на стуле. Я смотрю по сторонам. Вокруг стоят холсты, работы. Здесь особый запах масляных красок, к которому я так привыкла. На этом мольберте рождаются новые картины.

Но это не только его жизнь, но и моя. Я люблю его картины. Я не просто свидетель их рождения, я – сопричастник. И с губ срываются слова:

– Вот только без картин мне будет тяжело. Очень тяжело… Ведь я живу с ними…

Андрей несколько секунд молча смотрит на меня, затем резко встает, подходит ко мне и крепко целует в губы. Именно крепко. Это не чувственный любовный поцелуй. И не нежный заботливый. Это поцелуй победителя.

Он улыбается.

– Ну вот, сама все и сказала. А то сразу на дыбы. Собирайся, пойдем за продуктами.

Я молча встаю и иду одеваться. Нет, ничего я не могу поменять в своей жизни…

Мы идем в большой супермаркет в полутора километрах от нашего дома. Мы можем купить продукты гораздо ближе, но идем туда ради прогулки.

Андрей опять за свое.

– Чертова перестройка. Нас просто выбросило за борт.

– Но так дальше жить было нельзя!

– Почему нельзя? Много ты понимаешь. Медицина – бесплатная, образование – бесплатное, квартиры, транспорт – копейки…

– Да ничего хорошего в этом Союзе не было. Партийные собрания, политинформации. Всех строили, учили уму-разуму. У тебя память просто короткая.

– Нет, это у тебя короткая. А теперь мы не там и не тут. Болтаемся, как говно в проруби. Как потерянные… Правильно говорил один мой знакомый: «Нас обманули!». Ведь в письмах с Запада никто не хотел говорить, что им в действительности пришлось испытать. И мы с тобой клюнули на блестящую приманку, красивую жизнь и изобилие. А здесь нужно родиться и вырасти, чтобы свободно дышать и комфортно себя чувствовать…

Я уже не слушаю. Затем что-то отвечаю, потому что не могу промолчать. Наши пререкания продолжаются почти всю дорогу. Мы опять ссоримся и, как часто бывает, возвращаемся домой разными путями…

Вечером Андрей вспоминает разговор об этюдах.

– Я вот весь день думаю… А что если поехать на этюды в Лондон? Я ведь Лондон, по существу, никогда не писал. Красивый город, мест интересных много… Там только со светом проблемы. Не Италия все-таки…

– Здесь же солнечный свет тоже есть. Он просто необычный, – я осторожно пытаюсь развить эту идею.

– Вот именно, что необычный. А для живописи надо необыкновенный.

– А ты попробуй написать, когда и солнце, и тучи, и все переменчиво. Типичная английская погода – это особое состояние. Это тоже надо уметь передать. Вам, художникам, только Италию подавай.

На последнюю реплику он, к счастью, не реагирует.

– Да, надо попробовать. Это может быть даже интересно.

Ну, слава богу, хоть тут согласился.

– Вот только с кем бы поехать? Одному не хочется. И еще вопрос: где остановиться?

– Слушай, может Акишину предложить?

– Это – мысль. Надо ему позвонить. Но не факт, что он сможет или захочет.

С Геннадием Акишиным, художником из Санкт-Петербурга, Андрей познакомился год назад в Лондоне на выставке-ярмарке в Челси. Акишин обходительный, спокойный, интеллигентный. Одним словом – питерский.

С тех пор они часто разговаривают по телефону и при случае встречаются в Лондоне. Он с семьей тоже в глубинку забрался, куда-то в Восточный Сасекс. Ну, и теперь схожие проблемы. И с английским у него та же история.

После основательных расспросов Гена соглашается поехать. Почему бы и нет? Не мешает проветриться и переключиться на другую работу. Твой английский, да мой – вот уже и говорить можем.

Нет, дорогие, ноль прибавить ноль будет ноль. Но это я так, математику вспомнила.

Жена Геннадия Валя через знакомых помогает найти комнату в Лондоне. Место отличное, пару минут ходьбы от Ланкастер Гейт. Большая комната, кухня общая и туалет с душем в коридоре. В другой комнате студенты живут. И всего сто фунтов в неделю. Просто удача!

Андрей собирается и едет.

Ну, слава тебе Господи, хоть вдох и выдох без него сделаю.

Через день мне звонит Валя и сообщает, что наши мужья, как только приехали, десять бутылок вина купили. Андрей сказал, что вино хорошее. Надо бы сразу на две недели купить, чтобы потом за ним не бегать.

Я молча слушаю.

А она мне:

– У Гены язва. Ему вино пить нельзя.

– Ну что вы, десять бутылок на две недели – это меньше чем по бокалу вина в день!

Я ее успокаиваю, а сама думаю: там, где встречаются два русских, обязательно что? Правильно – пьянка.

Если бы только пьянка!

Еще через два дня Валя мне говорит, что наши мужья напились и подрались.

А еще через день она Гену домой увозит, а мой сам приезжает.

Уезжал на две недели, а через пять дней вернулся. Ничего не написал. Взбудораженный, недовольный, и лицо помятое.

Я давай расспрашивать. А он мне…

Рассказ Андрея

Говорил тебе, надо в Италию ехать… Лондон тяжело писать. Свет не тот, дождь все время… Ну, тут не было, а там был… Ну, что рассказывать? Ты хочешь по порядку? Хорошо, слушай.

Приехали вечером на место, расположились. Комната нормальная. В соседней комнате какие-то студенты живут.

На следующий день пошли на этюды. Ходим, места ищем. Акишин все время норовит вперед забежать и под ногами путается. Он свой этюдник на тележку поставил, а я иду по сторонам, смотрю и на нее натыкаюсь. Раз сказал ему, другой. Бесполезно. Ну, думаю, что с ним делать? И придумал: стал резко направление менять. Пускай теперь меня ищет. И сработало. Он пару раз меня потерял, покрутился, по сторонам смотрел, ну а потом уже сзади меня шел…

Так, не перебивай. Ты слушать хотела, так слушай. А то рассказывать не буду.

Места я нашел, кое-что есть. Но через два дня дождь начался, мелкий такой, осенний, холодный. Ну, работа остановилась. Под таким дождем, сама понимаешь, не попишешь и не походишь.

Ну, что делать?

Генка говорит: «Ничего, перерыв сделаем. Пойдем винца купим, посидим. Ну, не киснуть же».

Пошли мы в супермаркет и две бутылки французского вина купили.

Гена губу раскатал: давай, еще анчоусы и ананас. Натюрморт будет. Ну, о’кей, анчоусы и ананас купили.

Две бутылки выпили, анчоусами закусили, а времени всего три часа. Ну, что делать? Пошли еще две купили. Что там питьто? Это ж за целый день. Сидим, вино попиваем. Так день и прошел.

Утром сквозь сон слышу стук в дверь. Кто это может быть? Голова тяжелая, не варит.

Стук еще сильнее и громче. Дверь кто-то просто выламывает и кричит: «Открывай».

Я ничего не понял, Акишин, что ли? Смотрю, в комнате его нет. Выглядываю в окно, а он на крыльце стоит и в дверь тарабанит. Я поднимаюсь, иду к двери. А сам думаю: у него ведь ключ есть, сам откроет. И пошел опять лег.

И тут вдруг слышу: «Да откроешь ты, наконец, или нет?! А то я сейчас окно разобью».

Я снова выглядываю в окно. А он уже под окном стоит и бутылкой размахивает.

Все, думаю, понял, открываю.

Я ему руками показываю, что подожди, мол, стекло не бей, и бегу открывать.

Открываю дверь. На пороге стоит улыбающийся Акишин, в домашних тапочках и с бутылкой Бордо. Заходит и говорит мне: «Решил я пораньше с утра в гастроном сбегать, винца купить. Думаю, ты проснешься – мы и позавтракаем. Дождь льет, работать нельзя…».

«А ключ твой где?» – говорю.

«Потерял», – отвечает.

«Ладно, – говорю, – давай завтракать. Только не буянь».

«Да это я так, чтобы тебя разбудить, – отвечает. – Ты же спал».

Ну, выпили мы немного, закусили. А Генка какую-то чушь нести стал. Язык у него совсем заплетается. Я ничего понять не могу.

«Кончай, – говорю, – притворяться».

А он все больше распаляется, руками размахивает.

Тут телефон звонит. Я трубку снимаю, а это его жена.

«Иди, – говорю, – это тебя. Жена…»

«Да ты что?» – говорит. Испугался, пытается сосредоточиться – это надо было видеть! – и как можно ласковее ей отвечает:

«Да, привет. Все в порядке, – а сам палец к губам подносит, тихо, мол. – Что делаем? Да вот, завтракаем… Нет, не рисуем, – говорит. – А дождь идет… Да, целый день… То есть вчера целый день. А сегодня с утра… Просто ливень. Льет и льет…»

Тут жена его, видно, что-то заподозрила и сказала ему.

А он: «Я пьяный? Я не пьяный. Это тебе кажется… С чего ты взяла?»

И дальше: «У меня язык заплетается?..» А потом: «Это я замерз, дождь идет, холодно…»

А мне смешно! Я уже еле от смеха сдерживаюсь и вдруг слышу: «Так, все, хватит: пьяный, пьяный. Сама ты пьяная!»

Ну, думаю, ни фига себе, и говорю ему: «Что ты несешь? – и пальцем стучу себе по голове. А он продолжает: – …еще тебя слушать должен. Да пошла ты…»

Он бросает трубку, шатаясь, подходит к столу, теряет равновесие, опрокидывает стол, падает и головой цепляет батарею.

Ну, думаю, дела! Как это он так напился? Помог ему встать. Смотрю, он немного голову поранил. Но, слава богу, не сильно. Поставил его на ноги. Он делает три шага и снова падает. Теперь уже на свой зонтик, за который мне все уши прожужжал, что в «Селфридже» его купил. Ну, зонтик, конечно, сломался.

Снова пытается встать и говорит мне: «Да помоги ж ты мне, в конце концов. В туалет пойду».

Я его опять на ноги, поднял и, думаю, надо его до туалета проводить.

Выходим на кухню, а там студенты сидят, завтракают. Они нам: «Хело!» А Гена им: «Хело, хело, – и в сторону туалета рукой машет и говорит, – туалет».

«Да молчи уже», – рычу на него.

А он мне: «Я вежливый».

Ну, я его оставил в туалете, а сам в комнату вернулся.

Сижу, курю. Через несколько минут он возвращается, а штаны спущены. Зад голый, и это он через всю кухню в таком виде прошел! Представляешь?

Короче, я ему говорю: «Посмотри, что натворил! Проспишься – все убирать будешь. А он мне: « Ничего я убирать не буду. Я – барин! Я – барин!»

Вот я до сих пор не могу понять, как это он так напился? У нас вечером еще одна бутылка вина оставалась. Видимо, Генка ее с утра, пока я спал, сам и бухнул.

Ну, слушай дальше. На следующий день он просыпается, глаза перепуганные, красные, рожа перекошенная, голова разбита, локоть поцарапанный – еще тот видок. Что жена звонила, не помнит, и что он ей наговорил, тоже. И так бедняга испугался, что мне уже его почти жалко стало. Но я вида не показываю и дальше его спрашиваю: «А ты помнишь, как вчера с голым задом из туалета вышел и мимо студентов прошел?»

«Да ты что!? – говорит. У него аж дыхание перехватило: – Не может быть!»

В общем, стали мы убытки подсчитывать. Вернее, не мы, а Генка. Ключ потерял, зонтик сломал, ножка от стола отлетела, очки пропали, и тридцать фунтов найти не может.

А тут как раз дождь перестал. «Ладно, – говорю, – не расстраивайся. Собирайся, пойдем этюды писать».

Пошли мы в Кенсингтон Гарден. Я место нашел и начал работать. Краем глаза смотрю, Гена тоже пристроился. Через некоторое время гляжу – он уже куда-то делся.

Час, другой прошел, я почти этюд написал, как вдруг он появляется. Взгляд такой ясный и кротость в лице.

«Где ты был, барин?» – говорю.

«В русскую церковь ходил».

«Грехи замаливал, что ли?» – спрашиваю.

«Грехи, грехи, – передразнивает он меня. – Свечечку поставил, постоял, подумал. Тебе вот тоже не мешало бы сходить».

«Ладно, – говорю, – схожу как-нибудь». Чтобы отстал, а то еще сейчас потянет.

Собрались и пошли домой. Прошли через весь парк, ну ты же знаешь, и только на Портленд Роуд вышли, как прямо перед нами темно-синяя Альфа-Ромео останавливается. Человек в машине стекло опускает и рукой нам машет. Ну, уж очень приветливо. Мне это странным показалось. А Генка смотрит на него и себя в грудь тычет, меня, мол, что ли зовешь? Тот в машине ему головой кивает: «Тебя, тебя». Дверцу открыл и в машину приглашает.

Я примерно догадался, что к чему, но смотрю, что дальше будет…

Не перебивай. До конца дослушай. Потом будешь спрашивать.

Так вот, Генка весь так услужливо изогнулся, лицо просветленное, после церкви же, головой кивает и говорит, на себя показывая: «Russian artist»[25].

Мужик тоже закивал и опять в машину зовет. Тогда Акишин предупредительно так наклонился вперед, – это надо было видеть! – и мелкими шажками к машине приблизился. Затем аккуратно бочком присел на переднее сидение. Тот мужик обрадовался, потянулся назад, что-то достал, шмотку, что ли, какую-то, и на колени ему положил.

Ну, я дальше не стал смотреть – вперед пошел.

Минут через десять он меня догоняет. Идет рядом, такой надутый, молчит. Ну, а мне же интересно, что там дальше было. И я так шлангом прикинулся и спрашиваю: «Как это ты, не зная языка, с ним столько разговаривал?»

«Ну, во-первых, я тебя догонял, – говорит. – Ты же вперед рванул».

«Ну…?»

«Что ну? – он совсем насупился и говорит: – Итальянец… Голубой оказался… Куртку мне “Версаче” предлагал».

«Ну, а ты не взял почему?» – спрашиваю.

«Ты чего, больной что ли, или прикидываешься? Говорю ж тебе, голубой!»

И тут как взорвется – и куда вся кротость делась? – «Вот падло, представляешь! Да я ему как врежу!»

Ты понимаешь, без смеха до сих пор вспоминать не могу. Потом он ходил и весь следующий день еще повторял: «Да я б его в морду!»

Вот такая, оказывается, история. Хорошо бы, конечно, еще Геннадия послушать. А надо ли?

Смотрю, у Андрея на лбу возле волос полоска лейкопластыря.

– А это что такое?

– Ну, ты ж знаешь, как на этюдах, идешь – в сторону смотришь, а тут столб. Вот и ударился.

– Ну, я надеюсь, что ты, как настоящий англичанин, со столбом поздоровался?

– …

Еще один Новый год

Скоро Новый год. И Рождество, кстати, тоже.

Но мы не празднуем Рождество. Мы за этим праздником наблюдаем со стороны. Он для нас как подготовка к Новому году, как генеральная репетиция, на которой мы присутствуем.

А вот Новый год – это праздник. Это и радость, и грусть, и надежда. Поэтому должно быть празднество. И совсем в такой день не хочется быть одним. Я звоню Наташе и приглашаю ее с сыном приехать к нам.

Мы с Лёшкой ставим нашу искусственную елку. Украшаем ее красными и синими с перламутровым отливом шарами.

Как я хотела иметь такую елку! Но почему-то она у меня из года в год не такая, как в витринах магазинов. Или мне так кажется? Чего-то в ней все-таки не хватает… Постойте, я даже знаю чего – дефицита. Вот если бы я постояла за ней два часа в очереди…

Теперь мне хочется той, из детства, настоящей, лесной, с запахом хвои, который наполняет всю квартиру.

Родители всегда ставили большую елку. Верхушкой она упиралась в потолок – на минуточку, три пятьдесят! Я доставала с антресолей коробки с игрушками и начинала магический предновогодний ритуал – украшение елки.

Каждую игрушку я разворачивала и рассматривала. Я и сейчас их помню. Вот этот золотой огурчик, ракушку и заснеженный домик мы покупали в детском магазине на Красноармейской. А вот набор гедеэровских елочных игрушек, которые случайно купила моя мама в конце шестидесятых, когда их перед Новым годом «выбросили» для плана. Эти немецкие были самые красивые. Они невесомые, перламутровые, волшебные. Если какая-нибудь игрушка разбивалась, а каждый год это случалось, я расставалась с ней как с последней реликвией…

Наташа с Ваней приезжают с подарками. А наши подарки для них стоят под елкой. Вот он, праздник, начинается! Мы накрываем на стол и садимся. Новый год мы встречаем три раза – по Москве, Киеву и по Лондону.

После третьей подряд встречи мальчишки забирают еду и идут в Лёшкину комнату к компьютеру. А мы продолжаем новогоднее застолье.

– Слушай, Наташа, я вот не пойму… ты ведь в муниципальной квартире живешь? – спрашивает Андрей.

Да, подходящая тема для новогодней ночи.

– Ну, не совсем, Андрей. Мой дом принадлежит благотворительному трасту. Но траст построил этот дом специально для малоимущих. А вот квартиру муниципалитет давал.

– Ну, а как ты ее получила?

– Ой, это длинная история.

– Как раз для новогодней ночи. Время есть.

– Эту квартиру даже не я получила, а мой муж с ребенком. Сейчас уже так квартиру получить невозможно.

– А как это, муж получил? – Андрей точно решил все выяснить.

– Ну, я же говорю, все непросто было. Когда мы решили остаться в Англии, мой муж с Ваней пошел сдаваться в Хоум Офис. Ну, они как бы вдвоем приехали. А я у них переводчицей была, как совершенно посторонний человек. Им вообще сразу повезло, что эту квартиру дали. Просто счастье.

– А ты потом как в этой квартире оказалась?

– А я позже появилась, как новая пассия. Вот так! Он на мне второй раз женился.

– Да, интересно. Целая авантюра. Ну, а другие как получают?

– Ты меня так спрашиваешь, будто я на раздаче муниципальных квартир сижу. По-разному получают.

– Вот мы, например, каким-то образом можем попасть в эту категорию?

– Так, а как вы попасть можете, если у вас собственная квартира есть?

– Квартира есть у меня. Я ее покупал, и она на мне записана. Я неправильно вопрос поставил: жена моя может получить квартиру? У нее ничего нет.

Я чуть не подавилась салатом оливье. Беру бокал с водой, чтобы скрыть замешательство.

– Но ведь вы вместе живете. Я что-то ничего не пойму.

– Но ты тоже с мужем и сыном приехала, а сказала, что они сами. Люди идут на любые хитрости, чтобы бесплатную квартиру получить.

– Да, Андрей, идут. Но это непростой путь.

– Смотри, вот если мы, положим, разведемся, у нее ничего не будет, ей могут дать?

– Я же тебе говорю: это путь очень сложный. Одной ей ничего не дадут. А вот с ребенком, пока он несовершеннолетний… тут, может быть, что-то есть. Знаешь, у меня есть одна знакомая, я ее спрошу, как она получала. А пока ничего не скажу. Не знаю.

– Слушайте, чей-то телефон звонит. Наташа, твой?

– Точно, мой, Ленок, спасибо!

Наташа берет сумку и достает свой мобильный.

– Да привет, дорогая. И тебя с Новым годом, с новым счастьем. – Она закрывает трубку и говорит мне: – Я выйду на кухню поговорю…

– Андрей, ты это серьезно про квартиру спрашивал?

– Ну да. Почему бы и нет. Надо все узнать. А потом принять решение. Нельзя сидеть сложа руки, – он встает и уходит в мастерскую курить.

Да-да, все правильно. Надо все разузнать…

Наташа возвращается радостная.

– Ну вот, еще работу предложили. У знакомой моей знакомой родились близнецы. Они нашли, наконец, постоянную няню, но она сможет начать работать только в начале февраля.

– А до сих пор мама что, сама справлялась?

– Да где там. До этого разные няни были из бюро услуг.

– А детям сколько?

– Четыре месяца. Две девочки. И платят хорошо, но у меня проблема. Я сейчас еще две недели занята с русским балетом переводчиком. А отказываться от работы няней не хочу – деньги нужны.

– А почему они из бюро услуг еще на месяц не возьмут?

– Так дорого совсем получается. Уже невмоготу им. И потом, русскую хотят. Они же наши… Слушай, у меня идея. А почему бы тебе две недели у них не поработать? А потом две недели – я.

– Я даже не знаю. Ведь четырехмесячные – и их двое…

– Меня это тоже смущает, – честно призналась Наташа и тут же подбодрила себя, – но за это и платят.

– А как же моя работа в супермаркете?

– Ну, ты же там только по уикэндам. А здесь с понедельника по пятницу. На выходные всего один раз приедешь в свой супермаркет.

– Слушай, точно!

Я сообщаю Андрею. Он недоволен, потому что я его не спросила. Но в следующий момент пожимает плечами. Значит, я могу ехать. Ну что ж, теперь я попробую себя и в роли Мэри Поппинс.

На следующий день после встречи Нового года мы идем гулять к морю.

На море отлив. Мы спускаемся вниз, ближе к воде. Почему всегда хочется гулять там, где еще недавно было море?

– Послушай, Андрей, – говорит Наташа. – Тут мне как раз позвонила одна моя приятельница, которая тоже в муниципальной квартире живет. У нее там целая история долгая была. В двух словах, муж с ней развелся, и она осталась с дочкой несовершеннолетней. Недвижимости у нее не было. Тогда она пошла в муниципалитет, ну, тоже ей, в общем, кто-то подсказал, и заявила, что ей негде жить. Ей дали комнату в отеле, за которую платили городские власти. Потом, когда она нашла работу, то она уже платила сама за эту комнату. Они ее мурыжили где-то полтора или два года, а потом дали квартиру. Она говорит, что многое зависит от того района, где заявляешь. Бывает, и дольше ждут.

– Да, непросто это все, – вставляю я свои пять копеек.

– Да, Ленок, за счастье надо бороться. Но главное, правильно вектор борьбы направить.

– Если было бы просто, то все кому не лень за квартирами бы кинулись. Но ничего, солдат спит – служба идет…

– Ты на что намекаешь? – что-то мне это все уже не нравится.

– Ух ты, облака какие, перламутровые!.. – Андрей уже смотрит вдаль на тоскливо-тревожное зимнее небо над Северным морем.

А я думаю о том, что первое января – самый грустный день в году. Во-первых, всегда хочется спать, а во-вторых, Новый год уже кончился. И еще, этот день такой пустой…

Близнецы

В девять вечера я стою на пороге типичного английского дома среднего достатка в северном Лондоне. Дом, сад, Ленд Ровер, гараж – везде можно поставить плюс.

На мой стук дверь открывает высокий бородатый мужчина лет сорока. По озабоченному виду я понимаю, что он и есть счастливый отец двойни.

– Михаил, – представляется он, нервно улыбаясь.

Пока я раздеваюсь, со второго этажа спускается рыжеволосая стройная женщина с выразительными глазами и пышной копной небрежно забранных наверх волос.

– Ну что, уснули? – с беспокойством спрашивает Михаил.

– Уснули, – выдыхает она. – Привет. Давай сразу на «ты». Так проще будет. Я Майя.

Она протягивает мне вялую уставшую руку. Другой рукой она держит рацию и прислушивается к исходящим от нее звукам.

Дом явно на осадном положении. Кухня завешана сохнущим детским бельем. Стройными рядами стоят баночки с детским питанием. Стерилизатор для бутылок в боевой готовности. Выстиранные пеленки и ползунки ждут глажки. Все говорит о том, что в доме грудной ребенок. Извините, два грудных ребенка. Все умножено на два.

Я пью чай и знакомлюсь с родителями. Михаил и Майя – москвичи. Он журналист, работает на ВВС. Она занимается пиаром – таинственно-модным и, кажется, очень доходным бизнесом.

– Ну что, встречаемся завтра на поле боя, – Майя однозначно дает понять, что чаепитие окончено.

Вот черт, я даже не успела допить чай. Правильно, никаких церемоний с прислугой. Я прощаюсь и иду в свою комнату отдыхать. Знакомство с близнецами происходит утром следующего дня.

Когда я захожу в детскую, малютки лежат каждая в своей кроватке друг напротив друга. Они мило и доверчиво улыбаются. Дергают ручками и ножками, как куклы-марионетки. Они маленькие и хрупкие, как все, поделенное природой пополам.

Над каждой кроваткой – заводная подвесная игрушка. Майя прокручивает ключиком завод, и бабочки начинают кружиться под мелодию менуэта из старинной музыкальной шкатулки. На столике гора запечатанных пакетов с памперсами. В другом углу – специальный контейнер для грязных подгузников. Он механически упаковывает их в длинный пластиковый пакет, делая из них большую связку сосисок, которые в таком виде перекочевывают в мусорный мешок.

По количеству дорогих мелочей видно, что это долгожданные дети и для них ничего не жалеют.

– Ну что, мои мелкие, проснулись? Вот и хорошо, – Майя, улыбаясь, берет на руки одну девочку и показывает мне, где что лежит. – Это они только утром хорошие. То ли еще будет…

Я молча стараюсь все запомнить. Девочек зовут Бетти и Мики. Бетти родилась первой. Она крупнее и требовательнее. А Мики – точная копия сестры, но трогательная и нежная.

– Ишь ты, растопырилась, как морская звезда, – приговаривает Майя, ловко переворачивая ребенка, чтобы достать застежку на спине. – Сруль ты мой маленький…

Я начинаю заниматься Мики. Снимаю набрякший за ночь памперс, протираю влажной салфеткой розовую нежную попу и переодеваю ее. Глядя на беспомощно дергающееся детское тельце, вспоминаю собственного ребенка в таком возрасте – неустанный детский плач, а в промежутках – беззубая доверчивая улыбка…

Мы сносим девочек вниз и укладываем в манеж. Следующий этап – кормление. Майя приносит две пиалы с ярко-оранжевыми пластмассовыми ложками. Она помешивает ложками детскую смесь, и они на глазах краснеют.

– Если ложка оранжевая, значит, горячее для ребенка. Все на благо человека. Плати десять фунтов – и получай специальную ложку… Ну вот, готово.

Она берет на руки одного ребенка, я – другого, и мы начинаем кормление.

Ну ничего, вроде едят.

Через час после завтрака по расписанию прогулка. Майя уходит принимать ванну, а ей на смену спускается Михаил. Он в темно-зеленом бархатном халате и пижамных атласных брюках в тон.

– Бедная Маечка, она так плохо спала. Так устает, бедняжка, так устает, – произносит он, как актер на репетиции.

Эта реплика скорее для тещи, чем для няни. Я отмалчиваюсь. Мое дело – за детьми следить.

Михаил умиленно смотрит на детей, пока я их одеваю для прогулки.

– Котята… ну просто котята… Они такие маленькие, трогательные… – тон меняется: – Гуляйте два часа. Они должны спать.

Он помогает мне уложить детей в коляску, открывает дверь и показывает:

– Вон туда вниз и налево, в парк.

Коляска тяжелая и неповоротливая. Еще бы, двое! Я выхожу в парк, расположенный на склоне холма. Если я иду наверх по дорожке, то мне приходиться прикладывать все мои силы, чтобы толкать коляску. Вниз под горку – крепко ее держать, чтобы, не дай бог, не укатилась. Я изучаю сон детей и все уголки небольшого, типично английского парка. Постепенно я приноравливаюсь, и через пару дней уже получаю удовольствие от прогулки.

Вскоре просыпается Мики и начинает плакать. Бетти морщится во сне, но сестра не дает ей доспать, и она, разбуженная раньше времени, разражается громким ревом. Близнецы дружно орут в два голоса, пока я везу их домой.

Я переступаю порог и быстро скидываю с себя куртку и ботинки. Теперь я все должна делать сама – Майя и Миша ушли на работу. Дети продолжают громко кричать. Я, не зная, с кого начать, почти одновременно вытряхиваю их из комбинезонов. По очереди несу наверх в их комнату, снимаю памперсы, протираю салфетками попы, одеваю чистые, сношу вниз, намешиваю еду, жду, пока ложки покраснеют, кормлю, укладываю в манеж…

Так, стоп, что еще я не сделала? Вроде, пока все… А, сама не поела. К черту еду, но надо хотя бы выпить чай.

Как только я с чашкой пристраиваюсь рядом с манежем, Бетти начинает плакать. Я беру ее на руки. Она успокаивается. Но начинает плакать Мики. Я кладу Бетти и беру Мики. Но как же выпить чай? Тогда, попеременно нося маленьких чудовищ на руках, я быстро заглатываю печенье и вливаю в себя чашку чая. После шести вечера день мне кажется бесконечным. А еще кормление и купание. И так две недели…

Вначале девятого дети, наконец, засыпают. В голове стоит детский плач. Перед глазами мелькают оранжево-красные ложки, памперсы, слюнявчики, салфетки. Щеки горят, руки дрожат, и усталость во всем теле.

Я спускаюсь вниз. Майя приглашает меня к столу. Да, я должна поесть, хотя голода я не чувствую.

– Хотите водки? – вдруг совершенно просто спрашивает Михаил.

– Хочу…

Рюмка холодной, из морозилки, «Смирновки» горячим теплом разливается по телу. Я чувствую, как напряжение, накопившиеся за день, постепенно отступает.

Майя есть мало. Ее мысли где-то далеко.

– Маечка, ну съешь салатик. Там совсем мало калорий, – заботливо скулит Михаил.

Звонит телефон. Майя снимает трубку. Это ее мама.

– Ах, как некстати, как некстати! – бормочет Миша, раскачиваясь из стороны в сторону, как еврей во время молитвы. – Она звонит всегда так не вовремя…

Майя меряет его небрежно-высокомерным взглядом и резко выходит с телефоном из гостиной.

Я тоже встаю, благодарю за ужин и иду в свою комнату. Спать, спать, спать…

– Ну что, производители говна, как вы сегодня? Кушать будем? – каждое утро у Майи новое обращение к детям.

Девочки громко ревут, когда просыпаются. Глядя на мать улыбаются беззубыми ротиками. Отчаянно сопротивляются, когда их одевают. Ритмично открывают и закрывают рты, когда их кормят. Кормление – это вообще особый процесс. Он так отлажен, что стоит только задержаться очередной ложке, рот захлопывается как створки ракушки и открывается вновь только через определенный промежуток времени, необходимый для наполнения следующей ложки.

Главный распорядитель на кухне – Михаил. Он стоит между плитой, столом и холодильником, как регулировщик на перекрестке, и руководит моими действиями.

– Чашку надо поставить сюда… Корзину с грязным бельем ставьте в угол… Чистое забирайте…

– Мишаня, не нуди, – бросает Майя, забегая на кухню.

– Маечка, в нашей ситуации беспорядок недопустим. Ты уже бежишь?

– Да, птенчик… Тут где-то была коробка с моими мюслями…

Он навязчиво пощипывает бороду и со скорбным лицом смотрит по сторонам.

– Она стоит там, где ей положено.

– Это где?

– Вот на той полке.

– А кто сказал, что ей тут стоять положено?

– Маечка…

– Я знаю, что я маечка, а не футболочка.

– Это прекрасно, что у тебя сегодня хорошее настроение, но ты мне мешаешь. Мне здесь многое надо сделать.

Миша снова направляет свое внимание на меня.

– Это развешивайте здесь… Нет, вот так, вот так… Тарелки этой стороной, сюда… Только этой стороной…

– А так нельзя? – ну вот, и я вякнула.

– Вот видишь, Маечка, после того как ты вмешиваешься… Слушайте, что я вам говорю, и делайте правильно.

– А кто сказал, что так правильно? – Майя прищуривает глаз и поднимает бровь.

– Маечка, ты вносишь разлад. Господи, когда это все кончится? – Михаил закрывает глаза, хватается за голову и раскачивается.

– Что ты имеешь в виду?

– Тот хаос, который творится в доме!

– Это только начало, котик. То ли еще будет!..

В один из дней мы везем детей на осмотр в частную клинику на Бейкер-стрит. Миша останавливает машину прямо возле дверей клиники и вдруг громко кричит:

– Смотрите, смотрите, это же Тим Рот!

– Где, где? – живо отзывается Майя.

– Вон, только что вышел из клиники с ребенком на руках и с женщиной. Жена, наверно… Вот, Маечка, видишь, он тоже сюда ребенка водит.

Кто? Тим Рот? На меня это имя не производит никакого впечатления, но вместо того чтобы промолчать, я спрашиваю:

– А кто это?

– Как, вы не знаете? Это же известный английский актер!

Я пожимаю плечами, но этого никто не видит, потому что на руках у меня ребенок.

Мы проводим в клинике один час. Я сижу в холле и попеременно держу то Мики, то Бетти. Это обычная плановая консультация у педиатра. Дети плохо спят, недостаточно съедают, мало набирают в весе, часто какают…

– Сколько же стоит такой визит? – черт, мой вопрос все-таки вырвался наружу.

– Тебе очень хочется знать? – в голосе Майи раздражение. Но она все-таки называет цену: – Двести фунтов…

Сегодня Майя ждет звонка от клиента из России. Он должен позвонить на мобильный, который она постоянно носит с собой. Клиент не звонит. Она нервничает. Потом собирается и уходит.

А еще один мой рабочий день проходит в заботах о близнецах. Я уже привыкла к ним, освоилась и справляюсь.

На следующий день Майя убегает рано утром и приходит вечером, когда дети уже спят. Она элегантно одета, ярко накрашена, золотистые волосы уложены в пушистую прическу. Ужинать отказывается.

Миша с удовлетворением заключает:

– Так у тебя сегодня был бизнес-ланч?

– И ланч, и обед…

– Ну и как, фунтов на 350?

– Что, ланч или обед?

– И ланч, и обед.

– Ну… бери выше.

– Да? Так хороший клиент?!

– Еще не знаю… Лучше скажи, как там поживают наши израильские братья по разуму? – она переводит разговор на другую тему. – Ты звонил им?

– Звонил. Они сказали, что ждут письма…

Я быстро допиваю чай, прощаюсь и иду спать. Мне осталось отработать еще два дня…

Этот брак распался спустя четыре года.

Миша нашел дневник с любовными откровениями Майи, который просто лежал в спальне на тумбочке. Долгожданные дети оказались не его.

Смешно, не правда ли?

Но почему этот дневник оказался на видном месте? Скорее всего, не случайно…

Ну и ладно. Какая разница? Главное, что дети есть…

Но не тут-то было…

Последняя встреча с Франко

Все. Сегодня мой последний рабочий день в «Теско». Я уволилась. Я решилась, решилась на эту авантюру с квартирой.

Правильно, нельзя сидеть сложа руки в этом Бродстеирсе. Люди пытаются выжить любым путем. И мне нужно стараться, может быть, что-то получится. Жизнь – это лабиринт: большую часть времени тыкаешься по тупикам, но где-то есть выход. Необходимо только его найти.

И Андрей шептал, как змей-искуситель. Будет еще одна квартира в Лондоне. Твоя личная. В конце концов, если захочешь, ты можешь жить там одна. Одна? Что это он так обо мне заботится?

Я иду через торговый зал в свой отдел деликатесов. Мне не грустно и не радостно. У меня появляется другое чувство – чувство невыученных уроков. Вот висит над тобой что-то. Что-то, что ты должен сделать. А так неохота…

Но кто это там за прилавком? Какой-то новый продавец.

Как похож на Франко! Даже удивительно такое сходство.

Я захожу за прилавок. Человек, похожий на Франко, оборачивается. Я не верю своим глазам.

– Франко, ты!? Что ты здесь делаешь?

– О, Элена! Привет, дорогая.

Франко удивлен не меньше меня. Мы обнимаемся и искренне рады встрече.

– Как что? Работаю!

– Здесь? Как, почему? Как же «Чапини»?

– А, не дали, сволочи, доработать до пенсии. Мне осталось всего полтора года.

– Уволили, что ли?

– Сам ушел. Я уже их интригами сыт по горло.

– Мария и Пепе?

– А разве ты не знаешь?

– Нет, а что?

– Мария умерла.

– Неужели? Когда?

– Где-то год назад. Да, в сентябре прошлого года.

– Она же вроде не болела.

– Да, внезапно… инфаркт. И Пепе перестал работать. Уехал в Италию ее хоронить. Да там и остался.

– Да… А кафе?

– А в кафе теперь заправляет его сын Морис с женой.

– Ну?..

– Ну… я думал, лучше будет, а все наоборот получилось.

– Так ты же с ним всегда ладил.

– Да раньше ладил. А теперь он все по-другому делать хочет. Новый веник метет чисто, как говорят англичане.

– Да…

Мне трудно что-либо добавить, и мы несколько секунд молчим.

Франко первым нарушает молчание:

– Ну, а ты как? Как твой муж, сын?

Он внимательно смотрит мне в глаза.

– Да ничего. Все о’кей.

– Элена, ты же знаешь, что по-английски говорят о’кей, когда не хотят сказать, что плохо.

– Хм… – улыбаюсь я. – Франко, я не знаю тонкостей английского языка. У меня нет мужа-англичанина. – Я намекаю на то, что у Франко жена-англичанка.

– У меня тоже нет мужа-англичанина…

Мы дружно смеемся.

– Сын уже заканчивает А-лэвэл, будет поступать в университет. Ну, и муж на месте… Ладно, давай-ка я тебе покажу, что тут и как.

И я рассказываю Франко, как раскладывать колбасы, резать ветчину, бекон, сыр. Мы поменялись ролями.

Да, и еще, сегодня мы можем в последний раз поболтать, и нам не надо прятаться за кофемашиной.

– Слушай, Франко, ну, а как там Маргарет, Тереза? Работают?

– Ты не поверишь, после того как ты ушла, все начало меняться просто на глазах. С Терезой случился припадок. Ее забрали в больницу, и больше она на работу уже не вышла.

– А что с ней случилось?

– У нее была эпилепсия, и после приступа ее самочувствие значительно ухудшилось.

– Бедняжка…

– Врач запретил ей работать. Да она бы и не смогла. Мария ее держала больше из благотворительности. Маргарет еще немного поработала и тоже уволилась. Нашла что-то другое. Кажется, в супермаркет устроилась.

– Для Маргарет это повышение.

– Это точно!

– А тот смешной посетитель? Помнишь? Мы называли его Аль Синатра? Он все еще приходит?

– Аль Синатра перестал заходить. Скорее всего, окончательно спился. Стали приходить какие-то новые люди. Многие постоянные клиенты куда-то пропали. В «Чапини» многие ходили поразвлечься. Согласись, там было на что посмотреть.

– Это точно.

– Я вот думаю, встречаемся мы с людьми, идем какое-то время рядом. Потом этот человек исчезает, и ты ничего о нем не знаешь. Он как будто для тебя умер. А может быть, он действительно умер. А мы так никогда этого и не узнаем…

– Ну что за грустные мысли!

– Это не мысли. Это – жизнь.

– Не печалься, Франко, скоро на пенсию. Будешь сам сидеть в кафе и на море смотреть. Вот оно – счастье английского пенсионера…

Наш первый и последний день подходит к концу.

После работы Франко подвозит меня домой. И мы прощаемся уже навсегда.

Отель царя Соломона

И все-таки я это сделала. Экзекуция, о которой так долго говорили большевики, свершилась…

Теперь я обитаю в маленькой комнате два на три. Здесь две кровати, шкаф, тумбочка, стол и стул. Желтые стены, коричневые двери и панели, темные в мелкую клеточку ковры. На столе небольшой телевизор. Вторая дверь ведет в туалет и душевую кабину. Душный сладковатый запах дешевого жилого помещения преследует мой нос.

– Так, неплохо, очень неплохо, – одобряет Наташа, когда приходит посмотреть на комнату, которую я получаю от муниципалитета. – Смотри-ка, и туалет есть, и душ. Очень удобно… И район хороший… Что молчишь?

Я не знаю, почему я молчу. Молчу и все. Я вся натянута как струна. Напряжение последних дней не дает расслабиться.

Наташа маленькими порциями вдыхает воздух, принюхивается.

– Знаешь, что мы с тобой сейчас сделаем? Мы пойдем и купим специальное средство, которое убивает запах и дезинфицирует.

Мы идем в магазин, а когда возвращаемся, она обильно брызгает ароматным спреем все что можно. Средство помогает, но ненадолго. Запах возвращается и кружит вокруг.

– Спасибо тебе, Наташа, – моя благодарность звучит как расставание.

– Ну, вот еще! Чай, не прощаемся, – она целует меня и говорит: – Увидимся на следующей неделе. Держись, Ленок…

Через пару дней на ночь приезжает Лёша. Оценивает отель на три с плюсом и быстро засыпает.

Во что я его втянула? Ему надо учиться, окончить школу, а не мотаться туда-сюда…

Теперь я подолгу смотрю в окно. За окном дерево, стена соседнего дома и небо. Оно все время серое. Дни однообразные и пустые.

Отныне эта комната становиться моим маленьким миром. Семья переселяется на другую планету. Завтрак с почтальоном отменяется. Жители Бродстеирса готовятся к новому фестивалю. Срок отбывания наказания уже начался…

Сколько же времени это протянется?

Я задаю себе этот вопрос, но понимаю, что он некорректный. Правильно себя спросить: сколько времени я так протяну?

По вечерам комната наполняется различными звуками. Гдето хлопают двери, течет вода по трубам, кто-то громко разговаривает, играет музыка, работает телевизор. Иногда слышны крики, иногда вздохи и глухой стук в стенку, а временами становится необычно тихо. Все куда-то исчезают, и только однообразный шум никогда не смолкающего фривея напоминает, что где-то есть жизнь.

Соседкой справа оказывается молодой, крепко сбитой беременной негритянкой. Она периодически стучится ко мне в дверь и просит немного мелочи. Отказ ее не смущает – она снова приходит и снова просит. Однажды она теряет ключ и просто ложится спать под дверью своей комнаты.

– Эй, может, тебе помощь нужна? – я слегка толкаю ее в плечо.

Она садится, пару секунд смотрит на меня и протягивает руку:

– Дай немного мелочи…

– Мелочи нет.

– О’кей, дай пять фунтов…

– …

– Ну, дай!

– Попроси у своего бойфренда.

– Нету у меня никакого бойфренда.

– А ребенка ждешь от кого?

Она равнодушно машет рукой и пожимает плечами:

– Не знаю…

Ну, вот есть же люди, у них все просто!

С левой стороны живет молодая пара с маленьким ребенком, страдающим экземой. Муж наркоман. Да и она, скорее всего, не отказывается от травки. Они часто шумят, спорят, скандалят и с криками выбегают на улицу. Еще та семейка!

