Ольга Суркова

Тарковский. Так далеко, так близко. Записки и интервью

Памяти моих незабываемых родителей, Олимпиады Трофимовны Калмыковой и Евгения Даниловича Суркова, с неиссякаемой любовью и благодарностью

Я свеча, я сгорел на пиру.

Соберите мой воск поутру,

И подскажет вам эта страница,

Как вам плакать и чем вам гордиться,

Как веселья последнюю треть

Раздарить и легко умереть,

И под сенью случайного крова

Загореться посмертно, как слово.

Арсений Тарковский

© Суркова О.Е., 2021

© Орлова И.В., оформление, 2021

© Прогресс-Традиция, 2021

От автора

Памяти моих незабываемых родителей,

Олимпиады Трофимовны Калмыковой

и Евгения Даниловича Суркова,

с неиссякаемой любовью

и благодарностью

Эта книга особого рода. Она явилась результатом моего близкого, почти двадцатилетнего общения с Тарковским, как журналиста и соавтора, дружески вовлеченного в жизнь семьи. Идут годы. И чем более отдаляется от нас живой Тарковский, покинувший этот мир уже 35 лет назад, тем монументальнее видится его образ новым зрителям и поклонникам его творчества.

С уходом Тарковского, прожившего непростую жизнь не только у себя на родине, но и в изгнании, стирается память о реальных деталях его существования день за днем, динамике его развития, как художника и философа. За монументальностью памятника, воздвигаемого Тарковскому пережившими его современниками, за восприятием этого художника новыми поколениями, которые знакомятся не только с его собственными работами, но и посвященными ему роскошными выставками, путешествующими из одной страны в другую, образ художника, с одной стороны, обогащается разными интерпретациями, а с другой стороны, за пышностью презентаций отчасти теряется тот реальный человек, которого я знала в перипетиях его реальной жизни.

Поразительно, что мечта Тарковского буквально сбылась, его фильмы и ретроспективы бесперебойно демонстрируются в клубах и залах некоммерческих кинотеатров мира, неизменно собирая своего зрителя. Ведь он так не любил «рыночное кино», будучи уверенным, что его картины, задуманные надолго, должны демонстрироваться более или менее постоянно в маленьких кинотеатрах, чтобы зрители могли их снова смотреть и пересматривать в таинстве темного кинозала. Чтобы их углубленное восприятие экранного произведения было сродни чтению книги, которую всегда можно перечитать, сняв со своей книжной полки или заглянув в библиотеку.

Впрочем, как правило, время вносило свои коррективы в замысленное и вымечтанное Тарковским. Ведь работая над «Андреем Рублевым», он уверял, что никогда не станет снимать цветное кино, полагая таким вульгарным внедрение на экран цвета. Однако законы рынка вынудили его уже следующую картину «Солярис» снимать в цвете, потому что, как объяснило начальство, черно-белое кино уже никто смотреть не будет. Но тогда мы еще не могли даже близко вообразить себе, сколь быстро изменится вся система коммуникаций в этом мире и как приблизится к каждому человеку возможность смотреть все, что он хочет, расположившись дома перед своим компьютером, даже убрав цвет, если он его раздражает. Вот ужаснулся бы Тарковский таким просмотрам своих картин, да еще заново оцифрованным. Мне самой приходилось испытать холодящий ужас, когда я видела потери в новом изображении оцифрованных копий всех тех тончайших световых переходов цвета, которых с таким тщанием добивался Тарковский. Ведь отрабатывая всякий кадр до мельчайших деталей, он стремился к нюансированной точности передачи своего подвижно-чувственного восприятия окружающего мира, которое формировало для него и открывало для нас путь к его замыслу. А далее предполагалось, что это доведенное до идеала изображение будет возможно затем воспроизвести без потерь хорошей проекцией почти эталонной пленки на большие киноэкраны.

О творчестве Тарковского столько написано теперь многими прекрасными критиками и теоретиками кино на всех языках. Но время диктует также все новые возможности коммерциализации уже международно известного имени Тарковского при создании новых крупных и эффектных выставочных проектов. Яркая образность фильмов Тарковского и все возрастающая популярность его имени дают возможность талантливым дизайнерам создавать свое собственное и привлекающее массовое внимание выставочное пространство, в котором используются наиболее выразительные элементы его фильмов. Талантливо и на свой лад перевоссоздавая свое новое пространство в аксессуарах фильмов Тарковского, в него своевольно внедряются работы тех современных Тарковскому художников, которых он не знал и которые на самом деле могли быть ему совершенно чужды в силу его собственных эстетических предпочтений, много раз им высказанных.

Это может нравиться или не нравиться почитателям режиссера, но это означает, что его произведения продолжают жить в новом времени и по новым законам, давая повод не только для создания книг, со скрупулезной подробностью исследующих его творчество, как, например, подвижнический труд Дмитрия Салынского «Киногерменевтика Тарковского», насчитывающий около шестисот страниц, но и лирико-поэтического произведения Андрея Плахова «Свободный полет», воодушевленного к появлению новым, очень современным, как теперь говорят, «выставочным продуктом». Образы Тарковского, сопоставленные на этой выставке с другими художественными произведениями его современников, вызывают у А. Плахова трогательные ностальгически окрашенные, собственные юношеские ассоциации, которые воскрешают в памяти то далекое художественное пространство, в котором одно давнее впечатление сменялось другим, а некоторые подробности реального взаимодействия Тарковского с окружающим его внешним миром становятся не столь важными. Так с дистанции времени, например, стирается в памяти тот неприятный факт, как неблагодарно мало любил сам Тарковский не только свой институт, но даже своего великого мастера Михаила Ромма, а публикация на эту тему интервью с ним во вгиковской газете «Путь к экрану» ознаменовалась тогда грандиозным скандалом.

Все это только еще раз говорит о том, что всякая классика имеет своих интерпретаторов, а кино Тарковского живо во времени, образуя все новые пространства для контактирующих в нем разных и своеобразных точек зрения на его место в современном искусстве. В этом контексте еще одним важным и своеобразным событием становится документальный фильм «Кино, как молитва», сделанный сыном Тарковского Андреем и его кузеном, замечательным оператором Алексеем Найдёновым, сумевшим своей камерой вписаться в изобразительное пространство Мастера, решившись его расширить и наполнить дополнительной трогающей душу элегической интонацией.

На фоне богатой мозаики современного тарковсковедения и таркорвскознания данная книга, наверное, представляет собою тоже особую ценность, как результат моего долгого и непосредственного общения с Мастером, с которым я имела возможность много разговаривать и наблюдать его жизнь с близкой дистанции, на съемочной площадке и в домашней обстановке. Как говорится, в радостях и горестях. Именно таким, по-домашнему мне близким, возникает Тарковский в прекрасном альбоме Александра Антипенко, собранным им из его фотографий, сделанных в непринужденной дружеской атмосфере, а потому использованных мною с доброго разрешения их автора в этом издании. Они соответствуют образу того Андрея Тарковского, которого мы оба имели счастье знать и любить.

Как говорила мне однажды Майя Иосифовна Туровская, «когда известный человек умирает, то его пространство постепенно занимают, вытесняя близких, совершенно новые люди». Это естественно. Но данной книгой мне хотелось бы сохранить образ того живого Тарковского, с которым я близко общалась около двадцати лет, следуя за ним и имея возможность наблюдать его творческую жизнь в контексте его, порою мучительных, сомнений и препятствий разного рода. Я попыталась изложить в этой книге наиболее полно все то, что мною было замечено, пережито и освоено рядом с ним, когда я считала всякое его слово сияющим бриллиантом, а всякое движение надмирно важным. Мое юношески восторженное отношение к режиссеру подтвердилось его посмертной уникальной судьбой. Мои более поздние болезненные сомнения в целостности его человеческой личности позволили, как мне кажется, глубже понять его трудные, внутренние, снедавшие его противоречия. И это тоже возможный путь сосуществования с его великим искусством.

Сошлюсь на оценку моей деятельности рядом с Тарковским, данную Неей Марковной Зоркой: «Из гимназически-восторженной почитательницы Ольга постепенно становилась для режиссера профессионально-необходимым человеком для трансляции его художественных идей. Она стала полноправным помощником в авторстве выдающегося теоретического труда Андрея Тарковского «Запечатленное время», а в своем мемуарном сочинении «Тарковский и я. Дневник пионерки» сделала успешную попытку разобраться в реальных противоречиях сложной личности художника, питавших его произведения… Со студенческих пор и до последних лет жизни Мастера Ольга Суркова всегда была пристальным наблюдателем, хронистом, летописцем и аналитиком творчества Тарковского как в краткие минуты его славы, так и в долгие дни отверженности, в трудностях и борьбе… Книгу Сурковой делают привлекательной подлинность, достоверность и неукоснительная документальность».

И впрямь, в этой книге собраны наиболее полно не только все мои интервью с Тарковским, но также мои записи со съемочных площадок, а также несколько оригинальных работ, связанных с его творчеством. Наиболее интересной из них мне самой кажется статья «Пленка, как проявленный снимок души». Уникальны в своем роде соображения Тарковского о «Гамлете», которого он ставил тогда в Ленкоме и которые мне удалось записать в живой и непосредственной обстановке застолий в доме моих родителей. Мне также кажется безусловной исторической ценностью записанный мной в Италии непарадный разговор Тарковского с другим замечательным режиссером Глебом Панфиловым, много говорящий о том времени и особенностях обоих художников. А моя рецензия на оперу «Борис Годунов», поставленную Тарковским в Ковент-Гардене, дает возможность читателю довольно полно представить себе своеобразную трактовку этой оперы Тарковским в сотворчестве с выдающимся дирижером Клаудио Аббадо.

Сейчас демонстрируются интервью с Тарковским, записанные главным образом уже на Западе, много раз переиздается «Запечатленное время», в котором формулируются основные законы кинематографического искусства, как их понимал Тарковский. Все это естественно приобретает менее подвижные, а то и монументальные формы. Тогда как именно этот сборник дает уникальную возможность общения с живым, много сомневающимся и много спорящим с собой художником. Многое передумывающим заново в процессе работы над своими картинами. Не отработанные от многократного повторения формулировки, не последняя констатация истины, якобы, постигнутой художником во всей ее полноте, но бесконечный, тернистый путь постижения этой истины, не дававшей Тарковскому покоя.