Дальше в конце коридора – цыганка с ребенком. Она носит длинную цветастую юбку, нахально поблескивает золотым зубом и кольцами в ушах. Она смотрит на меня знакомым проникающим взглядом. Я молчу. По глазам вижу – говорит по-русски. Нет, с цыганами лучше не связываться. По пятницам за ней заезжает высокий черный цыган. Настойчиво сигналит под окнами, и они вместе уезжают на выходные.

На субботу и воскресенье я тоже уезжаю в параллельный мир, на встречу с семьей. Муж и сын теперь прекрасно справляются без меня. В своем доме я стала чужая. Я лишняя. Или мне так кажется?..

По средам я хожу в бюро трудоустройства. Отмечаюсь и просматриваю объявления о работе. Так надо. Так положено. Я должна искать работу. Но пока ничего, кроме уборки и работы в супермаркете, нет. Так я протяну еще два месяца, а потом потребуют письма с обращениями и отказами.

Время от времени я хожу в районный муниципалитет. Врать, оказывается, не так просто. Это изнурительный процесс, который опустошает меня изнутри…

Чтобы не сидеть все время в комнате, я иду на улицу в буквальном смысле шататься по Лондону. Я начинаю с изучения «своего» района. Он, район, мало чем отличается от подобных спальных районов Лондона. Двух-трехэтажные домики с садиками. Гдето побольше, где-то поменьше. Но на улицах много людей в ермолках и хасидов. Это, оказывается, вполне респектабельный еврейский район. А мне тоскливо. Нет, я бы здесь не жила…

Иногда я до отупения брожу по магазинам. Яркий свет, сверкающие витрины, толпа людей. Это то, что мне сейчас нужно. Затеряться в толпе, слиться с ней, чтобы никто меня не видел, не слышал. И не нашел…

– Ой, привет! А я смотрю, ты это или не ты?

Меня останавливает молодая блондинка в белом с пером беретике, кокетливо сдвинутом набок. На ней голубая облегающая фигуру короткая курточка-дубленка и расклешенные джинсы.

Это Лора, одна из «русских жен». Так я называю женщин, которые замужем за англичанами. Эту мармулетку я знаю уже три года. Мы познакомились на выставке в Олимпии. С ней легко, как в молодости с лучшей подружкой. Она не обременяет проблемами. Мелет всякую чепуху, которую можно не слушать.

И еще, за ней забавно наблюдать. Когда к Лоре приближается особа противоположного пола, ее лицо заливается пунцовым румянцем, она закатывает глаза, подергивает плечами и безудержно хохочет.

– Куда ты пропала? Я звонила тебе несколько раз, тебя все нет, – жеманно тянет слова Лора.

– Я, Лорочка, никуда не пропала. Я…

Мои слова повисают в воздухе. Лора уже не слушает.

– Посмотри, какую я курточку себе купила, нравится?

Она начинает крутиться передо мной, как перед зеркалом.

Да, курточка, действительно, ничего. Но мне почему-то не хочется ей подпевать. Вот не хочется – и все.

– Главное, чтобы тебе нравилась.

– Нет, ну ты скажи – как? – не унимается Лора.

Серо-голубые большие глаза, пухлый носик, розовые щечки и чувственные губы придают ее лицу сходство с породистым домашним кроликом.

– А берет? Как тебе мой берет? Это я сама перо добавила. Так лучше, правда?.. Слушай, раз я тебя встретила, я теперь тебя никуда не отпущу, – и «кролик» подхватывает меня под руку, прижимает мой локоть к мягкой пушистой груди и полностью подчиняет ритму своих движений. – Идем, где-нибудь посидим, а?

А действительно, почему бы не посидеть? Можно выпить кофе. Мне же теперь платят пособие по безработице. Целых тридцать восемь фунтов в неделю!

Мы заходим в ближайшее кафе и заказываем два капучино. Лора без остановки тарахтит:

– Мы с мужем в прошлый уикенд ездили в Брайтон. Он мне говорит: «Дарлинг, ну что ты все время дома сидишь?» Это он имеет в виду Лондон, – Лора выразительно поднимает глаза кверху. – Тебе надо съездить куда-нибудь, развеяться. А мой муж летом в Голландии купил новый Порш кабриолет. Было так тепло. Мы его открыли и едем. Останавливаемся возле светофора, а нам из соседних машин кричат: «Когда вы уже нам свой Порш продадите?» Представляешь? Здесь эта машина страшно дорогая, и все ее хотят, и на нее даже очередь.

Где-то поблизости, как бы из глубины, слышится стаккато электронной мелодии.

– Ой, это мой телефон, – говорит Лора, быстро вытаскивает из сумки маленький серебряный аппарат, изящным жестом откидывает на плечо волосы и низким густым голосом мурлычет: – Хелло-уу… О, это ты, дорогой… – она говорит по-английски, сочно краснея и часто дыша. – Я в порядке, а ты?.. Конечно, я хочу тебя видеть… Сегодня вечером? Да, я могу. А куда мы пойдем?.. В «Айви»? Да, отлично! Хорошо, увидимся в семь. Ба-ай! – берет она более высокую ноту в конце и кладет телефон обратно в сумочку. – Это мой дизайнер звонил. Он очень перспективный. Такие модели делает, ты себе даже представить не можешь. Я с ним небольшой бизнес делаю. Договариваюсь в разных магазинах, хороших, разумеется, выставить его модели на продажу. У меня много знакомых в Челси в разных бутиках… Между прочим, тебе ничего не нужно? У него такие дизайнерские платья! – Лора широко открывает глаза и делает рукой выразительный жест, который должен отражать исключительность нарядов дизайнера. – Кстати, тебе уже давно пора иметь в своем гардеробе вечернее платье.

Ха-ха-ха! Да, для полного счастья мне не хватает только вечернего платья! Естественно, этого я ей говорить не буду, поэтому уклончиво произношу:

– Я подумаю.

– Что тут думать?.. Слушай, я недавно устроилась на работу. Не могу же я ничего не делать. Вот, решила пойти. И знаешь куда? В «Харродс»! Ты только никому не говори.

– Боишься, завидовать начнут? – говорю я первое, что приходит мне в голову.

– Ты чего? Не завидовать, а злорадствовать.

– А что тут такого? – я действительно не знаю, какой вариант мой кролик не приемлет.

– Well… Ну, как-то работать в магазине… Пусть даже «Харродс»… Между прочим, семь фунтов в час платят. Я еще три интервью прошла. Столько желающих было! Это ведь «Харродс»! Короче, стала я туда на работу ходить. Это же каждый день с утра до вечера. Стоишь как истукан, и все время улыбаться надо. А они все такие счастливые, что там работают. А я смотрю по сторонам на всю эту роскошь и думаю: «Боже, что я тут делаю. Это ведь не для меня». Два месяца только выдержала и сбежала… Недавно Шопенгауэра перечитала… Что-то все-таки в нем есть. А сейчас Блаватскую читаю. Тоже занятно… Ой, ну а ты-то как? Все там, в своей деревне сидишь?

– Я…

Что же мне ей про себя рассказать?..

И тут у Лоры снова звонит телефон.

– Хелло-уу… – снова низко пропевает она и тут же щебечет: – Да, да, дорогой… конечно… Прямо сейчас?.. Нет, не занята… Я могу быть там через двадцать минут… Я тоже целую тебя. Ба-ай.

Еще красная от разговора, Лора достает из сумочки зеркальце и помаду. Подкрашивает губы. Оценивающе смотрит на себя в зеркало.

– Ой, как жалко, что мне надо бежать. Это один мой знакомый бизнесмен звонил. У меня с ним одно дело намечается… Так мы с тобой и не поболтали. Ну, ты все-таки не пропадай. Звони мне. Обещаешь?

– Обещаю.

Почему я так не умею?

Лора делает мне пальчиками воздушный поцелуй и убегает…

Я возвращаюсь в свою норку. Ну вот, я проводила в прошлое еще один день. И на один день продвинулась… Куда?

Пожар

Теперь я просыпаюсь среди ночи и думаю, что когда-нибудь все это кончится, потому что всему приходит конец. Грустно, не правда ли? Но как ни странно, эта мысль меня согревает. В ней есть надежда.

Затем я пытаюсь заснуть, но ничего не получается, и в предрассветной тишине я начинаю бродить где-то далеко в прошлом.

В некоторых местах я, как впервые. И как много стало всего! Кто сказал, что память с возрастом ухудшается? Да она растет прямо пропорционально возрасту.

Вспоминается детство, тягучее и сладкое, как ириска. Оно имеет свой запах. Это алисум – маленькие беленькие цветочки, растущие летом на клумбах.

Кстати, куда делся дивный медовый аромат алисума? Это что, новые сорта без запаха?

В один из дней нахожу алисум, наклоняюсь и нюхаю, – нет, тот же знакомый аромат. В чем же дело? Все банально просто: нос стал выше от земли. Девочка выросла…

А вот я двадцать четвертого мая в день последнего звонка. Я стою возле школы худая и безгрудая, с полуидиотской застенчивой улыбкой, обалдевшая от мысли, что я, наконец, закончила школу. Советскую общеобязательную школу…

Директор школы со страшной фамилией Мрыга, важно запрокинув голову назад с небольшим наклоном в сторону, пафосно напутствует нас перед окончательным обретением свободы. Эта женщина бесформенна, как толстая сосиска. У нее не нос, а сизый маклабан, и сальные грязные волосы. Она десять лет наводила на меня ужас. Неужели я ее больше никогда не увижу?..

Я свободна! Именно эту мысль я хорошо запоминаю. Как здорово, что отныне меня не будут беспардонно учить. Что не будет больше нескончаемых домашних заданий, не надо заполнять дневник и писать сочинения. Уже тогда я понимаю, что процесс обучения требует деликатности и тактичности от преподавателя…

А может, я очень свободолюбивая? Возможно, поэтому меня потянуло на Запад, где, казалось, есть свобода. И может быть, мне кажется, что собственный муж меня все время строит…

Да, кстати, Андрей уже два месяца как в Киеве. У него там какой-то заказ. Даже не звонит…

А я продолжаю гулять по ночам.

Вот я первый раз на Западе. Шесть утра. Ганновер. До следующего поезда на Кельн еще три часа. Мы бродим по сонному городу. Вокруг одни магазины.

Но что это за люди стоят в витринах? В шесть утра? И почему все лысые? Я подхожу ближе. О господи, это же манекены!

Днем мы уже в Кельне. Здесь тоже бесконечные магазины и будто все одинаковые. А может быть, мы ходим по кругу?

Я устала. У меня кружиться голова оттого, что я все время смотрю по сторонам. И чтобы не упасть, я хожу как по палубе корабля, широко расставив ноги.

Мы сворачиваем в узенькую улочку и выходим на площадь. Возле паба я вижу группу людей с радостными лицами. Среди них три человека в инвалидных колясках. Они вместе со всеми пьют пиво, улыбаются и веселятся. Эти инвалиды – уже не первые люди в колясках, которых я сегодня увидела. Почему здесь так много инвалидов? Неужели просто потому, что они не сидят дома, а могут передвигаться и жить полноценной жизнью?

Я в шоке от всего увиденного сегодня.

И вдруг слезы сами начинают литься из моих глаз. Я ничего не могу с собой сделать. Я тронута до глубины души. Я никогда не видела, чтобы люди в инвалидных колясках радовались жизни. Я вообще никогда не видела у нас на улице человека в инвалидной коляске.

– Ну, вот еще! Это что ж такое? Тебя никуда возить нельзя. А ну возьми себя в руки.

Мой муж рассержен. Он взывает к моему супер-эго, а оно все в соплях. И еще кровь пошла из носа.

– Извини, я очень устала. Это из-за усталости.

– Я тоже устал, но не веду же себя так…

Днем звонит Наташа.

– Так, ты мне не нравишься. Что это за упадническое настроение?

– Да сил нет. Ничего уже не хочется.

– Это у тебя депрессия. Тебе надо к врачу. Здесь депрессия – это очень серьезный диагноз. Лекарство выпишут и справку дадут. Отнесешь ее в бюро трудоустройства, что ты работать сейчас не можешь, лечишься… Так, там рядом с тобой есть поликлиника. Тебя должны принять в любом месте. Жди меня. Я приеду, и пойдем к врачу.

Врач смотрит на меня пристальным взглядом. Я рассказываю ему, что со мной. Но мне кажется, что он мне не верит. Теперь, чтобы я ни говорила, я боюсь, что люди мне не верят. Я слишком много вру последнее время. Это плохо…

Врач выписывает мне антидепрессанты.

Наташа провожает меня домой. Мы не спеша прогуливаемся по тихой улочке. Она прерывает молчание.

– А что наш господин? Рисует или жалуется?

– Да в Киев уехал. Уже почти как три месяца. Сказал, смотри за Лёшей. Хорошенькое дело, из Лондона смотреть. В бинокль, что ли?

– И что он там делает?

– Работает.

– Работает?

– Ну да. Там халтура какая-то появилась.

– А, понятно. Ну, это он днем работает. А по ночам?

– Господи, Наташа…

– Не иначе как у него там любовница! – говорит она с интонацией известного комедийного персонажа.

– Да ладно тебе. Что это ты вдруг?

– Да так, просто. Забудь. Между прочим, я тут поговорила с одной знакомой. Она из тех, кто все знает. О тебе рассказала. Она говорит, что шансов получить квартиру мало. Через пять месяцев твоему Лешке исполнится восемнадцать, и тогда ты уже не мать с ребенком…

Господи, чем я раньше думала? Как все сложно, запутано и нелепо. И вместо того, чтобы сказать, «что же теперь делать?», я говорю:

– Что значит «из тех, кто все знает»? Наташа, ты же умная женщина! Ну, что ты говоришь?

– Да, Ленок, не слушай меня. И не расстраивайся, потому что все, что ни делается – все к лучшему…

На выходные я еду в Бродстеирс. Дома меня все раздражает. Все лежит не на своем месте, на кухонном столе крошки, в квартире грязно.

Андрей уже вернулся. Мне кажется, что он изменился. Или я стала другой? Он отмалчивается, не смотрит мне в глаза и почти со мной не разговаривает.

Ну и пусть. Все надоело…

Лёша говорит:

– Мам, тебе тут Таня твоя звонила из Киева. Просила перезвонить.

Таня – моя старая подруга. Мы созваниваемся, но очень редко. Не буду я ей звонить. Не могу. Нет настроения разговаривать.

И все же, когда Андрей уходит из дома, я решаю, что надо позвонить Тане. Настраиваюсь и набираю ее номер.

Таня очень рада, что я позвонила. Мы болтаем о пустяках, но я не говорю ей, что со мной происходит. Не говорю просто потому, что не хочу рассказывать о своих проблемах. Мне и так паршиво.

И тут она говорит:

– А ты знаешь, что я твоего Андрея недавно в Киеве видела с женщиной?

– С какой женщиной? В смысле?

– Да случайно совершенно. Иду по Крещатику и вижу, вроде как твой муж с какой-то молодой женщиной на веранду кафе заходит. Думаю, может быть, это не он? Да нет, он. Из Лондона, что ли, приехал? Он меня не видит. Ну, думаю, мало ли. Они тем временем в кафе за столик сели. Он ее руку взял в свою и гладит. Тут мне уже совсем интересно стало. Я тоже зашла на веранду, прохожу мимо них и говорю: «О, кого я вижу! Андрюша, привет! Ты что, из Лондона приехал?» Он, конечно, был в замешательстве, но, надо отдать должное, буквально пару секунд. Руку убрал, но не резко, а так, как бы, между прочим. Важность на себя тут же напустил. А я говорю: «А Ленка как? В Лондоне осталась?» Тут надо было его мадам видеть. Она дернулась, посмотрела на него, ну, очень выразительно…

– Господи, если бы ты только знала, как меня все достало!

– Так тебе что, все известно?

– Да нет. Просто надоело все. Сплошные проблемы…

– Так, что ты делать собираешься?

– А ничего.

– Как так, ничего?

– А вот так. Вот и отлично, слава богу. Пусть эта мадам его и забирает со всеми потрохами.

Я кладу трубку, и вот что странно, ни боли, ни досады я не чувствую. Одно только отвращение…

В воскресенье вечером я опять уезжаю в Лондон, чтобы отбыть еще одну неделю.

Перед сном достаю свои таблетки от депрессии, чтобы принять, и вдруг, словно кто-то водит моей рукой – немедленно выбрасываю их в корзину с мусором.

Нет, антидепрессанты я больше принимать не буду. От них полная тупость. Они парализуют мою волю, сознание. Мне хочется спать и ничего не делать. Пусть лучше бессонница, чем эта вязкая сонливость, эта апатия и тяжесть во всем теле.

Сегодня на редкость все рано уснули. Я смотрю на часы – три часа ночи. Сейчас, сейчас я тоже усну. Я начинаю считать, хотя знаю, что это не помогает.

Я лежу и чувствую какой-то непонятный запах. Кажется, это запах дыма. Неужели кто-то курит под дверью? Черная, что ли? Нет, это не сигаретный дым. Это дым. Черт, где-то что-то горит! Я сажусь в постели, прислушиваюсь и принюхиваюсь. И вдруг ночную тишину разрезает громкий звук пожарной сигнализации.

Кто-то кричит:

– Fire! Fire![26]

Дым уже валит из-под двери. Я наскоро одеваюсь. Хватаю в охапку пальто и открываю дверь.

Коридор весь в дыму. Нет, так я не пройду. Я возвращаюсь, смачиваю полотенце водой и прикладываю к лицу. Стучу в дверь к черной:

– Пожар! Быстро спускайся вниз.

Она не отвечает. Я колочу что есть мочи. Она открывает дверь, но ничего не соображает.

– Пожар! Слышишь, пожар! Бери одеяло, бегом вниз!

Она выскакивает завернутая в одеяло.

Из двери слева вываливается мамаша с больным ребенком. Наркомана, наверно, нет дома. Все, надо бежать вниз. Вся лестница уже в дыму. Наша публика орет, толкается и не двигается с места. Кто-то застрял посреди лестницы. Детский плач, крики «фак», толкотня, сутолока.

Но вот, наконец, пошло движение вниз. Я держу черную за руку и тяну ее за собой.

А вот и дверь. Мы выталкиваем друг друга на улицу, и я слышу завывание сирен полицейских машин.

Моя черная соседка поправляет на себе одеяло. А где ее живот? Может, это другая черная!

– Постой, ты что, уже родила? – я не могу скрыть своего удивления.

– Не-а, – она смотрит на меня коровьими глазами и равнодушно сообщает. – Не будет ребенка.

– Как так не будет? Потеряла, что ли?

– Угу.

– Бедняжка!

– Чего это я бедняжка? Я теперь свободна. Квартиру только придется ждать дольше…

Громкая сирена пожарных оглушает. Две пожарные машины резко тормозят возле отеля. Из них выскакивают пожарные и начинают бегать, как муравьи перед дождем. Полицейские оттесняют нас на безопасное расстояние, расчищая место для работы пожарных.

Все стоят, жмутся друг к дружке и смотрят, как пламя уже вырывается из одного из окон второго этажа. Вдруг кто-то кричит:

– Там мой муж! Он там, в комнате! Он не спустился!

Это жена наркомана. Она держит на руках своего ребенка, потом опускает его на землю и бросается к пожарным.

– Спасите его, спасите! А-а… Вон он, вон, смотрите!

В этот момент кто-то с шумом разбивает окно на втором этаже. Это сосед-наркоман. Пожарные приставляют лестницу к окну и кричат ему, чтобы он спускался. Но наркоман почему-то не спешит. Он ставит на разбитое окно какой-то большой белый ящик. Да это же холодильник! В следующий момент он бросает холодильник вниз, и тот со страшным грохотом падает на припаркованную внизу машину.

Пожарные разбегаются в стороны. Толпа визжит и ахает.

Едрит твою налево, отель царя Соломона!

Наконец, наркоман начинает спускаться по приставленной лестнице. Я могу разобрать только слово «фак».

Но вот пожарные разворачивают свои рукава, и мощные струи пены льют из брандспойтов. Но пламя настолько сильное, что сразу погасить его не удается. Из окон и с крыши валит густой дым. Через несколько минут остатки крыши с треском проваливаются вниз. Огонь еще кое-где пробивается, но пожарные сби-вают его сильной струей…

Прощай, отель царя Соломона! Ты весь сгорел и восстановлению не подлежишь. Всех нас, разумеется, расселят в другие отели. И все начнется сначала… А надо ли? Наверное, пора подвести черту…

Светает. Я еще какое-то время наблюдаю за происходящим, затем разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду по пустынным улицам прочь от этого места.

Что же со мной произошло? Я уехала, стала жить за границей. Я узнала совсем другую жизнь. Я обогатилась другой культурой, новыми знаниями, жизненным опытом. Я проделала большой путь. Я стала другой. Но за границей жить так и не научилась…

Нет, я не жалею, что уехала. Только за все нужно платить. Вот я и заплатила потерей друзей, периодическими депрессиями, унизительными поисками работы, перешагиванием через свое я. Теперь я хорошо знаю, что такое заграница…

Но может быть, через все это надо было пройти, чтобы понять себя и найти свое место в жизни?..

В жизни время от времени надо что-то менять. Иногда, даже кардинально.

Через два дня я беру билет на самолет и лечу домой в Киев.

Пожалуй, здесь можно эту историю и закончить.

Спустя два месяца мой сын поступил в университет и уехал в Лондон. Еще через несколько месяцев мы с Андреем развелись. А у меня началась другая жизнь, полная новых проблем, радостей и печалей.

И только теперь я понимаю, что несмотря ни на что, я счастлива. Но мне грустно, потому что счастье – самое мимолетное, что есть на этом свете…

* * *

Недавно мне пришлось делать операцию в одной из частных клиник Киева. Утром в день операции я приехала в красивое отремонтированное здание, зашла в большую палату, огляделась вокруг, поставила сумку – и вдруг в поле зрения мне попала маленькая картина на стене. На каком-то подсознательном уровне, еще даже не поняв, что это, я почувствовала что-то не просто знакомое, а родное. Я посмотрела на картину: «Пионы» Андрея, разумеется, принт. На противоположной стене еще один принт – «Ветка сакуры».

Я подумала: «Вот, черт, хорошо это или плохо?»

Вероятно, хорошо, потому что операция прошла успешно…

2015

Изящное искусство бизнеса, или Один день из жизни арт‐дилера

«Самое большое искусство – это бизнес», – сказал Энди Уорхол и был прав, поскольку искусства без бизнеса не бывает, а бизнес в искусстве делает деньги, имя и славу. Именно таким бизнесом и занимался в Лондоне мистер Хиггинс – владелец галереи русской живописи на Бонд-стрит.

Этим апрельским утром он проснулся в своем обычном настроении: недовольный, но по-деловому собранный. Вчерашний светский раут в клубе «Дорчерстер» сказывался тяжестью в голове, а вялая продажа картин последние три дня усиливала раздражительность.

Утро выдалось ясное, солнечное, с голубым небом и опьяняющей свежестью, проникавшей в роскошную квартиру на Энисмор Гарден. Окна мистера Хиггинса выходили в красивый сад, наполненный в это время года нежным цветом яблонь и магнолий. Но это радовало арт-дилера значительно меньше, чем могла бы порадовать удачно проданная картина.

Мистер Хиггинс не был аристократического происхождения, но имел вполне аристократическую внешность. Холеное, чисто выбритое лицо с приятным овалом, ровный нос, серые холодные глаза, маленький подбородок, мягкие щеки и аккуратно уложенные седые волосы придавали необходимое для его бизнеса благородство и солидность. Именно так он и выглядел на своей фотографии, сделанной не кем-нибудь, а королевским фотографом лордом Сноудоном.

Поговаривали, что в молодости он был парикмахером королевской семьи. Возможно, его немного пухлые руки с ухоженными ногтями когда-то и держали парикмахерские ножницы, но в настоящее время занимались только развеской картин и откупориванием бутылок шампанского «Моет Шандон». Внешний вид дополняли дорогой костюм, сшитый на Тейлор-стрит в лучшем ателье Лондона. Он отлично подчеркивал достоинства фигуры – высокий рост и гордую осанку. Немаловажную роль играли черные блестящие ботинки от «Соловэир», мелодично постукивающие при ходьбе.

После обычных водных процедур Хиггинс включил первый концерт Чайковского. Прослушал энергичное вступление, но решил, что на завтрак этого будет недостаточно, и сделал себе пару тостов и кофе. Заваривая кофе и выливая его в маленькую фарфоровую чашечку, он подумал, что сегодня надо поменять картину в витрине и повесить этих «Пионеров» в своём кабинете. Так всегда, работы, которые продавались не сразу, со временем находили место у него в офисе. Это был один из приемов мистера Хиггинса, и он иногда срабатывал. В его отсутствие дверь в кабинет держали приоткрытой, и любопытный посетитель, даже не знакомый лично с владельцем галереи, мог запросто заглянуть туда. Видя картины на стенах, клиент думал, что это живопись из персональной коллекции хозяина и бывал приятно удивлен, когда после небольших переговоров удавалось приобрести то, что казалось недоступным.

После завтрака Хиггинс оделся, оценивающе посмотрел на себя в зеркало и вышел из квартиры. На почтительное «Доброе утро» охранника мимоходом бросил «Доброе» и, оказавшись на улице, небрежно махнул проезжающему мимо кэбу.

– «Хиггинс Галери» на Бонд-стрит, – приятным баритоном сказал он таксисту в пространство над его головой и сел в машину.

Десять минут путешествия через роскошный Найтбридж, мимо фешенебельных зданий и магазинов, в еще более роскошный Мейфеер, взбодрили и настроили его на рабочий лад.

Не найдя места, где бы остановиться, из-за множества припаркованных машин, таксист затормозил прямо посреди дороги. Хиггинс вышел из машины, расплатился и стал осматривать витрину своей галереи. Он заметил несколько отпечатков пальцев на стекле. По всей видимости, они принадлежали любопытному прохожему, который пытался в вечернее время через стекло витрины разглядеть картины в галерее. Затем Хиггинс бросил недовольный взгляд на покосившуюся табличку с именем художника и ценой под одной из работ и вошел в галерею.

Слева от входа за большим дубовым столом сидела секретарша Джейн. Эта молодая девушка с выразительными светлыми глазами умела опережать улыбкой любой взгляд в её сторону и тонко улавливать настроение босса с момента его появления в галерее. Сегодня она сразу определила, что мистер Хиггинс не в духе.

– Доброе утро, дорогая, – поздоровался Хиггинс и раздраженно указал ей на грязную витрину и перекошенную табличку. – Почему только я это замечаю?

Навстречу Хиггинсу вышел менеджер Альберт.

– Доброе утро, мистер Хиггинс.

– Доброе утро, Альберт. Будь любезен, снеси «Пионеров» ко мне в кабинет, и побыстрей, пожалуйста, – сделал распоряжение Хиггинс.

Взгляд мистера Хиггинса упал на лежащую на столе свежую газету «Таймс» с его фотографией. Он взял газету, отодвинул ее подальше от глаз и прочитал заглавие небольшой статьи «Мистер Хиггинс без его улыбок». Раздражаясь, что не видит мелкий текст, он быстро достал из кармана очки, надел их и стал читать:

«Друг королевской семьи, владелец известной галереи в Мейфеере, мистер Хиггинс слишком эмоционально отреагировал на требования ленд-лорда[27] об уплате задолженности по аренде помещения на Бонд-стрит…»

В этом месте Хиггинс недовольно поморщился и посмотрел на свою фотографию. Он был снят во время открытия рождественской выставки в своей галерее в окружении двух обнаженных по пояс мавров, одетых в широкие восточные шаровары и туфли с загнутыми кверху носками. Сам Хиггинс стоял в своем парадном вечернем костюме, с высоко поднятой головой, со скрещенными на груди руками, и улыбался неотразимой улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он был в ударе.

Хиггинс бросил газету на стол – все остальное было уже неинтересно – и направился в кабинет. Проходя мимо пожилого джентльмена, разглядывавшего картину какого-то московского художника, между прочим, обронил:

– Очень хороший художник, превосходная вещь, – и пока посетитель оборачивался посмотреть, кто это сказал, быстро исчез во втором зале.

– Это мистер Хиггинс, – отозвалась Джейн на удивленный взгляд клиента.

Джентльмен понимающе поджал губы и закивал головой, по достоинству оценивая сказанное то ли мистером Хиггинсом, то ли Джейн.

По пути в офис Хиггинс на минуту задержался возле небольшого стола в глубине галереи, накрытого свисающей до пола темно-зеленой скатертью. Стол был полностью заставлен фотографиями знаменитостей в серебряных рамочках, бывавших у него в галерее. Вот он дарит миссис Ти[28] картину русского художника. Вот принцесса Диана на открытии его выставки. А вот Хиггинс рядом с принцем Чарльзом. Тут же лежал толстый альбом с вырезками из газет и журналов о его выставках и громких продажах. И сегодняшняя статья, несмотря на содержание, тоже попадет сюда. Хиггинс перевернул страницу, чтобы освежить подборку, и прошел в свой кабинет.

Альберт уже снял «Пионеров» с витрины и искал для них место в кабинете у босса. Кабинет мистера Хиггинса впечатлял элегантностью и уютом. Он беззвучно говорил об утонченном вкусе владельца и привычке находиться в изысканной атмосфере. Старинный письменный стол с креслом, мягкий белый диван с любовно разложенными подушками, большой букет тюльпанов в прозрачной стеклянной вазе на круглом столике в стиле ампир. Во всю стену возвышались полки с книгами, альбомами по искусству, каталогами выставок «Хиггинс Галери» и расставленными перед книгами небольшими этюдами в дорогих рамах. Слева от письменного стола, за стеклом в нише с подсветкой, находилась миниоранжерея с искусственными растениями. Почти как экзотический аквариум, но без золотых рыбок. Тут же на стене возле ниши висел экран, который мог видеть только Хиггинс. Он показывал все, что происходило в галерее.

– Альберт, будь любезен, сделай мне кофе, пожалуйста, – распорядился Хиггинс.

– Непременно, мистер Хиггинс, – Альберт оставил картину и пошел на кухню. А Хиггинс снял телефонную трубку и стал звонить клиентам.

Мистер Хиггинс занимался продажей картин двадцать пять лет. Начал он с викторианской живописи. Совсем скоро бизнес пошел так успешно, что Хиггинс даже нанял вертолет для поиска старых картин, которые могли быть в самых отделенных местах Британских островов. Газеты пестрели заголовками о перелетах и новых находках арт-дилера. Хиггинс вознесся на вершину славы.

Несколько лет успеха – и в его галерее появился с виду обычный посетитель. Стараясь не пропустить ни одной картины, он осмотрел экспозицию, затем разговорился с мистером Хиггинсом и пригласил его на ланч в дорогой ресторан Мейфеера. Там за ланчем он сделал арт-дилеру небывалое предложение: купить всю коллекцию имеющихся у Хиггинса викторианских картин за три миллиона фунтов. Распитая под конец ланча бутылка дорогого шампанского скрепила отличную сделку.

Это дело было весьма кстати. Последнее время Хиггинс чувствовал, что надо оживить бизнес. Начало новой эры в Советском Союзе сулило дополнительные возможности, и Хиггинс тут же воспользовался удобным случаем. После продажи коллекции он переключился на Soviet Art[29]. У него появилось несколько агентов, поставляющих ему картины, но чаще он ездил в Россию сам. Он любил ходить по московским и питерским мастерским, охотно знакомился с художниками и покупал у них работы. Его прошлогодняя поездка с точки зрения прибыли не удалась, зато имела большой резонанс.

Хиггинс прилетел в Москву девятнадцатого августа и отправился из Шереметьево в гостиницу «Националь». По дороге из аэропорта машина поравнялась с колонной танков.

– Что происходит? – насторожился мистер Хиггинс и попросил переводчика-англичанина, прилетевшего вместе с ним, выяснить, что случилось.

Переводчик был напуган не меньше Хиггинса. В то утро ещё толком никто не знал, что произошло, но Хиггинс быстро понял, что советские танки – это не к добру. Вместо гостиницы он распорядился на всякий случай отвезти его в Британское посольство.

После кратких объяснений в посольстве беспокойство артдилера усилилось. В бизнесе Хиггинс умел рисковать, но он знал, что Россия – это вам не старая добрая Англия, и принял решение с первым рейсом лететь обратно в Лондон.

Мало кто знал, сколько времени в действительности Хиггинс провел в Москве, но Лондон знал, что в эти дни он был там.

Альберт принес на подносе кофе, поставил на письменный стол перед Хиггинсом и снова занялся картиной. Альберт обладал незаменимыми качествами: был отличным продавцом и умел угодить хозяину. Он проглатывал все его сумасбродства и сносил его дурной характер. Это отражалось на желудке, и он страдал гастритом. Однако компенсация в виде хорошей зарплаты и полная свобода действий в частое отсутствие хозяина вполне удовлетворяли менеджера.

Патриша, жена Альберта, часто слыша домашние разговоры о скверном характере мистера Хиггинса, тоже имела возможность на себе его испытать.

Мистер Хиггинс славился вечеринками у себя в галерее – с икрой, шампанским и водкой. Между прочим, если вечеринка на открытии выставки в «Хиггинс галери» совпадала с вечеринками в соседних галереях, то мистер Хиггинс выходил на крыльцо и говорил, что шампанское у него лучше, потому что винтажное. Так он завлекал новых клиентов и заслужил справедливое негодование коллег арт-дилеров. Но это так, к слову сказать…

Так вот, Патриша однажды пришла в галерею на такой банкет, и мистер Хиггинс тепло поприветствовал её, но когда узнал, что это жена его менеджера, тут же потерял всякий интерес и демонстративно повернулся к ней спиной. Проглотить такую откровенную грубость было невозможно. Но не уходить же Альберту из-за этого с работы! Воспользовавшись тем, что мистер Хиггинс плохо помнит не интересующих его людей, Патриша спустя какое-то время, экстравагантно одевшись, снова пришла в галерею. Ее легкая уверенная походка недвусмысленно дала понять галеристу, что она может что-то приобрести, и Хиггинс тут же начал обхаживать клиентку со свойственным ему в таких случаях обаянием и артистизмом. Он предложил Патрише шампанское, и она, с бокалом в руке, переходила от одной картины к другой. Наконец, Патриша остановилась перед большим полотном и стала с восхищением рассматривать его. Тогда Хиггинс вынес из своего кабинета кресло, поставил его напротив картины и усадил в него важную гостью. Налил ей ещё шампанского, а сам стал порхать вокруг, рассказывая о достоинствах этого произведения, заслугах художника и дорогой раме, покрытой листовым золотом. В довершение, чтобы додавить клиентку, он позвал Альберта.

Альберт, издалека наблюдавший за этой сценой, еле сдерживался от смеха. Его жена великолепно вошла в роль. Если он вмешается, то может все испортить. А последствия? Тут уже будет не до смеха. Поэтому на помощь боссу в этот раз он не пришел.

Через час Патриша, вполне удовлетворенная на этот раз исключительной учтивостью и обходительностью мистера Хиггинса, поблагодарила его и, сказав, что придет на следующий день с мужем забирать картину, исчезла…

– Как там наши реставрационные работы? – полюбопытствовал Хиггинс, продолжая обзванивать клиентов.

– Виктор уже приступил к работе, мистер Хиггинс, – ответил Альберт.

Занимаясь русской живописью, Хиггинс даже реставратора вызывал из России. Во всяком случае, так он всем говорил.

Звучало впечатляюще.

В действительности, это был живший в Лондоне русский художник, картины которого Хиггинс выставлял у себя в галерее. Художник не только реставрировал работы, но и подправлял их.

Вот и сегодня, он сидел в галерее на кухне и правил недавно приобретенные холсты. Заменил у сталевара белую майку на красную – так эффектнее. Сделал ему оптимистическую улыбку. Переписал задний фон. Следующей на очереди была сидящая под зонтиком обнаженная женщина, которую Хиггинс попросил «одеть». Виктор уже почти увидел её в полупрозрачной комбинации и закурил, глубоко затягиваясь, пытаясь окончательно это себе представить.

Тут, пожалуй, следует уточнить, что мистер Хиггинс отличался своеобразным художественным вкусом: в живописи он предпочитал мужскую обнаженную фигуру женской. Подчеркнутоблагосклонное отношение к мужскому полу и неофициальный развод с женой порождали многочисленные слухи о его сексуальной ориентации. Это придавало пикантную экстравагантность, так необходимую в художественном бизнесе.

– Мистер Хиггинс, а как насчет этой обнаженной? – Альберт показал на прислоненную к стене картину петербургского художника, на которой была изображена спящая обнаженная девушка. Хиггинс глянул на полотно, мелко заморгал злыми глазками и отвернулся: не продается, чёрт. Но нельзя же их всех одеть…

– Я уже показал её Виктору, – неспеша продолжал Альберт, – он сказал, что может здесь кое-что подправить. – Альберт сделал паузу, посмотрел на Хиггинса и добавил: – Он предлагает открыть ей глаза и выпустить вперед волосы.

От неожиданности предложения Хиггинс на секунду замер, но тут же решительно отклонил его:

– Это невозможно. Она уже была выставлена у нас в витрине. Её видели, – Хиггинс ещё продолжал моргать, но теперь, скорее, для важности, чем от досады.

– А мы скажем, что отдали её на реставрацию, и после этого обнаружилось…

Альберт не закончил фразу.

Глаза Хиггинса блеснули азартным огнём.

– Бери её, – сказал он, указывая на картину. – Пойдем на кухню.

Хиггинс зашел на кухню и, придерживая дверь, дал возможность Альберту внести картину.

– Доброе утро, Виктор! Как дела? – Он протянул художнику руку, приветствуя его.

Виктор, чей английский оставлял желать лучшего, что-то промычал в ответ, что, по-видимому, тоже означало приветствие.

Все утро густо пуская дым, Виктор думал, что ни черта они тут в искусстве не понимают, и действительно хорошую живопись не видят. Что все, что он делает, пошло и отвратительно, потому что только сам художник может что-либо изменить в своей работе. С другой стороны, продолжал рассуждать он, эти картины десятилетиями пылились в мастерских и, пусть даже купленные за гроши, – художнику и это деньги – теперь будут выставлены, найдут своего зрителя, покупателя, значит, будут жить…

Виктор снова прищурился, пытаясь поймать тон, и выдавил из тюбика краску на палитру.

Хиггинс поспешил выйти из густого облака сигаретного дыма и направился к холодильнику. Достал бутылку шампанского, ловко откупорил её и с видом сноба посмотрел на белое облачко газа, вздымающееся над горлышком бутылки. Затем разлил шампанское в два бокала. Один предложил Виктору, и, сказав «чирз», с удовольствием отпил искристый напиток на одну треть.

– Послушай, Виктор, мне нравится эта идея, – сказал Хиггинс, показывая на картину. – Ты думаешь, сможешь это сделать?

Вместо ответа Виктор выразительно кивнул.

– Чудесно, – произнес Хиггинс, уже лавируя между расставленными работами к выходу с бокалом и бутылкой шампанского в руках.

Он вернулся в свой кабинет, сел за письменный стол, долил в бокал шампанского и принялся наблюдать через монитор за происходящим в галерее.

Камеры показывали, что все были заняты делом. Джейн печатала письма. Альберт разговаривал с клиентом. В этот момент камера переключилась, и на экране появились две женщины, внимательно рассматривавшие картину. Одна из них вытянула вперед руку, будто собираясь потрогать недавно «отреставрированный» холст.

– Черт, – выругался Хиггинс, – там же свежая краска. – Он стремительно выскочил из кабинета и поднялся наверх.

– Доброе утро, леди. Могу я вам чем-нибудь помочь? – сказал он, стараясь растянуть губы в улыбку. Маленькие глазки, однако, часто и злобно моргали.

– Спасибо, мы только смотрим, – вежливо ответила одна из дам.

Этот ответ привел Хиггинса в молниеносное бешенство.

– Это вам не Национальная галерея, где только смотрят, – резко сказал он и грубо выругался.

– Простите? – только и смогли произнести шокированные дамы и с оскорбленным достоинством немедленно направились к выходу.

Из глубины галереи уже спешил Альберт:

– Мистер Хиггинс, это ведь наши постоянные клиентки из Дании!

– Клиентки? Из Дании? – несколько растерянно переспросил Хиггинс, обдумывая, как бы исправить положение. Но, убедившись, что уже ничего не поможет, добавил: – Все равно я датчан не люблю, – и сопроводив это выразительным английским жестом, пошел прочь.

В половине первого мистер Хиггинс оставил галерею и поспешил в «Кларенс» на ланч. Там его ждал банкир мистер Лонг. Хиггинс пролистал меню и заказал себе телятину, а мистер Лонг выбрал стейк. Несколько минут светской беседы за шампанским, и официант подал ланч. Телятину поставил перед Хиггинсом, а стейк – перед банкиром, и услужливо удалился.

Хиггинс глянул на тарелки и решительно запротестовал:

– Извините, дорогой, у вас моя телятина, – и немедленно поменял тарелки местами.

– Нет, это вы извините. Это мой стейк,– попытался возразить мистер Лонг, но Хиггинс уже орудовал ножом и вилкой.

Продолжать спор было бесполезно. Банкир съел телятину и вполне остался доволен. Покончив с едой, мистер Хиггинс положил на стол салфетку, о чем-то задумался и через минуту заключил:

– Нет, все-таки телятину они готовить не умеют…

Пока Хиггинс был на ланче, в галерею на Бонд-стрит зашел японец. Он подолгу рассматривал каждую картину. Заметив это, Альберт предложил свои услуги и стал водить клиента по галерее.

Осматривая экспозицию, японец обратил внимание на приоткрытую дверь в кабинет Хиггинса и увидел висящих на стене «Пионеров».

– А это цто за картина?

– О, это очень известный художник, уникальная вещь из персональной коллекции мистера Хиггинса, отличное полотно… – рассказывал Альберт.

– Сиколько стоит? – перебил японец.

– Сто двадцать тысяч фунтов, – вдруг произнес Альберт, сам удивляясь, откуда взялась такая цифра.

– О нет, ситолько я саплатить не могу, – скромно заулыбался японец. – Я могу давать… сто десять тисяц.

Альберт на секунду задумался.

– Это надо согласовать с мистером Хиггинсом. Я не уверен, как он отреагирует. Если вы настаиваете, я сейчас же свяжусь с ним. Присядьте, пожалуйста.

Японец, не сводя глаз с «Пионеров», опустился на белый диван, а Альберт снял трубку и сделал вид, что набирает номер. Пару минут убедительных переговоров, и Альберт расцвел:

– Вы счастливчик. Он согласен на вашу сумму.

Без промедления японец достал чековую книжку и выписал чек на сто десять тысяч фунтов.

Ровно в два часа мистер Хиггинс, раздосадованный телятиной и еще более раздраженный, вернулся в галерею. Прошел в кабинет и сел за письменный стол, на котором лежал маленький чек с большим количеством нулей. Хиггинс ничего не понял. Он поднял голову, заметил отсутствие «Пионеров» на противоположной стене и снова посмотрел на чек.

В кабинет уже входил Альберт.

– Что это, что это такое? – нетерпеливо спросил Хиггинс, надевая очки.

– Пока вы были на ланче, у нас был клиент из Японии. Он купил эту картину и выписал чек, – ответил Альберт, последовательно показывая рукой на пустое место на стене и лежащую на письменном столе маленькую бумажку.

Мистер Хиггинс уставился на чек.

– Это что, в йенах, что ли?

– Ну почему же? В фунтах…

В этот вечер шампанское в клубе «Дорчестер» лилось рекой. Хиггинс был в ударе. А на следующий день в газетах появилось сообщение о том, что известный арт-дилер мистер Хиггинс, обладатель уникальной картины советского художника, продал её японскому миллионеру, пожелавшему остаться неизвестным, за рекордную сумму в двести пятьдесят тысяч фунтов.

Гармония аферизма

Крупные сделки, как и большие аферы, часто совершаются между прочим. Это хорошо понимала Джоана Уилсон, когда ехала на Пикадилли в роскошный «Фортнум и Мейсон» на встречу с артдилером из Москвы Маргаритой Петровской.

Джоана, одетая с английской сдержанностью в черную, но качественную одежду, с дорогим бриллиантовым кольцом на правой руке, слегка подкрашенными ресницами, нежной розовой помадой на губах и аккуратно уложенными волосами, в свои пятьдесят лет выглядела элегантно и достаточно солидно. Весь ее внешний вид, учтивые манеры, хорошая речь говорили о принадлежности к определенному кругу и о соответствующем воспитании, что позволяло ей всегда находить необходимую дистанцию, общаясь с разными людьми, и это, в свою очередь, располагало к ней собеседника.

Несколько месяцев назад, на презентации выставки русской живописи на Корк-стрит, Джоана познакомилась с Маргаритой, которая, как она узнала, помогала в организации этой выставки. Разговорились, разумеется, о живописи, о картинах. Джоана увлекалась искусством и всегда хотела пополнить свои знания в этой области. Последние несколько месяцев она даже посещала школу живописи Кристи, обучение в которой отнимало много времени, но доставляло большое удовольствие.

Джоане понравилась эта пухленькая, как пышка, молодая москвичка с круглыми большими глазами и ямочками на щекахбулочках. Маргарита была уверена в себе, улыбалась искренне, порусски, говорила не торопясь, подбирая нужное английское слово. Получалось внушительно и выглядело вполне естественно.

Здесь, на выставке, были представлены картины современных московских художников и, зная эту живопись и видя, что собеседница проявляет интерес, Маргарита водила Джоану от картины к картине и рассказывала о художниках.

Незаметно разговор зашел о русских абстракционистах. Эта тема еще больше заинтересовала Джоану. Маргарита, заметив это, достала из сумочки небольшую фотографию и сказала:

– Это Кандинский, ранний, еще до абстрактного периода, – и добавила: – Акварель.

Это был скорее этюд, написанный характерной для Кандинского ослепительно яркой палитрой. Написанные фигуры были схематичны, вся композиция условна, с уже появляющейся степенью абстрактности. Доминирующие красные, желтые и синие цвета придавали работе мистическую атмосферу и состояние нереальности. Это являлось скорее упражнением в цвете, одной из многочисленных попыток художника обрести свободу в живописи. На обратной стороне фотографии, от руки, был указан размер работы: двадцать на тридцать сантиметров.

– Я приобрела ее на аукционе в Швейцарии, так что акварель подлинная, вне всякого сомнения. Вот здесь, в папке, фотокопии документов, подтверждающие ее подлинность.

Безошибочная внутренняя интуиция уже подсказывала Маргарите, что перед ней потенциальный клиент, и она протянула собеседнице тонкую пластиковую папку с бумагами и сказала:

– Если позволите, я вас покину на несколько минут.

Джоана взяла папку и стала просматривать бумаги. Она уже давно хотела приобрести стоящую картину, а о Кандинском можно было только мечтать, и тут вдруг такая возможность. И работа ей определенно нравилась. К тому же – размер, подходящий для ее небольшой квартиры в Челси.

После развода с мужем Джоане осталась эта уютная четырехкомнатная квартира на Маркхем-стрит недалеко от Челси Таун Холла. Она была хорошо декорирована и со вкусом обставлена, но чего-то в ней не хватало. Так, во всяком случае, казалось хозяйке. Какого-то маленького штриха, изюминки, наполнения чем-то духовным, и Джоана решила, что это должна быть живопись, и стала приобретать картины. И этот небольшой Кандинский – как раз то, что ей нужно.

Маргарита вернулась с двумя бокалами красного вина. Один предложила Джоане и, сказав «чирз», слегка пригубила.

– Мне определенно нравится эта акварель. Сколько она стоит? – прямо спросила Джоана.

– Сто сорок тысяч фунтов. Я думаю, вы знаете цены на Кандинского. Его абстрактные работы стоят значительно дороже. Это хорошая инвестиция. Он никогда не упадет в цене, только вырастет.

Джоана задумалась на несколько секунд, сделала глоток вина, снова посмотрела на фотографию и уверенно сказала:

– Отлично. Я покупаю ее.

Они обменялись телефонами и договорились, что Маргарита привезет акварель в Лондон примерно месяца через три. И вот вчера раздался звонок. Маргарита сообщила, что она в Лондоне и акварель с ней.

По дороге на Пикадилли Джоана попала в трафик, потом искала парковку и опоздала минут на пятнадцать. Она волновалась, когда поднималась в лифте на пятый этаж магазина «Фортнум и Мейсон», где они договорились встретиться в галерее, но Маргариты еще не было. Джоана прошлась по галерее, осмотрела старинную мебель, шелковые ковры, столовое серебро и решила подождать в ресторане на этом же этаже. Она выбрала столик напротив дверей, чтобы видеть всех входящих, заказала незаметно представшему перед ней официанту бокал белого вина и стала ждать.

Приятное это было место, красивое и роскошное. Роскошь была во всем. Она была растворена в самом воздухе, наполненном кремовым светом хрустальных люстр, и казалось, ничего другого в мире не существует, кроме этой вызывающей красоты совершенных по форме фарфоровых чашек, белых мягких скатертей на столах, начищенных серебряных чайников и приборов, прозрачных, как капля росы, стеклянных бокалов, висящих на стенах картин в дорогих, поблескивающих настоящей позолотой рамах. Все было изящно, изысканно, утонченно.

Маргарита тоже застряла в трафике. Она прилетела в Лондон со своей приятельницей Машей и на встречу с Джоаной ехала вместе с ней. Женщины в бизнесе вызывают больше доверия, полагала Маргарита, подруга не помешает. Они опаздывали, потому что Лондон знали плохо и не рассчитали время. Поймали такси, но все равно – этот лондонский трафик…

Маргарита поглядывала на часы и немного нервничала, хотя внешне сохраняла полное спокойствие. Ничего, подождет. Даже это опоздание может сыграть положительную роль. Она все просчитала. Она покажет Джоане Кандинского, а потом, чтобы не держать этюд на виду, положит обратно в сумку, но когда будет отдавать, достанет другую папку с подготовленной заранее копией. Самое главное – не перепутать папки, потому что отличить копию от оригинала было невозможно, так тщательно и точно она была исполнена. Сам лист бумаги был старый, пожелтевший, пролежавший около пятидесяти лет в мастерской одного художникаграфика. Его даже не пришлось подкрашивать чаем, так натурально он выглядел. На нем Машин муж, художник, и сделал копию. Они пробудут в Лондоне еще семь дней, и даже если Джоана что-то заподозрит, то провести экспертизу за такой срок будет невозможно, а потом уже все равно…

Такси медленно продвигалось по узким мостовым лондонских улиц, резко ускоряясь при малейшей возможности проскочить немного вперед. Когда кэб снова остановился в длинной веренице машин перед светофором, Маргарита все-таки решила перезвонить Джоане и предупредить, что опаздывает.

Англичанка в очередной раз посмотрела на часы, когда зазвонил ее телефон. Маргарита извинилась и предупредила, что будет минут через десять.

Наконец такси подъехало к Пикадилли, и Маргарита с Машей нырнули в «Фортнум и Мейсон» со стороны Дьюк-стрит. Поднялись на пятый этаж и оказались в ресторане, где с бокалом вина элегантная Джоана терпеливо ожидала их прихода. Она облегченно заулыбалась и помахала рукой, приглашая за свой столик.

Раскрасневшаяся от спешки Маргарита протянула Джоане свою пухлую руку и познакомила со своей спутницей.

Это даже лучше, что с ней подруга, подумала Джоана. Женщины у нее вызывали больше доверия.

– Могу я вам что-нибудь заказать? – предложила Джоана. – Что бы вы хотели?

Маша от вина отказалась и скромно остановилась на чае. Она смущалась, английский знала плохо, и вообще, чувствовала себя в обстановке обычной лондонской роскоши неуютно.

– А мне, пожалуйста, бокал шампанского, – удобно располагаясь за столом, сказала Маргарита.

Джоане не терпелось перейти к делу, и Маргарита поспешила вытащить пластиковую папку и, не говоря не слова, положила ее на стол перед ней. Покупательница открыла полупрозрачное портфолио, аккуратно взяла в руки маленькую акварель и стала рассматривать.

– Wow! Это даже лучше, чем я ожидала.

Налюбовавшись Кандинским, Джоана перевернула лист обратной стороной. Лист был старый, пожелтевший, с маленькими коричневыми точечками – следами неумолимого времени.

Джоана удовлетворенно положила акварель обратно в портфолио, и Маргарита тут же дала ей оригиналы документов аукциона, на котором была куплена работа, а второй рукой как бы автоматом забрала акварель, положила ее обратно в сумку и со словами «Ой, что я делаю!», снова достала ее и вернула на прежнее место.

Вино и шампанское были выпиты, чай тоже. Джоана расплатилась с официантом, еще раз внимательно все проверила и выписала чек на сто сорок тысяч фунтов. Затем протянула его Маргарите, бережно взяла со стола папку с акварелью, документы, и со словами благодарности попрощалась и покинула ресторан.

Напряжение спало. Маргарита выразительно посмотрела на Машу, облегченно выдохнула и спрятала чек в сумочку. Потянулась за конфетами, лежащими в изящной вазочке, и сказала:

– Когда я продаю картину – теряю много энергии, так что мне надо поскорее съесть что-нибудь сладенькое, – и, довольная собой, игривой рукой направила в рот маленькую шоколадную конфетку.

Утром следующего дня, чтобы завершить дело, приятельницы поехали в банк. Маргарита положила чек на свой счет и узнала, что деньги, как и обычно, придут дней через пять—шесть, что как раз будет за день до их с Машей отъезда из Лондона. Все шло великолепно. Теперь у них есть свободное время, и можно походить по магазинам, музеям и просто расслабиться.

Звонок из банка застал Маргариту в «Хародсе», где она примеряла платье от Версаче. Вежливый мужской голос сообщил, что чек на сто сорок тысяч фунтов, к сожалению, не прошел. Миссис Уилсон закрыла свой счет еще три месяца назад, и банковский служащий очень сожалел о случившемся и обещал, что банк примет соответствующие меры, чтобы в будущем подобное не случалось с клиентами их банка.

Маргарита положила телефон обратно в сумку и, порывшись в ней, вытащила красивую шоколадную конфету. Медленно развернула ее, надкусила и задумчиво произнесла:

– И почему продажа картин забирает так много энергии?..

Дом с привидением

Можно, конечно, посмеяться над историями, что в старых домах могут жить привидения. А если вспомнить о времени, в котором мы живем, то в это и вовсе трудно поверить. Но если вы поселились в Англии, где уважают традиции и бережно относятся к окружающей среде, то у вас есть реальный шанс встретиться с одним из них.

Впрочем, Николай с Кариной не думали об этом, когда покупали дом в Лондоне. Они принадлежали к той категории людей, у которых вчера еще ничего не было, а сегодня появилось все и даже больше. Их амбиции, желания и возможности находились в удивительной гармонии и были удивительных размеров, и никаких других соображений, кроме как удачного вклада денег в недвижимость, при покупке не существовало. Правда, время от времени они собирались останавливаться в этом доме, даже жить, поэтому он должен быть удобным и, разумеется, красивым.

Дом этот подыскал для них мистер Коллинз, партнер Николая по бизнесу, мнению которого супруги полностью доверяли. Мистер Коллинз был пожилым человеком с типичной внешностью породистого английского джентльмена, которую можно было иметь, только родившись в Англии. Так, во всяком случае, считали Николай и Карина. Следовательно, и вкус у него типично английский. И они не ошиблись.

Небольшой трехэтажный особняк находился почти в самом центре Лондона и привлекал своей строгостью и сдержанным стилем. Отличительную особенность его составляли две миниатюрные кариатиды под узким каменным балконом, дубовая резная дверь с витражом и портик с колоннами над входом. Черные узорчатые решетки возле эркеров оттеняли светлый камень, из которого дом был построен, а шелковистые французские шторы отгораживали его обитателей от любопытных взоров случайных прохожих.

Дом имел шесть спален, три просторных гостиных и полностью соответствовал нуждам и внезапно возросшим запросам новых русских людей, проведших свое детство в коммуналках, юность в общежитиях, а большую часть жизни – в хрущевках, и может быть, потому так стремящихся улучшить свой быт, с лихвой компенсируя нехватки прошлых лет.

Карина была довольна, почти даже удовлетворена. Еще совсем недавно она работала парикмахером и не имела возможности обставить свою однокомнатную квартиру. Как всё изменилось! У них и в Москве уже была отличная квартира, и теперь вот они покупают дом в Лондоне.

Через некоторое время, как всегда требующееся на оформление документов, Николай, наконец, подписал контракт, и можно было приступить к небольшим переделкам. Дом был в хорошем состоянии, но кое-что не мешало подремонтировать, почистить, подкрасить, заменить, чтобы довести его «до ума», наполнить жизнью и новизной. Он должен был отвечать вкусам и требованиям новых владельцев, сохраняя свой стиль и английскую роскошь, ради чего, в конце концов, он и был куплен.

Бригада мастеров трудилась три недели, и когда все было сделано, Николай с Кариной прилетели в Лондон, чтобы принять работу и провести пару недель в своем новом доме. Дел было много. Карине предстояло сделать массу покупок, чтобы оживить старые стены, и несколько дней подряд они ходили по магазинам, нагружали покупками такси, привозили все это домой и снова уходили.

В доме сохранилась старинная обстановка от нескольких поколений предыдущих жильцов. Особенно Карине нравились мраморные камины. Это было так необычно. Камин в представлении Карины всегда соответствовал высшей степени уюта. Отсутствие каминов в России делало их еще более желанными. А тут их в доме было целых пять, настоящих мраморных, с дымоходами, идущими на крышу, и отапливаемых специально заготовленным для этой цели углем; благо все это можно было купить в любом супермаркете. Правда, один камин, находящийся в спальне супругов, был газовый, и его полость была закрыта керамической горелкой, но это отнюдь не умаляло его ценности в глазах Карины, потому что языки газового пламени так же умело плясали по искусственным углям, как и по настоящим, и хозяйка с наслаждением думала, как будет топить камины с приходом зимних холодов. Она ложилась на старинную дубовую кровать, прислушивалась к тишине большого дома и размышляла о том, кто здесь жил раньше, как выглядели эти люди, как были одеты, и мечтала, как устроит прием и пригласит… пригласит… Она еще не знала кого, но непременно много гостей.

Через два дня, когда Николай уже стал томиться пустым времяпровождением, неотложное дело срочно вызвало его в Москву. Почти не скрывая своей радости, он быстро попрощался с Кариной и уехал.

После очередного утомительного дня хождения по магазинам Карина наскоро поужинала и стала разбирать свои покупки. Налюбовалась махровыми персиковыми полотенцами, примерила новый брючный костюм от Галиано, восемь пар итальянской обуви, рассмотрела купленное в «Селфридже» постельное бельё и кучу разных красивых мелочей. Какое это было огромное удовольствие – вытаскивать из необыкновенных упаковок и кульков всякую дребедень, превратившуюся в смысл жизни последних трёхчетырех лет!

Уже совсем стемнело, когда Карина все разобрала и выбросила ненужные кульки. Она обратила внимание, что погода резко испортилась – подул холодный северный ветер, и его завывание каким-то зловещим эхом отзывалось в каминах. Вдруг какой-то странный непонятный шум привлек ее внимание, как бы шорох где-то внутри стены с одновременным постукиванием. Затем все стихло. Карина прислушалась: ничего, тишина, только гул ветра в лабиринтах дымоходов и стук собственного сердца. «Наверное, это типично по-английски – такие перемены погоды», – успокоила себя Карина, но все же стало тревожно и как-то не по себе.

Карина поискала дистанционное управление – хотела включить телевизор, но снова раздался равномерный стук, как будто ктото постучал, намереваясь войти в комнату, а затем послышался шорох, будто кто-то уже вошел и прошелестел платьем вдоль стены. Карина замерла и только глазами окинула стену, ища причину непонятных звуков, но в комнате никого, кроме неё, не было. Пару минут она сидела неподвижно, затем постепенно отошла, включила телевизор и уже через час совершенно забыла о странных звуках. Она настолько успокоилась, что даже завывание ветра в камине превратилось из зловещего в приятное, таинственно-загадочное.

Около двенадцати Карина выключила телевизор и отправилась в спальню. По пути на всякий случай заглянула во все комнаты, опять прислушалась и, совершенно успокоенная, легла и быстро заснула под равномерный шум дождя и ветра.

Ей снились какие-то люди. В костюмах прошедших эпох, они толпились вокруг, проплывали над ней и один за другим исчезали в темноте. Здесь были породистые лорды в белых с локонами париках; дамы в чепчиках и платьях времен королевы Виктории шуршали своими многочисленными кринолиновыми юбками; облаченные в широкополые сюртуки, короткие панталоны и чулки джентльмены важно раскланивались. Они о чем-то говорили между собой по-английски, некоторые обращались к Карине, и она что-то отвечала им тоже по-английски. А потом появился пожилой человек в лакейской ливрее и стал стучать в стенку, прислушиваясь к звукам, и говорил: «Где-то здесь спрятан клад, и я непременно найду его». Затем он повернулся к Карине – она узнала в нем мистера Коллинза – загадочно улыбнулся и снова стучал, стучал, стучал…

Карина проснулась от странных звуков, наполнявших всю спальню. Казалось, что все эти люди, которые ей только что снились, были в комнате, шуршали, шелестели своими одеждами, стучали каблуками об пол, создавали этот шум, но стали невидимыми, как только она открыла глаза. Карине стало по-настоящему страшно. Она вся напряглась, боясь пошевелиться, но внезапно все стихло.

Сон и покой были потеряны. В памяти возникли холодящие кровь истории о привидениях, и воображение рисовало страшные сцены полтергейста с летающими предметами и двигающейся мебелью. А может, здесь жил какой-нибудь Джек Потрошитель, – он замуровал пару своих жертв где-нибудь в толстых стенах этого добротного дома, и теперь их души стучат по холодному камню, пытаясь выбраться наружу? Карина припомнила другую историю о знаменитом доме возле Беркли Сквера, который имел не одно, а целых восемь привидений, и, несмотря на то, что владельцы дома менялись много раз, привидения продолжали жить столетиями в облюбованном ими месте! Теперь, ночью, все эти жуткие рассказы и реальные загадочные звуки моментально дали разгуляться впечатлительному женскому воображению, и первый раз в жизни настоящий ужас охватил Карину. Так и пролежала она до утра, не шевелясь, на старинной дубовой кровати.

Утром Карина позвонила мистеру Коллинзу и рассказала о случившемся ночью. Мистер Коллинз внимательно выслушал и пообещал приехать, как только освободится. Она также позвонила и Николаю, но в офисе его не оказалось, а мобильный был почемуто выключен.

«Неужели, действительно, привидение? Вот так номер! Ну и вляпались! Теперь еще и не продашь этот дом…» Карина резко вздрогнула, когда стук в дверь прервал ее размышления. На пороге стоял мистер Коллинз. Он быстро последовал за ней наверх, заглянул во все комнаты, сунул голову в камины и остановился в спальне, пытаясь определить, откуда шел этот непонятный шум. Он прислушался, постучал по стене, приложил ухо к гладкой крашеной поверхности, снова постучал. При этом, как показалось Карине, он загадочно улыбался, точно так же, как тогда, когда приснился ей ночью. Никаких звуков: ни шороха, ни шуршания, ни поскребывания, ни стука, ничего, абсолютная тишина. На прощание мистер Коллинз порекомендовал Карине пить на ночь мятный чай и меньше смотреть телевизор.

В последующие пару ночей наверху было почти тихо, но, так как звуки иногда раздавались и днем, Карина установила, что они все-таки идут из газового камина. Когда же привидение в очередной раз проявило повышенную активность, Карина не выдержала и попросила мистера Коллинза вызвать мастера, чтобы заглянуть внутрь камина. Мистер Коллинз спорить не стал – бесполезно, но для успокоения хозяйки и своей совести вызвал трубочиста.

Мастер перекрыл газ, расстелил на полу тряпку, чтобы не пачкать ковер, и быстро разобрал камин на части. Когда последняя металлическая заслонка была снята, Карина увидела забившееся в угол маленькое существо, покрытое толстым слоем вековой каминной сажи. Полуживой голубь, почти ослепший от внезапного яркого света и запорошившей его глаза пыли и грязи, обессиливший и обезумевший от долгого сидения в страшной черной клетке, сделал отчаянное последнее движение, чтобы вырваться на волю, но сильные руки трубочиста крепко сжали ему крылья. Трубочист поднес птицу к открытому окну и осторожно раскрыл ладони. Голубь шевельнулся, почувствовал свежий воздух свободы и, стряхивая с себя каминную грязь и ужас дней заточения, вспорхнул и вылетел на улицу.

– А вы говорите, нет привидений, – говорила Карина мистеру Коллинзу, рассказывая, что извлек мастер из камина. – Вот только как этот голубь попал туда?

– Видимо, через дымоход на крыше. Это иногда случается…

Вся эта история быстро обросла самыми невероятными слухами, и своим живым умом Карина извлекла из нее определенную пользу: русским рассказывала её первую половину – про привидение, а сентиментальным англичанам – вторую, про голубя, и когда, примерно через год, дом был снова выставлен на продажу, его цена значительно возросла. И тут появилось сразу два покупателя. Один русский, мечтавший о доме с привидением неизвестного Джека Потрошителя, а второй – англичанин, защитник окружающей среды, желавший купить дом, где таким необычным образом была спасена птица.

Свежесрезанные цветы

Преступление ради искусства вполне может быть оправдано самой историей, хотя не всегда оправдывается теми, на чьих глазах оно совершается. Людям, далеким от искусства, тяжело признать, что искусство иногда требует жертв. Некоторые даже способны увидеть преступление там, где его нет…

Энергичная пенсионерка миссис Смит, пользующаяся всеми преимуществами обеспеченной английской старости и совершенно не обремененная какими-либо заботами, могла позволить себе иметь несколько любимых занятий. Когда-то посадив голландские ирисы в своем дворике, она так увлеклась, что со временем превратила его в красивый сад. Каждый дюйм земли использовался ею для выращивания разнообразных растений, которыми изобиловал британский садоводческий рынок. Мягкая зима и прохладное лето способствовали продолжительному цветению почти круглый год, и когда миссис Смит видела результаты своего труда в появляющихся один за другим бутонах, она радовалась почти как ребенок.

По вечерам миссис Смит регулярно смотрела английский сериал, который шел на экранах телевизоров, хотите – верьте, хоти-те – нет, полвека, и больше половины этого срока она жила вместе с персонажами этой мыльной оперы, три раза в неделю страдая и переживая за их судьбы. Это перешло в такую же привычку, как чашка кофе по утрам, и если бы что-то помешало этому занятию, то полностью бы нарушило весь порядок ее жизни.

Еще одним приятным занятием миссис Смит было посещение местного супермаркета. По утрам, примерно с десяти до двенадцати, там собирался весь пенсионный бомонд их маленького городка. Выбор продуктов сопровождался неизменным обсуждением слухов и новостей. Начинали с потери аппетита у любимой кошки и заканчивали скандалом вокруг предвыборной кампании. Н-да, люди готовы обсуждать все на свете…

Выйдя из магазина с большой хозяйственной сумкой на колесиках, миссис Смит и на улице встречала знакомых. Тогда она останавливалась и продолжала обмениваться любезностями и сплетнями, полностью перекрывая движение прохожих по узкому тротуару старой улочки. Но прохожие тоже были преимущественно пенсионеры, спешить им было некуда, и с английской терпимостью они покорно ждали, пока две старушки наговорятся. И на тротуаре с двух сторон от каждой из них выстраивались очереди до тех пор, пока кто-то менее терпеливый не обходил по мостовой это странное столпотворение. За ним следовали другие, и образовывали новое русло в пешеходном потоке. Постепенно толпа рассасывалась, так как старушки, обсудив последние события в сериале, устремлялись каждая в свою сторону, хотя по пути домой они могли сделать подобные остановки еще не один раз.

Но, возможно, самым увлекательным занятием, которому миссис Смит предавалась почти каждую минуту, находясь в своем доме, было наблюдение за тем, что происходит на улице. Окна ее дома выходили на тихий переулок, где в основном появлялись одинокие прохожие и соседи. Именно последние и были предметом ее постоянного внимания, будоража воображение скрытыми за гардинами и портьерами тихими тайнами.

В том, что у каждого была своя тайна, миссис Смит не сомневалась и, будучи где-то в глубине души мисс Марпл, она мечтала раскрыть какое-то преступление. Но несмотря на то, что каждый день в мире совершались сотни и тысячи различных преступлений, жизнь в тихом городке протекала спокойно и размеренно, и ничто не могло нарушить этот многовековой провинциальный уклад.

Наблюдательный пост миссис Смит находился на кухне. Сквозь тонкую тюлевую занавеску она видела, прежде всего, дом напротив, в который примерно год назад въехали новые жильцы. Это была семья из трех человек: муж с женой и дочь. Ничего особенного, за исключением одного, – они были русскими.

Иностранцы в Англии – явление весьма обычное, и никто не обращает внимания на индусов, китайцев, африканцев, даже акцент их уже привычен и поэтому понятен. А вот русские и еще в провинции, это было что-то из ряда вон выходящее, и с провинциальным английским любопытством миссис Смит, сама того не замечая, стала постоянно наблюдать за ними.

Вскоре обнаружилось нечто странное. Поздно вечером соседи выходили на прогулку и затем возвращались домой с пластиковыми пакетами. Магазины в это время уже не работали, да и кульки их были не из супермаркета. Иной раз вечером они выходили и возвращались даже по два раза.

Любопытство миссис Смит разгоралось, и она принялась следить за ними с еще большим рвением.

Почти в каждой английской семье есть бинокль. Спросите, зачем? Возможно, для того чтобы наблюдать за соседями. Так вот, бинокль имелся и у миссис Смит. Теперь она положила его на стол, готовая в любой момент им воспользоваться.

Обычно дверь в доме напротив шумно хлопала, сообщая сыщице о передвижениях русской пары. Но когда они выходили вечером, то стука двери слышно не было. По всей видимости, они тихо закрывали дверь, что в свою очередь тоже настораживало, и миссис Смит продолжала часами стойко высиживать у окна в полной темноте в ожидании каких-либо событий.

Апрель выдался холодный, ветреный и дождливый, и после недельного перерыва, как по заказу, тепла и солнца на пасху, снова пошли дожди. Итак, погода была самая ненастная, и именно в такой вечер примерно в половине двенадцатого миссис Смит увидела, как соседи, в непромокаемых куртках с капюшонами, надвинутыми на самые глаза, вышли из дома.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать они возвратились с темными большими кульками в руках и, судя по тому, как они их несли, в кульках было что-то легкое, но объемистое.

Миссис Смит резко прильнула к своему биноклю. От этого движения она чуть было не разбила свои очки, но не увидела ничего интересного в темноте улицы. Несмотря на это, она была так заинтригована происходящим, что на несколько минут замерла возле окна, пытаясь разгадать тайну, существование которой было для нее уже очевидным. Детектив очнулась только тогда, когда увидела, что муж с женой опять вышли на улицу. На этот раз они направились в другую сторону и снова минут через пятнадцать вернулись с кульками.

Ночью миссис Смит долго не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок, и размышляла над увиденным. На следующий день она решила, что должна проникнуть в дом к соседям, и все утро думала, как бы ей это сделать, и не придумала ничего лучшего, как извинившись, одолжить какую-нибудь мелочь, ну, например, отвертку.

Придав лицу традиционное любезное выражение, миссис Смит накинула плащ, перешла дорогу и постучалась в дом напротив. Дверь открыла соседка, и миссис Смит с очаровательной английской улыбкой, многократно извиняясь, попросила дать ей на время инструмент. Пока соседка ходила искать отвертку, миссис Смит заметила стоящий на столе в комнате огромный букет сирени, аромат которой распространялся по всему дому. «Сирень в вазе – это не по-английски», – отметила она. Возле вазы с цветами стоял мольберт с натянутым на подрамник чистым холстом.

Возвращение хозяйки прервало размышления миссис Смит. Она снова растянула губы в очаровательную улыбку и, быстро поблагодарив, поспешила уйти.

После обеда миссис Смит направилась в единственный в их маленьком городке парк, находящийся недалеко от ее дома. Полюбовалась красными тюльпанами, осмотрела опытным глазом садовода распускающиеся пионы, остановилась возле пышных кустов махровой сирени, задумчиво вдохнула ее аромат и вернулась домой.

Следующие несколько дней она продолжала свои наблюдения, но как назло, ночные прогулки соседей прекратились. Еще через неделю миссис Смит позвонила ее приятельница и пригласила пойти вместе с ней на открытие художественной выставки в частную галерею в соседнем городке.

Миссис Смит не была знатоком и любителем искусства, но открытие выставки в галерее Вудленд Арт, на котором должна была собраться местная элита, пропустить не могла. Она принарядилась и в пятницу вечером вместе с подругой отправилась на презентацию.

Они пришли в галерею, когда людей еще было мало и можно было спокойно осмотреть всю экспозицию. Переходя от картины к картине, миссис Смит дошла до большого зала и замерла от неожиданности: в самом центре на стене висел большой натюрморт с огромным букетом – сирень и тюльпаны. Несколько веток белой и розовой сирени лежали перед вазой в ожидании, когда невидимой легкой рукой они будут подхвачены и опущены в вазу с водой, чтобы дополнить букет. Цветы были удивительно свежие и казались еще мокрыми от дождя.

– Не правда ли, прекрасная работа? – услышала она за своей спиной чей-то голос и, обернувшись, увидела импозантного джентльмена с бокалом вина. Миссис Смит догадалась, что это был владелец галереи.

– Это русский художник, – продолжал он, – чудесный натюрморт!

Местный детектив узнала вазу и роскошный букет, который видела в доме у своих соседей, а подойдя поближе, прочитала название «Свежесрезанные цветы».

– А вы знаете, откуда эти цветы? – не выдержала она.

– Простите? – не понял арт-дилер.

– Они срезаны в городском парке, – отчеканила миссис Смит. – Это же возмутительно!

– Неужели? – искренне удивился хозяин.

– Я надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

– Простите? – хозяин внимательнее вгляделся в посетительницу: строгий чопорный вид провинциальной дамы не вызывал сомнений в искренности ее слов.

– Это же преступление! – продолжала наступать защитница окружающей среды.

– Преступление… Преступление ради искусства, – задумчиво повторил галерист и громко рассмеялся: – Это же просто замечательно! В таком случае, эта работа должна стоить значительно дороже.

От неожиданности миссис Смит часто заморгала, не зная, что ответить, затем резко развернулась на сто восемьдесят градусов и, глубоко разочарованная, тут же покинула галерею.

Натюрморт был продан в этот же вечер, и история его создания, красиво преподнесенная предприимчивым арт-дилером, сыграла в этом немаловажную роль, потому что англичане любят истории о картинах.

А кто не любит?

Страницы семейного альбома

Почему я всегда хватаюсь за любую возможность убежать из Англии? Хоть на несколько дней…

В предвкушении побега наслаждаюсь хлопотным отъездом. Взбадриваюсь от суеты и беспокойства утомительных передвижений. А потом, вконец измотанная неудобствами чемоданного быта, возвращаюсь домой. И удовлетворенно вздыхаю: обострение отпускного синдрома закончилось. В этот раз я убегала во Францию, принимая приглашение побыть две недели в роли Мери Попинс. Моими подопечными оказались симпатичные двойняшки Дженни и Бетти, появившиеся на свет в одной русской семье, проживающей в северном Лондоне.

Предаваясь редкому тайному удовольствию взрослого человека ни о чем не думать, я сидела на заднем сидении джипа между двумя детскими креслами, на которых восседали двухлетние создания. Мы ехали из Лондона в Бретань. Дети пока еще игнорировали меня как чужеродный предмет, временно находящийся рядом. Глазки-рыбки смотрели недоверчивым, настороженным взглядом.

Однако за окном происходило нечто совершенно захватывающее, целый новый мир провинциальной Бретани, без стен и потолка, с фермами, полями, пастбищами, на которых паслись диковинные чудовища.

– Ой, лошадки, лошадки, лошадки! – работал экскурсоводом сидевший за рулем папа Миша, радостно возвращаясь в свое далекое детство. – Ой! Коровки, коровки, коровки… Все, уже проехали… Овечки, овечки, овечки! Козел!…

– Где козел? – не увидев такого зверя, удивилась мама Алла.

– Ну ка-зел, куда едешь? …Собачка, собачка, собачка… Вот бараны! Они же ездить не умеют! …Речка, речка, речка… смотрите, мостик… Нет, вы посмотрите на этого осла! Как он едет!

Утомленные мельканием за окном и частыми поворотами головы крошки одновременно уснули и так же одновременно проснулись, когда автомобиль остановился у ворот старой фермы, куда мы, наконец, добрались после длительного блуждания по запутанным сельским дорогам Бретани.

За воротами стоял старый дом, выложенный из обтесанных камней. Он казался плоским, потому что все окна его выходили на одну сторону – во двор фермы. Слева от входа висел спасательный круг, на котором было написано название дома, по которому Алла с Мишей установили правильность нашего местонахождения, а справа – выложена из камня дата: тысяча шестьсот сорок второй год.

Алла понюхала воздух и одобрительно покачала головой:

– Запах навоза. Это было в контракте. Надо было кликнуть в положенном месте в интернете.

Дети не скрывали своего восторженного удивления. Но безобидное блеяние овечки на соседней ферме повергло их в ужас – они испуганно бросились к папе и обхватили его за ноги с двух сторон:

– Бедные котята! Они испугались, – не смея двинуться с места, промолвил Миша.

– Ничего, привыкнут, – хладнокровно заметила Алла.

Под ковриком лежал приготовленный ключ, мы внесли вещи в дом и обосновались в нем на две недели.

Дом действительно был очень старый, но от прежних времен остались, в основном, только стены и разные странные звуки, напоминавшие о его возрасте. Он, казалось, иногда вздыхал от старости и одиночества, и от этого тихого вздоха поскрипывали половицы, потрескивали балки, шуршали занавески.

В комнате, где я расположилась, был безвкусный балдахин из полупрозрачного тюля над кроватью и потолок теремком, раздражающий глубоким пустым пространством и темными дубовыми балками поперек гребешка. Оббитые деревом стены напоминали сауну, а специфический запах – «аромат» дустового мыла, и я несколько дней привыкала к этому, но к концу второй недели так привыкла, что перед отъездом уже хотела унести это с собой в памяти как воспоминание о пребывании во французской деревне.

Я выглянула в окно. Гигантские ели раскинули в стороны свои ветви с накинутыми на них темно-зелеными шалями бархатистой хвои, свисающей вниз тяжелой бахромой. Кипарисы протягивали пушистые лапы ветвей и плавно раскачивали ими, как опахалами, в такт набегающему ветерку. На листьях липы, слегка подрагивавших в таинственном сумраке, серебром играл мягкий лунный свет. Свежий воздух разливался вокруг прозрачным облаком вечерней прохлады, и казалось, его можно пить, как целебный нектар, такой он был чистый и густой. Свирищание сверчка и еще какие-то непонятные звуки доносились из пушистых кустов – видно, какой-то ночной зверь уже вышел на охоту.

– И-и, и-и, и-и, – сорвалась и зависла в ночной темноте резкая нота где-то очень близко за моим окном.

Я стала прислушиваться. И снова:

– И-и, и-и, и-и…

– У-у-у, у-у-у… у-у-у, у-у-у, – угрожающе предостерег кто-то другой.

Ночная тревога проникала в окно: лес жил своей обычной ночной жизнью. Я отошла от окна и легла на кровать.

– Ух-ух-ух, ух-ух-ух, – заухал филин.

Потом раздался новый звук:

– Квик, квик, квик.

Я замерла в напряжении, слушая ночь, и незаметно уснула. И все смолкло до утра.

На следующее утро Миша учил меня готовить девочкам завтрак:

– Надо дать им точно их порцию, иначе они будут голодные, бедные крошки.

«Бедные крошки» смотрели на меня хитрыми глазкамирыбками, затаив какую-то недобрую мысль в своих хорошеньких головках. Совсем скоро я ее узнала: они вовсе не хотели кушать за так. Они хотели, чтобы их развлекали и показывали пальчиками на телевизор. Ну да, конечно – хлеба и зрелищ – истина, известная даже младенцам. После яростного сопротивления со стороны папы, наконец, был найден компромисс: дети будут смотреть телевизор только во время кормления, и когда я включила его, они тут же проворно примостились на диване с уже открытыми ротиками.

После завтрака мы все вместе обследовали нашу территорию: лес, луг и «речку-переплюйку» – так окрестила небольшую речушку Алла. В общем, все, что нужно для отдыха в деревне.

В мои обязанности входило смотреть за детьми, полностью освобождая Аллу и Мишу от их родительских забот. Так было задумано: родители отдыхают, наслаждаются прогулками, смотрят достопримечательности, а дети дышат свежим деревенским воздухом под присмотром няни.

Итак, родители собрались уходить, и дети тут же это почувствовали. Инстинкт самосохранения подсказывал, что надо быть начеку. Они насторожились и больше не выпускали маму с папой из поля зрения.

– Оля, я оставлю тебе свой телефон, на всякий случай, чтобы мы могли иметь связь, – сказал Миша.

– Да, это было бы очень хорошо. Мало ли что – а у нас будет связь, – подтвердила я.

– Я же и говорю, а ты меня не слушаешь.

– Ну почему же?

– Потому что я только что сказал, что у нас будет связь…

Как только Миша с Аллой направились к машине, слезы потекли в три ручья.

– Ох, какие вы нервные, какие нервные! – Миша схватился руками за голову, согнулся, стал раскачиваться из стороны в сторону. – Ну почему вы плачете, зачем? Что вы хотите? Бедные дети, не могут успокоиться… Они расстроились… Не надо их расстраивать. Что же делать, что же делать?

Он беспомощно развел руками, потом наклонился к девочкам, присел, обнял их и все продолжал повторять:

– Ой, ну что вы со мной делаете, что вы делаете…

– Ты-то хоть не ной, – направилась к машине Алла. – Оставь их. Поехали.

Миша с трудом оторвал от себя маленьких мучителей, и по лицу его пробежала нервная судорога, будто он сам разорвал свое сердце на части.

Как только машина скрылась из виду, «бедные крошки» сделали ей ручкой и на одной ноте одновременно пропели «Бай».

К вечеру родители вернулись.

– Ну, морковки, как дела? – Алла окинула девочек деловым взглядом. – Вы сегодня слушались Арину Родионовну?

– Не путай их, – засмеялась я.

– А им хрен по деревне. Все равно не запомнят… Ну-ка, покажите свои морды. Еще не отъели околощечные мешки?

– Какие там мешки!

– Страшилки вы мои на худеньких ножках. И куда только весь продукт девается!

Около восьми вечера я уложила девочек спать и спустилась вниз, чтобы помочь Алле с ужином. К приготовлению обедов она относилась положительно, готовила молча, с какой-то, как мне показалось, отстраненностью.

Я расставила тарелки и приборы, Алла разложила еду по тарелкам, и мы сели за большой дубовый стол ужинать. Тишину нарушил Миша:

– Нет, ты сегодня явно не в настроении. Что происходит?

Молчание. Взгляд в никуда.

– Я не понимаю. Ничего не понимаю. Был такой замечательный день, такая прогулка, а ты все время дуешься.

– Что ты, кисик, тебе так кажется…

– Нет, я явно вижу…

Я не обращала внимания на семейные разговоры, была ужасно голодна после целого дня на свежем лесном воздухе, но ела неторопливо, соблюдая общий ритм трапезы. Видимо, со стороны это выглядело иначе, потому что, показывая на мою тарелку, Миша сказал:

– Между прочим, ты же видишь, человек столько съесть не может. Ты всегда боишься показаться негостеприимной – а ведь никто так не думает – и накладываешь такие порции, что человек вынужден давиться, чтобы не показаться невоспитанным и не обидеть тебя. Это я могу съесть в два раза больше нормального человека, мне можешь накладывать…

После ужина я помогла убрать со стола и составила грязную посуду в посудомоечную машину.

– А почему тарелки в машине стоят этой стороной? – поинтересовался Миша.

Этот вопрос привел меня в недоумение.

– А что, есть правило, какой стороной их ставить? – честно спросила я.

– Лучше этой.

– Разве?

– Почему ты подвергаешь сомнению мои слова? – его лицо дернулось.

– Мне казалось, что у меня тоже есть какой-то кухонный опыт.

– В данном случае это не имеет никакого значения.

Я уже собиралась ответить, когда вмешалась Алла:

– Какая разница? Они все равно вымоются.

Теплое солнечное деревенское утро с рассыпающимся ярким светом, с пепельными клочками паутины, сотканной за ночь – и в ней дрожащие капельки росы. Алла стоит в дверях дома, скрестив руки на груди, немного поеживаясь от лесной прохлады, с выражением скромной радости на лице, которое у нее бывает по утрам. Еще не утомленный взгляд не ищет беспредметного пространства. Она смотрит в глаза, говорит, улыбается.

Из соседних дверей выскакивает Миша с красной летающей тарелкой в руках.

– Смотрите, мы забыли фрисби. Я вам сейчас покажу, как это делается. Лови! – И сделав соответствующее движение, он запускает тарелку в воздух.