Читая эту книгу, можно в какой-то степени заглянуть в мастерскую художника, проследить, например, сколько раз менялся первоначально возникший замысел фильма «Исповедь», в основу которого Тарковский собирался положить интервью со своей матерью, снятое скрытой камерой. Как в производство запускался уже фильм с новым заглавием «Белый, белый день», в котором не было никаких интервью. А затем миру этот фильм был явлен уже под названием «Зеркало», в котором судьба матери художника зеркально отразилась в судьбе оставленной им жены, сыгранных одной и той же актрисой М. Тереховой. Идея такого сопоставления озарила Тарковского уже во время съемок фильма в Тучково и прямо-таки на моих глазах. В записках со съемочной площадки также получили отражение многочисленные варианты монтажа картины прежде, чем она обрела свою окончательную форму.

Можно также проследить, как радикально менялся замысел «Сталкера», отснятого практически дважды разными операторами, и интерпретация Тарковским главного героя. Как разрослась и какую значимость приобрела в конечном варианте картины роль маленькой дочери Сталкера.

Я надеюсь, что знакомство с моей записью пресс-конференции Тарковского в Милане, когда он, поддержанный Ростроповичем, Любимовым и Максимовым, решился, наконец, публично объяснить журналистам причины своего намерения остаться работать на Западе, дадут возможность почувствовать читателю весь драматизм того незабываемого мгновения, запечатленного мной в серии фотографий.

Мне кажется также важным представленный в этом сборнике сравнительный анализ взаимоотношений Тарковского с Бергманом, которых связывал особый полемически-заостренный контакт, философский и этический, становившийся для Тарковского все более принципиальным, о чем свидетельствуют мои интервью с ним. Особенно напряженным, когда местом съемки «Жетрвоприношения» стала родина шведского режиссера, а актеры Бергмана оказались дважды задействованными в двух последних работах Тарковского.

Словом, в этой книге можно наблюдать шаг за шагом за той творческой жизнью Тарковского, которую мне удалось наблюдать и осмысливать, находясь рядом с ним и соучаствуя в ее главных событиях. Наше общение завершилось осенью 1984 года, но я оказалась еще первым слушателем текста сценария «Жертвоприношение», который он читал мне вслух, находясь в итальянской деревне Сан-Григорио и собираясь на съемки в Швецию. И чем более удаляется уже великий Тарковский от конкретики своей земной жизни, занимая свое прочное место в пантеоне наиболее крупных художников XX века, тем кажется мне еще более ценной возможность дать почувствовать читателям свою сопричастность к тем реальным поискам художника, которые были предметом его постоянных и напряженных размышлений о смыслах бытия, которые он постигал особыми возможностями своего киноязыка.

Еще о личном

Под этой обложкой собраны интервью, записки и заметки из богатой жизни, проведенной рядом с Тарковским, и бедной головы, вынужденной заново все обдумывать. Потому что богатство жизни всегда несоизмеримо с бедностью головы, никогда не способной вобрать полностью все россыпи ее многообразия, все оттенки, нюансы, штрихи, неподвластные никакой последней и окончательной формулировке.

Эти «штрихи» и «нюансы» снова и снова крутятся в своеобразной целостности моего собственного воспоминания, уже выраженного прежде всего в моей книжке «Тарковский и я», которой возвращено в новом издании первоначальное заглавие «Тарковский против Тарковского». А теперь снова, когда я пытаюсь собрать воедино все материалы, не вошедшие в «Запечатленное время» или трансформировавшиеся в этом издании, меня не покидает ощущение, что, обращаясь к былому, я еще раз копаюсь в своем драгоценном ларце, натыкаясь на вещицы разной ценности, чтобы все-таки поделиться с другими своими сокровищами…

Снова и заново переживать все еще раз приятно, томительно и непросто, потому что со всеми воспоминаниями опять-таки приходится вновь расставаться… Надеясь, что не разочаруются те, кто захочет приобщиться к ним, читая эту книгу…

Я не знала точно, каким образом распорядиться некоторыми материалами, принадлежащими тому же самому времени, но написанными в разные периоды. И решила перетасовать их, в целом придерживаясь хронологической последовательности творческой жизни Тарковского.

Интервью и заметки, точно флажки, обозначают разные периоды моего страстного интереса к художнику и стремление сохранить для других все, что я узнавала от него, чему оказывалась свидетелем… Ни для кого не секрет, как мало удавалось писать о Тарковском при его жизни. Так что все материалы, опубликованные при его жизни, обозначают тот радиус общения с читателями, который был дозволен текстам о Тарковском. Эти тексты я сохранила в том виде, в каком они имели шанс появиться тогда в печати. Надеюсь, это в какой-то мере передаст ощущение наших взаимоотношений с тем самым временем, которое все плотнее затягивается паутиной. Небольшие комментарии к текстам помогут читателю разобраться, что, откуда и когда…

Когда отмечалось семидесятилетие Тарковского, меня попросили написать свое воспоминание о нем для газеты «Сегодня», которая уже давно более не существует, увы!

И еще один четверг, четвертого апреля

Тарковскому сегодня исполнилось бы 70 лет, и желая настойчиво в этот день раскрутить эти годы обратно, я легко представляю себе его обычный день рождения, на которых мне приходилось бывать столько раз. И видится мне этот день таким, каким он навсегда сохранился в моей памяти, с теми же людьми, за тем же праздничным столом. Пускай этот стол перемещался с Орлово-Давыдовского на Мосфильмовскую – ничего не менялось по существу… Только на Мосфильмовской было просторнее… А милее мне почему-то Орлово-Давыдовский…

Но и здесь и там – как видится мне до сих пор – гости уже собрались… Анна Семеновна – свекровь Андрея, – оторвавшись от швейной машинки, копошится на кухне, пытаясь справиться с обилием блюд, замышленных ее дочерью… Лариса, еще в халате и с полунаведенной на лице «красотой», мечется между кухней и зеркалом, пытаясь до конца привести себя в порядок…

Андрей элегантно развлекает гостей. Время течет, голод заявляет о себе все более неумолимо. Андрей, чуть смущенно улыбаясь, непременно прокричит: «Лара! Ну сколько можно? Все хотят есть». И непременно донесется в ответ звенящий голосок Ларисы: «Андрей, ну сейчас… подождите… все уже готово…»

Всем, кто бывал в их доме на торжественных вечерах, известно, что приглашенные усядутся за стол часа на два, а то и на три позднее назначенного времени. Но за какой стол!

Андрей займет свое царственное место. Лариса войдет, как Элизабет Тейлор, подрастающая Ляля, дочь Ларисы, постепенно займет свое место рядом с Андреем… Тяпа, их сын, мелькает еще ребятенком… Андрей непременно будет произносить длинные тосты… Скажет о том, как он не выжил бы без Ларисы и какая святая женщина Анна Семеновна… Она будет, как всегда, смущена, а Андрей встанет из-за стола, чтобы подойти к ней и поцеловать руку, может быть, даже припав на колено…

Гостей бывало много, но, как правило, «своих», близких к семье или приближенных в этот момент в связи с общим делом… Сидели за столом далеко-далеко за полночь… И тем не менее оставались горы еды, которую и мне иногда приходилось потом еще долго доедать…

В моей старой записной книжке до сих пор сохранился текст телеграммы, которую мы с отцом отправляли тогда еще по старинке, то есть по телефону, а не по электронной почте или факсу. Это было время, когда Тарковский закончил свой «Солярис» после многолетнего «послерублевского» простоя, и мы писали: «Милый Андрей Арсеньевич. Поздравляем днем рождения. Ликуем по поводу включения открытой Вами планеты Солярис в карту небосклона. Рукоплещем в Вашем лице блистательному искусству землян, способному потрясти обитателей, казалось, безнадежно неконтактных соседних миров. Будьте здоровы, счастливы. Обнимаем. Ваши Сурковы».

Что можно к этому добавить сегодня, кроме нового признания в любви, замешенной на живой горечи, что он ушел так рано, не оставив нам еще своего кинематографического «Гамлета», «Святого Антония» или экранного диалога с Достоевским?

Тарковский любил домашнее торжественное застолье, без которого и не помыслить его дня рождения.

А еще Тарковский был мистиком, и мы, наверное, обсудили бы с ним, почему день его 70-летия, 4 апреля, совпадает с четвертым днем недели… Что бы это могло значить?..

С Тарковским в России

«Андрей Рублёв»

Я забросила математическую школу и решила поступать во ВГИК на киноведческое отделение, случайно посмотрев первый фильм Тарковского – «Иваново детство». Так он меня потряс! С Тарковским я не была знакома. И знакомство это состоялось на втором курсе моего обучения в феврале 1966 года, когда с огромным трудом мне удалось пробиться на практику к Андрею Тарковскому, снимавшему тогда «Андрея Рублёва». Обо всем этом в следующих главах, а пока – мой студенческий отчет о проделанной работе и характеристика Тарковского, выданная мне для отчета о моей практике в институте…

Заключение на сценарий Кончаловского, Тарковского «Андрей Рублёв»

Работа студентки II курса киноведческого факультета Сурковой Ольги

Хочется начать с того, что авторы взялись за чрезвычайно сложную и неожиданную тему. Так что необходимо глубоко разобраться, чем же продиктован столь удивительный интерес.

Как известно, история располагает самым незначительным материалом, а точнее, почти вовсе не располагает никаким материалом о жизни величайшего гения русской иконописи. Хотя его работы сохранилось, по-видимому, в небольшой своей части. И единственное, что хорошо изучено – это сама историческая эпоха, ее своеобразие.

Но, оказывается, именно эти выше изложенные обстоятельства толкнули авторов взяться за работу о Рублёве, ибо они не задавались целью создавать обычный биографический фильм о его жизни и творчестве, а, вникая в особенности исторической эпохи, а также анализируя оставшиеся произведения художника, попытаться представить не столько фактическую жизнь знаменитого иконописца, сколько, перевоссоздавая в фильме образ того времени, уловить природу и истоки философического осмысления художественного творчества вообще. Не будучи скованными никаким точным фактическим материалом – поразмыслить о формировании художественного таланта, о призвании художника, о вечных задачах искусства. И затем, уже воспользовавшись переосмысленным материалом, раскрыть свою авторскую позицию, позицию людей XX века.

Потому не имеет смысла говорить о точном соответствии исторического колорита, ибо это фильм не исторический и не будет на это претендовать. Скорее стоит обратить внимание на необыкновенно интересное, эмоционально окрашенное осмысление прошлого в очень субъективном восприятии авторов.

Но центральная проблема сценария – отношение художника к человеку, к человечеству вообще, составляющие суть его позиции в искусстве, его понимания задачи творчества.