Я едва успела уклониться от несущегося на меня пластмассового снаряда. Морковки застыли от изумления и немого восторга. В два прыжка Миша очутился возле приземлившейся тарелки, подобрал ее и запустил снова. На этот раз она проскользнула в двух сантиметрах от головы ребенка. Теперь мы с Аллой замерли от неожиданности.

– Нет, это надо делать не так, – чувствуя свой промах, говорит Миша.

Он берет фрисби, замахивается и запускает ее высоко вверх. Тарелка пролетает над крышей сарая, через высокие кусты и улетает прямо на соседнюю ферму.

Алла мелко мелодично хихикает, не раскрывая рта.

– Бай, – говорит Дженни и машет вслед тарелке ручкой.

– Бай, – повторяет за ней Бетти.

Чтобы как-то разнообразить досуг, я решила заняться с детьми водными процедурами. Налила теплой воды в пластмассовые ведра и сказала, что в них можно сидеть и обливаться водой. Бетти, прогнув спинку, первая уселась в ведро, расплескав часть воды, чему очень удивилась. К сестре тут же присоединилась Дженни. Их голые фигурки были похожи на тела юных гимнасток. Длинные худые ножки, еще совсем не оформившиеся, в то же время не имели ничего общего с ножками двухлетнего младенца – ни складочек, ни детской припухлости, ни кривизны. Совершенно ровные спинки прогнулись, как у гимнасток при соскоке со снаряда.

Мои монологи обычно не отличались разнообразием: «Не трогай, это нельзя. Надень панамку. Уступи ей, ну уступи же… На тебе лопатку, а тебе грабельки. Не хочешь лопатку? Ну не надо. Ты хочешь грабельки. Ну хорошо, поменяйтесь. Она не хочет меняться… А смотри-ка, какая птичка к нам прилетела! Красивая какая! Сейчас упадешь, упадешь… Ну вот видишь, упала, я же говорила, а ты не слушала. В комнату не ходить. Идите на улицу, гуляйте. Я же сказала: в комнату не ходить…» Они все равно бежали в дом и прятались там от меня. Тогда я шла их искать и по очереди вылавливала. Они визжали от восторга, а я отправляла их на улицу.

Как-то я сняла с них сандалики и поставила ножками на зеленый газон возле дома. С непривычки они стояли, как канатоходцы, боясь потерять равновесие и сделать хоть один шаг по шелковистой мягкой травке, но уже через пару дней так освоились, что стали бегать босиком по мелкому гравию. На каждый мало-мальски непривычный звук они поднимали вверх пальчик, делали круглые глаза и говорили: «У-у». Но в настоящий ужас их повергало басистое блеяние барана на соседней ферме, которое время от времени раздавалось рядом за высокими кустами. Тогда они все бросали, делали дикие глаза и со всех ног бежали ко мне прятать от страха головы в моей юбке – ни дать, ни взять – африканские страусы.

Разговоры за ужином повторялись, как дни недели. В основном они были о еде, о продуктах, о погоде. Больше говорил Миша. Он что-то спрашивал Аллу, она кратко отвечала.

– А ты помнишь, Аллочка, какие вкусные сухарики продавались когда-то у нас? Ванильные, горчичные… Замечательные, просто замечательные!

– Да, да, помню. Такие длинненькие, – она провела пальцами по столу, будто рисуя лодочку.

– А сколько они стоили, ты не помнишь?

– Не-а.

– Копейки, совсем копейки. А какая была замечательная колбаска, ветчинно-рубленная по три семьдесят. А ветчина! Сколько вкуса, свежести, все натуральное! Кстати, Аллочка, ты пробовала французский кефир? Исключительно вкусный. Этот вкуснее, чем тот, который мы покупали два дня назад, но, разумеется, он дороже…

Он ел не спеша, склонившись над столом, помогая себе левой рукой. Складывая руки домиком, застывал в скорбной позе, затем время от времени трогал вилку, будто проверял, острая ли она. Закончив еду, он обхватывал руками голову и сидел так, склонившись над пустой тарелкой, глядя куда-то вниз, сквозь нее, словно провожая в последний путь еще один день.

Кроме прелестей деревни, где-то милях в тридцати от нас было море. И если оно рядом, то совсем неплохо было бы искупаться и полежать на пляже. Так решила Алла, и в один из дней мы все погрузились в машину и отправились в маленький прибрежный городок Карнак.

Море серебрилось на солнце, подергивалось мелкой рябью, набегало на берег легкой нежной волной. Здесь тоже были отливы, но ритм и протяженность их были совершенно иными, чем на другой стороне Ла-Манша. Мелкий как мука песок прилипал к ногам и, осыпаясь, оставлял золотые пылинки на теле.

– Как красиво! – заметила я. – Прямо золотые россыпи.

– Это наличие кварца, – остановил мой романтизм Миша.

Девочки наотрез отказались подходить к воде. Они прочно заякорились в песке под тентом и зорко следили за папой, который отправился плавать.

Я попробовала воду – купаться не тянуло.

Через несколько минут Миша стал звать Аллу в воду.

– Я не хо-чу, плавай сам, – крикнула она.

– Идем, отличная вода… Бодрит, – настаивал он.

– Я не хо-чу, у меня плечо болит.

– Ничего, надо себя заставить, идем…

Несколько часов пляжа утомили детей, и они мирно спали в машине по дороге домой. Снова мелькали аккуратные холмы и поля с белыми овечками, словно усеянные тыквенными семечками. Алла сидела молча, наблюдая за дорогой, а Миша все сокрушался, что она не пошла купаться.

– Совершенно напрасно, совершенно напрасно. Я уверен, твое плечо сразу бы прошло. Надо преодолевать себя.

Она молчала.

– Почему ты молчишь? Опять недовольна?

– Почему?

– А зачем бровью повела?

– Я? Я не повела.

– Нет, я же видел.

– Ну, значит повела…

На ужин были гребешки. Этот французский полуфабрикат, купленный в супермаркете, надо было только запечь в духовке. На каждой створке ракушки лежал моллюск, залитый белым соусом.

– Изумительно вкусно! Бесподобно! У тебя какой-то нюх на деликатесы. Кто бы мог подумать, что в этих коробках будет такая прелесть! – восторгался Миша. – И сколько коробок в наших порциях?

– Две, – произнес ангельский голосок.

– А сколько стоит одна коробка?

– Четыре восемьдесят.

– Подумать только! Недорого, совсем недорого. В ресторане это бы стоило примерно двенадцать евро, а вкус был бы тот же. А мы можем опять это купить?

– А почему нет?

– Нет, ну ты все-таки умница! Какая умница…

Видимо, удовлетворенная произведенным эффектом, «умница» гордо сидела за столом и сегодня поддерживала разговор за ужином. Это был тот момент, когда женская духовная близость, которая последние дни, как мне казалось, возникла между нами, мгновенно улетучилась, и я почувствовала себя неловко, отвечала рассеяно, невпопад и понимала, что меня просто вынуждены терпеть и ясно дают это понять.

– Хочешь огурчик? – вдруг обратилась ко мне Алла.

– Тот французский, о котором ты говорила? – оживилась я.

– Да. Я сейчас достану.

Она проворно вскочила и стала рыться в кухонных шкафах.

– Алла, это гигантская банка. Мы не успеем её съесть до отъезда, и они пропадут, – попытался предостеречь Миша.

– Успеем. Банка не большая.

– Ты всегда так говоришь, а потом пропадает, – не унимался он. – Я уверен, что тебе вовсе не хочется этот огурец.

– Хочется. И Оле хочется. И вообще, почему мы не можем открыть эту банку?

– Ладно, не открывай, – сказала я, чтобы примирить их.

– Осталось всего три дня до отъезда, – его лицо нервно дернулось.

– Это политический маневр: сказать три дня?

– Ты подвергаешь сомнению все, что я говорю.

– Потому что до отъезда осталась неделя…

После ужина Алла предложила мне бокал вина и просто сказала:

– Пойдем на улицу.

В еще голубом светлом небе медленно поднималась пятнистая краюшка луны, постепенно разгораясь все ярче и ярче, словно отбирая у неба его свет. Мы уселись на пластмассовые стулья под липой в стороне от дома. Несколько минут сидели молча, слушая тишину, и вдруг, без всякого перехода, глядя прямо мне в глаза, Алла сказала:

– Ты думаешь, я никогда не хотела все это бросить? Ты себе даже не представляешь, как мне все это надоело. Ведь он же специально хочет меня завести, хочет, чтобы я ответила. Вот тогда и начнется. Но нет, не дождется, дудки. Это раньше я ему отвечала. А теперь все, я уже много лет молчу и знаю, что я выиграла.

– Но ведь это же страшный стресс. Ты все время себя сдерживаешь. Физиологически это невозможно.

– Возможно, потому что я его просто не слушаю. Я думаю о своем. О том, о чем хочу.

Вот отчего этот блуждающий, рассеянный взгляд, эта спокойная интонация. Но какой ангельский голосок! И упрекнуть не в чем – ну что ты, кисик, все превосходно – и немое презрение к его пустословию. Как же мне всему этому научиться? Как освоить эту чертову науку семейных отношений?

Мне захотелось поцеловать ее, не сейчас, а когда мы будем прощаться. Но я не была уверена, что это желание сохранится до отъезда.

В этот момент где-то вдалеке у речки раздался голос Миши.

– Чего? – откликнулась Алла.

Он продолжал звать ее, скорее всего, просто для того чтобы привлечь внимание.

– Чего тебе? – снова крикнула она, уже поднимаясь со стула, грациозно направляя свое тело на его голос.

Через полчаса они мокрые и почти счастливые возвращались с речки. Воистину, чужая семья – потемки!

Быстро пробежали две недели – и вот мы уже сложились и почти готовы к отъезду. После ужина Алла налила себе бокал вина, взяла книгу и вышла на улицу. Вскоре я тоже вышла, примостилась на лавочке и наслаждалась медленно наступающим летним вечером, пытаясь, словно губка, впитать его неповторимое состояние и удержать в себе на какое-то время. Глянула на Аллу – читает, ну и пусть. Я-то вышла так, воздухом подышать, и уже собиралась уйти, как внезапно она сказала:

– Я ведь никогда не хотела этих детей. Я вообще ребенка иметь не хотела. И это после двенадцати лет супружеской жизни! Так мы и жили… А потом мне вырезали аппендикс, а был он у меня каких-то несусветных размеров. После этого врач мне сказал, что я и не могла иметь детей, потому что «all my eggs were scrambled»[30].

Ну-ну, хрюкнула я про себя… Потом мы поехали в Израиль и пошли в Храм тела Господня. Я не то чтобы религиозный человек, вовсе нет, но к Богу отношусь с уважением. И вот, стоя там, в этом храме, на святом месте, я подумала, что мне уже тридцать семь, и что я не то чтобы хочу ребенка – нет, прямого желания у меня не было, а не возражала бы, чтобы он у меня родился. И вот – ирония судьбы – у меня их теперь двое.

Еще она говорила о своем отце, которого безумно любила, о своей матери, которая после его смерти осталась одна и не знала, как жить дальше. Вспомнила бабушку, которой после смерти ее родителей кто-то из их друзей, уже когда она стала взрослой, показал портрет Юденича и сказал: «Ты знаешь, кто это? Нет? А зря, вы очень похожи…»

Я молча слушала, смотрела на ее красноватое от загара лицо, рыжие волосы, маленький симпатичный носик, большие выразительные глаза – и думала, как природа наделяет и красотой, и умом – это был как раз тот случай, а остальное она сумела от жизни взять, а что не сумела, еще возьмет, не упустит…

И как бы в оправдание себе она сказала:

– Знаешь, я никогда не даю советы. Чужие советы никому не нужны. Но все-таки скажу: если ты научишься на все смотреть так, – она слегка ударила себя пальцем пару раз по кончику своего маленького курносого носика, будто смахнула соринку, – тогда тебе будет значительно проще жить. Я это уже давно поняла. Так и живу…

Она поднялась и ушла: аудиенция была окончена.

В последний день небо затянуло тучами. Сосны и ели стояли мрачные в своем безмолвии и, казалось, чего-то ожидали, и тут начал сеять мелкий дождь, почти незаметный глазу, какая-то дождевая пыль, и все вокруг наполнилось влагой. Сразу стало серо, мокро, холодно и неуютно.

Настроение мое испортилось. Я почувствовала, что устала. Устала от деревни, овечек-лошадок, от детей, их родителей, почувствовала свое одиночество, и так у меня защемило где-то внутри, так непреодолимо захотелось домой, в Англию, как когда-то в детстве, когда меня одну отправляли из дома.

Обострение отпускного синдрома закончилось. На следующий день мы возвращались в Лондон.

Еще один блюз

1

Софка лежала на диване в позе Олимпии с одноименной картины знаменитого французского импрессиониста. Этим, пожалуй, сходство и ограничивалось, потому что в отличие от обнаженной натурщицы, она была в цветастом домашнем халатике и без шлепок. Но несовпадение некоторых деталей с избытком компенсировалось кокетливым выражением миловидного лица и привычным постреливанием маленьких черных глазок. Пышные, иссиня-черные волосы с отдельными серебряными волосинками ранней седины, ставшей появляться в тридцать лет, украшали её смуглое пухлое личико с аккуратным прямым носиком, тонкой линией розовых губ, над которыми темнела полоска мелких черных усиков, но они не бросались в глаза и не портили её, а вместе с намечающейся полнотой и небольшим ростом являлись неотъемлемой частью её женской индивидуальности.

Рядом с ней, напротив включенного телевизора, сидел её муж Михаил, расплывшись по старому, потрепанному креслу. Его спортивные хлопчатобумажные штаны, полинявший махровый халат, стоптанные войлочные тапочки полностью гармонировали с невыразительными и ничем не примечательными чертами лица. В дополнение ко всему, старомодные очки в розовой оправе делали его глаза маленькими и бесцветными, а сквозь редкие небрежно причесанные волосы уже давно проглядывала массивная плешь.

Но всё это было не главное. Его мало заботила собственная внешность. Материальные блага его тоже не интересовали. Однако они позволяли покупать книги и заниматься любимым делом – игрой на скрипке. И удивительное совпадение, именно игра на скрипке и приносила ему материальные блага. На коленях у Михаила лежала раскрытая книга Светония, и длинными, тонкими, удивительно подвижными пальцами профессионального скрипача он перебирал страницы жизни римских императоров. Еще несколько книг, привезенных из командировки, лежали рядом на журнальном столике и ожидали, когда владелец внимательно пролистает их, прежде чем перечитать заново, и удовлетворенный приобретением, с любовью расставит на книжных полках.

Ручка входной двери несколько раз дёрнулась, что означало стук в дверь, и тут же в квартиру вошла Тонька – Софкина соседка с пятнадцатого этажа, жившая прямо над ней.

– Софка, ты дома? – крикнула она с порога, проходя в комнату.

– Привет, Тонька, – Софка томно потянулась.

Тонька зашла в комнату, и увидев Михаила, на секунду приостановилась:

– Привет, Мишка. Ты когда приехал?

– Здравствуй, Антонина, проходи, – с расстановкой произнес Михаил, показывая, что с сегодняшнего вечера хозяин в доме он. – Сегодня днем. Соня, я же просил закрывать дверь, когда я дома, – он вышел в прихожую и захлопнул входную дверь на замок.

Тонька сделала ему вслед гримаску, а Софка, с трудом сдерживаясь от смеха, выкрикнула ему вдогонку:

– Мишка, так теперь она не сможет уйти!

– Сможет! – прогромыхал из коридора Михаил и направился на кухню, где решил переждать визит подруги своей жены.

Тонька своим приходом нарушила редкую идиллию семейной жизни, возникающую, когда Михаил возвращался домой из долгих гастролей с многочисленными концертами. Он играл на скрипке в симфоническом оркестре городской филармонии и после продолжительных, иной раз до шести недель, скитаний по всей стране наслаждался расслабляющей домашней обстановкой, присутствием своей жены и сидением в своем любимом кресле, со временем принявшем форму его нестандартной фигуры.

– Софка, ну как там твоя ванная? – понизив голос, поинтересовалась Тонька, смотря на подругу лукавыми голубыми глазами из-под длинной пышной челки, красиво спадающей на лоб и полностью закрывавшей брови.

– Да не закончил еще. Кафель только с одной стороны выложил. Видишь, Мишка приехал. Я ему сказала, чтобы в пятницу пришел. Мишка в четверг опять уезжает на неделю.

– Ну, а как он так… вообще?

– Да тише ты, идиотка…

В этот момент кто-то снаружи подергал ручку запертой двери и тут же начал стучать ладонью по мягкому обивочному дерматину.

Михаил вышел из кухни, открыл дверь, и в комнату вбежал, как вкатился, круглолицый румяный мальчишка лет пяти с каштановой шевелюрой, весь усеянный крупными рыжими веснушками. Счастливо возбужденный после улицы, он остановился посреди комнаты и с диким улюлюканьем затопал ногами и стал отплясывать что-то вроде лезгинки.

Софка смотрела на своё чадо и умиленно улыбалась. Михаил тоже улыбался, но иначе, по-своему. Это была, скорее, видимость улыбки. Он растягивал губы, из вежливости показывая, что он тоже присоединяется к общей семейной радости, но в душе он не одобрял этого «дурения» – так он называл приступы буйной радости сына – и несколько слащавый восторг матери по поводу этого «дурения». Михаил предпочел, чтобы Петенька, так звали мальчика, читал книги – он уже умел читать, сидел за шахматной доской – он уже умел играть в шахматы, а не только подавал надежды на звание юного вундеркинда. Позже Петенька и не оправдал их – просто перерос свои ранние детские способности.

Через несколько дней старое кресло опустело – хозяин уехал на гастроли. Софка погрустила полдня и позвонила мастеру Ванечке, чтобы пришел заканчивать ремонт в ванной.

Тонька пришла вечером. Привычно дернула ручку – незапертая дверь легко поддалась:

– Софка, ты одна?

– Одна, одна.

Софка поднялась с дивана:

– Идем на кухню… нет, подожди, я тебе ванную покажу.

Она включила свет в коридоре и в ванной, и малюсенькое помещение заблестело, играя новым голубым кафелем от пола до потолка.

– Ну как?

– Очень хорошо, классно сделал. Я же говорила тебе, он хороший мастер.

– Не только хороший мастер… – Софка кокетливо покачала головой из стороны в сторону, как игрушечная собачка, предназначенная для украшения легковой машины.

– Сколько он с тебя взял?

– Да нисколько. Сказал, что еще полку на днях в коридоре прибьет.

– Теперь, конечно…

Тонька достала из кармана пачку «Столичных», прикурила от зажигалки и открыла балкон, чтобы дым выходил на улицу.

– Слушай, я все тебя хотела спросить… Ты не боишься, что Мишка в своих поездках может с кем-то познакомиться?

– Мишка? В поездках? Ты Мишки не знаешь, – тут же отвела ненужную мысль Софка. – Да к тому же, он останавливается в каждом городе на два-три дня… Дай-ка и мне сигарету.

– Тебе зачем, ты ж не куришь?

– Сегодня курю… Скоро Мишка вернется… Знаешь, я так скучаю по нему. Когда его нет, мне тоже, конечно, неплохо, но с ним все совершенно иначе.

– Да брось ты, – нарочито-жеманно растягивая слова, сказала Тонька. – Он даже гвоздь в стенку, твой Мишка, вбить не может. Ты и живешь-то, только когда его нет.

– Что тебе говорить, ты все равно ничего не поймешь, Гнидхен. Рожденный ползать летать не может… Я его люблю!

– А гуляешь зачем? Вот если я это делаю, так потому что Витька мой сам хорош. А твой Мишка совсем другой.

– Вот именно. Поэтому я душой и сердцем всегда с ним!

– Ну, Софка, ты и стерва!

– Да сама знаю! – и они обе громко, беззаботно расхохотались.

С открытого балкона послышался грубый окрик:

– Тонька, домой!

– Черт, надо идти, – сказала Тонька, – а то Витька уже беситься.

Тонька выскочила на балкон, спиной легла на перила и, заглядывая наверх, крикнула:

– Ну, чего ты разорался? Иду… Ладно, Соф, я пошла.

Она загасила сигарету и выскочила из квартиры.

2

Тонька работала на комбинате «Химволокно» во вневедомственной охране, а проще говоря, дежурила сутки через трое. Сладко спала по ночам в маленькой каморке, охраняя комбинатовский склад. Денег было немного, зато было много свободного времени. А что еще нужно молодой женщине, у которой семья? Да и делать она больше ничего не умела со своим средним, с горем полученным образованием, хотя была далеко не глупа. Она обладала врожденной интуицией и внутренним тактом, который, однако, проявляла весьма избирательно. Тонька могла быть совершенно разной, противоположноразной: и грубой, и вежливой, и умной, и глупой, порой воспитанной, а порой нет. Но она не была ни жадной, ни злой, ни коварной. С Софкой их объединяли возраст, взбалмошность и близкое соседство. Обе они с семьями въехали в этот новый шестнадцатиэтажный дом на Березняках полтора года назад, познакомились и сразу же близко сдружились, как это легко случается в молодости. Муж Тоньки Виктор был мастером по ремонту холодильников. Невысокий, коренастый, на полголовы ниже Тоньки, он все время подкалывал её с каким-то грубым простонародным юмором и погонял, как извозчик свою кобылу. Тонька в ответ периодически брыкалась, а иногда могла даже сильно лягнуть. Их девятилетняя дочка Люда пошла в маму – стройная, худенькая, с голубыми глазами, она взяла из ее внешности все самое лучшее.

Тонька тоже не запирала свою дверь, но только днем, когда Виктора не было дома. Она достала ключ, открыла замок и хотела незаметно проскользнуть на кухню, но Виктор услышал, что она пришла, и вышел в коридор.

– Что ты без конца вниз бегаешь? Ты скоро у нее жить будешь, – резко сказал он.

– Может, и буду, тебе какое дело?

– Ишь ты, язык свой распустила. Я же тебе сказал, когда я дома, чтоб ты туда не моталась.

На громкие голоса родителей пришла Люда и по-детски, желая чтобы все в семье было мирно и дружно, тут же утихомирила обоих:

– Папа, перестань немедленно, и ты, мама, тоже успокойся! Давайте уже обедать, я кушать хочу.

И они замолчали, повинуясь, словно волшебной силе, этому тоненькому голосочку, и больше, в течение вечера, не высказывали вслух своего раздражения друг к другу.

3

В онкологической больнице, куда Софка перешла на должность врача-лаборанта, работал врач-патологоанатом Сергей Петрович – солидный корпусный сорокапятилетний человек, с бобриком на голове, чересчур серьёзный, видимо, в силу своей профессии. То, что он просто зануда, Софка не заметила. Она заметила только то, что он не обращает на неё никакого внимания. Видя полнейшее равнодушие к своей особе и, непривыкшая к такому невниманию, Софка во что бы то ни стало решила добиться расположения сослуживца и вскоре так увлеклась, что уже не только считала, что влюблена в Сергея Петровича, но готова была поклясться, что любит его.

Специальность санитарного врача не удовлетворяла Софку – врач не врач, и работа в лаборатории последнее время раздражала своим однообразием. Изменить специальность на лечащего врача было сложно и долго, но это не пугало её. Софка по своей натуре трудностей не боялась. Но ей всегда нужен был интерес, который помогал свернуть даже горы. А тут как раз возникло увлечение личностью Сергея Петровича, и внезапно появившаяся возможность переучиться на патологоанатома, – не знала тогда, что это не последняя учеба – подтолкнула ее к принятию немедленного решения: она будет патологоанатомом.

Теперь она могла на законных основаниях проводить часть своего рабочего времени в анатомке рядом с Сергеем Петровичем. Она избрала его объектом своей любви, скорее, ее жертвой, и произошло это только потому, что Сергей Петрович продолжал не замечать её и никак не реагировал на женское кокетство. С азартом охотника, преследующего добычу, расставляла она оригинальные капканы и ловушки, ловко использовала коварные женские приемы и ухищрения, чтобы заманить ничего не подозревавшего коллегу в свои липкие любовные сети.

Сергей Петрович был порядочный семьянин – боже, как скучно! – имел двоих детей, пятнадцатилетнего сына и одиннадцатилетнюю дочь – у всех дети – и каждый день ходил на работу – все работают – которая его вполне удовлетворяла. Никаких других занятий, кроме дом-работа-дом он не имел и, всецело сосредоточенный на этой простой и естественной формуле своей жизни, не помышляя ни о чем другом, совершенно не замечал томящейся от его бездействия хорошенькой сотрудницы, готовой в любую минуту, только помани её пальчиком, буквально пасть к его ногам.

Часами по вечерам Софка просиживала с Тонькой у себя на кухне, обсуждая, как Сёзя – так стала называть она Сергей Петровича за глаза – сегодня на неё посмотрел, как произнес ту или иную фразу, как пропустил её в дверях, как попрощался. Она пыталась разглядеть во всех этих мелочах хоть какой-нибудь знак повышенного внимания к себе, или начинающий пробуждаться чувственный интерес.

В тот день они задержались в отделении дольше обычного. Сидели, пили чай среди пробирок, колб, чашек Петри, в опустившейся ранней ноябрьской темноте. Женская интуиция безошибочно подсказывала: сегодня или никогда, и, доставая запеченные в термостате бутерброды с сыром, Софка провела классический прием с головокружением. Сергей Петрович подхватил её, пытаясь помочь, но помощь уже была нужна ему…

После всего он как-то неловко отошел от неё, смущенный содеянным, поспешно собрался, поспешно проводил её до троллейбуса и так же поспешно, в смятении простился.

Софка была вне себя от счастья. Наконец «это» свершилось! Еще никогда в жизни ей не приходилось так долго кого-то соблазнять. Целых полгода потратила она на обхаживание своего ничем не примечательного сослуживца – и тем дороже была для нее сейчас эта победа.

Вечером пришла Тонька и, видя лукавые глаза и удовлетворенную улыбку подруги, сразу догадалась, что «это» произошло.

4

Через год Софка сдала экзамены и получила диплом патологоанатома. Немногое изменилось в её работе – теперь она рассматривала под микроскопом образцы биопсий, взятых у онкологических больных, и выдавала своё, часто роковое, заключение.

Михаил возвращался с гастролей – наступала все та же домашняя идиллия: он в кресле, она на диване; хлопоты по хозяйству – уборка, стирка, глажка, обеды; посещение и визиты родственников; помощь в приготовлении уроков. Он, казалось, не замечал ничего, увлеченный своими книгами, музыкой, репетициями, поездками. Да и что было замечать? Все было попрежнему: любящая и заботливая жена, Петенька со своими забавными «дурениями», в соседней комнате тихая, как мышь, падчерица, в меру помогающая по дому.

У Софки это был второй брак. Первый случился, когда ей едва исполнилось восемнадцать лет, и сразу же родилась дочь Оля. Оля была какая-то никакая – тихая, незаметная, некрасивая. «Господи, в кого она», – думала Софка, глядя, как дочь смешно трясет головой, убирая волосы со лба, как глупо смущается по любому поводу, как мелко, будто неумело, моргает черными ресницами, что-то быстро рассказывает, путаясь в словах. Даже улыбка, кажется, не украшала её. «Вот, что значит ребенок, зачатый без любви», – проносилась в голове невеселая мысль, и Софка поспешно отсылала Олю в её комнату, как бы отгоняя этим от себя неприятные раздумья. Что любви нет, Софья поняла вскоре после свадьбы, и с облегчением и без всяких сомнений через год развелась.

С Мишкой все было иначе. Он сочетал в себе три «И»: интеллигентен, интеллектуален, индивидуален. И этим для Софки было все сказано. Когда они познакомились на отдыхе в Конча-Заспе, она сразу же увидела, что он именно тот человек, о котором она мечтала. Благодаря своей внешности она могла позволить себе выбирать, и все удивлялись, что она выбрала невзрачного Михаила, да ещё на год младше себя.

Их долгие прогулки по колючему скошенному лугу, по наполненному хвойным ароматом лесу, упоительный перезвон птиц под голубым куполом неба, запах ив и речной воды вдоль пологих берегов, разливающейся по медовым пастбищам реки Козинки, быстро создали ту тонкую, особую атмосферу, в которой возникло их взаимное чувство. Раскованная и непринужденная Софка помогла Михаилу преодолеть юношескую застенчивость. И он был благодарен ей за это. Она считала, что «сделала» его, и что бы ни произошло, он всегда будет принадлежать только ей. Но самым важным звеном в их отношениях и залогом счастливой семейной жизни, Софка была уверена, являлась духовная близость. Они понимали друг друга с полуслова, с полунамека, часто использовали какие-то выдуманные ими самими слова и выражения, придавая им другой, особый смысл, создавая свой собственный неповторимый язык тайных знаков, понятный только им одним.

Маме Михаила Софка не понравилась – сын заслуживал лучшей жены – и с какой-то высокомерной вежливостью она всегда называла невестку на «вы».

Они были счастливы, когда родился Петенька. Вот он был дитя любви и жил в окружении всеобщей любви – любви своих родителей, бабушек-дедушек, всех окружающих, восхищающихся раскованным смышленым еврейским мальчиком.

Петенька влетал с улицы и, красный от возбуждения, смеясь, кричал:

– Я не яврей, я русский! – толком не понимая ни единого слова в расхожей шутке.

5

Тема отъезда витала в воздухе. Когда родственники собирались вместе на праздники и дни рождения, она разгоралась с новой силой, подогреваемая свежими подробностями из писем уехавших, случаями из жизни уезжающих, негласной информацией, что скоро отъезд прикроют, и кто не успел, тот уже никуда не уедет. Больше всех ратовал за отъезд Дмитрий – муж Софкиной сестры Маши, который слыл в семье великомучеником, потому что уже шесть лет был в отказе из-за своего допуска. Софка тоже теребила Мишку с отъездом. Михаил ехать никуда не хотел. Ему и здесь было хорошо, в этом старом уютном кресле, в окружении своих книг, скрипок, пластинок с классической музыкой, в маленькой тесной квартирке на четырнадцатом этаже высотного блочного дома.

6

Душное, жаркое лето с утомительной жарой и пеклом раскаленных каменных громад большого города подходило к концу. Михаил был на гастролях, Оля в пионерлагере, а Софка, возвращаясь с Петенькой из Геническа, прихватила с собой в Киев на пару дней нового приятеля Василия Николаевича, с которым она познакомилась на отдыхе.

– Тонька, ты себе не представляешь, что это за человек! – кричала она в трубку междугороднего телефона-автомата. – А умный какой! Это просто самородок! Вот приедем – увидишь. Тонька, миленькая, купи каких-нибудь продуктов. Мы завтра будем.

Тонька «скупилась», приготовила обед и снесла все к Софке в квартиру. «Самородок» оказался здоровенным детиной, который мог посадить Софку на правую ладонь и с легкостью перебросить на левую. Он взял огромными ручищами бутылку водки, налил Софке с Тонькой в маленькие рюмочки, себе – в стакан, и с банальнейшими словами «со свиданьицем» вылил в себя его содержимое. Он был приторно-сладкий, так что десерта не понадобилось. На следующий день он уехал, не оставив о себе ничего, кроме потешных воспоминаний о курортном приключении.

7

Так текла жизнь: беззаботно, бездумно, с множеством больших и маленьких бытовых проблем, с какими-то желаниями, несбыточными мечтами, с окружавшей реальностью, казавшейся ужасной, с продуктами, казавшимися отвратительными, в маленькой двухкомнатной квартирке с неуклюжим диваном и потрепанным старым креслом.

Первая страшная весть пришла сразу после майских праздников, в тот год уже совершенно вялых. И в миг все изменилось, все рухнуло, и даже больше, чем можно было подумать. На Чернобыльской АЭС случилась авария. Долгожданное летнее тепло, зелень деревьев, ласковый ветерок, вода, трава, цветы, ягоды, продукты – все оказалось отравленным невидимой, незаметной, страшной как чума, никогда ранее не испытанной и поэтому непонятной, но везде проникающей радиацией.

Все, кто мог, взяли отпуск, похватали детей и разъехались в разные стороны. Главное – подальше от радиоактивной зоны.

Софка на все лето уехала на дачу к дальней родственнице под Москву. Михаил приезжал к семье на неделю, и как всегда, почти все лето гастролировал. Лето, обычно такое короткое, на этот раз тянулось удивительно долго, но и оно подошло к концу. Приближались холода, школа, и все потихоньку стали возвращаться, несмотря на плохие прогнозы. Да и выхода другого не было.

Софка с детьми вернулась домой. Михаил встретил их на вокзале. Вроде все такой же, интеллигентно-неуклюжий, радующийся встрече, но на секунду показалось – что-то в нем изменилось… Вот опять улыбнулся – нет, все тот же. Приехали домой, внесли вещи, и – вторая страшная весть. Даже не дав передохнуть, прямо с порога:

– Соня, сядь.

Тон чужой и человек чужой. Она, не привыкшая к такому Михаилу, внутренне напряглась, попыталась сосредоточиться. Села на диван, он в своё кресло.

– Соня, я должен тебе сказать…

Он на секунду замялся и тут же, как выплеснул:

– Я от тебя ухожу.

– Мишка, не утомляй, – отмахнулась Софка.

Кому, кроме нее, он такой нужен, с давно определившейся обширной лысиной, нескладной фигурой, очками-линзами, опрелостями между полных ног, ничего не умеющий делать, только играть на скрипке и рассуждать о высоких материях?

– Я так устала с дороги, – и собираясь встать с дивана, вдруг заметила, что на полках не хватает книг, нет пластинок, скрипки, каких-то мелочей, и не в состоянии подняться, она обмякла и ещё глубже утонула в подушках.

А Михаил спокойно продолжал, но в его фразах она уже чувствовала изощренный садизм разлюбившего человека, который теперь будет преследовать ее до тех пор, пока они окончательно не расстанутся.

– Вернее, уже ушел. Извини. Я встретил другую женщину, она из Чебоксар, у нее тоже сын…

8

Тонька с Виктором разошлись на год раньше, и Виктор жил у матери на Черной Горе. Единственное существо, пытавшееся склеить разбившийся брак, была худенькая Людочка. Но она подросла, и семейные разногласия стали ей безразличны. Отношение к родителям изменилось, появились новые желания и настроения, и мама с папой уже могли существовать отдельно не только в жизни, но и в подростковом сознании. И она дала родителям свое согласие на развод. Но самого развода не последовало, потому что не было необходимости. Так и жили они в разных квартирах, сохраняя каждый свою свободу, но регулярно встречались и продолжали весь уклад семейных отношений. Теперь они стали даже более близки друг другу, и все продолжалось, будто так и должно быть.

Радиацию Тонька пересидела у матери в Ростове. Приехала днем и еще с улицы заметила открытый Софкин балкон. Быстро накормила Люду и побежала вниз на четырнадцатый этаж – ведь столько времени не виделись! Привычно похлопала по ручке, зашла… Что это, Софка плачет? Вся осунулась, почернела… Что случилось? Тонька не могла поверить. Михаил разводится?! Женщина в Чебоксарах? Уму непостижимо! Да это просто невозможно! Может, он что-то узнал, может, пугает ее?.. Нет? Все правда… Она с ребенком уже в Киеве!..

«Чебуреки, Чебурашка, Чебоксары…», – твердила Софка слова из детского мультика, вкладывая в них собственный смысл и несознательно поменяв их местами. Как же так? Как могло случиться? Кто такая? Из каких-то Чебоксар! И будут жить в трехкомнатной квартире у его матери, почти напротив Софкиного дома, через канал на Русановке, там, где ей всегда хотелось жить. Не верила, не могла поверить, не хотела верить! Все и всё сразу были забыты, никто не нужен, кроме Михаила, существовал только он один, который был теперь как кусок острого льда, и мысли о нем обжигали и ранили. Ничего не хотелось, все было брошено – дом, дети, нет сил ходить на работу. Она находилась в другом пространстве, в другом измерении, видеть никого не могла. Только бы поскорее это прошло. Взяла себя в руки: все пройдет, все перемелется. Перемелется ли?..

9

– Знакомьтесь: Леонид Аркадьевич. – Софья Александровна, – Софочка подала руку.

Мужчина был приятной наружности, высокий, подтянутый, с маленькой, коротко подстриженной бородкой, сединой на висках, лет около сорока пяти. Он, кажется, лучше того, с кем её знакомили три недели назад… Впрочем, какая разница, теперь уже все равно, лишь бы все поскорее забыть.

Леонид Аркадьевич был вдовец. Около года назад похоронил жену, которая умерла от рака в больнице, где Софка работала. Могли и раньше познакомиться… Осталось двое детей: взрослый сын – недавно уехал в Америку, и дочь – Петенькина ровесница.

Через четыре месяца они расписались, а через год Софка уехала в Америку. Наконец мечта её жизни осуществилась, но уезжала она не с Мишкой, и этим все было сказано.

Тонька тоже страдала. Виктор подал на развод – решил жениться. Но не это огорчало Тоньку, а необходимость размениваться. Он настаивал, уже и квартиру ей подыскал. Так и получилось, что выехали Софка с Тонькой из своего дома на Березняках почти одновременно.

Долгих три года будет привыкать Тонька к своему новому жилью – маленькой однокомнатной квартирке на Лесном массиве, название которого оправдывало себя. С трех сторон новостройки был лес, и еще не успев достроиться, эта окраина уже стала стареть, как стареет карлик, не успевший даже достичь зрелости…

10

После девятичасового перелета из Чикаго Боинг-747 заходил на посадку в Парижском аэропорту Орли. Тонька стояла в небольшой толпе встречающих возле выхода в зал ожидания. Некоторые люди держали таблички с именами тех, кого встречали. Даже если бы сто лет прошло, ей бы это не понадобилось. Тонька все равно узнала бы свою Софку. Пусть не виделись они пятнадцать лет, пусть жили теперь на разных континентах, но все равно знали друг про друга все.

Вначале, когда Софка уехала, они переписывались, потом телефонная связь подешевела, и Софка стала звонить. Они подолгу трепались, как когда-то на Софкиной кухне, и трудно было поверить, что находятся они друг от друга на расстоянии многих тысяч километров. Она знала, как тяжело было Софке начинать новую жизнь. Как резко американская действительность отличалась от той, какую Софка много лет представляла себе по письмам родственников и знакомых. Как пошла она сразу по приезде работать санитаркой в госпиталь, как вечерами ходила на курсы английского. Но чтобы встать на ноги, надо иметь прилично оплачиваемую работу, значит, необходимо подтвердить диплом врача, снова учиться. Устроилась медсестрой, поступила в медицинский колледж, затем нашла работу в лаборатории – и снова на биопсию. Брала уроки по вождению – здесь без машины как без рук, сдала на права, купила машину. Сколько всего за эти годы было пройдено, перепахано, преодолено!

Леонид Аркадьевич приживался с трудом, а с каким энтузиазмом ехал! Болезненно переживал потерю отчества в англоязычной стране – дома, тем более, давно стал Ленькой – а потом и отечества. Английский язык толком так и не выучил. Долго не мог найти работу, а ведь хороший инженер был, много лет в конструкторском бюро проработал. В конце концов, устроился чертежником, чтобы хоть что-то зарабатывать, – и то Софке легче, ведь надо еще младших детей на ноги ставить, Олю с мужем и внучкой вызывать.

У Тоньки было два больших альбома с фотографиями, и сейчас, ожидая прилет подруги, она перебирала их в памяти. В одном она хранила Софкины фотографии, в другом – фотографии дочки.

Дочь Люда выросла и превратилась в высокую, стройную, голубоглазую красавицу. Все бы хорошо, но вечное недовольство и отсутствие цели делали свое дело. Учиться не хотела – неинтересно, работать – ничего не платят, замуж выйти – никто не нравится. Да, в те годы вокруг одни бандиты были. И тогда, видя, что толку нет, а годы идут, Тонька связалась с брачным агентством, которое подыскало Люде жениха во Франции, и Люда, не долго думая, вышла замуж. Была ли любовь, не было – не важно, зато все подруги завидовали и дочь пристроена. На свадебных фотографиях сама Тонька была в красивом розовом платье, купленном для торжества в дорогом магазине. У француза была своя булочная, и он каждый день поднимался в три часа ночи, замешивал тесто, пек аппетитную сдобу, а Люда ее продавала. Жила она теперь в старинном французском городке, очаровательном и благообразном, как все маленькие европейские города, когда приезжаешь в них погостить. И Тонька каждый год ездила во Францию к дочери, подолгу у неё жила, а потом любила со знанием дела рассказывать всем приятельницам, какая она, Франция, то бишь заграница. Она познакомилась с другими женщинами, у которых дочери были замужем за французами, и они регулярно общались между собой, образовав своеобразный маленький «комитет тещ французов». Они обменивались друг с другом опытом замужества своих дочерей, разнообразными пустяшными мелочами и собственными впечатлениями.

От Софки Тонька знала, что Михаил со своей женой уже несколько лет живет в Испании, где купил дом и работает по контракту в симфоническом оркестре. На одной из фотографий в Тонькином альбоме он стоял вместе с Петенькой, приехавшим его навестить.

Петенькины рыжие волосы со временем превратились в черные, и с фотографии на Тоньку смотрел здоровый усатый парень, на полголовы выше отца, с длинными, как у мушкетера, волосами. Одно время он доставлял Софке много хлопот своим поведением и учебой, но позже, как и должно быть, все утряслось.

Поток прилетевших пассажиров увеличился. Те, кого должны были встречать, шли не спеша, выискивая в толпе знакомые лица.

Софка первая увидела Тоньку, мысленно потерявшуюся в своих альбомах. Бросила чемодан мужу, подбежала, обняла, зацеловала, расплакалась. Все такая же копна иссиня-черных, уже крашеных волос, в небольших глазках – те же игривые огоньки, тот же чуть кокетливый наклон головы, только уже совсем располнела, видно, устала бороться. Тонька тоже плакала. Большая, грудастая, она с возрастом поблекла и выцвела, словно ивановский ситец на солнце.

11

Они сидели в небольшом уютном ресторанчике на Ру де Театре.

– Какой прелестный, романтический город! Как хорошо, что мы встретились здесь. Знаешь, всю жизнь мечтала попасть в Париж, а теперь все иначе, все по-другому. И Париж для меня иной, хоть я никогда не была здесь раньше. Тебе этого не понять, Гнидхен. Когда живешь заграницей, это уже не заграница, а эмиграция – и все, хорошо это или плохо, воспринимается по-другому… Иногда мне кажется, что не время летит быстро, а какого-то куска жизни просто не существует, что я что-то проскочила и оказалась в будущем, так незаметно прошли эти годы, будто и не жила вовсе… Ну, Ленька, что не наливаешь? Ты-то чего загрустил? Всю жизнь на мне как сопля висишь… Ладно, давай лучше выпьем – выпьем за то, чтобы мы снова встретились…

Вечер был тихий, безветренный. Их последний вечер в Париже. Они шли по набережной Сены, вдыхали теплый речной воздух, так похожий на киевский, и каждый думал о своем. Тонька – о том, что еще надо купить босоножки и сумочку, Леонид Аркадьевич – что выпил чуть больше, чем следовало, а Софка – о своем неуклюжем диване и старом потрепанном кресле.