Носителями двух противоположных идейных соображений, прямо-таки антагонистических взглядов являются два гениальных художника Андрей Рублёв и Феофан Грек. Они – два полюса, два антипода, два взаимоисключающих восприятия мира.

И там, где Феофан Грек утверждает: «Греховодить, лизоблюдить, богохульствовать – вот это людское дело. Да и по доброй воле они вместе собираются, лишь чтобы какую-нибудь мерзость свершить», Андрей Рублёв возражает: «Не так уж худо все. Врагов на Куликовом разбили? Разбили. Все вместе собрались и разбили. Такие дела только вместе делать надо… Да разве не простит таких Всевышний? Разве не простит им темноты их? Сам знаешь, не получится иногда что-нибудь или устал, измучился и ничего тебе облегчение не приносит, и вдруг с чьим-то взглядом, простым человеческим взглядом в толпе встретишься и словно причастился… и все легче сразу… Разве нет?»

Часть этого разговора происходит на фоне «двух Голгоф», то есть двух диаметрально противоположных трактовок одного и того же Великого события – распятия Христа. Конечно, иллюстрируя такую дискуссию евангельской темой, авторы сообщают ей особую значительность или общечеловеческую значимость.

Это спор о самом главном в жизни. Это спор непримиримый, и никто не переубедит своего противника. Но авторы избегают при этом всякой патетики. Они сознательно разговор о важнейшем низводят в повседневность, только в простой разговор двух людей, гуляющих после работы вдоль берега реки. Но именно в этом особенность поэтики этого сценария… Впрочем, подробнее об этом ниже.

Две концепции творчества рождаются из двух диаметрально противоположных позиций в отношении к человеку, к людям как таковым. Феофан восклицает в этом споре с Рублевым: «Где они, твои праведники?! А? Бессребреники твои?! Покажи мне, сделай милость! Истинно сказано: страшен Бог в великом сонме святых! Страшен! Не будет страха – не будет Веры!» То есть Феофан полагает, что людям необходим страх грядущей кары – лишь мысль об ужасной расплате за все грехи может воспрепятствовать их врожденной мерзости и жестокости. А потому искусство призвано вразумить людей, показывая им ожидающее их за грехи возмездие.

Но Рублёв непреклонен до изумления: «И как ты с такими мыслями писать можешь, не понимаю?» А потому смятение охватывает его, когда возникает необходимость писать фреску «Страшного суда» в Успенском соборе. «Не могу я чертей писать! – вдруг кричит он Даниилу. – Противно мне, понимаешь?! Народ не хочу распугивать!» И только потом его осеняет… Вдруг… Под чтение Священного Писания: «…и не муж создан для жены, а жена для мужа. Потому жена и должна иметь на голове свой знак власти над нею ангелов… Рассудите сами, прилично ли жене молиться Богу с непокрытой головой?» – тогда вспоминается ему «девичье поле», где женщины добровольно давали татарам обрубить свои волосы, чтобы спасти город, спасти мужей. Выкупом были назначены два обоза женских волос. Но ведь это будто бы грех, за который тоже воздастся на Страшном суде? Но нет: «Праздник, Даниил! Праздник! – потрясенный, возвещает Рублев. – А вы говорите, Страшный суд! Какие же они грешницы, даже если платки снимали?» И возникает созданный Рублевым «Страшный суд» с его «Праведными женами».

То есть прощает Рублёв людей, сострадая их бедствиям. Считает, что люди ведут себя героически, а ко греху вынуждаются необходимостью. Думает он, что изначально люди добры, справедливы и смиренны. И художник призван облегчить им жизнь, даруя возможность поверить, что хоть когда-нибудь за все их страдания воздастся им сторицей. Ведь Бог-то справедлив и милостив, все видит, все понимает. А потому искусство должно быть в помощь людям, даруя им веру и надежду. Оно же и Добру их научит.

Но жизнь приносит художнику страшные испытания, которые становятся проверкой твердости его позиции, его убеждений. Создается ситуация, казалось бы, обнажающая всю несостоятельность, утопичность, прекраснодушный идеализм взглядов Рублева. Это одно из кульминационных мест сценария. Сожжение Успенского храма вместе с рублевским иконостасом дружинами Малого князя российского, не погнушавшегося еще прибегнуть к помощи иноверцев татар. Потрясенный трагедией, Рублёв как бы переоценивает ценности, как это написано в сценарии, будто бы продолжая свой разговор с тенью покойного уже Феофана Грека. Но если раньше он спорил с Феофаном, то теперь готов полностью с ним согласиться: «…полжизни в слепоте провел! Полжизни, как этот… я же для них, для людей, делал днями и ночами. По три дня на свет смотреть не мог: глаза болели. Тешил себя, что радость это для них, что в помощь вере? А они, православные-то, взяли иконостас мой и так вот просто и пожгли. Спалили! Не люди ведь это, а?»

Теперь Рублёв согласен с Феофаном, но это не значит, что он станет работать по его канонам. Он лучше совсем не будет работать: «Не нужно это никому. Если не смог своим искусством убедить, что люди они, – значит вовсе нет таланту! А потому больше к кистям, краскам не притронусь». В сценарии сцена эта решается спором с самим собой, тем неразрешаемым внутренним конфликтом, который заставляет Андрея отречься от жизни, наказав себя епитимьей молчания.

Рублёв уходит от людского, сторонясь дел человеческих. Он оскорблен их низкими помыслами и грязными деяниями. И вся его былая любовь к человечеству преобразуется теперь в любовь к невинной блаженной. Ко всему остальному он безразличен, он теперь сторонний наблюдатель, он не хочет, да и не будет, ни во что вмешиваться.

И здесь в сценарии возникает история Бориски, совсем юнца, решившегося с голодухи и отчаяния отливать колокол Великому князю. Волею случая Андрей становится свидетелем и незаметным для Бориски наблюдателем всего происходящего. И эта история мальчика, силою природного интуитивного мастерства сумевшего отлить колокол с чудесным звоном, заставляет Рублева снова пересмотреть свою жизнь. Он прижимает к себе плачущего от страшного волнения, перенапряжения и все-таки счастья мальчика и шепчет ему: «Не надо, не надо… Вот и все… ну и хорошо. Вот и пойдем мы с тобой вместе… Ну чего ты?.. Я – писать, ты колокола лить… А?.. Пойдем? Пойдем с тобой в Троицу, пойдем работать… какой праздник-то для людей… какую радость сотворил и еще плачет…»

Впервые за многие годы заговорил Андрей. И заговорил все-таки о радости для людей, о радости, которую сотворил для людей художник! Он понял, что был прав, что он должен работать и работать, чтобы доставлять людям эту радость, облегчать их почти беспросветно тяжелую жизнь.

Но он пришел к этому выводу навсегда и окончательно, лишь пройдя все круги ада. Он видел огонь, смерть, жестокость, подлость, лицемерие. И лишь за всем этим он смог увидеть жизнь человеческую, хотя и грустную, и часто страшную, но все-таки, несмотря ни на что, быть может, прекрасную. Во всяком случае, люди достойны того, чтобы не терять веры в то, что жизнь однажды будет, станет прекрасной и гармоничной. То есть через познание зла в полной мере он приходит к истинному и абсолютному пониманию добра.

Вот то главное, ради чего, по-моему, написан сценарий. А теперь перейдем к разбору его поэтики.

Сценарий разделен на отдельные новеллы, что, по-видимому, не случайно. Он сознательно написан вне канонической драматургической формы.

Отдельное новеллы – это эпизоды из жизни Рублева, или лучше назвать их моментами, чаще всего, кажется, вроде бы и не столь важные или вовсе не обязательные. Но это те мелочи, о которых человек, возможно, и не вспомнит с годами, но которые, незаметно откладываясь в сознании, формируют его характер и взгляды. Повторяю – это не ярко кульминационные, драматургически заостренные судьбоносные моменты жизни, а почти незамечаемые пометки времени, которые в результате определяют жизнь человеческую.

Более того, в сценарии эти часто как будто не связанные между собой моменты складываются в широкую, пожалуй, эпохальную картину жизни русского народа в конце XV – начале XVI века.

Авторы сознательно погружают своего героя в народную среду, растворяют его в ней. Он идет через жизнь, встречается с разными людьми, а мог бы и не встретиться, а мог бы и с другими людьми. Но принципиально важно для авторов, что герой изображается, как бы в свободном жизненном потоке, который и обтачивает, и шлифует его, как море камень. Жизнь сознательно дается как бы в неорганизованной форме, как будто бы документально. Подбор эпизодов может видеться случайным. Да и герой-то вовсе не герой в привычном понимании этого слова. Он редко становится центральным кадром, заполняя собой первый план. Он теряется в водовороте жизни, порою вовсе исчезая, порою неожиданно возникая вновь. Он как бы со стороны наблюдает жизнь, и авторы редко сосредоточивают наше внимание даже на его эмоциональном восприятии происходящего, тем более ничтожно мало он показан в действии. Не это занимает авторов. И тем не менее, как это ни парадоксально, все, что происходит в сценарии и будет происходить на экране, происходит только для него. И важно только одно, одно-единственное, последний вывод, в итоге к которому приходит герой. Только ради этого развертывается жестокая, порой, кажется, слишком жесткая картина жизни народной. Многие даже считают, что эта картина перегружена чрезмерным натурализмом, который создает трудности для ее восприятия. Я не разделяю этой точки зрения. Если мы принимаем данную драматургического форму в целом, а она уже была принята при утверждении сценария, то большие или меньшие откровения в демонстрации «ужасного» едва ли меняют дело. Такую меру трудно точно установить, а дозировать можно, ориентируясь лишь на собственный вкус! Тогда будет лучше и справедливее довериться и поверить режиссеру, по мере не своего, но его вкуса в соответствии с его же художественной задачей! Здесь речь идет о «чрезмерных» жестокостях в сцене пытки Патрикея, сцене ослепления и ряде других кусков, которые на самом деле как раз и призваны для того, чтобы мы, непосредственно вместе с Рублевым пройдя тяжкие испытания, вынесли, в конце концов, чувство необходимого просветления. Вот цель авторов!

Но я все-таки решительно против излишнего натурализма, который появился в последнем варианте сценария и который порою превращает серьезный художественный принцип в кокетство, где омерзительное обыгрывается не более как физиологически омерзительное. Например, я имею в виду сцену с Дурочкой, когда она ест поганые грибы. Но это лишь отдельные и немногие детали, которых, может быть, стоило бы избежать, чтобы ложка дегтя не испортила бочку меда, чтобы не скомпрометировать в целом тот художественный прием, который видится в данном случае единственно верным и необходимым. Потому что то драматургическое построение, о котором я говорила выше, кажется мне новым, нетрадиционным, интересным и перспективным.

Впрочем, еще одно небольшое опасение хотелось бы выразить авторам фильма. Порою они отступают от ими же выработанной формы, используя более искусственные конструкции. Как я уже говорила, все, что происходит с героями, происходит как бы случайно, словно авторы не вмешиваются в события, избегая использования традиционной драматургической фабулы. Потому с большим недоверием воспринимается как бы «случайное» повторное появление скомороха. Он не нужен еще в одной сцене только для того, чтобы продемонстрировать свой отрубленный язык – слишком прямой символ! Образ жестокого времени звучит лаконичнее, если остановиться на том предполагаемом нами убийстве скомороха дружинниками, которому мы оказались свидетелями в начале фильма. То же самое можно сказать о сцене с беглым.

Конечно, все это отдельные мелочи, но большая строгость в отборе материала и средств выражения, как мне кажется, пошла бы на пользу картине с точки зрения чистоты ее стиля и жанра. Впрочем, картина пока еще находится в производстве, и трудно предположить, какой она окажется в своем завершающем варианте. На данный момент режиссерский сценарий менялся уже четыре раза. Тарковский не относится к режиссерам, которые могут сказать вслед за Рене Клером: «Фильм готов, остается только его снять». У Тарковского фильм никогда не готов. Он может делать и переделывать его непрерывно. Его творческая фантазия работает безостановочно. Так что, возможно, многое, о чем я веду речь здесь, будет читаться иначе уже в следующем варианте режиссерского сценария и совсем иначе в готовом фильме. Но пока я позволю себе обратить внимание еще на некоторые изменения, внесенные в последний вариант. Не буду при этом задерживаться на тех неизбежных сокращениях в диалогах, которым попросту не хватает места, но которые не меняют существа вопросов.

Мне представляется очень верным, что из сценария выбросили детские воспоминания Рублева, избежав тем самым таящейся опасности слишком прямых ассоциаций со снами, так блестяще воссозданными в «Ивановом детстве». Зачем повторяться?

Зато мне кажется очень интересной новая сцена казни перед собором в Москве, которой раньше не было. Таким образом, картину избавили от маловыразительной сцены с мужиками, несущими Феофану доску. Но дали возможность по-новому и неожиданно развернуть к нам личность Феофана Грека, приоткрывая его потаенные ощущения и глубоко запрятанные переживания. (Мне кажется очень важным его окрик толпе с балкона: «Долго ли, православные, злодея будете мучить? Он своими страданиями давно уже все грехи искупил».)

Мне кажется также правильным, что убийство Рублевым татарина вынесено за кадр, и мы узнаем о нем только в пересказе. Такое решение точнее расставляет акценты и ближе поэтике сценария, о которой говорилось выше.

Неизмеримо сильнее звучит сцена «Ослепление» в новелле «Колокол» как воспоминание Андрея. Прекрасная сама по себе, она звучит еще напряженнее в столкновении с темой Бориски. Повторяю – обе новеллы, прекрасные сами по себе, взаимообогащаются, получая дополнительные важные оттенки.

Все прочие сокращения, увы, не на пользу будущему фильму. Однако сценарий не укладывается в доступный картине метраж, а потому приходится мириться с необходимостью изъятия некоторых кусков, которые могли бы еще более обогатить замысел.

Например, роды Дурочки, изнасилованной татарином, заменились более «мягкой» сценой ее соблазнения. Менее выразительно, конечно, но мысль, худо-бедно, сохраняется. Или две Голгофы, представленные воображениями двух иконописцев, сократились теперь до одной Голгофы Андрея Рублева. Понятно, как сильно проигрывает от этого будущая картина, теряя более сложное сочетание двух образов.

Впрочем, есть еще сокращения, идущие, с моей точки зрения, на пользу картине. Например, сцена, в которой Кирилл представляет, будто дерево убило Андрея. Это слишком прямое решение. Также можно указать еще целый ряд более мелких, но полезных для дела сокращений.

Хотя так жалко душевно, когда из сценария исчезает такая удивительная, грустная, прозрачная в своей интонации сцена, как «Охота на лебедей». Кажется, что ту сцену и впрямь можно выбросить безболезненно для основной мысли картины, но для зрителей теряется чарующая возможность, зная почерк Тарковского, взглянуть на этот мир поэтическим взглядом Рублева, улавливая через это восприятие тонкий символ. Это, быть может, одна из самых значительных потерь.

А вот и сама характеристика, которой я удостоилась, впервые побывав на съемках у Тарковского:

Мастеру II курса киноведческого факультета ВГИКа Н. Лебедеву.

ХАРАКТЕРИСТИКА

студентки-практикантки II курса киноведческого факультета

ВГИКа О.Е. Сурковой

О.Е. Суркова провела на натурных съемках нашего фильма («Андрей Рублев») во Владимире с 10 по 18 марта с.г. Кроме необходимого ознакомления с технологией съемок О.Е. Суркова принимала участие в подготовке массовых сцен, в подборе типажей.

Ею были внимательно изучены литературный и режиссерский варианты сценария, чтобы на этой основе сделать и сравнительный анализ снимаемого и уже отснятого материала, и проследить за творческим процессом непосредственно во время съемок.

О.Е. Суркова работоспособна, добросовестна к порученной ей работе.

По количеству и сути вопросов, с которыми она обращалась ко мне за все время ее производственной практики, можно с уверенностью считать ее чрезвычайно одаренной, нестандартно мыслящей и интересующейся во всех подробностях не только процессом съемки фильма, но и общими теоретическими проблемами киноискусства вообще.

Я очень благодарю Вас, уважаемый Николай Алексеевич, за ту помощь, которую оказала Ольга Евгеньевна на наших съемках, работая с такой искренней заинтересованностью и бескорыстной отдачей.

С уважением А. Тарковский

В эту главу мне кажется целесообразным добавить еще то немногое, что было написано позднее, но оказалось связанным с картиной «Андрей Рублев». В те такие уже далекие 60—80-е годы существовали регулярно издававшиеся сборники, посвященные актерам советского и зарубежного кино. И тогда в разное время мне было предложено написать в такой сборник творческие портреты А. Солоницына, М. Кононова и Н. Гринько. Все три статьи были мною написаны, но неприятие Тарковского и опасения, связанные с ним, были у дирекции издательства «Искусство» всякий раз столь велики, что, в итоге, только статья о А. Солоницыне оказалась все-таки опубликованной, но все же не в сборнике, а в журнале «Искусство кино». Тогда как двум другим работам, о Конове или Гринько, так и не было суждено появиться в печати. Их творчество было «опасно» связано с Андреем Тарковским. А «виновность» Кононова и Солоницына отягощалась еще их блестящей работой в не менее «сомнительном» для властей дебюте Панфилова «В огне брода нет». Мне очень жаль, но статья о нежном и тонком актере Николае Гринько, так любимом Тарковским, так и затерялась в моем архиве.

Аскетизм духовности

(Отрывок из статьи об Анатолии Солоницыне)

Солоницын родился в семье журналиста, в городе Богородске Горьковской области, то есть в семье, имеющей определенное отношение к гуманитарной области деятельности. Но его путь на сцену вовсе не был предопределен рождением. Напротив. Поначалу он учился в строительном техникуме, был рабочим саратовского весоремонтного завода, продолжив затем обучение уже в вечерней школе во Фрунзе. Именно тогда учительница литературы Тина Григорьевна буквально заставила его выучить к какому-то конкурсу самодеятельности монолог, не более и не менее, как Наполеона из «Войны и мира». Но совершенно неожиданно для себя новичок получил премию жюри. Не знаю, что более воодушевило тогда Солоницына – сам процесс работы над ролью или столь легко завоеванное признание, – но с этого момента он решил твердо и бесповоротно, что непременно станет актером. К слову сказать, это был первый и, наверное, последний раз, когда признание было завоевано Солоницыным легко и без особых усилий.

Решено значит сделано! Однако Солоницыну пришлось поступать в ГИТИС со свойственным ему упорством, чтобы не сказать одержимостью четыре(!) раза, хотя он туда так и не поступил. Однако ему повезло встретить на одном из вступительных экзаменов в ГИТИС педагога Свердловского театрального училища, который посоветовал ему попробовать поступить на их актерский факультет. Там на экзамене ему предложили выполнить этюд, изображая раненого солдата, который должен подползти к пулемету, чтобы спасти товарищей. Как говорил потом педагог, набиравший мастерскую, Константин Петрович Максимов: та отчаянная решимость, с которой корчился и извивался на полу абитуриент, свидетельствовала, во всяком случае, о страстном желании абитуриента попасть в институт, куда его, наконец, все-таки приняли. Закончив Свердловское театральное училище, Солоницын начал работать в Свердловском Драматическом театре.

Там он играл главным образом комедийные роли. Но однажды совершенно случайно ему довелось прочитать в журнале «Искусство кино» сценарий А. Кончаловского и А. Тарковского «Андрей Рублев». Что-то екнуло в его сердце, и никому не известный актер сам рванул в Москву на Мосфильм, не дожидаясь специального приглашения, но мечтая так или иначе пробоваться сразу на главную роль.

Случайность или закономерность вершат человеческие судьбы? Много ли случайного было в том, что никому не известный актер оказался утвержденным на заглавную роль такого значительного фильма? Или была некоторая внутренняя закономерность в том, что, казалось бы, невозможное стало реальным? Кто знает? Но это чудо произошло! И можно только предположить, сколь много страстное желание актера способствовало отвоеванной у жизни «закономерности»? Закономерности, которая оказалась следствием небывалой внутренней концентрации актера и страстной убежденности в своей художнической и человеческой причастности к этой работе. Даже смертельная робость Солоницына на пробах и его безнадежно сковывающий ужас от ощущения, что ничего не получится, помноженные на скрытую внутреннюю страсть, заставили режиссера поверить в его право на эту роль.

Так Солоницын ступил на съемочную площадку Тарковского.

…А я никогда не забуду, как из темноты тон-ателье, высвечиваемой только мерцанием экрана, в третий и в пятый раз возникал никому тогда еще не известный актер Анатолий Солоницын с замотанным вокруг шеи каким-то затертым шарфом и, направляясь к режиссеру Андрею Тарковскому, просительно повторял: «Нет, ну, пожалуйста, я сделаю сам…» Никогда не забуду при этом его цепкий, зло и насмешливо обращенный к себе взгляд – потом я видела его у актера много раз, когда у него что-то не получалось, что-то раздражало или что-то не устраивало в себе.