Подростковые страсти

1

Если по-честному, Оля была никакая. Глазки маленькие, водянистые, лицо круглое, нос широкий. Волосы слишком черные, то ли вились, то ли нет, и ростом не вышла. Она смущалась по любому поводу, глупо тряся головой и мелко моргая. И смеялась она некрасиво, показывая два больших передних зуба.

Она уже перешла в тот возраст, когда девочки начинают обращать внимание на свою внешность. Разглядывая себя в зеркале, Оля не видела ничего хорошего. Правда, когда она рассматривала свое лицо по частям, ей казалось, что есть в нем что-то симпатичное. Так, глаза сами по себе были ничего и даже казались ей голубыми. Губы, чуть припухлые, правильной формы. Нос хоть и широковатый, но зато прямой. Да, но эти ужасные прыщи! Они просто не давали покоя. Только один пройдет, как уже другой созрел, и руки так и тянутся его выдавить. А потом он воспалялся еще больше, и на его месте появлялась безобразная коричневая короста.

«Черт…» – выдохнула Оля и отошла от зеркала.

В коридоре послышался звук открываемой двери. Это мать вернулась с работы. Оля быстро села за стол и уставилась в учебник.

– Оля, ну иди, помоги.

Оля нехотя встала, вышла в коридор и взяла у матери сумки.

– Ну, как дела? Что в школе? – задала Софка дежурные вопросы и, не дожидаясь ответа, сказала: – Вот черт, в химчистку забыла зайти. Оля, возьми-ка квитанцию и быстренько сбегай.

– Мам, мне еще уроки делать.

– Ничего, успеешь.

Оля надела пальто и нехотя отправилась в химчистку.

Софка мало интересовалась своей дочерью. Уж слишком занята была собой, младшим сыном, мужем, подругами. Она замечала Олю только тогда, когда ей нужна была помощь – убрать в квартире, помыть посуду. Дочь часто раздражала ее, потому что была совсем на нее не похожа. Софка была яркая, интересная, задорная. Умело пускала в ход свои женские чары и пользовалась этим сполна. На первом курсе, влюбившись в парня старше ее на двенадцать лет, она вышла замуж и родила Олю. Вскоре обнаружила, что мужа своего не любила и, не задумываясь, развелась. А последствия брака вот они – Оля. Глянешь на нее – и сразу видно: брак есть брак. Полная нескладеха: ни девичьего обаяния, ни ума, ни грации. Вот Петенька – совсем другое дело. Этот умничка, и какой славненький – рыженький с конопушечками, а в шахматы как играет. Ну да ладно, бог с ней, лишь бы училась хорошо и по подворотням не бегала.

Однажды, придя с работы, Софка увидела, что Оля не одна. У нее в комнате сидел светловолосый мальчишка с такими же маленькими, как у Оли, глазами, курносым носом, усеянным веснушками, и белесыми, словно мукой посыпанными, ресницами. Ничего привлекательного. Как будто Олина копия, только чуть все иное. И имя самое прозаическое – Вася, Вася Сивчиков. Софка рассеянно посмотрела на него – мальчишка как мальчишка, и, думая о своем, побежала наверх к соседке Тоньке поболтать.

2

Сивчикова Оля заметила на вечере в школе. Они учились в параллельных классах и никогда раньше не пересекались. А на этом вечере она первый раз обратила на него внимание. Она стояла и смотрела, как танцуют девчонки из ее класса. Танцевать она не хотела. Хотя нет, хотела, но ужасно стеснялась, поэтому расположилась под стенкой и молча наблюдала, как это делают другие.

Сивчиков подошел к ней со стороны, бочком, потихоньку подбираясь поближе. Молча пристроился рядом и, не произнеся ни слова, простоял так до конца вечера. Оля чувствовала его присутствие, но застыла как статуя, всем сознанием устремленная в его сторону, не видя ничего вокруг. С этого вечера Сивчиков, увидев ее в школе, останавливался, как под гипнозом, и провожал долгим взглядом, пока она не скрывалась из виду. Так продолжалось три месяца до тех пор, пока Олина подруга Женя, учившаяся с ней в одном классе, не прощелкала ситуацию.

– Сивчиков-то с параллельного класса в тебя влюблен, – сказала она как-то Оле, хитро улыбаясь.

Оля покраснела, часто заморгала и потрясла головой.

– Можешь не моргать. И так все ясно.

– Что тебе ясно?

– Что ты тоже в него втрескалась.

– Да ладно тебе.

– Да я же вижу, как вы друг на друга смотрите.

– Ну и что? Это тебе только кажется.

Конечно, Женьке это не казалось. Очевидно, что у них роман, но роман без слов. И долго еще они будут так смотреть друг на друга?

Бойкая и озорная Женька решила взять ситуацию в свои руки. В ее подростковой голове сложился простой план. Надо написать Оле записку, будто бы от Сивчикова, что он хочет ей что-то рассказать и просит прийти ее в назначенное место и время. А Сивчикову написать то же самое, только от Оли. Местом действия Женька определила детскую площадку в соседнем дворе. Теперь ей оставалось только привести в исполнение задуманное.

Измененным почерком она нацарапала две записки и попросила Максимовича из Васиного класса передать ему послание от Оли. Вторую записку Оле она передала сама. Оля широко раскрыла глаза, взяла письмо из рук Жени и спрятала в портфель. Еще два урока Женька следила за Олей и поняла, что дело сделано. Осталось только занять выгодную позицию во дворе и смотреть, как все случится. Однако были и сомнения: а вдруг ни Вася, ни Оля все-таки не придут. Или, что более вероятно, придет только Вася. Женька не стала гадать. После уроков она зашла в парадное дома, откуда хорошо было видно детскую площадку, и пристроилась на восьмом этаже у окна на лестничной клетке.

Женька сгорала от детского любопытства. Сквозь грязное окно все было видно как в тумане, но Женька разглядела Васю, не спеша шагающего с портфелем в руках. Он озирался по сторонам, явно кого-то высматривая. Затем зашагал быстрее, возможно, кого-то увидел, и, не заходя на детскую площадку, скрылся за углом дома.

«Придурок», – расстроилась Женька и, пытаясь скорректировать ситуацию, вслух произнесла:

– Я же сказала: на площадке…

А внизу происходило следующее. Оглядываясь, Сивчиков заметил Олю, которая свернула к своему дому, и пошел ей навстречу.

Оля шла не спеша, раздумывая, идти ей на свидание с Васей или нет. И свидание ли это вообще? Так, что-то нацарапано на бумажке. Может быть, это даже не он писал. Наверно, лучше не идти. И ноги сами пошли к дому.

В этот момент она увидела идущего ей навстречу Васю.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила Оля.

Это, пожалуй, был первый раз, когда они поприветствовали друг друга и замолчали.

Идиотская ситуация. Еще кто увидит из класса – будут потом смеяться. И, набравшись смелости, Оля выпалила:

– Я получила твою записку. Ну, говори, что хотел сказать, – и потрясла головой.

Сивчиков немного замялся и тихо спросил:

– Какую записку? Я ничего не писал.

Оля вспыхнула, заморгала ресницами и порывисто развернулась, собираясь уйти.

– Постой, – Вася схватил ее за руку. – Это я получил записку от тебя.

– От меня? А я ничего не писала…

– Так… Значит, нас кто-то разыграл.

– Это из твоего класса, Максимович.

Максимович слыл шутником, и он же передал Сивчикову записку. Тут была какая-то нестыковка.

– Возможно… – раздумывал Вася. – А какая разница? Знаешь, я давно хотел сказать тебе… – тут он на секунду остановился, собираясь с духом, и выпалил: – Ты мне нравишься. Давай с тобой дружить!

Оля зарделась розовым румянцем, руки вспотели, сердце бешено колотилось…

3

С этого дня Сивчиков после школы провожал Олю домой. Те недолгих полчаса, когда они прохаживались дворами спального района, они говорили обо всем на свете: о книжках, которые читали, об одноклассниках, с которыми сидели за одной партой, о невыученных уроках, о дружбе между мальчиком и девочкой и даже о любви.

Зимняя холодная погода часто загоняла их в парадное. Вася стоял возле Олиной двери, переступал с ноги на ногу, долго прощался.

– Может быть, ты зайдешь? – предложила однажды Оля, открывая ключом дверь.

– А у тебя дома никого нет?

– Мои еще нескоро придут. Заходи.

Вася зашел. Они сделали вместе уроки, он помог ей по физике и математике, и стал приходить каждый день.

Теперь, когда Софка возвращалась с работы, она часто заставала у Оли Васю. Он опускал глаза, стеснялся, но видно было, как он поглядывал на Олю, ловил каждый ее взгляд. Сама Оля ничего матери не рассказывала и не делилась. И о чем рассказывать? О том, что у нее с Васей любовь? Мама этого не поймет. Даже слушать не захочет. Скажет, что все это чепуха и недоразумение.

А Софка смотрела на них и думала: «Ну, прямо как брат и сестра, одинаково застенчивы и некрасивы. И всего-то по пятнадцать лет! Даже у меня кавалеры позже появились. Да ладно, пусть сидят вместе, за руки подержатся». И Софка привыкла к Сивчикову. Для нее он стал частью Олиной комнаты. И все Софкины подруги и младшая сестра Маша, когда приходили и видели Васю, знали, что Оля теперь делает уроки вместе с Сивчиковым.

Ростом Вася был не намного выше Оли, но широк в плечах и физически развит. Его мышцы налились и разбухли, над верхней губой наметился осязаемый пушок, голос стал глуховат. Он уже не был простодушным мальчишкой, дергающим девчонок за косички. Его возмужалость нравилась Оле. Когда он сидел с ней рядом, ее тело отвечало на его близкое присутствие. Низ живота твердел, жил собственной жизнью, а в груди периодически что-то ёкало. «Вот она какая, любовь», – думала Оля и полностью отдавалась этому новому для нее чувству.

Когда робкие прикосновения и невинные поглаживания перешли в страстные поцелуи и интимную близость, никто не знал. Они этого даже не заметили. Времени было достаточно и на любовь, и на уроки.

4

В один из майских дней, когда до окончания учебного года оставалось чуть меньше двух недель, Оля с Женей после уроков сидели во дворе в беседке. Пока Женька тарахтела о своем, Оля теребила в руках школьный передник, не отваживаясь спросить подругу о том, что волновало ее последнее время. Когда Женя, наконец, замолчала, Оля решилась.

– Жень, послушай… У тебя ж эти дела уже начались?

– Какие дела?

– Ну что, ты не понимаешь, о чем я?

– Ты имеешь в виду менструацию? – в лоб резанула Женька. – Так сразу бы так и спросила.

– Да слово такое дурацкое, неудобное.

– Да нормальное. А что, «месячные» лучше?

– Не знаю… Послушай, я не о том. А как часто они у тебя?

– Ну, раз в месяц, примерно. Что ты спрашиваешь, будто сама не знаешь? У тебя ведь то же самое.

– Ну да, только вот что-то не начинается.

– Задержка, значит. Такое бывает. Не переживай.

– Так уже четыре недели. Понимаешь, я бы не переживала, если бы…

– Что, если бы?

– Как тебе сказать… – Оля замялась. Ей хотелось все рассказать подруге, но она не решалась.

– Да говори уже! А то тянешь кота за хвост.

– Только не говори никому. Клянешься?

– Клянусь! – с чувством произнесла Женька, словно приносила присягу при приеме в пионеры.

– У нас с Васей любовь.

– Хм, – хмыкнула она разочаровано. – Будто я не знаю. А какое это имеет отношение к месячным.

– Ну, как ты не понимаешь! Со мной что-то не то. Меня тошнит по утрам, – Оля сделала невольную паузу. Уж больно страшно было произнести следующие слова. – Мне кажется, что я беременна.

– Да ты что!!! – Женька закрыла рот рукой. Глаза ее выражали изумление, а мозги усиленно заработали, пытаясь проникнуться связью между беременностью и любовью.

Последнее время она заметила какую-то перемену в подруге: глаза погасли и частая грусть проскальзывала в лице. Но Женька не придавала этому значения. Возможно, Олина мама взялась за ее учебу, и устроила обычный родительский террор перед окончанием учебного года. Но чтобы такое! У нее даже не нашлось, что сказать. Она молчала и смотрела на Олю. А Оля уставилась в пространство, и крупная слеза, собравшись у нижнего века, начала медленно скатываться по ее щеке.

Первой нарушила молчание Женька.

– Так, послушай, еще ничего не известно. Может быть, ты это все сама придумала. Успокойся. Для начала надо сходить к гинекологу.

– А это куда?

– Ты что, совсем того или притворяешься? В женскую консультацию.

– А как же я туда пойду?

– Как все. Все женщины ходят, и мы уже можем. Кстати, я читала в одной книжке, что у девочек в нашем возрасте могут быть большие задержки, по несколько месяцев. Это называется… – Женька сдвинула брови, пытаясь вспомнить слово: – Вот, вспомнила, уморея! Главное, не паниковать. Так что не волнуйся и ничего пока никому не говори.

– Сама ты уморея, – грустно улыбнулась Оля и шмыгнула носом.

5

Подруги договорились, что пойдут к гинекологу вместе. Женская консультация была неблизко, и поэтому Женька предложила следующее: она берет велосипед, и они подъедут к поликлинике, Оля поднимется в регистратуру, все разузнает, а Женька будет ждать ее на улице.

– Только ты ж смотри, не уходи. Даже если меня долго не будет.

– Ну, конечно. Не волнуйся. Я буду ждать столько, сколько нужно.

Девчонки подъехали к поликлинике. Женька расположилась под цветущим каштаном, усевшись на бордюр, а Оля пошла на второй этаж в регистратуру.

– Здравствуйте. Мне надо к доктору, – смущаясь, пролепетала она.

– Паспорт, – сказала, как отрезала, регистратор.

– Паспорт? У меня нет паспорта.

– А что ж ты без паспорта пришла? Без паспорта врач не примет.

– У меня еще нет паспорта, – еле слышно произнесла Оля.

– Что? Еще нет паспорта? Так с мамой приходи.

– Я не могу с мамой… Пожалуйста, примите меня.

Медсестра посмотрела на Олю долгим изучающим взглядом. Перед ней стояла вполне приличная девочка с глазами на мокром месте и, чтобы не расплакаться, она часто моргала ресницами.

Регистратор смягчилась и сказала:

– Ладно, врач принимает в кабинете номер три. Только фамилию мне скажи и адрес, чтобы я карточку на тебя завела.

Оля решила, что лучше свою фамилию не называть и сказала первое, пришедшее на ум имя:

– Сидорова, Таня, – и пока медсестра писала, быстро придумала адрес: – Березняковская, 15, квартира 102.

Оля взяла карточку и направилась к третьему кабинету. Под каждым кабинетом сидели женщины, некоторые с животами. На Олю, слава богу, никто не обращал внимания. Она нашла дверь с номером три, заняла очередь и села в коридоре на стул. «Хоть бы Женька не ушла, а дождалась», – думала Оля.

Ждать пришлось минут сорок. Наконец подошла очередь. Оля приоткрыла дверь и сперва просунула голову, будто собираясь спросить «Можно?», а затем осторожно ступила в кабинет.

За столом сидела полная тетка в очках и что-то писала. Не поднимая головы, она сказала:

– Проходите, садитесь. Жалобы имеются?

Не услышав ответа, врач подняла голову и посмотрела на пациента.

– Половой жизнью живешь?

Взгляд врачихи колол и буравил. Она была хуже, чем директор школы. Ну и вопрос, как оплеуха. Оле стало стыдно и совсем тоскливо.

– Да, – еле слышно произнесла она.

– Месячные когда последний раз были?

– Семнадцатого марта.

– Лет-то тебе сколько?

– Пятнадцать.

– Так, понятно. Значит, задержка пять недель? Снимай трусы и ложись на кресло.

За ширмой, словно приспособление для пыток, стояло гинекологическое кресло, уродливо раскинув свои жуткие металлические рогатки. Под полукруглым вырезом на сидении, где при осмотре размещается самое пикантное место, стоял битый эмалированный лоток, напоминавший половину огромной выщербленной фасолины.

Оля сняла трусики и, теребя их в руках, встала рядом с креслом, напуганная одним только видом этого монстра.

– Ну, чего стоим? Трусы на стул, бери клеенку, стели и ложись. Ноги пятками на подколенники.

Оля взяла на медицинском столике матерчатую клеенку и спросила:

– А куда ее стелить?

– Фух, – выдохнула врач, – все объяснять надо. Вот так, смотри, – и она выхватила из Олиных рук клеенку и кинула ее на кресло.

Оля взобралась на сложную конструкцию и поставила ноги пятками на подставки. Почувствовала холодный металл под ступнями и острое желание прикрыться. Ноги норовили выскочить, а сама она оказалась распятой и одновременно словно вывернутой наизнанку.

Надев перчатки, врач взяла в руки инструмент и направилась к растопыренной Оле. От грубого вторжения в нежную плоть возникло неприятное ощущение рези и холода.

– А ну-ка расслабься.

Расслабиться? Как? Как можно расслабиться, когда ты лежишь, расставив ноги, и какая-то тетка копается у тебя внутри? Сейчас еще будет лекцию читать… И вместо того чтобы расслабиться, Оля густо покраснела, закрыла глаза и сжала зубы.

Врач вытащила свое орудие, со звоном кинула в лоток и скомандовала:

– Так, опускай ноги коленями на подставки.

Теперь она пыталась засунуть в Олю свою руку, а другой давила на низ живота. Когда же кончится эта пытка?

– Все, вставай, одевайся, – приказала врач, стягивая с себя перчатки. И вынесла приговор: – Беременность семь недель.

Нет, не может быть! Неужели правда? Что же делать, что делать?

Интересно, что врач задала ей тот же вопрос, только приправленный инквизиторской интонацией. Но Оля уже ничего не слышала. В висках стучало, а в ушах эхом отдавалось: «Беременность семь недель… беременность семь недель…»

– Ты в какой школе учишься? – спросила врач, моя руки.

Этот вопрос привел Олю в чувство. Боже, только не это! Бежать, надо срочно бежать отсюда. Она быстро надела трусы и бросилась вон из кабинета.

– Стой! Куда?

Врач выбежала вслед за Олей.

– Держи ее, – закричала она регистратору.

Та ошалело повернула голову, вяло соображая, что происходит, и вдруг вылетела из-за стойки и погналась за беглянкой.

Оля стремглав неслась вниз по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Только бы Женька никуда не ушла. Оказавшись на улице, она увидела сидевшую на бровке подругу с лежащим рядом велосипедом. Вслед за Олей, пыхтя, выбежала регистратор:

– Стой, стой, кому говорят! Вот чума!

– Женька, поехали быстрее!

Женька ловко перемахнула через велосипед, Оля пристроилась сзади, и они понеслись.

«Бежим!» – только и услыхала регистратор, когда девчонки лихо промчались мимо нее.

Предусмотрительная Женька покрутила немного по району, заметая следы, и выехала к озеру. Девчонки слезли с велосипеда, спустились к воде и сели на теплый песок.

– Ну что? Рассказывай.

– Что рассказывать? Беременность… семь недель.

Женька широко раскрыла глаза, двумя руками закрыла рот и с неподдельным ужасом посмотрела на подругу.

– Ни фига себе! Что же теперь делать?

– Не знаю, – выдохнула Оля и горько расплакалась.

6

Вася кругами и зигзагами уже два часа ходил по Березнякам. Когда Оля сообщила ему, что беременна, он испугался. Испугался, возможно, больше, чем была напугана сама Оля, услышав приговор врача. Его первой реакцией было желание бежать без оглядки от этого известия, как от страшного зверя. Наступило жуткое ощущение конца всему. Вася вскочил с мягкого Олиного дивана, еще совсем недавно так ласково принимавшего их обоих, схватился за голову и стал ходить из угла в угол. Выбежать за дверь ему не позволил только напряженный, изучающий взгляд Оли. В этот раз она смотрела на него не моргая и не тряся головой.

Изменения, произошедшие с Васей, поразили ее не меньше, чем весть о беременности. На ее юную голову вмиг обрушилось столько проблем! Ей было больно, обидно, страшно. Сейчас Оля нуждалась в поддержке и помощи. А Вася? Бегает, как ужаленный, по комнате. Разве этого она ждала от него? Разве такого Васю она любила? Любила… Теперь это слово показалось ей странным и высокопарным. Но что тогда между ними было? Взаимное притяжение, дружба или мечта о любви, которая закончилась детским сексом с последствиями? Сейчас это уже неважно. Похоже, ей придется выпутываться из этого положения самой…

– Только без истерик, – жестко произнесла Оля, сама удивляясь своему тону и таким словам.

Сивчиков остановился и сел напротив нее. Оля пристально вглядывалась в его бегающие глазки, а в её душе бушевала буря. Он выглядел слабым и несчастным. Ее чувства к этому парню таяли на глазах. Подростковая влюбленность оказалась хрупкой, как весенняя льдинка, и разбилась при первом испытании.

– Что, что ты собираешься делать? – наконец выдавил из себя Сивчиков, тормоша Олину руку.

– Откуда мне знать!

– Но может быть, это ошибка?

– Вася, ты дурак или прикидываешься? Я тебе еще раз говорю, что я была у врача, и она сказала, что я беременна. К сожалению, никакой ошибки тут нет, – выдохнула Оля и отдернула руку.

Вася схватил портфель и бросился из квартиры.

Как же так? Что произошло? Он верил в искренность своих чувств. Оля была центром его вселенной. Он желал все время быть с ней рядом. И в мгновение этого не стало. На него словно вылили ведро ледяной воды. Ему хотелось только одного – чтобы все эти проблемы исчезли.

Бесцельно кружа по району, он немного пришел в себя. Только бы она не рассказала своей маме, а та не пришла к его родителям. А может, еще в школу пойдет. Только не это…

7

Оля осталась одна наедине со своей болью. Что же делать, что делать? Скоро придет мама. Оля высморкалась, посмотрела на себя в зеркало. Все будет хорошо. Не раскисать.

После того как Сивчиков позорно сбежал, а именно так поняла его поступок Оля, с этим трусом все было ясно. Итак, надо взять себя в руки и самой выкручиваться из этой ситуации. Мысли быстро бегали в разных направлениях, как броуновские частицы. Одна показалась ей наиболее здравой: срочно нужно избавиться от беременности. Но как? И тут она вспомнила, как однажды случайно подслушала на кухне обрывок разговора матери с Тонькой. Речь шла именно об этом, Оля не сомневалась, и прозвучала цифра пятьдесят. Теперь в голове все соединилось. Она отчетливо поняла, что стоимость аборта – пятьдесят рублей. А где же их взять? Деньги немалые, даже у матери пятьдесят рублей не всегда есть. Дальше мысли зашли в тупик, в конце которого смутно обозначилось лицо Женьки. Точно, надо идти к Женьке. Она что-нибудь придумает. Оля накинула кофту и выскочила из квартиры.

Женька сидела за столом и учила уроки. Глаза машинально скользили по учебнику. Не в силах сосредоточиться над решением геометрической задачи, Женька размышляла: «Ну и дела! Что ж теперь будет? А если Олька и вправду беременна, они что, поженятся?» Женька даже на мгновение не могла представить себя на Олином месте. Она, конечно, переживала за подругу, но это были совсем другие переживания. Это было скорее девичье любопытство. Она оказалась причастной к Олиной ситуации, косвенно вовлечена в ее жуткую печальную тайну.

Когда Женька в очередной раз заставила себя вернуться к геометрии, раздался звонок. Она побежала открывать дверь.

На пороге стояла Оля.

– Привет! У тебя дома никого нет?

– Привет! Нет. А что? Да заходи давай.

Уже с порога Женя заметила необычную собранность подруги. От былой нерешительной Оли не осталось и следа.

– Послушай, мне надо достать пятьдесят рублей.

– Пятьдесят рублей, – повторила Женька, медленно вдумываясь в слова. Наконец ее глаза раскрылись до максимума. – А зачем тебе пятьдесят рублей?

– Аборт сделать! Вот зачем.

– Ни фига себе! А Сивчиков что?

– Что, что… Трус и предатель. Сбежал, как нашкодивший котяра. Не говори мне о нём, – глаза Оли заволоклись слезами. Она мелко заморгала.

– А может, он должен на тебе жениться? – хихикнула Женька.

– Ну ты и дура! – обрезала ее Оля. Под осуждающим взглядом подруги Женька сникла и затихла. – И вообще, если кому-то скажешь – убью! Сейчас главное деньги достать. Я знаю, что это стоит пятьдесят рублей.

Женька молчала, по напряженному выражению лица было видно, что она о чем-то размышляет. Наконец, она вышла из комнаты и вернулась с маленькой шкатулкой в руках.

– Вот, держи. У меня есть пятнадцать рублей.

– Правда? А как же ты? Это же твои деньги, ты их собирала.

– Да ладно, еще соберу. Бери.

– Спасибо, Жень! А где же достать еще тридцать пять рублей?

– Послушай, Оль, может, тебе лучше все рассказать маме?

– Ты что? – от одной этой мысли Оля пришла в ужас. – Ни за что. Она меня убьет. Ты себе даже не представляешь, что будет.

– Слушай, а тетка твоя, Маша, тоже такая?

– Машка… Машка – нет. Кстати, как раз у Машки можно попросить денег, – Оля улыбнулась, возможно, первый раз за несколько дней. – Женька, какая же ты молодец. Ты такую идею подкинула! Да это же спасение.

8

– Машка, миленькая, мне надо с тобой встретиться. Только ничего никому не говори, особенно маме, – кричала в трубку телефона-автомата Оля.

– Да что случилось-то? – Маша ничего не понимала.

– Я не могу сказать по телефону. Я лучше приеду.

Когда Оля увидела родную улыбку Маши, почувствовала теплые руки, обнявшие ее, она не удержалась – расплакалась и рассказала ей про свою беду.

Мягкая и отзывчивая, Маша все и устроила. Она отвела племянницу в больницу, в которой работала медсестрой. Через двадцать минут дело было сделано. Унизительно-мученическую процедуру довершила рваная пеленка с коричневыми разводами, брошенная, как грязная тряпка, на окровавленную Олину промежность.

Сивчиков после восьмого класса ушел в техникум. Когда Оля случайно встречала его на улице, Вася смотрел на неё сиротливыми глазами, а она отворачивалась и переходила на другую сторону.

Через несколько лет вся эта история была забыта, а если и вспоминалась, то с грустной улыбкой, как мятежные подростковые страсти.

А Софка никогда не узнала о случившемся, потому что есть тайны, которые для кое-кого навсегда остаются тайнами.

Летний коктейль

Море. Солнце. И горячий песок. Мы с Милочкой, как две золотистые копченые сардинки, лежим на пляже в Учкуевке. Это милое местечко на другой стороне Северной бухты Севастополя. Время от времени, разморенные крымской жарой, мы сползаем в прохладную воду, а иногда с разбегу бросаемся в море, прорезая телами его спокойную гладь. Днем мы обедаем, потом лениво валяемся в нашем домике на кроватях, пережидая дневной зной, и снова на пляж. К пяти часам с моря начинает дуть прохладный бриз. Он разгоняет полуденный жар и прокладывает дорожки перламутровой ряби на поверхности воды. А вечером – дискотека. Но все началось не с этого…

Старый дом из пористого песчаника примостился под дорогой наверху одного из севастопольских холмов так, что прохожим была видна только его терракотовая черепичная крыша. Он расположился за каменным забором на небольшой террасе, вымощенной неровным камнем, поверхность которого со временем стала гладкой и блестящей. Массивный виноград, опираясь на металлические прутья, дарит прохладную тень, защищая внутренний дворик от палящего солнца. Прозрачные тугие гроздья свисают над покрытым старой цветастой клеёнкой обеденным столом. На грубых крашеных табуретках вокруг стола лениво возлежат две трехмастные кошки, будто только что отобедав.

Все это я увидела, когда после продолжительного стука Милкина бабушка отворила калитку и мы зашли на ее подворье. Бабушка – маленькая гречанка с черными глазами и мясистым носом, в длинной до пола юбке, с повязанным поверх нее передником и выцветшим платком на голове, из-под которого выбивалась тонкая седая косичка, жила с дедом в этом доме уже много лет. Каждое лето Милка ездила к ним отдыхать. Но отдыхать лучше с подружкой, поэтому в этом году мы поехали в Севастополь вместе.

Мы внесли наши сумки в дом, прошли анфиладой малюсеньких темных комнаток и расположились в самой большой из них, которую бабушка называла «залой». Здесь стояли две кровати с металлическими спинками, круглый стол и обветшалый кабинетный диван, обитый дерматином, с высокой спинкой, полочками и валиками. Повсюду стоял характерный запах старого жилья.

– Свет вечером не включайте. Комары налетят, – приказала бабка.

Так начался наш отдых. Днем мы купались в море под развалинами Херсонеса, вечерами гуляли в приморском парке, слушали духовой оркестр и в упор не замечали жадных взглядов местных моряков. Нет, моряки – не наше амплуа. И потом, мы приехали отдыхать, а не искать приключений. Мы были уже другие. Мы повзрослели на целый год.

В один из дней, после пляжа, наплававшиеся до одурения и разомлевшие, мы плюхнулись на кровати. Милка швырнула свой купальник на спинку кровати и промазала – он упал на пол под стенку.

– Черт! – Милка просунула руку сквозь прутья кровати и выудила купальник. Он был весь в пыли. – Как мне надоела эта грязь!

– Может, уберем? – предложила я.

– Ничего мы убирать не будем. И не вздумай. Мы приехали отдыхать.

В этот момент бабка крикнула из кухни:

– Милка, идите обедать. Ложки с вилками возьми – и на вот, салат поставь на стол.

Я взяла ложки, вилки, Милка – салат, и мы вышли во дворик.

Высохший, как передержанная на солнце таранька, дед в подвязанных веревкой штанах, грязной рубахе, держась двумя руками за стол, медленно и осторожно пристраивался на табурет.

Бабка разлила суп по тарелкам, поставила перед дедом и сказала:

– Ешь.

Мы с Милкой сели за стол. Капля прозрачной жидкости висела у деда под носом, медленно накапливалась и, не удержавшись, капнула в тарелку. Дед улыбался блаженной улыбкой и дрожащей рукой подносил ложку супа ко рту.

Сегодня утром он взялся расчищать дворик от накопленного годами «имущества». В хозяйстве все могло пригодиться, и дед собирал разные доски, палки, деревяшки, металлические трубы и прочую ерунду, уже давно перегородившую двор.

– Дед, давай убирай, – сказала Милочка. – Снеси все к сараю.

– Не тронь его, Милка, – говорила бабка. – Я сама.

Она была гораздо крепче деда, но не намного моложе. Необходимость покупать продукты, готовить, ухаживать за дедом заставляла ее держаться.

Дед снес в сарай несколько деревяшек, затем ухватился за длинную металлическую трубу, поднял ее и вместе с ней стал заваливаться назад.

– Милка, держи его, – закричала бабка. – Сейчас свалится.

Милка подбежала сзади, подперла деда и отобрала трубу.

– Говорила ж я тебе, не тронь его. Старый он совсем стал, обессилел. Еле ноги передвигает, а ты его двор убирать заставляешь. Взяли бы сами с подружкой и убрали, чай не барыни.

– Мы сюда отдыхать приехали, а не твое барахло разгребать, – отрезала Милка.

Сейчас Милка смотрела на деда и морщилась. Затем вытащила из тарелки супа волос и резко сказала:

– Все, бабушка, хватит. Свои волосы в супе ешь сама. И деду сопли вытирай, – Милка была беспощадна. Молодость – жестока и нетерпима. – Невозможно с ним за одним столом сидеть.

Мне было неловко и жалко Милкиных деда и бабку. Я тихо сказала:

– Милка, бабушку обидишь. Она ведь для нас старается, готовит.

– Да ей только легче будет, если мы у нее обедать не будем. Развела тут грязь, – продолжала ворчать Милка. И объявила: – Все, теперь мы будем питаться в столовой.

Но на обеды в столовой Милку хватило только на два дня. Потом она позвонила маминой подруге и попросила достать путевки. Неважно куда, только бы уехать из этого старого дома. Так мы попали на турбазу в Учкуевку.

В день приезда мы обследовали новую территорию. С десяток домиков, расположенных на берегу моря, песчаный пляж, общие душевые и туалеты, столовая, бар и танцплощадка. Нормально. Что еще нужно для отдыха? И наши каникулы продолжились.

Оказалось, что вечером на танцплощадке дискотека. Билет стоил три рубля. Два строгих парня, по всей видимости, из команды дискотечников, проверяли билеты. Недешево, но никуда не денешься: вокруг площадки – сплошной забор. А пойди больше некуда. Мы постояли в очереди, купили билеты, вручили их ребятам на входе и прошли на дискотеку.

Уже совсем стемнело. Людей собралось очень много. Даже днем на пляже я не видела столько людей, сколько собрала вечером эта вместительная площадка. Это была настоящая дискотека! На сцене с разных сторон стояли два диск-жокея в наушниках. Они объявляли названия песен, пританцовывали, подзадоривали и заводили толпу. Рампа сверкала разноцветными огнями. Еще один человек, управляющий светомузыкой, колдовал в глубине сцены. Все мелодии были известными танцевальными хитами. Музыка звучала без остановки. Толпа отплясывала. Не танцевать было просто невозможно. Цветные лучи хаотично прорезали сцену и танцпол, повторяя ритм музыки. Иногда прожектор начинал часто мелькать одним белым колером, и казалось, что все танцующие двигаются как в замедленной киносъемке. Это было что-то невообразимое. Мы без остановки оттанцевали два часа.

На следующий день вечером снова была дискотека. Покупать билеты уже не хотелось. В узкую щель в ограде я увидела, как ребята расставляют аппаратуру. В проходе опять стояли те же два парня, что и накануне. Людей еще было немного, и билетеры покуривали и разговаривали друг с другом. Я подошла к ним поближе. Один был маленький, худой, с черными курчавыми волосами, другой напротив – полный, рыжий и весь в веснушках. Принадлежность к определенной национальности не вызывала сомнений. Как бы с ними познакомиться? В этот момент один из них куда-то отошел, а рыжий веснушчатый остался. Шестое чувство подсказывало – это подходящий момент. Но что же ему такое сказать, чтобы разговориться? И тут из меня выскочила фраза, которую мой отец, человек с чувством юмора, произносил при случае:

– Молодой человек, если я не ошибаюсь, вы иудейского вероисповедания? – из уст молоденькой девушки это звучало до нелепости странно, но в то же время экстравагантно. И не давая ему опомниться, я тут же добавила: – Вы первый еврей, которого я встретила в городе Севастополе.

Рыжий парень посмотрел на меня с нескрываемым уважением и сказал:

– Правда? – и совсем серьезно добавил: – Я – Боря. А вас как зовут?

– А я Света.

– Очень приятно. Кстати, мне кажется, что мы с вами единоверцы?

– Возможно, – игриво ответила я, не говоря ни да, ни нет.

– Вы одна?

– Нет, я с подругой.

– Так, а где же она?

– Милка, – закричала я. – Иди сюда.

Милка подбежала с вытаращенными глазами, поочередно смотря то на меня, то на Борю.

– Вот, знакомьтесь, моя подруга Мила.

– Боря, – он галантно протянул руку вперед, слегка наклонил голову и сказал: – Девушки, проходите, пожалуйста.

Так мы бесплатно прошли на дискотеку. И снова началась феерия музыки и света.

– Как тебе это удалось? – закричала Милка, с трудом перекрикивая громкую музыку.

– Потом расскажу. Идем танцевать, – и я потащила Милку поближе к сцене.

Через некоторое время я заметила, что сквозь толпу к нам пробирается Боря.

– Ну как, вам нравится?

– Здорово! – сказали мы с Милкой почти одновременно.

– А вы сами откуда? Вы же не севастопольские?

– Да нет, мы из Киева. У Милы бабушка с дедушкой в Севастополе живут. Так мы сначала к ним приехали, а потом сюда. А вы из каких краёв?

– Мы из Львова. Вы же знаете, там много наших людей, – сказал Боря и засмеялся. —Мы кучкуемся.

– А я никогда не была во Львове, – прокричала Милка. – Светка, ты же, кстати, тоже.

– Так приезжайте. Город у нас красивый. Найдем, где вас приютить.

– Спасибо, мы подумаем. У вас классная дискотека.

– А мы, между прочим, победители первого республиканского конкурса дискотек, – не без гордости заметил наш новый знакомый. – Вот так. Ну, вы танцуйте, а после окончания дискотеки я вас с ребятами познакомлю.

Когда музыка смолкла и толпа начала расходиться, ребята на сцене стали убирать аппаратуру. Мы тоже направились к выходу, чтобы не стоять одним на танцплощадке. В этот момент из темноты вынырнул Боря:

– Девочки, куда же вы? Мы сейчас закончим. Подождите нас.

– Хорошо. Мы будем в аллее.

Боря пошел к сцене, а мы с Милкой не спеша прогулялись аллеей, постояли, покурили и вернулись к танцплощадке.

Всего ребят-дискотечников оказалось пятеро: Гриша, Саша, Боря, Леня и Олег. Гриша и Саша были диск-жокеями. Леня и Боря, с которым мы уже познакомились, занимались аппаратурой, а заодно проверяли билеты на входе. Они вчетвером жили в одном домике, и так как мест было всего четыре, Олега, отвечающего за светомузыку, поселили отдельно. Все эти подробности мы узнали по дороге к ним в гости.

Главным в команде оказался Гриша. Он организовал эту дискотеку. Высокий, внешне интересный, уверенный в себе, с черными, коротко подстриженными волосами, он был немного старше остальных. Глаза с небольшим прищуром смотрели несколько насмешливо и высокомерно. Довольно сдержанный, то ли от воспитания, то ли от скуки, он больше молчал, но чувствовалось, что он лидер.

Саша открыл дверь в домик и пригласил нас зайти.

– Ну что, девчонки, проходите. Как видите, мы тоже иудейского вероисповедования, – улыбаясь, сказал он.

Я в ответ иронично хмыкнула, понимая, что Боря меня заочно представил, а Милка громко захихикала.

– Сок будете? – спросил Олег.

– Сок? Это оригинально. С удовольствием.

– Не удивляйтесь. У нас сухой закон. Мы на работе, – Олег достал трехлитровую банку яблочного сока, поставил ее на стол, откупорил крышку и разлил по стаканам…

Отныне каждый вечер мы ходили на дискотеку, а после сидели в компании дискотечников. Ели арбузы, дыни, пили сок, рассказывали анекдоты, веселые случаи и рассуждали о жизни. С их стороны никаких намеков и поползновений. Мы тоже держим дистанцию. Мир, дружба, май. Искала ли я чего-то другого? Или, может быть, Милка томилась от такого отдыха? Вовсе нет. Мы лежали на песке, всматривались в безграничную синеву неба, читали «Иностранную литературу», плавали, ныряли, мечтали, как хорошо было бы где-то достать новое платье, или новые босоножки, или свитерок – и обновленными, свежими, загорелыми вернуться домой. По вечерам компания дискотечников вносила некоторый элемент интереса в наш отдых. Это было то разнообразие, которое всегда желанно на отдыхе, однако не мешает ему, но и не дает умереть от скуки молодым девушкам.

Оставалось два дня до отъезда. Мы были черны как мулатки. Наши волосы выгорели на солнце, носы и спины облазили, брови стали белесые, а кожа тугой и грубой. Отдых прошел на удивление спокойно, без казусов и происшествий, что тоже было неплохо. Мысленно мы находились уже в Киеве, особенно Милочка. Полдня она говорила, что надо позвонить в Киев Саше – парню, с которым она встречалась. Я ее отговаривала:

– Да зачем звонить? Через два дня уже дома будешь и позвонишь.

– Нет, – настаивала она. – Надо позвонить.

– Ну, это же целое дело, Мила! Надо почту найти с междугородними телефонами-автоматами. И еще будешь там в очереди стоять.

Но Милка не сдавалась. Она узнала, что ближайшее почтовое отделение находилось в соседнем поселке, и отправилась туда.

Вернулась она уже к вечеру, уставшая и расстроенная. Сашка был совсем не рад, что она позвонила. Говорил с ней резко и раздраженно, из чего Милка сделала вывод, что он был не один.

– Вот стоило мне только уехать… – причитала она. – Все они такие… – затем с неподдельной грустью глянула на себя в зеркало и стала подводить глаза: – Все, сухой закон отменен. Идем в бар.

Говоря это, Милка и не подозревала, что отмена сухого закона тут же повлечет за собой причинно-следственную связь…

Мы вышли из домика, по аллее прошли в бар, находившийся возле танцплощадки, и взобрались на высокие стулья у барной стойки. Бармен протянул нам прейскурант с перечнем алкогольных напитков. В названиях нельзя было потеряться, поэтому Милка сразу определилась:

– Давай вот этот закажем. Коктейль «Летний»: водка, ликер и яблочный сок.

– Давай, – согласилась я.

Бармен ловко смешал три компонента, добавил кубики льда и поставил перед нами два высоких узких бокала, украшенных ломтиками лимона. Стекло бокалов тут же запотело. Я потянула напиток через соломинку и ощутила приятную прохладу.

– Нет, ну вот скажи, почему так получается, – не унималась Милка, – встречаешься с парнем, влюбляешься, ждешь от него взаимности, а взамен получаешь одни только огорчения?

– Мил, ну будто ты не видела, с кем имеешь дело. И вообще, не говори мне, что ты влюбилась.

Милка посмотрела на меня широко раскрытыми глазами:

– Что ты такое говоришь? Ты это серьезно?

– Вполне. Влюбленная Милка – это смешно! Все, забудь. Он тебе не нужен. Выпей коктейль, успокойся. Все пройдет, вот увидишь.

Милка задумалась, вздохнула, потянула коктейль. Кубики льда мелодично звякнули и опустились значительно ниже.

– А давай еще по одному коктейлю закажем? – сказала она и томно улыбнулась.

– Да мы еще этот не выпили. Мил, мы же на дискотеку идем.

– Ну давай!

– Ладно, один на двоих.

Мы прикончили напитки. Милка совсем успокоилась. Коктейль подействовал – стало хорошо и беззаботно. Выйдя из бара, мы кокетливо продефилировали на танцпол мимо стоявших на входе Бори и Лени. А после дискотеки уже по привычке направились в домик к ребятам, где проводили каждый вечер.