А тогда подходила к концу работа над его первой картиной, «Андрей Рублев», и в тот запавший в память день озвучивался предфинальный кадр картины, когда Рублёв начинает говорить после пяти лет принятого на себя обета молчания. Было ясно, что голос в этих обстоятельствах должен зазвучать как-то по-особому, иначе: ведь за эти годы, наверное, осели связки… Но как именно? Солоницын не знал, хотя пробовал неделями ни с кем не разговаривать. И, видя мучения актера, Тарковский предлагал: «Толя, ну, брось! Пусть эту сцену озвучит кто-нибудь другой». Солоницын внутренне настораживался и напрягался еще больше: «Нет, не надо, Андрей Арсеньевич. Голос изменился, конечно, но все-таки это мой голос. Сделаю!»

И действительно, придумал и сделал. Начал перетягивать себе шею шарфом, и перетягивать так, что сбивалось дыхание, голос напрягался, дрожал и затухал… Получалось-то здорово, но все видели и понимали, как физически тяжело актеру. Однако все уже знали, что еще тяжелее будет Солоницыну в том случае, если ему не удастся осуществить задуманное.

В самом состоянии актера во время съемок его первого фильма поражали углубленная сосредоточенность, собранность, даже какая-то жертвенная одержимость. И все это вместе так хорошо работало на образ Рублева, который виделся Тарковскому. Вызывало самое теплое сочувствие наивно беспомощное неумение Солоницына скрыть от окружающих свое изнуряющее беспокойство, отчаянную неуверенность в себе, когда он оказывался вне поля зрения камеры. Зато в кадре это самоощущение преображалось в тонкий акварельный рисунок пространства скромной и трепетной души Рублева.

Хотя постепенно Солоницын научился шутить и балагурить на съемочной площадке в ожидании, пока ставят свет, пока уточняют что-то между собой режиссер и оператор, пока поправляют грим или меняют реквизит, научился светской непринужденности и легкости, научился расслабляться в паузах, чтобы максимально собраться в нужный момент.

Но ничегошеньки не изменилось в главном – в его беспощадном и выматывающем нервы отношении к себе.

Солоницын, работавший затем с разными режиссерами, как в театре, так и в кино, следующим образом излагает свое понимание актерской задачи, во многом противоречащее точке зрения многих его коллег:

«Я думаю, что наша профессия целиком функциональна, то есть она лишь функция режиссерского замысла. Я знаю, что многие актеры не согласятся со мной, ополчатся на умаление мною собственно актерских, художнических прав на сотворчество. Однако я продолжаю настаивать на этом тезисе и, более того, именно в подчиненности нашей профессии вижу и ее трудности, и ее сложности, и ее радости. Но в умении точно выполнить то, чего от тебя ждет режиссер, рождается наше вдохновение…

Не понимаю актеров, старающихся, как говорится, “подмять роль под себя”, “подмять под себя” режиссера ради того, чтобы “на равных войти в пай” созданного образа. Не понимаю смысла этих вечных перепалок актеров и режиссеров, сетования актеров на то, что режиссеры-де недостаточно с ними считаются… Мне кажется, что идеальный вариант отношения актера к режиссеру – осознанная преданность режиссерскому замыслу. А вот на путях реализации этого замысла актера ждет самая сложная, подчас изнурительная, сатраповская работа.

Вот куда нужно приложить всю энергию, все силы, все умение, всю фантазию, а не выстраивать самому драматургию роли, не вторгаться в заповедные границы другой профессии – профессии режиссера.

Конечно, у меня, как у каждого человека, есть свои взгляды на мир, на жизнь, своя оценка происходящего вокруг и во мне самом. Они могут быть даже в корне отличными от взглядов, оценок или восприятия режиссера.

Но я охотно оставляю за режиссером право отбросить за ненужностью мое видение, потому что в соответствии с его замыслом, его пониманием исследуемого им материала ему нужно создать свой образ, наделенный нужными ему качествами, темпераментом или, наконец, мироощущением. Когда режиссеру не удается подчинить себе актера, рождается, как правило, плохой фильм.

Даже тогда, когда актеру, паче чаяния, приходится работать не только с блестящим, но и не очень даровитым режиссером, специфика нашей профессии все равно предполагает полную зависимость от любого режиссера. Каков бы он ни был, но печать его неординарности или дурного вкуса непременно тебя коснется. Посмотри! Даже такой большой актер, как, скажем, Жан Габен, играя в “Отверженных”, преотлично выполняет свои частные задачи, но остается в пределах, на мой взгляд, малоинтересного замысла постановщика.

Так что, работая с нашими замечательными и очень разными режиссерами, я не могу упрекнуть себя только в одном: сопротивлении их задачам, стараясь всегда соответствовать их требованиям. Конечно, с разной долей успеха и в меру своих собственных сил и возможностей. Но об этом не мне судить… Однако я испытываю высокое профессиональное наслаждение, если мне удается проникнуть в замысел постановщика и адаптировать этот замысел применительно к собственной роли…

Конечно, все, что я говорю, не мною придумано. Об этом писали Алексей Дмитриевич Попов, Шарль Дюлен, Михаил Чехов, Лаунтон, Мастрояни и многие другие… А все-таки эти выводы подсказаны мне прежде всего собственной практикой, как на театре, так и в кино. Более того, именно рабская функциональность является единственной общей особенностью, объединяющей для меня две совершенно разные профессии театрального и кинематографического актера».

Что говорить? Точка зрения Солоницына на сегодняшний день не слишком популярна среди его коллег. Для многих она звучит своеобразно, чтобы не сказать – самоуничижительно. Но для профессиональной установки самого Солоницына – органично и очень показательно.

При этом нужно заметить, что Солоницыну посчастливилось работать в кинематографе с такими выдающимися режиссерами, как Тарковский, Панфилов, Шепитько, Герман или Герасимов, каждый из которых звучал своим собственным художническим голосом. А еще позднее, время спустя после написания этой статьи, уже тяжело больной Солоницын, перенесший недавно операцию, был приглашен Вадимом Абдрашитовым в его картину «Остановился поезд», чтобы сыграть журналиста, желчного правдолюбца и антагониста главного героя. А до этого он блестяще сыграл у Абдрашитова в «Повороте» эпизодическую роль пошловатого Костика, персонажа яркого и преподавшего неожиданный урок супружеской паре Веденеевых.

Но это было потом! А пока Солоницын играл у Тарковского смиренного и неуступчивого монаха-иконописца Рублева, а также суховатого, но фанатически преданного только науке Сарториуса. А еще циничного Писателя в «Сталкере», пустившегося в неожиданное и негаданное путешествие в поисках совести. А еще играл такого таинственно-важного эпизодического персонажа в «Зеркале», будто пришельца, явившегося главной героине. Явившись нам также у Панфилова уже в образе комиссара гражданской войны Евстрюкова, беспримерно честного и мечтательного, исстрадавшегося и сбегающего обратно на фронт от разъедающих душу сомнений. Тогда как у Герасимова Солоницын играл по-военному собранного архитектора Дмитрия Калмыкова. Разных людей в разных обстоятельствах, погруженных в среду, так по-разному эстетически и этически трансформированную по-своему каждым из названных режиссеров.

Что же стоит на практике за провозглашенным самим артистом принципом безоговорочного подчинения режиссерской воле? Может быть, Солоницын несет на экран взращенную театральными подмостками способность виртуозного, ошеломляющего своей неожиданностью перевоплощения? Но Солоницын говорит, что пропасть разделяет актерские задачи на сцене и на съемочной площадке.

Помнится, как однажды мне говорил Глеб Панфилов: «Солоницын актер особый, с колоссальными требованиями к себе, очень русский, мягкий, ни на кого не похожий…» «Ни на кого не похожий»… Значит, всегда похожий на себя самого? Но Солоницын, по его словам, стремится к «максимально полному подчинению режиссеру», то есть к отказу от своей самости. О растворении в чужой индивидуальности.

Как совмещается в нем кажущаяся противоположность? И что же все-таки привлекает в нем столь разных мастеров?

Если взглянуть на какого-то одного, отдельно взятого героя Солоницына, то можно будет говорить не только о его достоверности, органичности или мягкости. Но прежде всего полной естественности существования актера на экране. Кажется, что он тотально сторонится лицедейства, так органично сопутствующего актерской профессии. Может показаться, что актер всякий раз оставался на экране только «самим собой», не используя никаких внешних подпорок. Однако уже в «Солярисе» он придумывает с режиссером для Сарториуса характерный прищур глаз, очки, подергивание мышц лица, тембр голоса. Сарториус вовсе не похож на других героев Солоницына. Как не похожи друг на друга Рублёв с Евстрюковым из «В огне брода нет» или с Калмыковым из «Любить человека». А если посмотреть более пристально на одинаково органично сыгранных Калмыкова, Евстрюкова или Рублева, то заметишь совершенно разную, специфическую органику каждого персонажа, скрепленных между собой некой солоницыновской особинкой. Эта особинка большей части его экранных персонажей, как правило, таит в себе чурающуюся постороннего взгляда и изъявляющую собственную душу страсть и преданность цельной идее, о природе которой всякий раз надо говорить специально.

Смиренный монах-иконописец Андрей Рублев… «Смиренный»… Значит, смирился с чем-то, усмирил нечто в себе… Да, действительно, много приходится смирять в себе молчаливому иноку, хлебнувшему не один обжигающий душу глоток из самой пучины страстей человеческих. Страдания, горести и несправедливости людские вместятся в его сердце, истерзают его и… гармонизируются в нем же, чтобы вернуться в мир творчески осмысленными и возвышенно-чистыми образами.

Так в чем же видится актеру вслед за режиссером назначение художника в этом мире? Художнику – по Тарковскому – не только даровано, но вменено в обязанность слышать и различать чужую боль, не смея отвести взгляда от несовершенства мира или устраниться от общей ответственности.

Не капание в собственной душе, не демонстрация собственных душевных страданий, но вечный поиск нравственного идеала, который определит высоту и смысл человеческого существования, всех человеческих помыслов. В этом контексте имело бы смысл говорить о некоторой «старомодности» Тарковского, которая оказалась такой востребованной в современном мире. И для Солоницына вслед за Тарковским Рублёв – это прежде всего необычайно чуткий «сейсмограф», с естественной точностью фиксирующий малейшие внешние враждебные толчки. Его Рублева нужно поэтому не столько слушать, сколько в него вглядываться – артист создает на экране удивительную по богатству, тонкости и разнообразию оттенков картину внутренних состояний своего персонажа, всегда, тем не менее, подчиненных главной владеющей им идее подвижнического служения, которому он посвятил свою жизнь.

Каким обезоруживающе доверчивым и юношески трепетным взглядом смотрит на нас Андрей Рублёв Солоницына в самом начале картины. С какой тревогой прочитываются в нем позднее затаенные жесткость и отчаянная решимость к сопротивлению несправедливому миру, как бы скрываемые от других тяжело нависшей на лоб крепой. А каким спокойным и выстраданным знанием, какой горькой и мудрой зрелостью одаривает нас Рублёв Солоницына к финалу картины. При этом изменчивые состояния его героя возникают так ненавязчиво-органично и, я бы сказала, деликатно.

И все это скромно-неброское существование на экране находится в полном соответствии с замыслом режиссера, который по-особому изобретательно сопрягает облик иконописца с особой атмосферой его родной земли. Наверное, в неяркости и затаенности Солоницына, в задумчивой сосредоточенности его чуть стыдливо прячущихся глаз режиссер уловил что-то родственное бесконечно дорогим ему, голубым, белесым, сероватым российским просторам. Все разнообразие эмоциональных переходов актер «проигрывал» в фильме в той особой тональности, камертоном которой как бы служил тревожащий, ворошащий душу покой пейзажей – с плавными реками, просторными полями, необозримыми равнинами, с тихими лесными ручейками и распутицей дорог, с сырым или скрипучим снегом, летним туманом. А за акварельной зыбкостью облика Рублева заинтересованному и внимательному взгляду раскрывались бездны терзающих его страстей и сомнений…

Страдания эти были тем более тяжелы, что, непрестанно обуздываемые, они редко являются внешнему миру. И хотя Тарковский позволяет своему Рублеву убить врага-насильника, спасая юродивую, Солоницын в соответствии с замыслом режиссера отыгрывает его молчаливое отречение от греховного мира, то тихое страдание, в котором пробиваются ростки той новой энергии, которая позволит ему потом написать его нерукотворные образы.

Рублёв редко бывает таким открытым и ясным, как тогда, когда играет с маленькой книжной, резвой хохотушкой, плескающей в него молоком. Непосредственные эмоциональные реакции он прячет глубоко от постороннего глаза – «молчи, скрывайся и таи и мысли, и мечты свои»… Хотя все та же особая органика Солоницына позволяет зрителю почувствовать малейшие душевные движения его Андрея Рублева.

В длинных сценах не только одинокой, но и сиротской монастырской жизни, которую ведет Рублёв Солоницына, наказавший себя обетом молчания за совершенный грех, так интересно наблюдать, улавливая в нем мгновения тайно возникающих связей с окружающей жизнью. Почти физически ощущаешь, как трудно Рублеву оставаться вечно равнодушным к миру в благостном самосозерцании себя с Богом. Как не вспомнить его согбенную, почти до судороги напряженную фигуру, когда татары увозят Дурочку, его глаза, светлеющие от невыразимой внутренней боли, его сжатый, «запертый» рот?

Солоницын умеет естественно и наглядно передать суть характера в его противоборствующих началах. Если отказ от мира, то через болезненно острую связанность с ним. Если тяга к тому земному, плотскому, которое Рублёв почувствовал в сутолоке ворожащих язычников, то через смятение, испуг, неуверенность. А если несдерживаемые слезы и нескрываемая дрожь руки в прощании с Даниилом Черным, то следом тут же – минуты недолгой тишины и умиротворенности…

И еще из неопубликованного

Голос Михаила Кононова

(Фрагмент творческого портрета)

Все, сыгранное Михаилом Кононовым, складывается в особый, очень национально-специфический русский образ, близкий, порою, нашему сказочному Иванушке-дурачку. Но фольклорная маска, конечно, по-разному модифицируется в работах актера. Тип внешности Кононова притягивает тех режиссеров, которым нужен внешне простоватый русский паренек, который, ах, как непрост!

С чувством радостного узнавания мы легко могли бы принять белобрысого, простодушного и лукавого паренька, например, облаченным в русский кафтан. Но мы также безошибочно распознаем его в беззащитно-трогательном и отчего-то очень выносливом начальнике Чукотки или Алеше из фильма «В огне брода нет» в их затрепанных, выцветших гимнастерках, в шлемах с пятиконечной звездой… И, конечно, прежде всего вспоминается в этом контексте Фома-сын крестьянский, талантливый ученик Андрея Рублева, каким увидел его Тарковский в естественной для него среде обитания. Не воин и не богатырь, а бедный деревенский паренек.

В фильме Тарковского задача актера осложнялась особенностями предложенной ему драматургии, разбирать которую здесь не будем, но которая не предполагала анализировать характер или разбираться в его противоречиях, но предлагала зрителям тихо и внимательно вглядываться в лица и движения персонажей, чтобы уловить потаенные движения их души, определяющие динамику каждого образа. Традиционные драматургические рецепты были отброшены за ненадобностью создателями «Андрея Рублева».

Фома – это характер скрытный, характер в себе. Мы только ощущаем какие-то неясные внутренние толчки, до конца не выраженные побуждения, но они не перестают нас тревожить, хотя редко получают то или иное разрешение в действии. Впрочем, иногда получают! Например, мы чувствуем в Фоме Кононова какое-то внутреннее брожение неудовольствия, зреющее внутреннее раздражение сомнениями Рублева. Но мы не можем ожидать, что в следующий момент этот паренек громко захлопнет Библию в решительном намерении покинуть артель. Быстро вскочит и также быстро отберет себе нужные кисточки, нервно закидывая их в дорожную котомку – простите-прощайте! Ну, достали уже… Хватит! Терпение лопнуло!

Ведь другой персонаж Кононова из фильма «В огне брода нет», парень из деревенской бедноты, оказавшийся в Красной армии, вовсе мало чего понимает, как в происходящем вокруг, так и в самом себе. Не умеет до конца понять, не умеет тем более выразиться, хотя глубоко почувствовал свою любовь. Тогда как замкнутый и углубленный в себя Фома вдруг оказывается вполне зрелой и состоявшейся личностью, готовой к самостоятельному решению.

Как тонко прослеживаются в исполнении Кононова тончайшие движения развития внутреннего мира его персонажа. Вот он, будучи еще желторотым мальчишкой, попавшим в артель учеником, беспомощно орет, ошалело вытаращив глаза, принимая наказание от своего учителя Феофана, дерущего его за уши… Но это вовсе не означает, что он тут же поспешит выполнить данное ему поручение. Нет! В Фоме Кононова изначально чувствуется некая самость, которая задает ему тот собственный путь, идти по которому можно, только ослушиваясь. Ну, влечет его в сторону какая-то неведомая сила, заставляя его, шагающего по лесу, не просто заметить в траве разлагающегося лебедя, но не устоять также перед соблазном «исследователя», приподнявшего крыло разлагающейся падали, чтобы задуматься… Наверное, о скоротечности бытия, о преображении прекрасного в безобразное… На ситцевой мордашке Фомы проступает какая-то особая одухотворенность приобщения к открывающейся тайне и завороженность перед постигаемым и непостижимым таинством бытия-небытия…

Кононов проживает вместе с Фомой некое внутреннее созревание в тишине. Взросление смешного и нескладного мальчишка, все более готового принимать свои собственные, независимые решения. Он не сливается с окружением, всегда погруженный в себя, чтобы в своей сознательной самоизоляции осознать собственную индивидуальность, которая составляет предмет его гордости. С каким вниманием и обращенной в себя лукавой улыбочкой слушает он споры Феофана и Андрея, не пропуская ни единого слова, но с чувством независимого внутреннего превосходства. Весь его облик словно говорит о том, что он-то сам знает уже нечто такое, о чем больше никто не подозревает, – знает, да не проболтается! И, кстати сказать, весь визуальный образ зимней Голгофы воссоздан воображением Фомы…

И когда Рублёв ругает своего нерадивого ученика, тот, пожалуй, даже огорченно ему сочувствует. Фома расценивает брань Учителя, как досадную несправедливость к себе и недооценку его Рублевым: «Ведь сам говорил, что голубец люблю», то есть если сам признавал за мной кое-какие способности, так чего же теперь забываешься…

Фома – натура художественно одаренная, но не успевшая найти себя и раскрыться до конца. Диковатая замкнутость, ершистая ребячливость и своенравность – внешние проявления того заточенного в нем бесенка, который жаждет самоутверждения. Фому Кононова можно сравнить с ценной виноградной выжимкой, которая уже начала бродить и вот-вот вытолкнет пробку, закупоривающую бутыль. Это личность в зародыше, но личность многообещающая. Завязь, не успевшая дать плод. И потому даже на фоне варварского и тотального разрушения Владимира убийство Фомы все равно звучит особенно трагично. Длинный кадр гибели несуразного мальчишки, только что казавшегося таким простым и по-земному чудаковатым, вдруг вырастает до символа. В странном полете-падении Фомы с распластанными руками, удивленно запрокинутой головой и торчащей из-за спины пронзившей его стрелой, подобной крылу, видится нечто серафическое…

«Солярис»

Переходя к следующей картине Тарковского, следует вспомнить, что ее появлению предшествовали пять лет безработицы в связи с широко известной драматической судьбой «Андрея Рублёва», получившего премию ФИПРЕССИ на кинофестивале в Канне в 1969 году, но фактически надолго закрытого для просмотра у себя на родине. Кажется, лишь только в 1971 году фильм впервые появился в прокате, но сразу же в кинотеатре «Повторного фильма», находившегося тогда у Никитских ворот. И речи не шло о полномасштабном прокате «Андрея Рублёва». Разные клубы, чаще всего полулегально, получали копию себе на просмотры. Как правило, эти просмотры организовывались «из-под полы» Ларисой Тарковской с ее вечной помощницей и ассистентом режиссера Машей Чугуновой. Так что возможность опубликовать первое интервью с Тарковским о съемках «Соляриса» после стольких лет молчания казалось почти чудом, которое совершилось в «Искусстве кино» (№ 11, 1971).

Зачем прошлое встречается с будущим?

Известие о том, что Андрей Тарковский экранизирует научно-фантастический роман польского писателя Станислава Лема «Солярис», со многих точек зрения показалось неожиданным и труднообъяснимым.

В сложном творчестве Тарковского, вызывающем острые дискуссии, включиться в которые мне здесь не удастся, меня всегда привлекала прочная привязанность режиссера к русской земле, всегда казалось, что одно из самых притягательных свойств его режиссуры, даже в наиболее дискуссионных фильмах, – это стремление передать ее дыхание.