Обычно ироничный и несколько отстраненный Гриша на этот раз с любопытством спросил:

– Что это Мила со Светой такие веселые сегодня? Признавайтесь, девочки, что вы пили?

Мы переглянулись и прыснули от смеха – наше посещение бара не осталось незамеченным.

– Коктейль «Летний» в баре.

– А, коктейль. Так я, оказывается, прав.

– А по какому поводу? – спросил Боря.

– Да Мила тут в расстроенных чувствах пребывала.

– И действительно, лучшее лекарство – немного выпить. К черту сухой закон! Ну, коктейль мы делать не будем, а пару бутылочек вина сейчас достанем. К тому же, вы, кажется, скоро уезжаете? – и Гриша вытащил из тумбочки три бутылки десертного вина и разлил его по стаканам.

Мы попивали сухое вино, и под действием выпитого смеялись и веселились больше обычного.

– А давайте-ка пойдем к морю? – предложил Гриша.

– Точно, идемте посидим у моря, – подхватил Леня.

Мы вышли из домика и направились к морю. Ночь была теплая, тихая и безветренная. На пляже никого не было. Мы уселись на прохладный песок. Мелкая волна, как рыбешка, плескалась об берег. Над морем всходила огромная желтая луна. Она еще не успела разгореться, но звезды уже потеснились, уступая ей место. Все сидели молча, завороженные этой величественной картиной. Вдруг я обнаружила, что Милки и Гриши с нами нет. Я даже не заметила, когда они исчезли. Возможно, они отстали.

Мы посидели еще немного и засобирались по домам. Олег вызвался проводить меня. Ему было со мной по дороге. Мы прошли по темной аллее, свернули на лесенку и через несколько ступенек оказались у дверей моего домика. Ключ был у Милки. Я дернула за ручку. Дверь была заперта. Наверно, Милка еще не пришла, а может быть, уже легла спать.

Я постучала. Никакого ответа.

– Мила, ты дома? – сказала я и постучала более настойчиво.

– Занято! – услышала я из-за двери. Это был голос Гриши.

И вдруг раздался приглушенный Милкин смешок, и она сказала:

– Свет, пойди погуляй немного, пожалуйста.

– Ну вы, ребята, даете, – не сдержался Олег.

Гриша из-за двери услыхал его реплику.

– Олежка, это ты там, что ли? Ну, погуляйте со Светой немного…

Я стояла в растерянности. Уже было полпервого ночи.

Но тут Олег произнес:

– Хорошо, пойдем ко мне, арбуз доедать.

Он жил в маленькой пристройке возле столовой. Я зашла в его комнату и села на кровать. Олег достал начатый арбуз, разрезал его на части, положил один кусок мне на тарелку, а другой взял себе. Потом отрезал еще по куску, и вскоре мы почти прикончили весь арбуз. Затем Олег сказал:

– Ну что, вторая попытка?

Мы снова подошли к двери нашего с Милкой домика. Я постучала и услышала:

– Погуляйте еще…

Нам ничего не оставалось делать, как вернуться обратно. Арбуз был съеден. Пить было нечего. Мы сели на кровать и стали целоваться. Вот так сразу, потому что этот механизм уже был запущен.

Сколько времени мы целовались? Я не знаю. На следующий день Олег сказал, что долго. Внезапно я почувствовала, что лежу на чем-то влажном и липком. Я просунула руку под себя, вытащила ее и попросила Олега включить свет.

– О, господи! – я была вся в крови.

– Что с тобой? У тебя что-то не в порядке? – Олег был напуган не меньше меня.

– Я не знаю. Все было нормально. Не понимаю, что произошло.

Я не чувствовала никакой боли и действительно ничего не понимала. Мне было так неловко и неудобно, что я вскочила с кровати, быстро распрощалась с Олегом и побежала в душевую. Смыла с себя всю кровь, обследовала, как могла, свое тело, но никаких признаков кровотечения так и не нашла. После этого я вернулась в наш домик. Дверь на этот раз была не заперта. Милка сладко спала и посапывала. Я тоже легла и уснула.

На следующее утро мы проснулись поздно. Завтрак проспали и выползли из своего жилища только к обеду. Я рассказала Милке о своем ночном происшествии и немного попрекнула ее за вчерашнее.

– Все из-за тебя. Не надо было пить.

Милка томно потянулась и довольная произнесла:

– Я давно на него глаз положила. Но ты же видела, он ни на кого не смотрел. А тут вот…

– А тут вот ты его в постель и затянула.

– Ну зачем так грубо? Так получилось. А тебе будто плохо? Вот с Олегом ближе познакомилась, – и она хитро улыбнулась.

– Да причем тут это. Конечно, плохо. Вот видишь, что случилось.

– А ты должна, когда приедешь домой, сходить к врачу. И как можно скорее.

– Но я ничего не чувствую.

– Тогда не стони…

После обеда мы пошли к морю. Это был последний день нашего отдыха. Солнце по-прежнему нещадно палило, а теплое море манило и ласкало, и мы не вылезали из воды. Внезапно рядом со мной из воды вынырнул Олег. Он воспользовался моментом, когда Милка уплыла подальше.

– Привет! Как дела?

– Да ничего, все в порядке, – выдавила из себя я. Чувство неловкости стесняло и сковывало.

– Свет, ты знаешь… – Олег замялся. – Это, оказывается, я виноват.

Я посмотрела на него с удивлением.

– Понимаешь… мы долго целовались, очень долго. И от этого перенапряжения все и случилось.

– Что все?

– Это была моя кровь…

Я ничего не поняла, но почувствовала, что расспрашивать не надо.

На следующий день мы собрали вещи и попрощались с ребятами.

– Телефончики-то оставьте, – сказал Боря, держа наготове ручку и блокнот. – Может, вы к нам во Львов приедете, а мы к вам в Киев.

Милка продиктовала номера телефонов, но это был тот случай, когда заранее ясно – никто никому не позвонит.

Олег посмотрел на наши сумки и предложил:

– А давайте-ка, я вас провожу.

Мы переехали катером бухту. Милка не поехала прощаться с бабушкой и дедом. Махнула рукой – да еще приеду. Затем добрались до железнодорожного вокзала, сели в поезд, и под звуки «Прощания славянки» перрон медленно поплыл в сторону. Олег помахал рукой и скрылся вдали.

Еще одно лето нашей молодости ушло в прошлое.

Уравнение с двумя неизвестными

1

Следующее лето в Плютах было совершенно другое. Холодные дни июня сменились июльской жарой. В воздухе стояла духота и нещадно парило. Назойливые мухи кружили и бились в истерике, не находя выхода из маленьких деревянных домиков, в которых жили студенты. Во второй половине дня лес оглашался раскатистым громом, и внезапная гроза обрушивалась на сосны, охлаждая их потоками воды. А после дождя, когда дневной зной был напрочь развеян и мягкий тихий вечер опускался на землю, пронзительный писк комаров и ночная прохлада заставляли одеться с ног до головы во что-то плотное и теплое.

Однако, несмотря на капризы летней погоды, желание провести две-три недели в студенческом лагере не пропадало. Это стало для нас обязательным элементом университетских каникул. На этот раз мое пребывание в Плютах было окутано легкой грустью.

Я уже давно была готова к любви, к глубокому ответному чувству. Внутри время от времени что-то саднило, и болезненная тоска разливалась по всему телу. Но тот единственный, которого ждет каждая девушка в молодости, все не приходил. Были встречи, прогулки, разговоры, волнующие поцелуи, близость, но все было не то. Часто мне хотелось обратить на себя внимание, понравиться, но когда это происходило после двух-трех свиданий, я теряла интерес к этому человеку. Я начинала стесняться его присутствия, видела только его недостатки и резко обрывала знакомство.

Было и обратное. Те молодые люди, которые нравились мне, не обращали на меня никакого внимания. В некоторой степени, я была своеобразной. Имея достаточно приятную, но строгую внешность, я не отличалась той смазливой привлекательностью, на которую так падки молодые люди. Я не имела ни маленького курносого носика, ни голубых круглых глаз, ни белокурых локонов. Все с точностью до наоборот. И еще: мое лицо обладало необычным качеством – с возрастом оно становилось более интересным, а девичье одиночество, как ни странно, делало его более одухотворенным. Это те черты, которые скрывают откровенную сексуальность, и потому не ценятся молодыми людьми. Но ничего этого, разумеется, в молодости не знаешь и печалишься.

Вот в таком состоянии я находилась, когда мы с Милочкой в июле снова приехали в Плюты. Напротив нас в домике жили три математика: Витек, Димон и Миша. Они только что окончили университет, но все три оказались явно не в моем вкусе.

Витек был веснушчато-рыжеватый, немного лупоглазый, разговорчивый парень. Товарищ Витька Димон в противоположность ему больше молчал, комплексуя по поводу маленького роста, болезненной худобы и прыщей на лице. Они приехали в Плюты отдохнуть после экзаменов, но отдых понимали по-своему. Большей частью они сидели в своем домике и выпивали. Они пили все подряд. Вскоре, когда деньги стали заканчиваться, они перешли на дешевое крепленое вино. Выпивать они начинали днем и, не выходя из домика, продолжали это занятие в любую погоду до тех пор, пока их организмы еще принимали алкоголь. Когда к ним поселили третьего студента, Витек и Димон очень обрадовались, потому что теперь можно было пить на троих. Однако Миша, так звали этого парня, оказался совсем непьющим. Он не переносил алкоголь, и если вначале смотрел на соседей осуждающе, то потом просто стал избегать их общества, стараясь как можно больше времени проводить вне совместного жилища.

– Зачем мне это? – с искренним непониманием говорил он. – Я вот природой наслаждаюсь, пением птиц, тишиной. Воздухом лесным дышу.

– Ну, дыши, дыши, – шипел Витек. А Димон молча кивал головой – наливай.

Миша был высок, широкоплеч, но несколько по-юношески угловат. Его темные глаза обладали вдумчивой и изучающей выразительностью. Когда он был взволнован или с чем-то не согласен, левое веко у него слегка подергивалось. Над верхней губой темнели неокрепшие черные усики, напоминающие подростковый пушок. Во всем его облике имелось что-то мальчишеское, входившее, однако, в контраст с его поведением. Он был не по годам сдержан и целенаправлен, часто погружен в себя, а на лице его время от времени появлялась блуждающая улыбка.

Мы познакомились, когда Витек пригласил нас в гости. На столике стояли вино и стаканы. Миша посидел несколько минут, наотрез отказался с нами пить и ушел, как он выразился, «дышать сосновым воздухом».

– Странный он какой-то, – сказала Милка.

– «Странный» не то слово. Вундеркинд! – с ударением изрек Витек, разливая вино по стаканам.

– Вундеркинд? Как это? Он что, настоящий вундеркинд? – не поверила Милка.

– Самый что ни на есть. Он школу в тринадцать лет закончил. И сразу в университет поступил.

– Ничего себе! Свет, ты только представь.

– Вот, Милочка, можешь взять у него интервью для своей газеты, – подкинула я идею.

Молчаливый Димон пьяно кивнул головой.

– Точно, классная идея. Так, а сколько же ему лет? – не унималась Милка.

– Двадцать. Он университет за три года окончил и три года был в академке. Перезанимался. Правильно я говорю, Димон?

Димон снова молча кивнул головой.

– Димон с ним полгода в одной группе проучился. У Мишки уникальные математические способности. Мы хоть тоже математики, но ему в подметки не годимся. Это я вам честно признаюсь. Но он, надо отдать ему должное, не заносится. Пока. Димон, наливай.

Димон снова кивнул и разлил по стаканам остатки вина.

2

Я стала потихоньку из окна наблюдать за Мишей. Он часто прогуливался возле своего домика и, похоже, решал в уме задачи. Потом брал палку и что-то чертил на земле. Затем все стирал и решительной походкой уходил прочь. Когда я выходила из своего домика, он, не отрываясь, смотрел на меня и провожал взглядом. Так продолжалось три дня. На четвертый день я подошла к нему и спросила:

– Что ты делаешь? Решаешь математические уравнения?

– Чушь собачья, – пробормотал он и нахмурил брови. – Почему люди думают, что если человек математик, то должен все время решать уравнения или теоремы? – после этой фразы Миша посмотрел на меня в упор, явно изучая мое лицо, и улыбнулся.

Я засмеялась, избегая неловкости момента.

– Это хорошо, что ты со мной заговорила. Я и сам собирался, но ты меня опередила.

– Так чем ты был занят?

– Я писал стихи.

– Ты пишешь стихи? Математик-поэт? Это интересно.

– Хочешь, я прочту тебе что-нибудь?

– Давай.

Он стал читать мне свои стихи, при этом ни капли не смущаясь. Напротив, в его голосе чувствовалась уверенность и убежденность, что стихи хорошие. Стихи и в самом деле были неплохие. Они были с юмором, иронией и некоторой поэтической небрежностью. Я была удивлена. Этот парень, по всей видимости, был разносторонне одаренным.

Он замолчал и снова в упор посмотрел на меня.

– Мне понравились твои стихи. Ты молодец.

– Правда, понравились?

– Может быть, теперь ты скажешь, что это не твои стихи?

Он смутился, нахмурил брови и замотал головой.

– Мои.

– Да ладно, я пошутила.

– Так шутить неправильно.

Мальчишка, сущий мальчишка.

Он улыбнулся.

– Но я не обиделся. Послушай, сегодня вечером «Машину времени» будут играть на танцах. Ты пойдешь?

– Почему бы и нет.

– Так пойдем вместе. Я за тобой зайду.

– Договорились.

С этого дня мы стали вместе ходить на речку, в столовую, на танцы. Танцевать Миша не умел ни быстрый, ни медленный танец, но очень старался научиться. Он вообще хотел научиться всему полезному и хорошему, что может пригодиться в жизни. Его исключительные способности сыграли с ним злую шутку. Он не знал многих простых вещей. Математика вытеснила весь остальной мир. Он был поглощен учебой и недополучил простых житейских знаний, которые имеют школьники, общаясь друг с другом. Времени на дружбу со сверстниками не оставалось, да и родители оберегали его от ненужных друзей. Юные мозги не выдержали постоянного напряжения. После окончания школы у Миши случился нервный срыв. Врачи рекомендовали отдохнуть от учебы. Он так и сделал – в университет поступил спустя год и за время учебы еще два раза уходил академотпуск, чтобы не перезаниматься.

Миша рассказал мне, что он поздний ребенок в семье, и у него есть два старших брата. Жил он с родителями и со средним братом. Самый старший уже женат, ему тридцать пять. Второму брату исполнилось двадцать семь. Они тоже математики. Когда старший брат только научился ходить, мама случайно перегородила проход на кухню тяжелой табуреткой, и ребенок не смог ни обойти ее, ни сдвинуть с места – и заплакал. Когда среднему брату исполнился год, мама уже специально поставила табуретку на проходе в кухню, чтобы проверить, как будет вести себя этот ребенок. Второй ребенок тоже не смог ничего сделать с внезапным препятствием и заплакал. Когда родился третий сын, и ему исполнился год, мама снова проделала тест с табуреткой. Маленький Миша недолго думая пролез под табуреткой и оказался в кухне. Мама сделала вывод, что у этого ребенка, возможно, незаурядные интеллектуальные способности. И не ошиблась.

Я не знала, верить мне в это семейное предание или нет, но в любом случае, оно мне понравилось. Я прониклась к Мише дружеской симпатией. Мне было интересно общение с ним. На многие предметы у него имелось свое мнение. Часто оно отличалось от общепринятого, но было логически обосновано. Он живо интересовался искусством и музыкой. Много читал, посещал художественные выставки, музеи, театры. То, что он пропустил из-за учебы, он наверстывал сейчас, с жадностью поглощая всю интеллектуальную пищу.

Постепенно я стала замечать, что его отношение ко мне несколько больше, чем дружеское. Я ему нравилась, и он этого не скрывал. Он мог случайно тронуть меня за плечо, старался взять за руку, часто смотрел в глаза, пытаясь, возможно, прочесть мои мысли. Но во всем его поведении чувствовалась юношеская скованность и осторожность. Возможно, он боялся быть отвергнутым. Он обращался со мной, как с вазой из тонкого венецианского стекла, которую он поставил на пьедестал. Я с любопытством наблюдала за ним, но ничего, кроме дружеских чувств, к нему не испытывала. Разве такого человека я ждала? Неужели девушка в двадцать три года может серьезно воспринимать парня на три года младше ее? Он был для меня восторженным мальчишкой, который порой забавлял меня таким отношением.

Как-то в разговоре Миша сказал, что его средний брат Илья собирается приехать в Плюты на выходные.

– Я хочу вас познакомить. Ты должна ему понравиться, – и тихо добавил: – У него есть девушка, но она мне не нравится. И вообще, это не важно.

Интересный поворот. Я даже не знала, что ответить. Но это заинтриговало. Такая забота о брате мне понравилась, потому что речь шла и обо мне. И я стала ждать, когда приедет Илья.

3

Наступила суббота. Погода испортилась. Ночью резко похолодало, и все утро моросил мелкий противный дождь. Днем выглянуло солнце, раздвинуло теплыми лучами тучи и немного согрело влажный лес.

Миша с утра не заходил. А Милка уже несколько дней ночевала с лодочником на лодочной станции и забегала днем, только чтобы переодеться. Я сидела в домике, читала, потом мне надоело, и я решила немного пройтись. Я прошла от нашего домика к центральной аллее, потом свернула на маленькую тропинку, снова вышла на аллею и вдруг в конце ее увидела Мишу с каким-то парнем. Они двигались мне навстречу. Я хотела сделать вид, что не заметила их, и свернуть, но было уже поздно, поэтому я медленно пошла вперед.

– Привет, – сказал Миша, когда они подошли ко мне.

– Привет.

– Помнишь, я говорил тебе, что должен приехать мой брат? Вот он и приехал. Знакомься, это Илья.

Илья протянул мне руку.

– Света, – я тоже протянула руку.

Он слегка пожал ее:

– Очень приятно.

– Мне тоже.

Братья были похожи и не похожи, но определенно одной масти. Илья был немного меньше ростом. Взгляд карих бархатных глаз мягко обволакивал и притягивал. Черные волнистые волосы красиво обрамляли лицо. Оно показалось мне более мужественным и одновременно более привлекательным, чем лицо младшего брата. На плечах у него висел небольшой рюкзак, сшитый из палаточной ткани. Белая футболка аккуратно заправлена в джинсы, на которых виднелись стрелочки, заглаженные чьей-то заботливой рукой. Такая опрятность меня умилила и одновременно позабавила.

Мы пошли к нашим домикам.

– Так чем вы тут занимаетесь? – спросил Илья, обращаясь ко мне.

– Гуляем, купаемся, в лес ходим. В общем, всем тем, чем можно заниматься на природе и на каникулах.

– Ну что ж, мне остается только к вам присоединиться, если примите, конечно, – и Илья улыбнулся, обнажая красивые белые зубы.

Остаток дня Мишу не было видно. Он, по-видимому, передал меня брату.

4

Время близилось к ночи. Мне подумалось, что Илье нужно позаботиться о ночлеге, а он просто гулял со мной по лесу, и это, казалось, его не заботило.

Я спросила:

– А где ты собираешься спать?

– Да у Мишки в домике на полу устроюсь.

– Послушай, у нас есть свободная кровать. Нам никого не подселили. Ты можешь на ней переночевать, – и кто меня за язык тянул?

– А как же твоя подруга? Ей может это не понравиться.

– Ее не будет. Она ночует на лодочной станции.

– Отлично. Так я сейчас возьму свои вещи и приду.

Зачем я предложила ему переночевать в моем домике? Правильно ли я сделала? Эти мысли неосознанно пронеслись в голове. Однако со свойственным юности легкомыслием я даже не задумалась о том, что подумает Илья. В молодости все просто. Нет никаких условностей и этикета. Правила приличия придуманы стареющими людьми, которых только и заботит, как они будут выглядеть в глазах окружающих. Главное – он был мне симпатичен, а все остальное ерунда.

Через несколько минут Илья постучал в дверь.

– Можно?

– Да, да, заходи. Вот это будет твоя кровать. Все же лучше, чем на полу.

Я указала на кровать, которая стояла ближе к двери. Илья положил на нее рюкзак, расшнуровал его и достал бутылку вина.

– Будешь?

– А что это?

– Это у меня венгерский «Токай».

– Ух ты!

– У тебя есть стаканы?

– Да, только их надо сполоснуть. Я сейчас.

– Нет, давай я схожу, ты посиди. Скажи только, где у вас тут вода.

Я открыла дверь и махнула рукой в темноту:

– Вон там, в конце аллеи – общий умывальник.

Илья тут же скрылся из виду. В этот момент я увидела Мишу. Он вынырнул из-за дерева, освещенного фонарем, бросил на меня тревожный взгляд, быстро отвернулся и, не говоря ни слова, зашел в свой домик.

Ну что мне было делать? Ведь он сам познакомил меня со своим братом. Он этого хотел. Еще сказал, что я ему понравлюсь. Вот, наверное, я понравилась, если мы полдня вместе гуляли. А теперь он хмурит брови и бежит прочь.

Вернулся Илья. Он поставил стаканы на небольшой столик, стоявший между моей и Милкиной кроватями, и сел напротив меня. С мужской уверенностью разлил вино по стаканам.

– За тебя, – сказал он, глядя на меня своими бархатистыми глазами, которые в тусклом свете лагерной лампы были почти черными.

Я подумала, что в этот момент мне следовало пошутить, но смутилась от его взгляда и ничего лучшего, чем просто сказать спасибо, не придумала.

Я сделала пару глотков. Сладковатое вино с медовым ароматом приятным теплом разливалось по телу. Где-то далеко играла музыка. Я поеживалась от вечерней прохлады, проникающей в открытые окна. Назойливо пищали комары, и мне приходилось то и дело хлопать себя по лицу и шее.

– Надо бы закрыть окна и выключить свет, – сказал Илья и вопросительно посмотрел на меня.

– Нас все равно покусают. Они уже налетели.

– А у меня есть диметилфталат. Мы еще и намажемся, и никакие летающие кровососы нам будут не страшны, – уверенно сказал он.

Да, он совсем не походил на своего брата. У него не было ни угловатости, ни ребячливости. У него было мужское обаяние, о котором он знал и которым пользовался.

Я закрыла окна, а Илья достал из рюкзака коричневый пузырек, открыл его и вылил мне на ладонь немного маслянистой бесцветной жидкости. Я растерла ее на руках, провела по шее и по лбу.

– Иди-ка сюда. Ты забыла помазать щечки, – и он ласково погладил мои щеки, дотронулся до кончика носа, и смеясь, сказал:

– Ну вот, теперь порядок. Еще вина?

Я кивнула. Илья вновь наполнил наши стаканы, мы снова чокнулись и выпили.

Мы говорили о литературе, музыке, живописи. Последнее десятилетие интеллектуальных разговоров… Он был отличный собеседник, мне было с ним интересно. Но я слушала его и думала о том, что это самый сладкий и желанный момент, когда ты сидишь вот так с человеком, которому ты симпатична, а это было очевидно, и который нравится тебе, и хочешь только одного – чтобы время остановилось. Ничего больше не надо, только сидеть вот так вдвоем, разговаривать, пить вино и смотреть друг другу в глаза.

Илья посмотрел на часы:

– О, уже два часа ночи. Поздно. Давай отдыхать.

Это я должна была смотреть на часы! Это я должна была произнести эти слова. А я сидела как загипнотизированная и боялась спугнуть мгновение.

Было довольно свежо, и я, не раздеваясь, легла в кровать и завернулась в тонкое фланелевое одеяло.

– Спокойной ночи, – пожелал мне Илья.

– Спокойной ночи, – ответила я, ежась от холода.

Я закрыла глаза, но чувствовала, что сразу не усну. Мне было и странно, и приятно, что Илья не пытался переспать со мной, хотя у него имелись все возможности. Я думала о том, что с ним спокойно и безмятежно, как бывает только с людьми, которым полностью доверяешь. И с этими мыслями я задремала.

Вдруг я услышала, как Илья сказал:

– Света, ты спишь? Что-то так холодно…

Не успела я ответить, как почувствовала его рядом с собой.

Так, начинается. И опять в голове анализ: хорошо это или плохо?

Я немного подвинулась на казенном полосатом матрасе, лежавшем на жесткой металлической сетке, которую с двух сторон ограничивали железные перекладины. Под грузом наших тел сетка прогнулась, и мы оказались сдвинуты к середине и прижаты друг к дружке.

Илья стал целовать меня, но я слегка отстранилась:

– Не надо. Слышишь, не надо…

Тогда он положил свою руку мне под голову, поцеловал в щеку и сказал:

– Хорошо, спи. Но вдвоем нам будет теплее.

Те несколько часов короткой июльской ночи я провела в полудреме, потому что не могла ни пошевелиться, ни повернуться на другой бок. Он, по-видимому, тоже. Зато нам было тепло и уютно. Так прошла наша первая ночь.

В воскресенье полдня мы провели вместе. Гуляли по лесу, ходили на речку, а после обеда Илья сообщил, что ему пора ехать. Когда мы прощались, он взял мой номер телефона и сказал:

– Я позвоню.

5

Ну почему девушке в отношениях с парнем всегда отводится пассивная роль? Это парень может попросить номер телефона, а может и не попросить. Может позвонить, а может не позвонить. Приглашает в кино, ухаживает, в конце концов, делает предложение или не делает. И как бы нас, женщин, не пытались уверить, что это не так, все прекрасно знают, что в большинстве случаев все происходит по мужскому сценарию.

Итак, мы попрощались, и все, что мне оставалось, это ждать его звонка по возвращении в Киев.

Оставшиеся десять дней прошли очень быстро. После отъезда Ильи все осталось по-прежнему: Миша продолжал оказывать мне знаки внимания. Но теперь это скорее были дружеская забота и предупредительность, чем робкое ухаживание.

Я размышляла: если я действительно понравилась Илье, он мог бы на выходные приехать снова. Но, может быть, он занят и ограничился скупым приветом через брата, когда Миша на один день ездил домой. Правильно шутят – переспать еще не повод для знакомства. А мы и не переспали…

Но вот отдых подошел к концу. Миша тоже взял мой номер телефона. Вернее, мы обменялись телефонами. Вот она, разница между дружбой и ухаживанием. Я, между тем, не собиралась звонить ни одному, ни другому.

Илья позвонил через неделю после моего приезда домой. Все это время я уже корила себя за то, что пустила его переночевать. Ведь меня всегда учили простому правилу: чем более недоступна женщина, тем сильнее она желанна. Но как было тяжело следовать принципам, если человек тебе нравился.

Илья пригласил меня в кино. Субботний сеанс начинался в девять утра. Это удивило меня. Удивил и фильм, который он выбрал. Это была документальная лента известного советского кинорежиссера. Она несколько лет пролежала на полке и, наконец, попала в прокат, но шла только в одном кинотеатре и на одном сеансе. Не каждую девушку можно было повести на такой фильм. Илья посчитал, что меня можно, и не ошибся: фильм мне понравился.

И все же, наши вкусы отличались. Я увлекалась Кортасаром и Маркесом, ему нравились Стругацкие и Бредбери. Я предпочитала Челентано и Высоцкого, он часами мог слушать Юлия Кима и Окуджаву. В отличие от своего брата, он не писал стихи, но читал на память Есенина, Блока, Евтушенко и никогда не говорил о математике. На мой вопрос почему, он ответил, что это довольно скучно, и есть темы куда более интересные. Мне нравились его спокойствие, вдумчивость, неторопливость. Во всех отношениях он казался таким положительным.

Лето продолжалось, но Илья не баловал меня своими встречами. Он работал, и времени на свидания у него, очевидно, не оставалось. А может быть, он еще встречался с той девушкой, о которой упоминал Миша? Этого я не знала. Наши отношения не продвигались вперед. Сидя в кинотеатре, он брал мою руку в свою, но не обнимал меня и не пытался поцеловать. Но и я не торопила события.

В одну из суббот Илья пригласил меня к себе в гости. Я немного смутилась. Мне казалось, что на этой стадии отношений еще не знакомятся с родителями. А если Миша окажется дома? Но, а что собственно в этом такого? Почувствовав паузу, Илья тут же добавил, что все уехали на дачу, а у него есть интересные записи, и он предложил их послушать. Я согласилась.

Мне было приятно, что он позвонил, что пригласил меня в гости. Пожалуй, он все-таки хотел меня видеть. Возможно, я слишком много копалась в наших взаимоотношениях. Но виделись мы нечасто, и мои мысли между нашими встречами то и дело возвращались к нему.

Жил он в центре города, на Печерске, в добротном сталинском доме на тихой малолюдной улице. Мы поднялись на третий этаж.

– Проходи, – сказал Илья, пропуская меня в аккуратную переднюю.

Он снял обувь и надел тапочки. Я тоже сняла босоножки, но на предложение надеть тапочки, пожелала остаться босиком.

– Сегодня жарко. Мне так удобнее.

Я не люблю ходить босиком в чужой квартире, но и в чужих тапочках мне тоже некомфортно. В этой квартире, однако, было до педантичности чисто.

Он завел меня в небольшую комнату. Письменный стол, диван, стенка с книжными полками, проигрыватель, на полу небольшой ковер, на стенах – пара фотографий. Никаких сладких деталей или мещанских излишеств. По убранству комнаты было видно, что это культурная, образованная, словом, интеллигентная семья. Книги на письменном столе были аккуратно сложены двумя большими стопками. Линейки, ручки и карандаши лежали перпендикулярно книгам.

Почему я все это запомнила? Потому что совсем скоро я буду бывать в этом доме.

Илья предложил мне вишневый компот, приготовленный его мамой. Пока он ходил за компотом, я рассматривала книги на стеллажах. Многие корешки мне были хорошо знакомы по домашней библиотеке родителей, особенно из серии ЖЗЛ и «Литературные памятники». Пару полок были отведены книгам по математике. Отдельно стояли виниловые пластинки. Я взяла в руки первую попавшуюся – песни Окуджавы.

– Вот-вот, именно его мы сейчас и будем слушать, – сказал Илья, входя в комнату с маленьким подносом, на котором стояло два стакана с напитком насыщенного бордового цвета.

Он поставил поднос на стол и подал мне стакан с компотом. Затем взял стул, расположил его посреди комнаты перед проигрывателем и, указывая на него рукой, пригласил меня сесть.

Я села. Илья установил пластику на проигрыватель и опустил на нее лапку с иголкой. Легкое потрескивание сменилось незатейливой тихой мелодией.

Честно говоря, я никогда не была в восторге от Окуджавы. Его песни навевали на меня грусть. Я, как и большинство молодежи, предпочитала поп-музыку, стиль диско. Однако сейчас, в этой спокойной домашней обстановке, наедине с молодым человеком, в которого я была почти влюблена, искренние лирические песни Окуджавы оказались на удивление верным музыкальным фоном моему состоянию.

Илья сел на диван и молча слушал. Когда первая песня закончилась, он сказал:

– А что если нам выпить немного сухого вина? Будешь?

– Почему бы и нет, – ответила я. – Давай немного выпьем.

– Я сейчас. А ты пока посмотри вот это, – и он дал мне альбом с работами импрессионистов.

Тема живописи была мне немного ближе, чем творчество Окуджавы, поэтому я с удовольствием стала рассматривать знаменитые картины.

Илья принес бутылку сухого вина, откупорил ее и разлил вино по бокалам. В этот раз мы пили без тостов.

Уже давно стемнело, а мы все еще сидели и разговаривали. Я посмотрела на часы:

– О боже, уже полдвенадцатого. Мне пора домой.

– Я провожу тебя, – произнес Илья, сделал паузу и добавил: – А может быть, ты останешься? Уже так поздно. Мои приедут только завтра к вечеру.

Остаться? Да, мне этого хотелось. В конце концов, мы взрослые люди и живем уже в другом времени и по другим правилам.

Но мне кое-что мешало. Впрочем, если я сейчас уйду, значит, снова скажу ему нет. А мне просто хотелось быть с ним. И я решила остаться, а там будь что будет.

Когда я вернулась из ванной, Илья уже лежал и ждал меня.

– Иди сюда… – сказал он, протягивая мне руку.

Он нежно и медленно целовал меня, но я чувствовала жар его тела. Этот человек и в постели был спокоен и уравновешен. И все-таки мне придется его предупредить. Но как? И не доводя до рискованного момента, я тихо, словно прося, произнесла:

– Мне нельзя…

Женщины – интересный народ. Нам надо, чтобы нас не только хотели, но и упрашивали, даже если мы сами этого хотим. В то же время мы даже не подозреваем, что мужчины тоже могут быть стеснительными и нерешительными. И если кому-то интуиция подсказывала, когда надо брать быка за рога, то только не мне.

Илья лег рядом и прошептал:

– Спи.

Это была наша вторая ночь.

Утром мы выпили чай на кухне, я встала и направилась к двери.

– Я позвоню, – уже по традиции сказал Илья и поцеловал меня на прощанье.

6

Прошло несколько дней. Илья не звонил. Но позвонил Миша. Это был наш первый разговор после летнего отдыха. Вслед за обычными вежливыми фразами он сказал, что хочет встретиться. Я подумала, почему бы и нет. В конце концов, у нас завязались дружеские отношения, и я, возможно, узнаю, куда пропал его брат. И мы договорились о встрече.

Миша был искренне рад меня видеть. Мы долго гуляли теплым сентябрьским днем. Вспоминали наш отдых в Плютах, подоброму смеялись над его соседями Витьком и Димоном, перебирали в памяти мелкие детали жизни в студенческом лагере. Он вновь оказывал мне различные знаки внимания, и казалось, его совершенно не волнует моя с его братом история, будто и не было ничего.

Он проводил меня домой. Мы остановились возле моего парадного, чтобы попрощаться. Миша повернулся ко мне лицом, положил руки мне на плечи, посмотрел мне в глаза и заулыбался какой-то только ему присущей блуждающей улыбкой.

– Чему ты улыбаешься?

– Я не улыбаюсь, я радуюсь, – он наклонился и быстро поцеловал меня в щеку. – Все, иди. Я позвоню завтра.

«Чудной он какой-то, – думала я, поднимаясь в лифте. – Но что-то в нем, несомненно, есть».

Миша, как и обещал, позвонил на следующий день. Спросил, что я делаю в выходные, и сказал, что если я свободна, то у него есть интересная программа на два дня: это музей, кино и театр. И я, недолго думая, согласилась.

Выходные оказались на редкость содержательными. В субботу Миша повел меня на выставку Кустодиева в Русский музей. Вечером мы пошли в кино. На следующий день мы просто гуляли в парке, а потом смотрели балет в Оперном театре. Он проводил меня домой и на прощание снова быстро поцеловал.

После этих выходных Миша стал звонить мне каждый день. Я настолько привыкла к его звонкам, что очень быстро они стали неотъемлемой частью моей жизни. У него, как и у его брата, была удивительная способность, какой-то нюх на интересные фильмы, спектакли, выставки. Он брал недорогие билеты в Оперный театр. Мы сидели во втором или третьем ярусе, и в ту осень посмотрели почти весь репертуар киевской Оперы. Попали на замечательную выставку художников «Бубнового валета». Два вечера рассматривали одолженный Мишей альбом Сальвадора Дали, восхищались фантазией гения и разгадывали символизм сюрреализма. В отличие от брата, он охотно говорил и о математике, видя, что мне это интересно. И всегда был исключительно внимателен и предусмотрителен. Он обязательно провожал меня домой, подолгу смотрел в глаза, улыбался, вернее, радовался и целовал на прощанье. А я уже отвечала на его поцелуи.

И все же, как-то странно получается, думала я, – вместо Ильи теперь появился Миша. Илья словно отдал меня младшему брату по какой-то только им одним известной договоренности. Просил ли Миша его об этом? Или Илья просто вернул меня Мише как ненужную ему вещь? Я уже не ждала, что Илья мне позвонит, но все еще надеялась.

В Мише меня восхищали интеллект и удивительные способности. Он увлекался и увлекал за собой. У него был особый, скорее всего, генетический фильтр, задерживающий все ненужное, наносное, непристойное.

Конечно, рядом со мной Миша был мальчишкой, и это смущало меня. Девушки в моем возрасте придают немало значения внешности кавалера. С внешностью у Миши было все в порядке, но вот возраст. Он был совсем молод, даже юн, и никак не смотрелся старше своих лет. А я не выглядела младше. И мне казалось, что это заметно, все так и смотрят на нас, и возможно, даже оборачиваются. На самом деле, никто этого не замечал. И совсем скоро эти мысли перестали меня волновать.

Этот мальчишка сделал невозможное. Он заставил меня ответить на его влюбленность. Постепенно, шаг за шагом, терпеливо и не спеша он влюблял меня в себя. И это произошло. Я влюбилась. Я ждала его звонка, ждала наших свиданий, мне приятен был его голос и теплое прикосновение рук. Мне нравилось, как он хмурится, как говорит «чушь собачья», когда что-то не понимает или не принимает. Я уже не сравнивала его с Ильей. Ильи больше не существовало. Был только Миша. Мы гуляли, взявшись за руки, и подолгу целовались перед прощанием.

Я чувствовала, что наши продолжительные поцелуи возле лифта под дверями моей квартиры пробуждают в нем желание. Он и поцелуями увлекался со всем пылом своей неординарной натуры, словно экспериментируя с собственными чувствами. Однажды я спровоцировала его, нечаянно распахнув пальто, которое обнажило тонкую блузку с глубоким вырезом. В порыве страсти Мишина рука скользнула мне на грудь. Он тут же очнулся, как ото сна, его левое веко слегка дернулось, сказал «не надо», запахнул на мне пальто и отстранился от меня. Затем посмотрел мне в глаза, улыбнулся своей загадочной улыбкой и быстро ушел.

В один из дней я привела его к себе домой и познакомила с отцом. Интеллигентный еврейский мальчик, не более. Слишком молод. Папе, естественно, для дочери нужен был жених…

7

Погода постепенно портилась, пошли осенние дожди, и бродить мокрыми темными улицами стало неприятно.

– Послушай, а давай пойдем ко мне? – Миша остановился и вопросительно посмотрел на меня.

– А кто у тебя дома? – это был естественный молодежный вопрос, но я, разумеется, не случайно его задала. Ведь теперь могла возникнуть неловкость, и какая! При встрече с Ильей.

– Дома мама с папой, – и тут же добавил: – Ильи нет, он уехал.

Он продолжал смотреть на меня, но не потому, что упомянув брата, он ждал моей реакции. Нет, он просто ожидал ответа на свой вопрос.

– Ты думаешь, это удобно?

– А почему нет? Я что, не могу пригласить в гости девушку, которая мне нравиться?

Миша взял меня за руку.

– Пошли.

Мы вошли в парадное, поднялись на третий этаж и зашли в квартиру. Миша крикнул:

– Мама, папа, я пришел не один.

В коридор вышла Мишина мама, невысокая пожилая женщина. Посмотрела на меня мягким изучающим взглядом.

– Мама, знакомься, это – Света.

–Здравствуйте. Адель Яковлевна.

– Очень приятно.

–Да вы проходите, не стойте в коридоре.

Я разделась и прошла в комнату. Три месяца назад я была здесь, в этой комнате, с его братом. С тех пор в ней ничего не изменилось. Разве что книги на столе лежали не так.

Нахлынули ли на меня какие-то воспоминания? Нет. Скорее, я чувствовала себя подобно шпиону, ранее тайно побывавшему в этом доме.

Миша взял стул, поставил его посреди комнаты лицом к проигрывателю и пригласил меня сесть. Невероятно, но это не было дежа вю!

– Мы с тобой сейчас послушаем пластинку Окуджавы.

Нет, только не это! Даже пластинка была та же самая. Разумеется, это было простое совпадение вкусов – ведь они же братья, и ничего из того, что могло рисовать мне мое воображение.

Через некоторое время в комнату заглянула мама:

– Миша, бери свою гостью, и идите пить чай на кухню.

Чайничек, чашки с блюдцами, пирог с яблоками. Все было по-домашнему мило. Мишины родители не задавали много вопросов. Это было простое чаепитие, а не смотрины. К тому же, у меня никогда не возникало проблем ни с чьими родителями. Я обычно всем нравилась: минимум косметики и отсутствие яркого маникюра делали свое дело. Вот и родители Миши, казалось, восприняли меня совершенно нормально.

И все же, весь вечер я боролась с неловкостью, которую испытывала в этом доме. Конечно, я ничем не выдала себя. За все время наших отношений мы ни разу, кроме сегодняшнего дня, не вспомнили Илью. Эта тема нас больше не интересовала.

После этого вечера Миша стал приглашать меня к себе, но с его братом я так никогда и не встретилась.

8

Приближался Новый год. Состояние праздника постепенно нарастало. Если в детстве Новый год – сказка, то в молодости – это беззаботное озорное веселье. И оно непременно должно быть в новогоднюю ночь.

Мы начали обсуждать, где и как встретить Новый год. Решили, что пойдем к моим друзьям, у которых мы с Мишей часто бывали. Они хотели устроить карнавал, а мы должны себе придумать костюмы.

Полет нашей фантазии был ограничен условиями и временем, в котором мы жили. Я уже кое-что сочинила для себя, но держала в секрете. А Миша нуждался в помощи. Не потому, что у него отсутствовало воображение. Со свойственной ему незаурядностью мышления он придумал себе необыкновенную роль. В новогоднюю ночь он будет нечистой силой, а проще говоря, чертом. На самом деле, осуществить это было довольно просто. Для этой цели отлично подходил черный спортивный костюм за восемь тридцать. Хлопчатобумажный трикотаж неуклюже обтягивал фигуру, а в некоторых местах обвисал, и Миша в нем действительно походил на мультяшного чертика. Он склеил себе рожки, выкрасил их в черный цвет и посадил на резинку. Осталось только сделать хвост. Эту важную деталь своего образа он и попросил меня помочь ему изготовить.

Мы пришли к нему домой, убрали книги со стола и разложили детали будущей оконечности: старый чулок, вату и кусок проволоки. Мише нравился сам процесс подготовки к празднику, и то, что мы это делали вместе.

– Послушай, Мишка, нам нужна иголка, нитка и немного черной пряжи для кончика твоего хвоста.

– Так, сейчас найдем, – Миша стал выдвигать и задвигать ящики небольшой тумбочки. – Вот дурья башка, иголки-то ведь не здесь. Они же в другом месте.

Он взял меня за руку.

– Идем сюда. Это в другой комнате, – и увлек меня за собой через переднюю в комнату напротив.

В этой комнате было темно. Я остановилась, ожидая, что Миша зажжет свет.

– Подожди.