Вот наша земля, поруганная фашистами, застыла тяжело и скорбно в «Ивановом детстве», ощетинилась черными пепелищами… Вот та же земля раскинулась в воспоминаниях о счастливой мирной жизни, обласканная солнцем, умытая грибным дождем, усыпанная яблоками, которых так много, что изумленные лошади берут их в свои мягкие губы, лишь нежно и слегка надкусывая это щедро раскинутое перед ними сокровище…

Тарковский умеет заставить нас, как это происходит в «Рублеве», буквально физически ощущать тяжело нависший зной, напоенный сонным, томительным жужжанием пчел, и теплую пыль дороги в цветущем гречишном поле, и запах дыма в сыром воздухе, когда сгребают и жгут опавшие листья, умеет заставить нас сладко поежиться в тумане предрассветного часа… У него не бывает просто фона, пускай даже выразительного, – это всегда реальность, в которой мы существуем вместе с героями. Причем реальность, которая нередко становится нам близкой, трепетно-неповторимой, исполненной глубокого лирического значения.

Потому что взаимоотношения Тарковского с предметным, вещным миром особые… И принципиально важные для его художественного метода. «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку»… Тарковского мучает эта невозможность. Он хочет ухватить, удержать мгновение, позволить нам снова переживать его в непосредственности тех же повторяющихся ощущений от снова видимого, осязаемого, чувственно-неповторимого, существующего в возвращающемся времени, то есть времени вечном.

Детализированный Тарковским материальный мир в процессе своего существования, развития, разложения и исчезновения во времени бережно и с мучительным трепетом душевным ощущается художником как ускользающая красота. А драматизм этого процесса в быстротекущем времени запечатлевается Тарковским на пленке во всей своей осязаемости и фактурной определенности, чтобы заявить на своем экране о глубокой поэтической значимости фактографического.

Так что же будет делать Тарковский в холодных, астральных просторах, созданных мечтой польского фантаста? Тарковский – поэт, бесконечно изумляющийся натуре, умеющий общее видеть лишь в конкретном и вещном его образе…

Не изменит ли Тарковский самому себе, переносясь из просторов родной земли, навсегда сросшейся с его человеческой сущностью, в мир, существующий лишь в вымысле?

С этого вопроса-монолога я и начала свою беседу с будущим создателем русской экранной версии польского романа «Солярис».

– Действительно, я никогда не думал, что буду ставить картину научно-фантастическую. Однако как-то прочитал роман Станислава Лема «Солярис» и увлекся, понял, что мне его поставить было бы интересно.

Впрочем, должен сразу оговориться, что привлек он меня прежде всего не фантастичностью рассказанных событий, не изумляющей неожиданностью сочиненного автором мира. Поразила меня как раз реалистичность автора в разработке ситуации, принципиально возможной, точность психологических мотивировок в поведении героев, попавших в эту ситуацию…

Так что же происходит в романе? Человек встречается в космосе с какой-то новой, доселе ему неизвестной формой сознания – разве в этом есть что-то невероятное? Ведь космос – это не просто бесконечно распространенное вместилище представлений, закономерностей, уже данных нам на Земле, в нашем земном опыте. В космосе мы столкнемся с качественно неизвестным. И можно только предполагать, только гадать, что за мир нам будет предложено познать… Наш будущий фильм – не попытка создать зашифрованный, иносказательный образ существующей реальности, а путь исследований человека, оказавшегося в абсолютно новой, неожиданной для него среде.

Это один из аспектов замысла.

Развитие научного прогресса открывает перед человеком невиданные возможности. Трудно переоценить значение научно-технической революции, развертывающейся сейчас во всем мире, но тем более важно не дать использовать ее достижения против человека, как это происходит уже на Западе. Вот почему так нужно уже в нашем сегодня постараться определить те нравственные критерии, те внутренние, духовные ценности, которые окажутся необходимы и в будущем, вне которых немыслимо будет обратить во благо человеку его же собственные достижения. И вот почему я думаю, что новые научные, технические проблемы, возникающие перед нами в ходе научно-технической революции, ставят перед каждым человеком задачу подняться на иной, более высокий нравственный уровень. Эта проблема тоже поставлена в романе «Солярис», и она нас волнует тоже в силу своей реальности, а не фантастичности.

Наконец, мне показалось интересным рассказать о человеке (его зовут Кельвин), раскаявшемся в своем прошлом и захотевшем пережить его вновь, чтобы изменить. Тем более что именно такую возможность предлагала ему ситуация, обнаруженная на станции «Солярис». Ведь, как вы помните, в романе Лема эта вымышленная планета представляет собой нечто вроде гигантского мозга, в недрах которого материализуются те образы, что запрятаны нашими героями в самые потаенные глубины их душ, те образы, что более всего тревожат их совесть и о которых они давно стараются не напоминать самим себе.

Но прошлое всегда с ними. И именно так, в порядке такого напоминания, приходит к Кельвину Хари – девушка, которую он любил на Земле.

Герои – исследователи этой планеты – поставлены в небывалые прежде условия: им необходимо наладить контакт, общение с живой материей Соляриса, понять, с какой целью и по каким законам производит она (или по каким законам в ней происходят) обнаруженные героями превращения. Каждый из исследователей так по-разному относится к странным сигналам планеты. Кельвин пытается заново прожить свое прошлое, но, увы, ему ничего не удается в нем исправить. Оно необратимо, как необратим тот душевный урон, который мы порой, сами того не желая, наносим своим близким.

В неизбежной ответственности человека за каждый свой поступок видится нам третий мотив будущего фильма.

– Будет ли продолжена в новой картине какая-либо тема из ваших предыдущих работ?

– Мои фильмы, более или менее мне удавшиеся, в конечном счете свидетельствуют об одном и том же. А героев моих объединяет одна и та же страсть – к преодолению. Никакое познание жизни не дается им без колоссальной затраты духовных сил. Тяжелыми потерями может оплачиваться глубина и богатство постигаемого. Чтобы прийти к пониманию законов жизни, чтобы осознать в себе и в окружающем то лучшее, что составляет ее красоту и внутреннюю правду нашего существования, нашего бытия (а не только бытования!), для того, чтобы остаться верными самим себе, своему долгу перед людьми и перед собой, все мои герои проходят, должны пройти через напряженные размышления, искания и постижения. И чем более глубоко проникнут они в сложность и трудность стоящих перед ними в этом мире задач, тем значительнее и убедительнее окажется их решимость противопоставить тяжелому и горькому человечное, светлое, доброе…

…Действительно, вспомним, что еще в первом фильме Тарковского, в «Ивановом детстве», герой фильма – мальчик оказывался лицом к лицу с оголтелой жестокостью, вопиющим, наглым насилием – лицом к лицу с фашизмом. И ребенок, средоточие самых справедливых, гармоничных представлений о мире – само будущее мира, – не сдавался, испуганный, отчаявшийся и растерзанный, а, напротив, обретал в себе несгибаемую силу противостояния злу. Иван добровольно взваливал на себя все бремя ответственности. И хотя это бремя оказывалось для него безмерно тяжелым, в гибели Ивана была не только жестокая правда реальности. Потому что истинная – и безмерно высокая – ее правда состояла в том, что мальчик не мог остаться в стороне, отринуть от себя всю тяжесть ответственности спасения мира от безумия фашизма. Сознавая свою личную ответственность за все, что происходило на его родной земле, он, преодолевая даже собственный возраст, сражался, как настоящий солдат, за восстановление гармоничной целостности мира. Иван ощущал свою личную внутреннюю ответственность за возрождение того прекрасного мира, который возвращается к нему в снах, готовый для этого к любым «перегрузкам», казалось бы, непосильным для ребенка. Но именно в этой внутренней стойкости мальчика виделась режиссеру сущность настоящего человека, высшая правда о нем.

– …Вот и теперь, в моем будущем фильме, как бы подхватывая и развивая это мое соображение, – говорит Тарковский, – Кельвин должен сохранить человеческое достоинство в ситуации, поистине нечеловеческой и трудно вообразимой. В этом и есть его нравственный долг, который он выполнит, хотя для этого ему придется многим пожертвовать, многое преодолеть. Чтобы остаться верным себе, своим представлениям о справедливом и гуманном в нашем мире, ему нужны силы, стойкость, настоящая убежденность, нужен тот духовой заряд, во внутренней природе и «структуре» которого мы и собираемся разбираться в нашем фильме.

– А каковы особенности формы, поэтики будущего фильма?

– Мне представляется, что в кино главная задача состоит в том, чтобы достигнуть максимальной непосредственности, видимой непроизвольности изображения, то есть, условно говоря, безусловной реалистичности повествования. Такую задачу нам предстоит решать и на этот раз: как оператору В. Юсову, так и художнику М. Ромадину. Картина должна быть предельно простой по форме, ни в коем случае не удивлять разного рода фокусами и трюками, так называемой «зрелищностью» или настырной «выразительностью» кадра. Хотя фильм все же будет, увы, цветным.

– Неужели? Ведь помнится, что вы были принципиальным противником применения цвета в кино?

– Был! Но что делать с «прогрессом»? Уж коли цвет изобрели, то приходится думать о том, как его использовать, теперь от этого никуда не денешься…

– Ну, а по жанру вашу картину можно будет назвать научно-фантастической?

– На этот вопрос мне трудно ответить. Видите ли, по-моему, самое понятие жанра в кино относительно, условно, изменчиво. Ведь художественно-игровой кинематограф оперирует образами самой действительности. Ни одно искусство не может зафиксировать реальность во всех ее физических проявлениях, и существующих в каждый данный, конкретный момент, и изменяющихся во времени. Мне уже приходилось писать об этом более подробно. Сегодня, делая эту картину, я только могу сказать, что, с моей точки зрения, течение фильма, его ткань должны быть как можно ближе к самой действительности. А действительность, если позволительно так будет выразиться, не имеет жанров – в ней сплелось все: грустное и смешное, драматическое и лирическое, трагедийное и фарсовое. Поэтому, если мы хотим делать произведения искусства, а не просто зрелища, то нам надо думать не о заранее размеченных «жанровых границах», а о возможности более полной и всесторонней передачи действительности. Так, чтобы в фильме совместились – органично, естественно – комедия и драма, эпос и лирика. Мы должны исходить из предпосылки, что зритель идет в темный зал кинотеатра за уникальным событием, запечатленным пленкой в его чувственном, неоспоримо реальном движении, за живым опытом, хранящимся теперь в коробках и воспроизводимом на экране. Опытом, на свой лад пережитым художником в самой реальности.