Он привлек меня к себе, взял мое лицо в свои руки и стал целовать, одновременно страстно и нежно. Казалось, что он задыхался, но не от поцелуя, а без него. Я тоже всецело была во власти захватившего меня чувства, когда внезапно яркий свет выхватил нас из темноты. В комнату вошел Мишин отец. Мы отпрянули друг от друга, но он понял, что мы целовались. Он резко остановился в замешательстве, пробормотал «извините» и выскочил из комнаты.

– Да, нехорошо получилось. Какая-то чушь собачья…

Мне тоже было не по себе.

– Знаешь, наверно, в другой раз доделаем, – я засобиралась домой.

– Я провожу тебя.

– Может быть, тебе лучше остаться?

– Нет, нет. Пойдем.

Мы оделись и вышли на улицу. Пролетал легкий снежок. Под сиреневатым светом уличных фонарей снежинки искрились и не спеша, грустно падали на тротуар. Нежный слой снега под ногами слегка поскрипывал. Морозный воздух освежал и бодрил. Человек нес обмотанную веревкой елку. До Нового года оставалось восемь дней…

Мы молча шли на остановку.

Подошел трамвай.

– Ты знаешь, я поеду сама, ты лучше возвращайся.

– Ты думаешь?

– Я знаю.

Прошло два дня. Миша не звонил. Я чувствовала, что что-то не так. Ощущение приближающейся развязки не покидало меня.

На четвертый день раздался звонок. Все как всегда: «привет», «как дела?», «что делаешь?». О том, что произошло – ни слова. Но в его голосе я услышала новые ноты. Я даже не знаю, в чем они выражались. Но появилось что-то другое, отстраненное и неестественное. Он не поинтересовался, что я делаю в выходные, и ничего не предложил.

И все-таки я спросила:

– Так что с Новым годом?

– Я пока не знаю. Скорее всего, пойду к ребятам в общежитие, – и нерешительно добавил: – Если хочешь, можешь тоже пойти.

Но я не хотела…

Прошло три месяца. Как-то раз я возвращалась домой на трамвае. На одной из остановок в трамвай сели парень с девушкой. Они скорее втиснулись, чем вошли в забитый до отказа вагон, и примостились на последних ступенях возле дверей. Девушка стояла на ступеньке повыше, а парень – на самой нижней, и их головы сровнялись. Он смотрел ей в глаза и улыбался такой знакомой блуждающей улыбкой. Мне было хорошо видно его лицо. Вдруг Миша повернул голову, заметил меня, опустил глаза и быстро отвернулся. В следующее мгновение он уже опять смотрел на свою спутницу и улыбался. Вернее, радовался…

2015

Анонимка

В городской пульмонологической больнице произошло ЧП: пришла анонимка на сотрудника кабинета ЛФК – двадцатидвухлетнего массажиста Лившица Игоря Леонидовича.

Событие это было весьма странное и из ряда вон выходящее. Случилось так, что в понедельник утром главный инженер больницы – была и такая должность – дожидаясь главврача у него в приемной, увидел письмо без штампа и обратного адреса, лежавшее сверху других писем.

Это показалось ему странным – может, глаз был наметанный, или сам мог ожидать чего подобного, и он потихоньку, пока секретарша вышла и в приемной больше никого не было, взял письмо и сунул его в карман рабочей куртки.

Секретарша вернулась и сообщила, что главврач задерживается. Тогда инженер подумал, что ждать нет смысла, лучше зайти позже, и быстро вышел на улицу. Завернул за угол третьего корпуса больницы, прошел мимо приемного отделения и, убедившись, что вокруг никого нет, вытащил письмо из кармана и попытался аккуратно отклеить треугольник с обратной стороны запечатанного конверта. Но не тут-то было: кто-то постарался заклеить его так, что даже когда инженер разорвал конверт, махнув рукой на его сохранность, само письмо прилипло к конверту и не хотело расставаться с таившей его оболочкой, пытавшейся самоотверженно сохранить своё содержимое. Наконец инженер оторвал письмо от конверта и, еще раз глянув по сторонам, развернул напечатанный на машинке текст и стал читать:

«Уважаемый товарищ главврач!

Хотим довести до вашего сведения, что сотрудник кабинета лечебной физической культуры физиотерапевтического отделения нашей больницы, инструктор по лечебному массажу Лившиц И.В. ведет недостойную советского комсомольца деятельность, как на работе, так и во внерабочее время. Используя служебное помещение кабинета ЛФК, он принимает там частных клиентов на массаж и берет оплату за свои услуги. Также он берет взятки с пациентов больницы в виде коробок конфет, книг и т. п. и открыто намекает на материальное вознаграждение. В свободное от работы время он ходит на книжный базар, где скупает редкие книги, а затем перепродает их своим знакомым и сотрудникам больницы. Были случаи, когда он пытался продать на работе иностранные вещи, и не исключено, что он также занимается фарцовкой.

Однако это еще не все. Имея жену и шестимесячного ребенка и пользуясь служебным помещением, он приводит в кабинет ЛФК в вечернее время девиц легкого поведения и занимается там развратом…»

Дойдя до этого места, инженер остановился, чтобы перевести дух. Пот выступил у него на лбу. «Ну и дела!» – подумал он, но снова вернулся к чтению.

«…Такое аморальное поведение Лившица И.В. накладывает несмываемое пятно позора на всех сотрудников физиотерапевтического отделения, и мы надеемся, что партийная организация больницы и лично вы должным образом отреагируете на этот сигнал, и будет положен конец безобразию, творящемуся в коллективе больницы.

Группа сотрудников».

«Вот так номер», – сдвинув кепку на лоб, почесал в затылке инженер и решил, прежде чем выбросить эту бумагу, показать ее самому Лившицу, которого хорошо знал.

Пройдя мимо отделения травмы груди, он направился в первый корпус, где находился кабинет ЛФК. Приоткрыв дверь кабинета, он увидел ничего не подозревавшего Лившица, жевавшего бутерброд. Другой массажист Сергей был занят массажем, а методист Татьяна занималась дыхательной гимнастикой с больными.

Инженер вызвал Лившица в коридор, отвел его в дальний угол к окну, вытащил письмо и сказал:

– На, читай.

Лившиц потянул в себя носом, солидно кашлянул, будто приготовился к речи, вытер об халат жирные от бутерброда руки и стал читать. По мере чтения его бесцветные глаза наливались кровью, желваки напряглись, а левая рука сжалась в кулак и, если бы не обгрызенные от многолетней привычки ногти, они, возможно, врезались бы в ладонь, – такова была сила выплеснувшейся наружу злости.

– Откуда это у вас? – резко спросил он, закончив читать.

– Неважно откуда.

– Кто-нибудь еще это видел, читал?

– Значит, так, – наставительно сказал инженер, – это, кроме меня, никто не видел, и вообще, скажи спасибо, что я вовремя оказался в приемной у главврача и заметил это в еще неразобранной почте.

– Спасибо, – машинально повторил Лившиц и резко шмыгнул носом, проглатывая его содержимое.

– Так вот, – продолжал инженер, – порви на мелкие кусочки и немедленно выброси, но прими к сведению и учти, что дыма без огня не бывает.

– Спасибо, Василий Петрович, – с благодарностью сказал Лившиц, крепко пожал ему руку и, дождавшись, пока инженер уйдет, направился в туалет.

В туалете Лившиц зашел в кабину, закрыл за собой дверь на крючок и, под никогда не смолкавшие звуки вытекающей из бочка в унитаз воды, принялся снова читать письмо.

Кто это написал? Какая сволочь? Он лихорадочно соображал, перечитывая в очередной раз грязную анонимку. Деньги и конфеты дают всем и все берут. Книги? А что тут такого? Ну, достал новое издание Достоевского для Виктора Ивановича. Ну, не будет же заведующий баклабораторией анонимки писать. Чушь какая-то! Вещами многие потихоньку торгуют…

Когда Лившиц опять дошел до места о разврате, кровь с новой силой ударила ему в голову. Это уже чересчур! Ну, подумаешь, привел подругу как-то вечером. Не было места, куда пойти. Ведь никто не видел. Сам, дурак, потом Таньке с Серегой проболтался. А они еще сидели и ржали! Неужели они? Так ведь можно сказать, что это я все выдумал…

Лившиц предусмотрительно спустил воду и вместо того, чтобы порвать и выбросить письмо, спрятал его в карман халата и вернулся обратно в кабинет ЛФК.

Сергей с Татьяной сидели за столом и делали отметки в карточках пациентов. Лившиц со злобой посмотрел на них и положил перед ними письмо:

– Ваша работа?

Коллеги переглянулись, развернули бумагу и стали читать. Сергей закончил первым и, прерывая молчание, сказал:

– Знаешь, что я тебе скажу? Ты лучше задумайся над всем, что здесь сказано.

– А, так значит, вы? – торжествующе-ядовито произнес Лившиц.

– Ты чего? Нет, конечно, – ответила Татьяна за себя и за Сергея, хотя была уверена только в себе.

Она знала, что все, что было в письме, в общем-то, правда, но сказано в отвратительной форме. И еще она подумала, что некоторые детали знала только она и Сергей. А на прошлой неделе ее приятель Юрий шутя подколол Лифшица, и теперь вот эта анонимка, и он, конечно, будет думать на нее.

Примерно дней десять назад Юрий позвонил Татьяне и попросил помочь сделать электрокардиограмму его шефу, который собирался ехать работать заграницу. Проблемы с сердцем заставили его искать знакомого врача, чтобы написать необходимое в таких случаях положительное заключение. Тут его подчиненный Юрий вспомнил, что сделать электрокардиограмму можно у Татьяны в больнице. Он быстро договорился с Таней, но в назначенный день пришел сам. На удивленный взгляд приятельницы объяснил, что у шефа сегодня неотложные дела, а он, Юрий, очень хочет помочь. «Готов предложить свое сердце для электрокардиограммы шефа», – отшутился он каламбуром.

– Ведь никто меня тут не знает. Это обычный профосмотр. Я назовусь другой фамилией, вот и все, – убеждал он Таню и, не вникая в детали, она согласилась.

Юрий жил недалеко от больницы и иногда заходил к Тане на работу. Он был знаком с ее сослуживцами, и поэтому, когда Лившиц с важным видом профессора зашел в кабинет ЭКГ, недовольно заметил про себя: «Этого еще тут не хватало».

Лившиц шмыгнул носом, посмотрел на Юрия, лежавшего под проводами и присосками, и стал рассматривать только что заведенную на него карточку, где значилось другое имя.

– Ты что-то хотел? – спросила его медсестра Наташа, снимавшая электрокардиограмму.

– Да нет, ничего, зайду попозже, – ответил Лифшиц и вышел.

После электрокардиограммы Юрий вернулся в кабинет ЛФК поблагодарить Таню и увидел занятого массажем Лившица. Пальто пациента вместе с одеждой лежали на стуле, и Юрий понял, что больной был не из больницы, а «приходящий».

Татьяна как-то рассказала Юрию, что Лившиц обычно назначал цену за свое услуги по внешнему виду клиентов или по обстановке в квартире, куда его приглашали на массаж. Однажды Таня заболела, а накануне по ошибке захватила домой ключ от кабинета. Лившиц тогда заехал к ней, чтобы взять ключ, и окинув взглядом опытного оценщика комнату с румынской мебелью, сказал:

– С тебя бы за массаж я по пять рублей брал.

В тот день Юрий дождался, когда пациент уйдет и, между прочим, сказал:

– А пальто у него австрийское, из чекового магазина. С него бы надо по пятерочке брать.

Лившиц нахмурился, недовольно повел носом, но ничего не ответил и отправился мыть руки.

Дверь распахнулась и в кабинет быстро вошла миниатюрная пожилая женщина, врач ЛФК Ирина Владимировна. Она еще не успела отойти от утренней пятиминутки, но посмотрев на своих подчиненных, заметила, что что-то не так.

– Вот, Ирина Владимировна, почитайте, – протянул Лившиц письмо, опередив ее вопросительный взгляд, и в двух словах объяснил ситуацию.

Ирина Владимировна надела очки и взяла своей маленькой сухонькой ручкой немного помятую бумажку. Эта исключительно интеллигентная, образованная женщина, всю свою жизнь посвятившая близким ей людям и успевшая сделать для своей семьи немало, так как и муж, и дочь были известные профессора медицины, по мере чтения багровела и поверх очком посматривала на Лившица, Татьяну и Сергея и думала, что лучше бы она сейчас сидела дома на пенсии, чем из-за этой полставки иметь такие неприятности.

Закончив чтение, она отшвырнула бумажку и сказала:

– Боже, какая мерзость!

– Вот и я говорю то же самое, – видимо, довольный произведенным впечатлением, сказал Лившиц.

– Откуда это у тебя? – строго спросила Ирина Владимировна.

Лившиц немного опешил, потому что вовсе не хотел подставлять Василия Петровича, передавшего ему анонимку, и забирая ее обратно, сказал:

– Свои люди принесли.

– Свои люди принесли! – всплеснула руками Ирина Владимировна на откровенную глупость и добавила: – Дай-ка сюда.

Она снова взяла письмо и, все еще красная от волнения, вышла в коридор и направилась в соседний кабинет к заведующей отделением Людмиле Георгиевне.

Прочтя письмо, огромная, как гора, у основания, Людмила Георгиевна разразилась многословным монологом. Ее брови были угрожающе сдвинуты на переносице, черные глаза метали грозовые молнии.

– Это позор на все наше отделение. И это в год Олимпийских игр, когда все должны показывать пример образцовой работы и отличного обслуживания населения. И у нас работает такой человек!

– Может, поставим вопрос на партсобрании и уволим его? – осторожно предложила Ирина Владимировна.

– Кого уволим? Вы знаете, кто это написал? Вы представляете, кто работает в нашем коллективе! А вы тоже хороши, Ирина Владимировна! Что творится в вашем кабинете!

На этот раз Ирина Владимировна не стала уточнять, что имела в виду завотделением. Она только поправила сбившуюся от волнения белую накрахмаленную шапочку и приготовилась к худшему.

В этот момент дверь отворилась, и в кабинет зашел заведующий баклабораторией Виктор Иванович.

– Очень хорошо, что вы здесь, Виктор Иванович, вот полюбуйтесь, – сказала Людмила Георгиевна, размахивая письмом, – вы, как член партии, я считаю, должны знать об этом инциденте.

Виктор Иванович прочитал анонимку и ехидно сказал:

– А, доигрался. Я его давно предупреждал, что этим все кончится.

– К сожалению, это только начинается, – заключила Людмила Георгиевна и обвела всех выразительным взглядом, – но мы должны вовремя принять меры, иначе это будет не коллектив, а черт знает что. Мы должны усилить бдительность и для начала понаблюдаем за нашими сотрудниками. – И она разорвала ненавистную бумажку и выбросила ее в корзину для мусора.

Примерно к двум часам дня слух об анонимке, как злокачественная опухоль, распространился по всему физиотерапевтическому отделению, с несколькими метастазами в ординаторских, и дошел до главного инженера. Василий Петрович забеспокоился и решил наведаться к Лившицу. Он зашел в физиотерапию и увидел по-деловому шедшего ему навстречу Лившица с закатанными, как у мясника, рукавами халата.

– Ну, что слышно? – спросил инженер и тут же боязливо добавил: – Ты то хоть бумагу эту выбросил?

Лившиц изучающе посмотрел на Василия Петровича и с угрозой в голосе сказал:

– Я этого гада выведу на чистую воду.

– Ты чего? – несколько опешил Василий Петрович, но вздохнув, добавил: – Смотри, не переусердствуй. – И вышел на улицу.

Беспокойный день подошел к концу. Отделение опустело. Разорванная на несколько клочков анонимка, выброшенная небрежной рукой, валялась на дне пустой корзины для мусора.

Санитарка тетка Клава, заступившая на ночную смену, загремела ведрами, вынесла из подсобки в коридор большую швабру с коричневой рваной тряпкой, намочила ее в ведре с водой, вяло отжала и начала мыть пол. Постепенно она дошла до кабинета ЭКГ и, так как было уже около одиннадцати вечера, решила передохнуть. Она села в кабинете ЭКГ на кушетку и заметила на полу возле корзины для мусора клочок бумаги. Подняла его, чтобы выбросить, но еще зоркими глазами разглядела страшное, как пропасть, слово «разврат» в сочетании с «аморальным поведением» и фамилией Лившиц. Разбираемая любопытством, она проследила, что обрывок выпал из корзины, точнее, не попал в нее. Тогда она потянулась к корзине, приподняла ее и высыпала содержимое рядом с собой на кушетку. Огрызок от яблока бросила обратно в мусорник, а бумажки стала раскладывать и подставлять друг к другу и, прочитав отдельные куски, быстро установила, что это обрывки одного текста.

– Вот стервец, – подумала тетка Клава, – с меня по три пятьдесят за массаж брал. Не посмотрел даже, что сотрудница. Мочи не было терпеть, так спина болела, а то бы в жизни к этому шпекулянту не пошла. Правильно сотрудники наши написали, все правильно… А он, небось, увидел это и выбросил, – продолжала соображать она. – Непорядок это, непорядок…

Она аккуратно расправила обрывки бумаги, достала из стола баночку силикатного клея и наклеила все это на новый лист бумаги. Затем с ведром и шваброй пошла к дежурному вахтеру и попросила ключ от кабинета главврача.

– Давай ключ, Василич, убирать иду.

Оставив на улице свой инвентарь, тетка Клава прошмыгнула в приемную, открыла ключом кабинет главврача и положила ему на стол склеенную анонимку. Еще раз глянула, хорошо ли ее видно, закрыла кабинет, вернула ключ вахтеру, и закончив уборку, со спокойной совестью пошла досыпать остаток смены.

Через два дня на доске объявлений больницы появилось сообщение:

«14 марта в 15.00 состоится открытое партийное собрание больницы.

Повестка дня:

1. Разбор персонального дела массажиста кабинета ЛФК Лившица И.В.

2. Разное.

Явка всех сотрудников больницы обязательна».

Девичья грудь

Иду я как-то по улице, гуляю, по сторонам смотрю. Голуби на карнизах чечетку отплясывают, деревья подбоченились, листочками стреляют, небо звенит, и воздух свежестью одаривает. И так проникся я этим весенним состоянием, что стало мне хорошо и безмятежно. И в этот самый момент встречаю на перекрестке свою старую знакомую. Ну, просто столкнулся с ней нос к носу.

– Эльвирочка, ты ли это? – говорю.

Она всмотрелась в меня внимательно и говорит:

– Отчего ж не я, Анатоль? Я.

Она почему-то меня всегда на французский манер называла, и мне это нравилось.

– Сколько лет мы с тобой не виделись? Лет двадцать?

– Да, пожалуй, где-то так.

Ей уже за сорок, а мне к пятидесяти. Она все такая же худенькая, маленькая, будто и не было этих лет совсем. Я, правда, тоже пивное брюхо не наел.

Смотрю я на нее и вижу, что в глазах радости нет. Стал расспрашивать. Рассказала, что с мужем развелась, дети разъехались. Живет сейчас одна и, оказывается, недалеко от меня.

– Отлично, – говорю.

– Что отлично? Что развелась?

– Да нет, – говорю, а сам думаю, вот любят женщины за слова цепляться, и продолжаю: – самое время пожить для себя.

– Ты думаешь?

– Я не думаю. Я уверен.

Она посмотрела на меня долгим изучающим взглядом, раздумывая то ли над моими словами, то ли еще над чем-то своим, и говорит с ехидцей:

– Все-то ты всегда знаешь, Анатоль.

– Стараюсь, Эльвирочка. Ты бы телефончик дала, раз уж мы встретились, а то теряться теперь не хотелось бы.

– Ладно, пиши, – и номер продиктовала.

Ну, сам бог мне ее послал. А может, меня ей? Я ведь тоже от жены ушел. Почти двадцать лет в браке отслужил под командованием двух генералов – жены и тестя. Жена у меня генеральская дочь. Но любой службе конец наступает. Вот и я в запас уволился, то есть с женой разъехался, но пока не развелся.

– Так я позвоню?

– Ну, позвони, – говорит она так, словно безразличие – это то качество, которым при встрече через двадцать лет необходимо одарить старого друга.

Ничего, думаю, перешагну. Но все же, надо бы с ней как-то поделикатней, и я быстро так в щечку ее поцеловал и попрощался.

Она усмехнулась, головой покачала и пошла.

Я еще несколько секунд вслед ей посмотрел и тоже пошел. И нахлынули на меня воспоминания. Иду и в памяти перебираю, как я с ней познакомился.

Дело было на Новый год. Компания собралась большая – человек двадцать. Все пришли парами, только я один был, и она одна. Нас рядом и посадили. Видел я, что она со мной общается не то чтобы по принуждению, но не с большой охотой. На безрыбье, как говорится, и рак рыба. Вот как это называлось. Но мне своего шанса упускать не хотелось, потому что уж больно она мне понравилась. Она хоть и не красавица была, но лицо имела привлекательное, юное. Глаза широко посажены, светло-карие, носик аккуратненький, прямой. Черные волосы с кудряшками, вверх подобранные, открывали маленькую точеную шейку, а под кофточкой слегка грудь угадывалась, девичья такая, миниатюрная, как у подростка. Все в моем вкусе.

И стал я вокруг нее увиваться. А она так снисходительно на меня смотрит, будто я какое-то насекомое. Я мастер рассказывать анекдоты, и в ту ночь был в ударе – решил произвести впечатление. Все смеялись и хохотали над моими шутками. А Эльвира сидела как королева – с улыбкой Джоконды на губах. Потом раньше всех домой засобиралась. Я ее провожать пошел и, разумеется, номер телефона попросил. Она замялась, но не отказала.

Стал я ей звонить время от времени, но чувствовал, что интерес она ко мне не проявляет. Пару лет она меня близко к себе не допускала, так, виделись иногда. Но я не терял надежды и дождался.

Туристы, друзья мои, в поход на два дня собрались. А я решил Эльвирку пригласить, совсем не ожидая, что она пойдет. Но она вдруг согласилась. И мы отправились.

Шли мы лесом разными тропами, а вечером на поляну вышли, палатки поставили. Полночи у костра просидели, песни пели, анекдоты рассказывали. А у меня в голове все одна мысль крутиться: случиться ли этой ночью то, что я уже так давно ждал, или она отвернется от меня на другой бок и уснет. Но, думаю, ведь все от меня зависит.

Наконец все спать пошли. Залез я в палатку и вижу, что Эль-вирка уже лицом к стенке легла. Но местечко там все-таки найдется – стенка же матерчатая. Я взял да и запрыгнул туда и оказался с ней нос к носу. Она от неожиданности и сказать ничего не успела. Обнял я ее, и тогда в первый раз в моих ладонях оказалась ее девичья грудь. Такая аккуратная, маленькая, упругая, ну, словом, девичья.

А дальше я по молодости выделываться стал.

– Что это ты делаешь? – не поняла Эльвира.

– Это, – говорю, – джаз, синкопы.

– Что?! Какие еще синкопы?

– Если не подходит, сейчас ритмы зарубежной эстрады сделаю, или…

– Обалдел ты, что ли, совсем, Анатоль.

– Обалдел, Эльвирочка, обалдел от любви к тебе.

– Ты нарочно все это делаешь?

– Что все, Эльвирочка? Ты скажи как, а я постараюсь.

– Чувствовать надо, Анатоль, а ты все стараешься.

Ладно, думаю, заигрался, пора заканчивать. А тело у меня всегда было мускулистое, жилистое. Схватил я ее ногами, зажал слегка и не пускаю.

– Пусти, – говорит, – дурак, пусти. – Руками меня оттолкнула и на другой бок повернулась…

После этого похода мы с ней больше не виделись. Слышал я, что она вскоре замуж вышла, и я через несколько лет женился. Так пути наши и разошлись. Но я часто ту ночь вспоминал и думал, что, скорее всего, Эльвира до неузнаваемости изменилась, ведь время все меняет, и нет больше той девичьей груди, что меня так влекла и волновала. И тут, как только я ее на улице встретил, все эти мысли и воспоминания снова закружились у меня в голове.

Через два дня я решил, что уже самое время Эльвирочке позвонить. Набрал номер, и, к моей радости, она сразу меня узнала. Однако я тут же вспомнил, что букву «р» произношу пофранцузски, проще говоря, картавлю, поэтому меня всегда по телефону узнают.

Поговорил я для приличия о том, о сем – и спрашиваю:

– Может быть, я в гости к тебе приду вечерком, посидим, винца выпьем? Как ты на это смотришь?

Она молчит, паузу взяла, думает о чем-то.

– Ну так что, может, я зайду часов в восемь?

– Хорошо, приходи. Только вино не бери. Чай будем пить.

Надел я костюм, который мне верой и правдой восемнадцать лет прослужил, ботинки почистил и хотел букет цветов купить, но подумал, что цветы скоро завянут и она их выбросит. А если я куплю цветок в горшке, то он долго еще у нее цвести будет. Смотрю, в цветочном магазине стоит гусмания – сухой, как бессмертник, ярко-красный цветок в окружении длинных кожистых листьев. Ну точно – Эльвирка.

Вот так, с цветочным горшком в обнимку и подошел я к ее двери ровно в восемь вечера, как она и сказала.

Позвонил. Она открыла. Смотрит на меня строго и говорит:

– А это еще что за сухоцвет?

– Гусмания называется. Это тебе.

– Уже догадалась, что мне. Ну, проходи, раз пришел, – и рукой меня зайти пригласила.

Человек я аккуратный – ботинки в коридоре снял и в носках в комнату прошел. Эльвира улыбнулась:

– Люблю мужчин в костюме и в носках… – и как же умеет сказать, что не поймешь, действительно она это любит или шутит.

Сели мы чай пить, о жизни поговорили, молодые годы вспомнили, я пару новых анекдотов рассказал. Она смеяться стала. Ну, вот и растаяла.

На стене часы висели. Я время от времени краем глаза на них поглядываю и вижу, что уже полдвенадцатого, а мы все еще чаепитием занимаемся. Решил я осторожно намекнуть и говорю:

– Эльвирочка, может быть, я у тебя останусь? А то уже поздно. Пока автобуса дождешься…

Она глянула на меня как-то странно. Видимо, решала, оставить меня или нет, и вдруг говорит:

– А презерватив у тебя есть?

Я чуть со стула не упал. Все что угодно мог предположить, но только не это.

– А зачем? – говорю, а улыбка сама рот в стороны растягивает, и я ничего сделать не могу. – Можно и без него. Я здоров.

Только произнес эти слова, а сам подумал, может быть, она знает, что говорит. А язык сам дальше за меня продолжает:

– И где же это я сейчас презерватив куплю? Уже все аптеки закрыты.

Эльвирочка улыбнулась и говорит:

– В супермаркете через дорогу. Он круглосуточно работает. Здоров-то ты здоров, но это делу не помешает. Так что ты не задерживайся. Вперед.

Решил я, что так она избавиться от меня хочет и таким изощренным способом выпроводить. Но в супермаркет пошел – чем черт не шутит.

Походил я по магазину, но нигде нужный мне товар не увидел. И тут вспомнил, что это дело на кассе продается. Направился я к кассам, а они все закрыты, только одна работает. И очередь собралась человек шесть-семь, и у всех полные тележки. Так, думаю, тут я все сорок минут простою и уже мне ничего не понадобиться.

– Граждане, – обратился я к людям, – уважаемые! Мне только один презерватив купить. Не пропустите ли без очереди?

Тут смешок пошел, и кто-то сказал:

– Надо бы пропустить, у мужика яйца горят, – и все громко рассмеялись. А мужик, который это сказал, еще и подмигнул мне якобы с пониманием.

После таких слов, если бы я был молодым парнем, я бы наверняка провалился сквозь землю. Но я стреляный воробей, меня таким текстом уже в краску не вогнать. Схватил я первый попавшийся пакетик и к кассирше протиснулся. Расплатился. Она чек мне дает и с подковыркой произносит:

– Приятной ночи!

Поблагодарил я ее и всю очередь, что меня пропустили, и помчался назад к Эльвирке. Весь этот поход в супермаркет у меня занял минут двадцать. Смотрю на часы – уже начало первого. Шансов у меня мало. Она могла спать лечь и дверь не откроет. А могла и передумать, и тогда тоже дверь не откроет.

Звоню в звонок, прислушиваюсь. Открывает.

– Долго же ты ходишь. Я думала, что не вернешься.

– Очередь, Эльвирочка, в супермаркете была. А ты меня ждала, радость моя?

Она глазки свои закатила, вздохнула и скомандовала:

– Иди в ванную, пустомеля.

Вспомнил я ту нашу ночь в палатке и подумал, что запрыгивать так резко в постель не буду. Наоборот, подкрался тихонько, влез под одеяло и ухватил Эльвирку. В моих руках оказались маленькие упругие груди. Я не выдержал и воскликнул:

– Девичья грудь! Девичья грудь!

Она ничего не сказала и молча отдалась мне.

Утром я проснулся и увидел, что Эльвиры рядом нет. Я встал, оделся, заглянул в другую комнату, прошел на кухню – ее нигде не было. Куда же это она подевалась, думаю? Может быть, за хлебом в магазин вышла? Оглянулся по сторонам и обнаружил на столе записку:

«Анатоль, мы встретились с тобой на перекрестке. А дороги на перекрестке и сходятся, и расходятся. Когда будешь уходить, просто захлопни дверь».

Я так и сделал.

Недетские рассказы

Тайный знак

Время от времени весь первый класс Галя Кляпнева, гуляя после уроков в школьном дворе с одноклассницей Ирой Богуш, рисовала мелом на цокольной плитке школьного здания странный знак. Неокрепшей ручонкой, едва только научившейся писать, она медленно чертила две вертикальные палочки, затем соединяла их концы крест-накрест и ставила сверху маленькую дужку лодочкой – кратку.

– Отгадай, что это? – спрашивала она свою подружку Иру, худенькую высокую девочку с большим белым капроновым бантом, вплетенным в черную косу.

Судьба не только свела обеих в 1-А классе, но и посадила за одну парту.

Ира подолгу смотрела на странное изображение, строила в уме какие-то догадки и говорила:

– Не знаю.

– Думай, думай, – настаивала Кляпнева, и в ее зеленых глазах загорался детский огонек превосходства.

– А ты сама знаешь? – с недоверием произносила Ира.

– Я? – переспрашивала Галя и, хмыкнув, гордо говорила: – Конечно, знаю.

– Ну так скажи!

– Скажу, но только не сегодня, – Галя делала хитрое лицо и поднимала кверху указательный палец – рыжие веснушки прыгали и смеялись. – Это секрет, понимаешь? И вообще, много будешь знать – скоро состаришься.

– Ну, пожалуйста, – просила вконец заинтригованная Ира и сладким голосочком обещала: – Я, Галочка, никому-никому не скажу.

Стоит только произнести слово «секрет», и любая девчонка будет готова умереть, только чтобы узнать его. Так и Ира Богуш сгорала от любопытства узнать Галину тайну.

Через неделю или две история повторялась, и Кляпнева, еще больше возбуждая Ирин интерес, снова говорила:

– Скажу, но только не сегодня, – и добавляла: – Смотри, только у родителей не спрашивай.

– Почему?

– Бесполезно. Они все равно не знают. Это тайный знак. И учти, если все-таки спросишь, то я никогда не смогу тебе сказать, что он означает.

– А если у бабушки спрошу? – не унималась Ира.

– У бабушки! – рассмеялась Галя. – Так это одно и то же, что у родителей.

Наконец Галя торжественно объявила, что раскроет Ире тайну странного знака. Но только немного позже.

– Когда позже? – канючила Ира.

– Тогда, когда ты будешь готова это узнать, – уклончиво, но непоколебимо произнесла Галя.

Наступила зима. Школьный двор занесло снегом, и игра в резиночку и написание одного и того же ребуса на стене уступили место катанию на санках и коньках. Ира совсем забыла про Галину загадку, которая всю осень не давала ей покоя. Да и Галя Кляпнева больше не напоминала ей о странном знаке.

Всю долгую зиму школьники боролись с кляксами, стальными перьями, кожаными перочистками, осваивали буквы и цифры, ненавидели чистописание. К концу третьей четверти клякс стало меньше, а буквы и цифры приобрели уверенные очертания каллиграфических знаков.

И вот уже свежий весенний воздух наполнил легкие и вытеснил из школьных коридоров густой запах подгоревшего молока и пережаренных сырников. Снова можно было надеть туфли, но они почему-то стали жать пальцы, летние курточки оказались тесноваты, а просторный школьный двор словно сжался, как материя после стирки.

Девочки опять запрыгали на резиночке и стали играть в классики. Кляпнева взяла мел, отвела Иру Богуш в сторону и аккуратно начертила на школьной стене тайный знак, о существовании которого Ира уже и не помнила. Галины рыжие веснушки, ожившие под весенним солнцем, выползли на щеки и нос и хвастались ярким коричневым загаром.

– Так что же это означает? – спохватилась Ира. – Ты же обещала сказать!

– Я помню, – важно ответила Галя.

Она заговорчески посмотрела по сторонам, пригнула голову и, понизив голос, сказала:

– Здесь зашифровано страшное слово. Смотри. Вот буква «ха», – Кляпнева не спеша обвела ее мелом. – Вот вторая буква «у», – её рука обозначила «у», – Галя остановилась, сделала паузу и медленно добавила: – Получается… ну…

– Хурма! – радостно воскликнула Ира и спросила: – А почему оно страшное?

Скакалка

По внешнему виду и манерам бабушка Иры Богуш сразу определила, что Галя Кляпнева – не лучшая подруга для её внучки. Жила Кляпнева вдвоем с матерью в комнате общей квартиры на первом этаже. Ее мать, грудастая полнокровная женщина с выкрашенными хной ярко-рыжими волосами, работала продавщицей кондитерского отдела в гастрономе через дорогу. Дома ее никогда не было, и Галя большей частью была предоставлена сама себе. Это делало ее самостоятельной и, как ей казалось, почти взрослой. Она умела переходить дорогу, могла сама разогреть еду на плите и, если надо, сходить на базар за картошкой.

Иногда Галя вместе с Ирой заходили к Галиной маме на работу, в гастроном. Мать, улыбаясь, выходила из-за прилавка, и поблескивая золотым зубом, говорила:

– Ну шо, дивчатка, двоёк сёгодни не нахваталы? Ну, идить сюды, конхфет дам.

Галя подставляла ладошки, и мама насыпала ей цветных леденцов.

– С подружкой поделись, доцю, – и строго добавляла: – А когда погуляешь, сразу домой – уроки робыть. Ну, бежи.

Она широкой рукой ерошила неровно подстриженные волосы своего чада и слегка подталкивала Галю к выходу.

Галя делилась леденцами с Ирой. Они запихивали сладости в рот и, глядя на огромные растянутые щеки друг друга, заливались смехом, хватались за животы и давились конфетами. Потом Ира выплевывала лишние леденцы, оставляя лишь один, и вытирала рот носовым платком. А Гале было жалко выплюнуть кислосладкие стеклышки и она, испытывая полнейшее неудобство, продолжала их сосать.

В этот день, наконец, справившись с леденцами, Галя сказала:

– А пошли ко мне во двор погуляем.

– Пошли, – согласилась Ира.

Они зашли в арку Галиного дома и оказались в большом дворе, в глубине которого находилась детская площадка. На площадке две девочки примерно такого же возраста по очереди прыгали на скакалке. Галя с Ирой сели на скамейку и стали за ними наблюдать.

– А можно, мы тоже с вами попрыгаем? – произнесла Галя и посмотрела на девочек просящими глазами.

Прыгающая девочка остановилась и сказала:

– Еще чего! Это моя скакалка. Мне мама сказала никому ее не давать.

– Так мы же ее не заберем. Просто попрыгаем и все, – продолжала просить Галя.

Вторая девочка активно-наступательно поддержала подружку:

– Тебе же уже сказали, что нельзя. Ты что, не понимаешь?

– Подумаешь, – сказала Галя, отвернулась и добавила: – А вот захочу и куплю себе сейчас скакалку получше вашей! Вот! – И она высунула язык и показала его девочкам.

– Фу, какая! – сказала первая девочка. – Пойдем отсюда, – она свернула скакалку, и девочки ушли.

– Слушай, – произнесла Галя, – а давай, действительно, скакалку купим.

– А у меня только десять копеек, – сказала Ира, вынимая из кармана маленькую серебристую монетку.

– А у меня… – Галя порылась в карманах и вытащила пятак и одну копейку. – Шесть копеек… Этого мало.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, я так думаю.

– Что же делать? – расстроилась Ира, но тут же с умным видом приставила указательный пальчик ко лбу и предложила: – А давай зайдем в магазин к твоей маме и у нее попросим.

– Ты что! Мама не даст.

– А моя мама, может, и дала бы, но ее нет дома.

– Тогда, – сказала Галя, – пойдем в универмаг и посмотрим, сколько стоит скакалка. И если у нас не будет хватать денег, то попросим продавца, чтобы она нам продала скакалку за шестнадцать копеек. Скажем, что у нас больше нет.

– Точно, – обрадовалась Ира.

Девочки вышли из двора и направились в сторону Крещатика в Центральный универмаг. Они уверенно прошли через Бессарабку, дальше вышли на главную улицу города и оказались прямо напротив универмага.

– Иди сюда, – сказала Кляпнева и крепко взяла Иру за руку.

Миновав последнее препятствие в виде проезжей части, подружки зашли в Центральный универмаг. Отдел галантереи, где продавались скакалки, располагался на втором этаже.

Ира Богуш немного испугалась. Она никогда еще не была в универмаге без родителей. Она крепко вцепилась в Галину руку, боясь потеряться.

Продавщица галантерейного отдела посмотрела на девочек и спросила:

– Вам что?

– Нам скакалку.

– Платите в кассу тридцать две копейки, – быстро сказала она и отвернулась к следующему покупателю.

– Тетенька, а за шестнадцать копеек нельзя купить? – спросила Галя. – У нас больше нет.

– Нет, за шестнадцать нельзя, – улыбнулась продавец. – Скакалка стоит тридцать две копейки.

Галя с Ирой отошли в сторону.

– Послушай, я знаю, что мы сейчас сделаем, – глаза у Гали загорелись. – Мы пойдем и попросим денег у прохожих. Моя мама всегда говорит: «Мир не без добрых людей».

Девочки вышли на улицу и расположились возле входа в универмаг. Галя вытянула руку вперед ладошкой кверху и сделала грустные глаза. И тут же проходящий мимо мужчина положил ей в руку пять копеек. Еще какая-то женщина с маленьким мальчиком вытащила мелочь из кармана и, дав мальчику монетку, сказала:

– Пойди, Павлик, дай бедной девочке десять копеек.

Всего за несколько минут у Гали в ладошке насобиралось тридцать пять копеек.

– Ну вот, я уже могу купить себе скакалку, – не без хвастовства сказала она, пересчитывая мелочь.

Ира Богуш заулыбалась.

– А ты чего радуешься? У тебя денег на скакалку еще не хватает. Иди проси, – Галя сунула деньги в карман и довольная отправилась в универмаг.

Воодушевленная быстрым успехом Гали, Ира тоже вытянула вперед руку ладошкой вверх. Однако то ли она очень далеко вытянула руку, то ли ее внешний вид не соответствовал просящей позе, но никто из прохожих даже не обратил на нее внимания.

Тогда Ира решила поменять тактику. Набравшись смелости, она подошла к первой попавшейся женщине и жалобным голоском сказала:

– Тетенька, дайте мне, пожалуйста, пять копеек.

Толстая тетка с большим начесом на голове окинула ее зорким глазом.

– А не стыдно попрошайничать? Небось, мама с папой есть, а ты тут стоишь, побираешься.

Ира съёжилась, как осенний листочек, и пролепетала:

– Я… я потеряла кошелек и не могу доехать домой.

– Потеряла кошелек? А ну-ка покажи, что у тебя в карманах.

Не успела Ира оглянуться, как тетка уже вывернула ее карманы и нашла десять копеек.

– Ах ты, дрянь такая! Еще врешь! Я вот тебя сейчас в милицию сдам.

И она крепко взяла Иру за руку и потащила по улице.

– Пустите, тетенька, пустите! Я не хочу в милицию.

– А вот будешь знать, как врать и попрошайничать! Милиция, милиция, – закричала она.

Поблизости раздался милицейский свисток, и милиционер, как разжатая пружинка, выскочил из-за угла…

Из отделения милиции Иру забирала бабушка. Она пообещала, что ничего не расскажет маме с папой.

Случай во дворе

Теплым апрельским днем, гуляя анфиладой проходных дворов рядом со школой, одноклассницы Ира Богуш, Таня Новицкая, Галя Кляпнева и Вера Беликова забрели в небольшой дворик, в котором никогда раньше не были. В центре дворика находилась детская площадка со скамейкой, и Беликова, крупная светловолосая девочка с двумя косичками, предложила:

– Пошли, сядем на скамейку. Я вам свои рисунки покажу.

Это было интересно. Вера занималась в художественной школе и неплохо рисовала. Девочки сели на скамейку, и Беликова, достав из портфеля папку, стала показывать карандашные наброски.

– А как ты это все рисуешь? Это ведь так трудно! – сказала Ира Богуш.

Беликова собиралась уже ответить, как вдруг словно остолбенела. В окне второго этажа она увидела странную картину. Возле окна стоял совершенно голый дяденька с черной шевелюрой вьющихся волос. В стекле отражалось небо, частично смазывая картину, однако было видно, что в руке он держал большую толстую сосиску и крутил ею. Напротив окна через двор находилась глухая стена другого дома, и так как во дворе, кроме девочек, никого не было, никто не мог видеть, что происходит в окне. Увидев, что девочка его заметила, он поманил ее рукой и плотоядно сверкнул металлическими зубами.

Кляпнева, Богуш и Новицкая, глядя на Беликову, тоже обернулись в ту сторону, куда она смотрела.

Богуш обомлела, вытаращила глаза и спросила:

– А что это он с сосиской делает?

– Это не сосиска, – хихикнула Кляпнева.

– А что? – оживилась Новицкая.

– Это то самое! – сказала Кляпнева. – Дуры! Не смотрите туда!

– То самое? – переспросили в один голос Богуш, Беликова и Новицкая, быстро отвернулись и в недоумении уставились на Кляпневу.

Они снова начали рассматривать рисунки Беликовой, но любопытство само поворачивало головы вправо. Теперь странный дядька приоткрыл окно, и его безобразное обнаженное тело было отчетливо видно на фоне темного проема.

– Слушайте, пошли отсюда, – сказала Беликова. – А то он еще на улицу выскочит. Я боюсь.

Она быстро сложила рисунки в портфель. Девочки поднялись со скамейки и, не глядя больше в сторону окна, покинули двор.

Прошло несколько дней, и страх сменился любопытством. Жуткое видение не давало покоя. Оно словно магнитом снова затянуло девочек в тот двор.

На площадке бегал маленький мальчик. На скамейке сидела женщина с коляской. Пожилой дворник методично работал метлой. Окно в доме напротив было плотно занавешено тюлем.

Девчонки зашли на площадку, расположились на детской карусели и, взявшись за металлический обруч в центре, стали его вращать. Все четверо по мере того, как карусель поворачивалась, смотрели на окно.

Но окно как окно – занавеска даже ни разу не дрогнула.

Еще через некоторое время странное происшествие стало восприниматься как смешной курьез.

– Может быть, вам, девочки, показалось, – говорила Ира Богуш. – Я ведь туда почти не смотрела.

Беликова пожала плечами, а Галя Кляпнева предложила:

– А пошли снова проверим.

– Пошли, – тут же согласились Богуш и Новицкая.

На этот раз во дворе никого не оказалось. Девочки снова сели на скамейку и уставились в окно. И тут произошло следующее. Спустя пару минут занавеска отдернулась, окно приоткрылось, и в проеме показался совершенно голый дядька с густой копной темных курчавых волос. Блестя металлом в зубах, он снова начал свое представление.

Вера Беликова открыла рот и вся съёжилась. Ира Богуш словно окаменела. А Галя Кляпнева скрутила дулю и показала ее дядке.

Новицкая крикнула:

– Бежим, – и все четверо сорвались с места.

Когда они оказались на улице и отдышались, практичная Кляпнева подсказала:

– Надо найти милиционера и все ему рассказать.

– Точно, – поддержала Богуш.

Девочки оглянулись по сторонам и невдалеке увидели стража порядка, пьющего из автомата газированную воду.

– А что мы ему скажем? – спросила Новицкая.

– Я знаю, что, – сказала Кляпнева. – Пошли.

Они подошли к милиционеру, и Галя Кляпнева сразу перешла к делу:

– Дяденька милиционер, дяденька милиционер! Мы шли домой, а там голый дядька в окне. Мы не можем пройти через двор. Мы боимся.

– Что? А вам не показалось, мелюзга речная? – улыбнулся милиционер, наклонившись к девочкам.

– Нет, не показалось. Он такой черный, кудрявый, – добавила Кляпнева.

– И это дело показывает, – с ужасом в голосе сказала Беликова.

– Какое дело? – ничего не понял милиционер.

– Ну, это самое…

– Чего? А ну пошли, разберемся, – смекнул милиционер, и они все вместе снова отправились в злополучный двор.

Милиционер глянул на окно и определил парадное. Поднялись на второй этаж. Должно быть, квартира справа. На двери висел звонок, под которым находился целый список с фамилиями жильцов: Скопа – звонить 1 раз, Цыгрик – 2 звонка, Сидоров – 3 звонка, Фельдман – 4 раза…

Милиционер на секунду задумался и позвонил один раз. Прислушался – тишина. Он снова позвонил, но теперь два раза. Что-то где-то хлопнуло и зашуршало. Затем защёлкали замки, и дверь приотворилась. Через цепочку ржавым голосом древняя старушка спросила:

– Вам кого?

– Участковый Петренко, – отрапортовал милиционер и приложил руку к фуражке.

– Ну чего тебе, милок? Подожди, сейчас открою.

Бабуля сняла дверь с цепочки и впустила милиционера в темный, заставленный хламом коридор. Девочки жались за его спиной.

– Так вы к кому? – старая женщина с любопытством посмотрела на необычных гостей.

– Бабуля, – обратился милиционер, – а кто живет в комнате, у которой… – он остановился, подумал и продолжил, – окно во двор выходит, третье от угла?

– А, так вы к Сидорову, майору. А что, натворил что-то? – спросила старуха и, не дожидаясь ответа, сказала: – Я вас провожу.

– Пошли, – скомандовал участковый юным подопечным.

Старушка привела гостей в конец коридора и ладонью постучала в обитую дерматином дверь: – Петр Иваныч, это к вам.

– Сейчас, одну минутку, – раздалось из-за двери.

Дверь распахнулась. На пороге появился высокий лысый мужчина в военном кителе, галифе и сапогах. На груди слева выстроились боевые медали.

– Здравствуйте, – не скрывая удивления, произнес военный.

– Участковый сержант Петренко, – немного сконфужено представился милиционер и отдал честь.

– Ну, иди, старая, иди, чего встала? – мотнул майор головой в сторону старухи.

Она укусила его взглядом и пошла прочь.

– Слушаю вас, товарищ Петренко, – сказал военный и, растягивая губы в улыбку, посмотрел на девочек, прятавшихся за его спиной: – А это кто ж такие с вами?

– Тут, понимаете, человека одного ищем… – замялся сержант и быстро добавил: – Но мы, скорее всего, ошиблись квартирой.

Милиционер укоризненно посмотрел на девочек и покачал головой.

– Извините, товарищ майор, что побеспокоили. Всего хорошего.

– Ну, бывай, сержант Петренко.

Милиционер приложился к фуражке, а майор, звякнув медалями, подмигнул девочкам и широко сверкнул металлическими фиксами.

Первая любовь Тани Новицкой

Как было заведено, каждый день после окончания уроков два ученика 2-А оставались на уборку класса. Дежурили строго по алфавиту согласно списку классного журнала, но так как Булочкин заболел – вот повезло человеку! – Тане Новицкой выпало дежурить с Борей Гендельманом.

Дежурство оказывалось делом тягостным и неинтересным. В классной комнате на полу и в партах ученики оставляли горы бумажек, недоеденные бутерброды, огрызки яблок и обертки от конфет. Весь мусор необходимо было собрать, затем подмести и помыть пол. Называлось это влажной уборкой и занимало немало времени у не умевших держать в руках веник и швабру второклашек.

Дежуря с Булочкиным, Тане приходилось большую часть уборки делать самой, потому что он всегда отлынивал. Поэтому, когда Боря Гендельман сказал, что будет подметать, и ухватился за веник своими длинными музыкальными пальцами, Таня удивилась, пожала плечами и беспрепятственно отдала ему уборочный инструмент.

– Только веник следует намочить, – тоном Мальвины добавила она и пошла выгребать мусор из парт.

Такой джентельменский поступок неожиданным образом заставил Таню Новицкую посмотреть на невзрачного одноклассника Борю Гендельмана совершенно под другим углом. Завитки его черных волос на висках, длинные пальцы и миндалевидные серые глаза с оттенком традиционной национальной грусти показались Тане в тот момент сказочно прекрасными. И Таня влюбилась.

О, счастливый возраст полного неведения о расовой принадлежности, национальном вопросе и пятой графе!

Во время уборки выяснилось, что Боря живет недалеко от Тани и занимается в музыкальной школе по классу фортепьяно. Таня тоже ходила на музыку, и этот факт еще плотнее сблизил ее с ним.

С этого времени Таня держала Борю в поле зрения. В столовой поменялась местами с Богуш, чтобы сидеть напротив объекта своей любви, и домой после продленки норовила уйти вместе с Борей.

Гендельман, разумеется, не заметил ее беглых исподлобных взглядов. Мир его желаний в восемь лет был прост и понятен: не схватить двойку по поведению, поскорее сделать уроки и поиграть в «сыщика-разбойника». Однако безобидная Таня вполне вписывалась в немудреное расписание его жизни, как, впрочем, и все окружавшие его школьники.

Боря привык, что где-то рядом есть Таня. Иногда он дергал ее за косу, бросал в нее скатанный хлебный мякиш в столовой, тянул за кончик роскошного капронового банта, венчавшего ее маленькую кукольную головку. Бант развязывался. А Таня, жеманно надувая губки, говорила: «Ну, Боря, что ты делаешь! Отстань!» – хотя в душе ликовала и радовалась такому «вниманию».

Как-то носясь после уроков по школе, они оказались в актовом зале, где стояло маленькое черное пианино. Боря открыл крышку, тронул клавишу, огласившую чуть подпорченным звуком зал, и, спотыкаясь, сыграл этюд Баха.

Таня Баха еще не играла, и задумчивая мелодия, так сочетающаяся с Бориными глазами, вызвала в детской душе почти материнскую жалость.

Повышенное внимание Новицкой к Гендельману не осталось незамеченным. Галя Кляпнева ехидничала:

– Ты что, в Гендельмана втрескалась?

– Я? – делая удивленные глаза, переспрашивала Таня и переходила в атаку: – Ну ты и дура!

– Сама ты дура! Думаешь, я не вижу, как ты за ним бегаешь?

Однажды на продленке после обеда договорились играть в «сыщика-разбойника». Школьники разделились на две группы. Таня с Борей оказались по разные стороны баррикад. «Сыщики» дали «разбойникам» пять минут на «дислокацию» в соседних со школой дворах и бросились их ловить.

После получаса безуспешных поисков Таня внезапно увидела мелькнувшую вдалеке Борину куртку. Боря тоже увидел Таню.

– Сыщики! – крикнул Гендельман и забежал в ближайшее парадное.

Таня сломя голову бросилась за ним. Боря спрятался за дверью.

Новицкая со всей силой своей любви надавила на дверь. От резкого толчка Боря упал, а его нога попала в щель между стенкой и дверью.

– Ой, нога! – заорал Боря.

Но любовь была сильнее здравого смысла, и Таня продолжала давить…

Вечером в половине восьмого раздался звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть? – удивленно сказала Танина мама и пошла открывать дверь.

Таня сжалась, почувствовав неладное.

На пороге стояла молодая женщина с черными, как смоль, вьющимися волосами. Печальный взгляд серых миндалевидных глаз говорил о явном родстве с Борей Гендельманом.

– Я войду? – спросила она.

– Да-да, конечно,– мама отошла в сторону, пропуская нежданную гостью.

– Я – мама одноклассника вашей дочери Бори Гендельмана. Мне очень неприятно вам сообщать… – мама Гендельмана сделала паузу, – но ваша дочь… – снова пауза.

– Что моя дочь? – Танина мама забеспокоилась.

– Ваша дочь чуть было не сломала нашему Борику ногу. Он упал, а она вместо того, чтобы помочь ему подняться, специально придавила ему ногу дверью.

– Я не специально, – заплакала Таня от такой несправедливости.

– Нога опухла, – продолжала мама Гендельмана, даже не взглянув на плакавшую Таню, – Борик не может ходить и вынужден пропустить музыку! Вы понимаете?

После этой фразы она резко повернулась к Тане и строго с ударением сказала:

– Борик сказал, что специально. И вообще, что это за дурацкие игры в «сыщики-разбойники»! Нет, чтобы, понимаете, сесть и поиграть в шахматы, так надо, как идиоты, гоняться друг за другом.

– Я не специально, – ревела Таня, вытирая маленькими кулачками горькие слезы. – Мы играли, так получилось…

Тане было обидно, стыдно и больно. И, странное дело, вся любовь тут же прошла.

Когда через несколько дней Боря Гендельман снова пришел в класс, Таня Новицкая его даже не заметила.

Голубая кофточка

Все началось с того, что мама Иры Богуш достала детскую импортную кофточку. В смысле, не вытащила из шкафа, а купила. Просто слово «купила» совершенно не отражало подлинной ценности покупки в условиях повального дефицита. Часто, простояв в многочасовой очереди за импортными сапогами, например, и понимая, что «на всех не хватит», последние пары люди буквально вырывали друг у друга из рук. Поэтому, когда мама растрепанная пришла домой, вытащила из сумки небесно-голубую детскую кофточку и сказала: «Вот, кофточку достала. Последнюю схватила», – бабушка тут же оценила весь драматизм покупки и заметила:

– Вот повезло-то тебе, Ирка, как!

Кофточка была из тонкого нейлонового трикотажа, полупрозрачная, с белым воротничком и короткой застежкой на планочке.

Ира запрыгала от радости:

– Какая красивая! Можно, я померяю?

– Не только можно, но и нужно. А то, может, я в размер не попала, – сказала мама, помогая Ире надеть кофточку.

Ира надела обновку и покрутилась перед зеркалом.

– Как раз, мамочка, как раз! Можно, я завтра в ней в школу пойду? Ведь уже конец учебного года.

– Так не в форме же нельзя?

– Можно. Три дня осталось, и жарко очень. Сказали, что уже можно без формы ходить, по-летнему.

На следующий день Ира надела новую голубую кофточку и отправилась в школу. Ира шла по тротуару и чувствовала себя самой счастливой. Сзади будто выросли крылья. Хотелось бегать, прыгать, петь, веселиться.

«Вот сейчас все девчонки в классе увидят мою кофточку и позавидуют. Ведь такой ни у кого нет», – думала Ира по дороге в школу.

Ира вошла в класс, села за парту и краем глаза наблюдала, какую реакцию вызвала ее обновка. Новицкая быстро глянула и отвернулась. «Заметила», – удовлетворенно отметила Ира.

Другие девчонки были заняты: кто-то разговаривал, кто-то готовился к уроку.

Галя Кляпнева с детской непосредственностью сказала:

– Ирка, какая у тебя красивая кофточка! А дашь мне померить на физкультуре?

Это было неожиданно. Ире не хотелось давать Кляпневой мерять свою новую кофточку. С какой это стати? Однако Галя вопросительно смотрела на нее и ждала ответ.

Тогда Ира произнесла:

– Мне мама не разрешает давать девочкам мерять мои вещи.

– Ну и сиди в своей кофточке! Подумаешь! – обиделась Кляпнева.

Школа, в которой Ира Богуш училась, была построена всего два года назад. Новое здание отличалось светлыми классами, просторными коридорами, стеклянной прозрачной крышей, которая куполом накрывала холл. Кроме этих особенностей, которые уже никого не удивляли, в школе имелись две достопримечательности: фонтан в центре холла и плавательный бассейн. От фонтана была только красота, а вот в маленьком двадцатиметровом бассейне проходили уроки физкультуры, точнее, плавания. В тот день третий урок во 2-А был уроком плавания.

Как только прозвенел звонок со второго урока, второклашки, похватав свои торбы с мыльницами, мочалками и полотенцами, суетясь и толкаясь, выскочили из класса, словно муравьи из потревоженного муравейника. Пронеслись через школьный двор и оказались в бассейне, где мощный и страшный голос физрука заставил всех сразу замолчать и остановиться.

Первый контроль – наличие мыла, мочалки и шапочки – прошли не все. Кто не прошел, приготовили дневники и остались в холле. Остальных запустили в раздевалки.

В тесной маленькой раздевалке Ира аккуратно повесила кофточку в шкафчик на крючок и прикрыла ее юбочкой. Шкафчик на замок не закрывался. Прятать было нечего и не от кого.

После душевой вторая процедура гигиенического контроля. Медсестра жесткими пальцами сурово терла детские щиколотки, будто это было самое грязное место на теле. И, наконец, двадцать минут радости в зеленой воде с сильным запахом хлора. А после бассейна все снова бежали в раздевалки и торопились одеться.

Ира наскоро вытерлась полотенцем, сняла с вешалки юбку и замерла: кофточки под юбкой не было. Она снова посмотрела в шкафчике, оглянулась вокруг себя, но кофточка исчезла. Она надела юбку и осталась стоять полуголая, растерянно озираясь по сторонам. В раздевалке оставалось человек пять.

– Девочки, никто не видел мою голубую кофточку? – обеспокоенно спросила Ира.

Девчонки пожали плечами, и одна сказала:

– Посмотри в других ящиках, – и сама стала открывать дверцы в ящиках: – Нет, нигде нет.

Таня Новицкая посоветовала:

– Надо пойти учителю сказать.

Девочки направились к выходу. Ира в одной юбочке вышла из раздевалки. Крылья вмиг исчезли. Вместо них две острые лопатки скорбно торчали на худенькой спинке. Растрепанная черная коса молнией пролегла между ними.

Дверь в тренерскую была открыта. Учитель физкультуры уже ушел, а за столом сидела тренер по плаванию.

– Можно? – спросила Ира, заходя в комнату.

– А что это ты голая ходишь? – спросила тренер.

– Я кофточку не могу найти, – заплакала Ира.

– Следить за своими вещами надо, – строго сказала она. – Нечего разбрасывать. Наверно, не в тот ящик повесила.

– Я не разбрасывала. Я в свой шкафчик повесила.

– Так, значит, в шкафчике и ищи.

– Но там нет, я уже посмотрела.

– А девочек спрашивала? Может быть, кто-то случайно забрал.

– Никто не знает. Ее украли!

– Украли?! – воскликнула тренер. – А ну идем, разберемся.

Тренер потащила Иру в кабинет директора. В конце Т-образного стола, навалившись руками на столешницу, плотно сидел мужчина средних лет. За его спиной на стене висели вымпелы «За успехи в коммунистическом воспитании молодежи» и «Лучшему комсомольско-молодежному коллективу». Директор вопросительно посмотрел на вошедших.

– Вот, Николай Иванович, посмотрите на эту красотку. Она говорит, что у нее кофточку у нас в бассейне украли.

– Украли? У нас в бассейне? Этого не может быть! – последние слова для убедительности директор подкрепил ударом твердой руки об стол.

Ира громко зарыдала. На конце растерзанной косы собирались капли воды и тоже, словно слезы, капали на пол.

Директор встал из-за стола, подошел к Ире и примирительным тоном сказал:

– Девочка, иди-ка ты домой, а мы во всем разберемся.

Ира накинула на плечи маленькое полотенце и, сгорбившись, побежала домой. Полтора квартала стыда и позора…

Мама побывала в школе, в бассейне. Но все бесполезно. Голубую кофточку так и не нашли.

Мальки

С первых чисел июня все, кто ходил на продленку, перекочевали в школьный дневной лагерь. Утром, как обычно, приходили в школу, но вместо уроков отправлялись с учителями в парк, иногда в районную библиотеку, иногда на экскурсии по городу. К обеду возвращались в пропахшую подгоревшими оладьями и гороховым супом школу. Парами организовано заходили в столовую и тут же, переступив порог, словно от приказа в атаку, рассыпались по залу, который немедленно наполнялся детскими криками и звоном посуды. Учителя безнадежно пытались утихомирить очумелых от юного счастья детей, которые в ожидании своих порций елозили руками по столам, бросались шариками, скатанными из хлеба, тарабанили жирными алюминиевыми ложками и вилками. Наконец, несколько минут затишья, чтобы проглотить казенную еду, и шумная трапеза была закончена. Все шли в класс – наступало время чтения книг. Уставшие от собственной суеты дети усаживались, кто куда, за парты, которые были сдвинуты со своих мест, нарушая привычный рабочий ритм учебы, и этот беспорядок придавал волшебную прелесть классной комнате, учительнице и даже всей школе. Одним словом, каникулы!

В один из таких июньских дней послеобеденное чтение было прервано учителем физкультуры Олегом Петровичем. Его внезапное появление растормошило притихших школьников. Он окинул бодрым взглядом класс, сделал внушительную паузу, сосредоточив на себе внимание, и с расстановкой произнес:

– На завтра объявляется операция «Мальки».

По классу прошла волна шороха. Никто ничего не понял.

– Форма одежды: шорты, майки, сандалии, кеды, ну в общем, спортивная. На головы всем надеть панамы. Взять с собой сачки и трехлитровые банки. Вопросы есть?

– Есть, – протянул Булочкин. – А зачем сачки и банки?

– Правильный вопрос, – поощрил Олег Петрович. – Пойдем на Труханов остров. Мальков спасать будем.

Класс зашуршал, у некоторых от неожиданности открылись рты.

– Здорово! – протянул Сидорко.

А Кляпнева заныла:

– Олег Петрович, Олег Петрович! А у меня сачка нет!

– Не перебивать, – Олег Петрович говорил отрывисто и четко. – Сачками придется поделиться. Слушайте сюда. Вода затопила большую часть острова. Везде плавает рыба. На мелководье она отложила икру. И теперь, когда после паводка вода сходит, мальки, вылупившиеся из икринок, остались в небольших затоках. Эти затоки совсем скоро превратятся в лужи, а потом высохнут. Мальки погибнут. А мы выполним поставленную перед нами задачу райкома комсомола по спасению поголовья речной рыбы. Еще вопросы есть? – он обвел класс изучающим взглядом и удовлетворенно заключил: – Нет. Ну что, мальки, тогда завтра в 9.00 сбор возле школы, – физрук широко улыбнулся, довольный неприхотливым каламбуром, и вышел из класса.

На следующий день школьники выстроились парами, и разноцветной гусеницей с белыми пятнами панам отряд потянулся по Крещатику на склоны Днепра, затем вниз через Пешеходный мост на Труханов остров.

Днепр разлился широко. Вода поднялась, затопила пляжи, образовала новые заливы и протоки. Лодочные ангары, деревянные постройки, деревья и кусты стояли в воде, и выглядело это до того непривычно и странно, что полностью меняло вид Труханова острова. Казалось, что домики и деревья кто-то поставил в воду, словно не зная, что они должны находиться на суше. Однако когда школьники перешли мост и прошли вглубь острова, то стало видно, что вода уже понемногу сходит: повсюду остались небольшие лагуны с утопающими в них кустами и деревьями, на стволах которых чернели метки от высокой воды. От стволов вниз к воде шли новые корни, растопырившись неряшливым мочалом, словно пытались зацепиться за воду.

– Все сюда, – Олег Петрович направил детей к небольшому водоему. – Смотрите… Видите мальков?

– Где, где? – дети встрепенулись, словно потревоженные пчелы, наклонились над водой, некоторые скинули сандалии и зашли в воду.

– Смотрите, как это делается, – Олег Петрович снял кеды и носки, аккуратно засунул их в обувь, подкатал брюки и полез в воду. – Гендельман, ну-ка, дай сачок! А ты, Кляпнева, дай банку.

Олег Петрович набрал в банку мутноватой воды, взял сачок и, наклонившись вперед, стал осторожно передвигаться на полусогнутых ногах, опустив сачок в воду и ведя его перед собой. Буквально через несколько секунд в сачке оказалось несколько малюсеньких рыбешек.

– Вот видите? – физрук увлеченно продолжал идти за сачком, как вдруг оступился и повалился в воду.

Дружный детский смех прокатился над водоемом.

– Чего ржете? Выводы делать надо. Дно неровное. Поэтому глубоко не заходить, а только там, где видно дно. Короче, аккуратно, не спеша, ведете сачок… – физрук продолжил демонстрацию.

Грицай заулыбался и подтолкнул Булочкина локтем. Тот прыснул от смеха.

– Зачерпываете несколько мальков и выворачиваете сачок в банку. – Олег Петрович вытащил сачок из воды, подхватил его второй рукой снизу, где прыгали попавшие в сеть рыбешки, и перекинул в банку. – Понятно? А теперь делимся на группы по тричетыре человека и рассредоточиваемся вокруг этого водоема и можно немного правее, за теми кустами. Но не дальше! Всем находиться в поле зрения. Ловим мальков, затем по моей команде идем выпускать их в Днепр.

Школьники побросали обувь и торбы с вещами и дружно принялись за дело. Через пару минут вода взбаламутилась, и различить что-либо в непрозрачной воде было уже невозможно.

Видя такое дело, Грицай и Булочкин сразу перекинулись на другой водоем. Богуш, Кляпнева и Новицкая пошли за ними, но Новицкая зашла еще дальше: за зарослями ивняка она обнаружила мелкую заводь, которая кишела мальками, беспечно плавающими и совершенно не подозревающими об уготовленной им природой судьбе. Она оставила банку с водой на берегу и зашла в воду.

Отлавливая сачком несколько рыбок, Таня быстро возвращалась на песок, чтобы переложить их в банку с водой. Солнце припекало, назойливый хор лягушек оглашал воздух матримониальным кваканьем, мошки нахально лезли в нос и глаза, но увлеченной охотой за мальками Новицкой ничего не мешало методично совершать таинство спасения кистеперых. Как вдруг сквозь монотонный фон лягушачьего хора она отчетливо услышала стоны. Девочка остановилась и прислушалась. Стоны раздавались из-за кустов совсем рядом. Осторожно, словно цапля, ступая по воде и вытянув шею, Таня устремилась в сторону непонятных звуков. Когда ветки густых кустов слегка раздвинулись, ей приоткрылась ужасная картина. Новицкая вытаращила глаза, закрыла рот руками и онемела в полном изумлении – мужчина убивал женщину.

В ужасе она бросилась бежать. В голове была только одна мысль – надо спасать несчастную. Она быстро перескочила через небольшую лужу, пронеслась между деревьями, через колючие заросли низкорослых акаций, и увидела сгорбленные над водой силуэты своих одноклассников.

– Там такое!.. – только и смогла произнести Новицкая и замахала руками будто глухонемая.

– Да что там? Говори! – Кляпнева, Богуш, Грицай и Булочкин окружили Новицкую и с нетерпением ждали, когда она придет в себя. – Ну, говори же! – не выдержала Ира Богуш. – Что ты как придурочная…

Новицкая молча посмотрела по сторонам, пригнула голову и в полголоса произнесла:

– Там в кустах дядька, такой здоровенный, тетеньку повалил на землю и сверху ее толкает, прямо в песок вдавить хочет и душит. А она глаза закрыла и уже стонет. Сознание теряет. Надо что-то делать, я вам говорю.

– Где это? – спросил Грицай.

– Ну там, в кустах, – Новицкая нетерпеливо махнула рукой в сторону густых зарослей ивняка возле пляжа.

– Так… – Булочкин почесал за ухом. – Надо Олегу Петровичу сказать.

– Пока мы его искать будем, он ее того, – добавила Новицкая.

– Что «того»?

– Убьет!

– Ты чего, совсем?

– Да я вам говорю. Спасать ее надо!

– А вдруг он и нас «того»? – возразила Кляпнева.

– Ты что, не октябренок, что ли? Мы должны людям помогать. Это долг октябрят!

Грицай оглянулся по сторонам и подобрал с земли большую палку, Кляпнева вооружилась сачком, и все пятеро отправились к тому месту, откуда раздавались стоны.

– Главное – внезапность нападения, – говорил Булочкин. – Грицай, бьешь его со всей силы по голове. А вы, девчонки, начинайте орать, чтобы он перепугался.

Школьники, словно партизаны, небольшими перебежками, озираясь по сторонам, двинулись в сторону злополучных кустов. Решили обойти кусты левее, где между ветвей был небольшой проход.

– Вон он убийца, – зашептала Новицкая, – видите? А рядом труп женщины, она на животе лежит. Черт, не успели! Надо хотя бы его задержать!

Новицкая первая вынырнула из кустов и с ловкостью опытного энтомолога накинула сачок на голову сидящего на песке человека. Грицай добавил удар палкой по голове. Мужчина мешком повалился на лежащую рядом с ним женщину.

Молодая женщина вскочила на ноги и дико заорала:

– Помогите, убивают! Хулиганы! Помогите!

Новицкая, Грицай, Булочкин, Кляпнева и Богуш остолбенели: труп очнулся!

Первая пришла в себя Ира Богуш:

– Тетенька, да не орите вы так. Мы вас спасать пришли. Мы думали, что он вас убил!

– Это вы моего мужа убили, хулиганье малолетнее! Васенька, очнись, Вась, – она сняла с головы мужа сачок и стала похлопывать его по щекам.

На крики прибежали другие школьники, и тут же нашелся Олег Петрович. Разборка была неминуема.

Кинорежиссёр

Никто не знал, почему Вера Беликова в этот день пошла другой дорогой, но случилось то, что случилось: после школы она свернула с обычного маршрута и, шурша осенними листьями под ногами, не спеша направилась домой по соседней улице.

Октябрьская погода ласкала и радовала последним теплом увядающего солнца. Вера шла по тихой безлюдной улице. На землю с треском падали каштаны. Девочка остановилась под большим деревом и, присев на корточки, стала собирать свежие, только что вылупившиеся из колючей кожуры влажные коричневые плоды. Набрав горсть каштанов, она поднялась и остановилась как вкопанная. Прямо перед ней стоял лысоватый человек в плаще-болонья и широко открытыми глазами, не отрываясь, смотрел на нее. Он протянул руку вперед и взволнованно произнес:

– Девочка, постой, постой минутку, не уходи.

Вера вопросительно посмотрела на него.

Мужчина прищурил правый глаз, наклонил голову на бок, развернул Веру боком, повернул обратно и взволнованно произнес:

– Вот она! Нашел! Нашел! Ты именно та девочка, которую я ищу.

Вера ничего не поняла, но стояла как завороженная.

– Сейчас, сейчас, я все объясню. Дело в том, что я кинорежиссёр, – продолжал он, помогая себе руками. – Я снимаю новый фильм, и мне нужна девочка на главную роль. Я уже был в нескольких школах, но никого не нашел. А ты как раз то, что мне нужно. Это такая удача!

Теперь Вера широко открыла глаза. Каштаны из рук посыпались на землю. Кинорежиссер!

– Ты хочешь сниматься в кино?

– Хочу, – еле слышно ответила Вера.

От волнения во рту все пересохло. Она сказала это так тихо, что кинорежиссёр переспросил:

– Так хочешь или нет?

– Хочу, – уже четко повторила Вера.

– А ты вообще понимаешь, что такое съемки? – режиссёр перешел на строгий тон. – Какая это ответственность! Надо будет ездить в другой город, выучивать наизусть текст, надо уметь плавать, надо…

– Я умею, – вставила Вера.

– Отлично. Надо скакать на лошади, надо, наконец, суметь перевоплотиться в образ…

Скакать на лошади!.. Перевоплотиться в образ!.. От всех этих слов голова пошла кругом. Это она, Вера, будет скакать на лошади!

Нет, в это невозможно поверить! Настоящий кинорежиссер приглашает ее сниматься в кино! Неужели это происходит с ней?!

А режиссер тем временем продолжал:

– Но прежде всего, я должен тебя проверить. Действительно ли ты та девочка, которую я ищу. Ты где живешь?

– Я живу вон в том доме, – сказала Вера и показала рукой на серый пятиэтажный дом.

– Так, так, отлично. Я тебя немного провожу, и мы поговорим о тебе, – он улыбнулся доброй очаровательной улыбкой и, не давая Вере опомниться, вкрадчиво продолжал: – Вся твоя жизнь перевернется. Эти съемки повлияют на твою судьбу, и кто знает, может быть, в один прекрасный день ты станешь актрисой, известной актрисой, знаменитой актрисой, великой актрисой.

«Великой» уже можно было и не добавлять.

– Это я. Я – именно та девочка, которую вы ищете, – заверила его Вера. – И проверять ничего не надо. Это я.

Режиссер остановился и внимательно посмотрел Вере в глаза.

– Да, да, ты мне подходишь. Я уже вижу. Но все-таки… Так положено… Я должен тебя испытать… А знаешь, мы эту проверку сделаем прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, – он оглянулся по сторонам. – Вот, давай-ка зайдем в это парадное.

Ведомая магической силой кинематографического искусства, Вера покорно зашла в парадное.

– Это простая формальность, – продолжал режиссер, – но это обязательно надо сделать. И тогда ты сможешь уже сегодня сказать своим родителям, что я пригласил тебя на съемки.

Вера поднималась по лестнице вслед за ним и думала, как она прибежит домой и крикнет с порога: «Мама, а я буду сниматься в кино!». И как обрадуется мама этой удивительной новости…

Режиссёр привел девочку на последний этаж, где находилась только металлическая лестница, ведущая на чердак, и остановился.

– Ну вот, здесь нам никто не помешает. Ну что, давай знакомиться? – он широко улыбнулся, обнажая неровные зубы. – Меня зовут Виктор Сергеевич. А тебя?

– Я Вера, Вера Беликова.

– Сколько тебе лет, Верочка?

– Девять.

– Хорошо, очень хорошо, – Виктор Сергеевич потер руки. – Итак… я должен тебя проверить.

Он стал на две ступеньки ниже, и Вера смогла хорошо рассмотреть его. Голубые глаза отливали холодным блеском. Гладко выбритое бескровное лицо казалось голым, а кончик мясистого носа двигался в такт словам.

– Итак, это очень серьезно. Поэтому ты должна внимательно меня слушать и выполнять все, что я скажу. Ты поняла?

– Да, – с готовностью произнесла Вера.

– Это очень непростая проверка, и не все девочки ее проходят. Все зависит только от тебя, – Виктор Сергеевич погладил Веру по голове и долгим тягучим взглядом посмотрел в глаза. – Иди сюда, ближе ко мне, – он придвинул девочку к себе и быстрым ловким движением запустил руку ей под платье.

Вера замерла. Грубая чужая рука прошла по лесенке ребер, поднялась выше и, не найдя ничего, кроме плоской детской грудки, быстро удалилась.

Бесцеремонное вторжение было противно, но ради съемок!.. Он же предупредил, что это проверка…

– Хорошо, очень хорошо, – приговаривал режиссёр. – А теперь главное испытание. Я должен проверить, нет ли у тебя интереса к этому делу.

– Какому делу? – не поняла Вера.

– Иди сюда. Сними курточку, – как можно мягче сказал режиссер. Он помог девочке снять курточку и постелил ее на пол. – Садись.

– Зачем? – насторожилась Вера.

– Сейчас ты все узнаешь, милая моя девочка. Садись, садись, – он словно пел колыбельную.

Вера села на курточку. Волшебная сила киноискусства побеждала. «Видимо, так надо, – думала Вера. – Просто об этом никто никогда не рассказывает».

Виктор Сергеевич пристроился рядом на коленях. Он спустил вниз детские колготки и трусики.

– Ты должна уметь все, – продолжал убаюкивать он. – Люди идут на жертвы, чтобы сниматься в кино. А тебе так повезло, что ты встретила меня…

После этих слов он взял Верину руку, положил себе на ширинку и приказал:

– Расстёгивай мне брюки.

– Зачем? – спросила девочка, все еще ни о чем не догадываясь. – Я не умею и не хочу, – чуть не плача сказала Вера и отдернула руку.

Тогда он сам приступил к действию. Мелькнул страшный волосатый живот, а под ним разверзлась черная пропасть. Детское лицо обдало жаром разгоряченного мужского тела. Вера резко отвернула голову в сторону и зажмурила глаза.

– Я же вам сказала, у меня нет интереса!

– Считай до десяти, – приказал Виктор Сергеевич. Он, словно огромный паук, раскинулся над ней, готовясь вонзить в жертву свое жало.

– Раз, два, три, четыре… – быстро стала считать девочка, надеясь, что так эта омерзительная пытка поскорее закончится. Смутное сомнение в правильности того, что происходит, уже появилось.

– Нет, считай медленно…

Внезапно где-то внизу на лестнице громко хлопнула дверь. Послышались чьи-то шаги. Паук замер и прислушался.

Этого мгновения было достаточно, чтобы Вера оттолкнула его и вскочила на ноги. В следующую секунду она подтянула колготки, схватила куртку и побежала вниз.

Выскочила из подъезда. На улице стало многолюдно – после работы все спешили домой. Вера оглянулась: «режиссер» тоже вышел на улицу. Хоть бы следом не пошел. Оглянулась снова, но Виктор Сергеевич будто растворился.

Дома Вера Беликова ничего не рассказала. Разве такое можно рассказать?

На этом все кино и закончилось. И желание сниматься безвозвратно пропало.

Сбор макулатуры

Долгожданный и волнующий, как обещанный родителями велосипед, прием в пионеры случился на полгода раньше положенного срока по причине важной даты – пятидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции. На торжественной линейке в полупрозрачном здании из стекла и бетона нового Дворца пионеров всем достойным повязали красные галстуки. Пионерская клятва, вызубренная наизусть, как священная мантра, казалось, навсегда облагородила лица и души юных пионеров. И понеслись пионерские будни: сборы отряда, заседания совета дружины, пионерские линейки, поисковые экспедиции.

С приходом весны первым ответственным мероприятием стал сбор макулатуры. Каждый пионер должен был сдать двадцать килограмм. Это была норма, но норму надо перевыполнить. Устроили соревнование между классами, и завязалась ожесточенная межклассовая борьба. Выиграть у 4-Б стало делом принципа 4-А.

Дома, разумеется, опустошили все газетно-журнальные залежи. Кляпнева перетрясла жильцов своей коммуналки. Заглянула в кладовки и на антресоли, прошлась по комнатам. Насобиралось восемнадцать килограмм. Богуш притащила шестнадцать. Новицкая собрала девятнадцать. Рекорд поставил Вася Бойко – двадцать пять килограмм! Но чтобы обогнать вырвавшийся вперед 4-Б, этого было не достаточно.

Тогда распределились на небольшие группы и после уроков пехотным десантом, высадившись на близлежащие со школой улицы, разбрелись по парадным и квартирам.

Богуш пошла с Кляпневой и Булочкиным. Новицкая присоединилась к Гендельману и Беликовой. Поднимались на последний этаж и сверху вниз шли по квартирам. На этаже звонили сразу во все двери и у тех, кто открывал, одновременно спрашивали макулатуру.

– Детки, вы же вчера приходили! Я вам все газеты отдала, – открывая дверь, сказала пожилая женщина на пятом этаже.

– Это не мы были, – ответил Леня Булочкин.

– Ну как же, не вы. В школьной форме с галстуками пионерскими… Вы что же, каждый день приходить будете?

– Если понадобится – будем, – вставила Кляпнева. – В стране нехватка макулатуры.

На четвертом этаже никто не открыл. На третьем сказали больше не приходить – все отдали.

– Это 4-Б нас опередил. Это они. Я знаю, – мрачно заключила Богуш.

И так ходили уже два часа, но бумаги было мало. В группе у Новицкой тоже негусто: три маленькие пачки с газетами и несколько журналов у Гендельмана в авоське. Решили вернуться в школу и сдать то, что собрали.

С разных сторон в школьный двор, как муравьи в муравейник, сходились пионеры, неся неровные связки со старыми газетами. Председатель совета отряда Федя Сидорко стоял на приеме.

– Ну что тут у вас? – спросил Федя, оценивающе глядя на скудные трофеи. – Давайте, слаживайте на весы.

– Не слаживайте, а складывайте, – поправила Ира Богуш.

– Какая разница? Вы же меня поняли.

Гендельман сложил макулатуру на платформу больших весов. Сидорко переместил гирю и скривился, как будто откусил поллимона:

– Ну, мало же. Вы что, сами не видите? Толку от вас, как с козла молока, – тоном пионерского вожака сказал Федя. – Вон посмотрите, сколько Б класс притащил. Конечно, они выиграют. А с такими, как вы, разве победишь?

Школьники отошли в сторону, освобождая весы.

– Придется снова идти, – сказал Леня Булочкин.

Все молча вышли на улицу и остановились. Первой нарушила молчание Новицкая:

– А давайте пойдем подальше от школы. Не все ли равно, где собирать?

– Точно, – поддержали остальные.

Выбрали большой жилой дом на Бассейной с магазином канцтоваров на первом этаже. Первая группа зашла в парадное справа от магазина, вторая – слева, но прежде договорились встретиться во дворе, чтобы рассортировать и перевязать то, что соберут.

Кляпнева, Богуш и Булочкин прочесали весь подъезд и вынесли скромную стопку газет. Никаких тебе месторождений старых журналов и общих тетрадей. Ну, ничего! Вконец расстроенные, юные пионеры вышли из парадного через черный ход во двор и сели на скамейку лицом к дому ждать одноклассников.

Между двумя парадными находилась еще одна дверь – подсобка магазина канцтоваров. Сюда сгружали товар. Сейчас эта дверь была открыта, но за ней имелась решетка, на которой висел амбарный замок.

Любопытный Булочкин встал со скамейки и направился к двери. Заглянул за решетку: от пола до потолка высились деревянные стойки с пачками новых дневников и тетрадей, рулонами ватмана, цветным картоном, папками для документов, разноцветной жатой и конторской бумагой.

Булочкин оглянулся по сторонам и попробовал замок. Дужка замка не была защелкнута, и он легко открылся. Леня осторожно зашел вовнутрь и скрылся.

Через несколько секунд он появился в дверном проеме и помахал рукой девчонкам.

– Эй, вы, айда сюда, – натужно прошептал Булочкин. – Я тут макулатуры полно нашел.

Пионерки подбежали к кладовке.

– Станьте друг за другом, а я вам буду пачки передавать, – распорядился Булочкин.

Работа закипела. Из соседнего подъезда вышли Гендельман, Новицкая и Беликова и, видя такое дело, тоже подключились. Вынесли несколько стопок с новенькими тетрадями, писчей бумагой, картонные папки. У Булочкина в кармане оказался шпагат. Все перевязали. Часть добычи решили спрятать во дворе в кустах и потом за ней вернуться. А что могли, сразу понесли в школу.

– Ну, так совсем другое дело! Тридцать два с половиной! – похвалил Федя Сидорко. – Значит, может, когда захочете.

– Не захочете, а захотите, – поправила Ира Богуш.

– Какая разница? Кто ищет, тот всегда найдет.

Новенькие тетрадки и дневники побросали в общую макулатурную кучу.

– Это еще не все. Сейчас вторая партия будет, – сказала Новицкая и скомандовала: – Идем.

Когда пионеры возвратились во двор, там их уже поджидали дворник с милиционером…

Родителей вызвали в школу. Всех собрали в учительской. И такое началось, что лучше не вспоминать…

2017

1

Газета с объявлениями о продаже недвижимости.

2

Перечисляются начальные и средние учебные заведения.

3

Аптонская школа.

4

Русский, убирайся вон!

5

Счастливый, счастливая.

6

Вокзал.

7

Автоответчик.

8

Торнхилл пойнт, Лондон.

9

Я вдова.

10

Без комментариев.

11

Не принимай это близко к сердцу.

12

«Санди таймс» – воскресная широкоформатная газета, выходящая в Великобритании.

13

О, святая простота! (лат.)

14

Перерыв на чай.

15

Пепе по-английски означает перец.

16

Инвалидная коляска.

17

«Морнинг стар» – ежедневный британский таблоид левой направленности. Издавался с 1930 года.

18

«Дэйли миррор» – британский таблоид, основанный в 1903 году.

19

Без остановки.

20

Простите, Рой, не могли бы вы говорить по-английски?

21

Пирожные, выпечка.

22

Здесь: для здоровья.

23

По-прежнему.

24

Привычка – вторая натура.

25

Русский художник.

26

Пожар! Пожар!

27

Ленд-лорд – владелец помещения, сдаваемого в наем.

28

Миссис Ти – Маргарет Тэтчер.

29

Soviet Art – советское искусство.

30

All my eggs were scrambled – все мои яйцеклетки превращались в яичницу.

Content

Е. Никова
Английский дневник

Английский дневник

Изящное искусство бизнеса, или Один день из жизни арт‐дилера

Гармония аферизма

Дом с привидением

Свежесрезанные цветы

Страницы семейного альбома

Еще один блюз

Подростковые страсти

Летний коктейль

Уравнение с двумя неизвестными

Анонимка

Девичья грудь

Недетские рассказы

1