– Но если кинематограф, который вас привлекает, апеллирует всегда к образам самой действительности, к восприятию реально пережитого художником опыта, то в вашем новом фильме вас тоже должны интересовать прежде всего люди, их взаимоотношения, но не фантастическая среда, в которой они действуют. Какой же видится вам эта несуществующая в реальности среда, которую нужно измыслить?

– Конечно, действие «Соляриса» происходит в атмосфере уникальной, невиданной. Но наша задача состоит в том, чтобы максимально конкретизировать эту уникальность в ее чувственных, внешних приметах. Чтобы она была материальна, ощутима – ничего эфемерного, неопределенного, специально, нарочито фантастичного. Чтобы на экране были «мясо», фактура самой среды. Я против велеречивой, якобы что-то в «универсуме» обобщающей «поэтической» условности. Я всегда за конкретность атмосферы, среды, героя. Хотя в данном случае приходится столкнуться с той конкретностью, которой никто в глаза не видел и руками не щупал!

– Но тогда как должны чувствовать себя ваши актеры в атмосфере пока невиданного и неслыханного? Каким образом вы формулируете их задачу в таких непростых обстоятельствах?

– Я считаю, что решающим условием успеха актера в кино является его как можно более полное изначальное внешнее и внутреннее совпадение с изображаемым персонажем. Я стараюсь найти таких актеров на каждую роль, которые могли бы просто оставаться собой в предлагаемых обстоятельствах и не пытались что-то играть, придумывая какой-то образ. Боже упаси! Ведь именно кино предоставляет такую неограниченную свободу выбора, позволяя распорядиться практически неисчислимой «труппой» актеров, которых можно потом не «подправлять» всякими париками, наклейками или сложными гримами. Сделав свой выбор в таких райских условиях, не стоит затем искать возможности изменить выбранную тобой человеческую природу актера, если хочешь, чтобы он и впрямь оставался на экране собой в новых обстоятельствах жизни, а не кем-то другим, ни в чем на себя, настоящего, не похожим.

После того как актер утвержден на роль, я стараюсь предоставить ему на съемках как можно больше свободы, ровно столько, сколько он ее заслуживает: одни требуют минимального вмешательства, лишь общего определения данного, снимаемого куска, другие, напротив, ждут кропотливой работы с ними. Но и от актера – помимо режиссера – зависит очень многое. Он окончательно формирует образ, дает ему свою специфическую окраску. Более того, от актера в конечном счете полностью зависит результат, итоговое звучание образа.

– А как вы вообще относитесь к фильмам научно-фантастическим?

– Как правило, они меня раздражают. Например, «Космическая одиссея» Стэнли Кубрика мне кажется совершенно неестественной: выморочная, стерильная атмосфера, будто в музее, где демонстрируются технические достижения. Но кому интересно произведение, где технические достижения сами по себе стоят в центре внимания художника? Ведь искусство не может существовать вне человека, вне его нравственных проблем.

– Ваше искусство сильно прежде всего вашей лирической интонацией, вашим взволнованным ощущением русского пейзажа – и это волнение передавалось зрителю. Не боитесь ли вы, уйдя в атмосферу умозрительно сконструированную, вненациональную, утерять в себе что-то главное?

– Нет, потому что национальная принадлежность искусства не обязательно и не прямо связана с темой и характерами. Картина должна быть русской в самом отношении к той или иной проблеме, в разрешении ее, в следовании лучшим традициям русской демократической культуры. Я думаю, что даже рассуждая таким образом, я уже следую традициям русской литературы. В самом деле, когда Пушкин пишет своего «Скупого рыцаря», то что это меняет? Все равно это русская поэзия…

– И все-таки вы собираетесь разворачивать действие фильма не только в Космосе, но и на нашей Земле. Не можете с ней расстаться? Ведь в романе Лема действие происходит только на планете Солярис…

– Да, Земля мне нужна для контраста! Но не только для этого… Мне необходимо, чтобы у зрителя возникло ощущение прекрасной Земли. Чтобы, погрузившись в неизвестную ему дотоле фантастическую атмосферу Соляриса, он вдруг, имея возможность вернуться на Землю, снова обретал возможность вздохнуть свободно и привычно, чтобы ему стало щемяще легко от этой привычности. Короче, чтобы он почувствовал спасительную горечь ностальгии. Ведь Кельвин решает остаться на Солярисе и продолжать исследования, чтобы исполнить там свой человеческий долг. Вот тут и понадобится Земля для того, чтобы зритель полнее, глубже острее пережил вместе с героем весь драматизм его невозвращения на ту планету, которая была (и есть) его и наша настоящая родина.

Да. Несомненно. В «Солярисе» снова возникает мотив преодоления. Преодолевать должен, оказывается, не только герой, но и зритель. Для того чтобы пережить вместе с героем всю горечь его решения не возвращаться домой, зритель должен пережить вместе с ним всю притягательность нашего земного существования… В деталях! В оттенках! Чтобы соразмерить в своем переживании цену приносимой Кельвином жертвы.

Через некоторое время после публикации своего интервью в «Искусстве кино» мне удалось еще написать в те времена о «Солярисе» для ленинградского журнала «Аврора».

Земля… Солярис… Земля…

(Репортаж со съемок «Соляриса»)

Звенигород. Солярис. Токио. Вот точки, между которыми пролегли трассы съемочной группы «Соляриса».

Время действия фильма – столетие спустя…

Токио. Здесь в многоярусных автострадах, в сложных разъездных узлах и незнакомой нам архитектуре, в самой их «непохожести» на ставшее уже привычным можно в самых общих чертах предположить облик грядущих городов.

Звенигород. Здесь, близ Саввино-Сторожевого монастыря, на зеленой лужайке, обрамленной раскидистыми деревьями, на берегу пруда был возведен деревянный дом отца героя фильма, психолога Криса Кельвина. Это дом, в котором он родился и жил, который завтра ему предстоит покинуть на многие-многие годы, может быть, навсегда, чтобы лететь и остаться с научными целями на далекой и загадочной планете Солярис, чтобы решать дальнейшую судьбу «соляристики».

Солярис. Сама планета и ее искусственный спутник в виде космической станции неожиданно расположились совсем рядом с нами, с москвичами… в павильонах студии «Мосфильм».

Уже предвижу недоумение любителей научной фантастики. Они, конечно, прекрасно знают известного польского писателя-фантаста Станислава Лема и едва ли не самый странный его роман «Солярис». Но тогда какой такой «город» или «дом отца Криса Кельвина»? Откуда им было взяться в фильме, следующем за текстом романа? Что-то не припоминается такого читателям…

Потому что действие романа С. Лема разворачивается только на космической научно-исследовательской станции «Солярис». А эта вымышленная писателем планета представляет собой один сплошной Океан бурлящей, движущейся плазмы, которая существует в мироздании по каким-то неведомым людям законам. Так что все попытки установить с планетой доступный человеческому пониманию контакт уже давно остаются тщетными и безрезультатными. Особенно непереносимыми для тех, кто старается вопреки всему продолжать исследования, уже давно поселившись на станции и стараясь преодолевать там каждый на свой лад все более тяжелую депрессию, ощущение бессилия и глубокой растерянности перед новой реальностью.

Эта не совсем реальная «реальность» особенно осложняется странным, мутящим сознание обстоятельством появления на станции так называемых «гостей». Эти «гости» – точные копии, буквальные двойники тех людей, которые жили когда-то на Земле и с которыми были так или иначе не просто связаны наши герои, но перед которыми они чувствуют свою особенно глубоко тревожащую их вину. Так Крису Кельвину является или «приходит» к нему его жена Хари, много лет назад покончившая с собой…

Жители станции по-разному относятся к посланцам планеты, пытаясь научно определить, по каким все-таки законам материализуются в недрах Океана фантомы, так глубоко запрятанные в их душах и подлежащие, как хотелось бы, окончательному забвению. Роман Лема, кажется, привлек к себе внимание Тарковского прежде всего потому, что научные проблемы все-таки взаимодействуют в тексте с проблемами нравственными…

Но при этом кинорежиссер, экранизирующий сегодня этот роман, не хотел и не мог оставаться только внутри пространства, очерченного фантазией писателя, тесноватого в контексте мировоззрения самого Тарковского. Ему непременно нужно было разглядеть в далях времени облик наших «земных городов». Ему нужно было непременно утвердить в том грядущем будущем прежде всего вечную способность и обязанность человека помнить и как-то совсем по-особому ценить то вроде бы самое простое, что согревает нашу душу теплом и ранит ее мгновенной острой болью – родительский дом, Мать и Отец, запахи леса и поля… в солнечную и туманную погоду, в разгар дня или на его исходе…

Город будущего видится режиссеру и воссоздается им на экране в строгой, величественный панораме, чуть холодноватой в своем великолепии. Этот город – уже тот искусственный феномен со своими ритмами и особой эстетикой, который создается человеком с таким трудно вообразимым размахом. Подстерегающее нас и кроющееся вдали незнакомое будущее влечет к себе, но еще более волнует и немного пугает. Тарковский всматривается в город, созданный по последнему слову техники, отчасти заинтересованно, но скорее с опасливой неприязнью…

Еще бы! Ведь по сюжету сценария маленький мальчик, выросший в таком городе, будет рассматривать с недоумением и любопытством, оказавшись в старомодном особняке отца Кельвина, такую невиданную для него новинку, как лошадь… Так что придется объяснять обитателю урбанистического пейзажа, что лошадь – это не страшное, но доброе и умное животное, на котором в старину люди ездили и работали в поле…

А в доме отца Кельвина, выстроенного «точно по образцу дедовского» (сколь настойчиво тревожит Тарковского необходимость сохранения рода и традиции!), на подоконниках стоят, наверное, точно такие же, как у деда, простые стеклянные сосуды, наполненные прозрачной водой, с огромными охапками пока еще существующих полевых цветов. В таком доме должны жить поколениями: вырастать дети и умирать родители. Стены такого дома хранят следы общего семейного прошлого, и полки, и книжные шкафы, а ящики письменного стола набиты разными старыми бумагами, письмами, которые – все кажется – могут еще пригодиться… а сколькие сожжет Кельвин перед полетом на Солярис, прощаясь со своим прошлым… Но все-таки он захватит с собой дорогой его сердцу предмет, старую семейную видеопленку. Так что потом, оказавшись в чужих мирах, он сможет показать эту пленку странно явившейся ему там из небытия бывшей жене Хари, покончившей жизнь самоубийством, но заново и своевольно перевоссозданной Солярисом точной копией…

Как правило, научно-фантастические фильмы, разные и всякие по своему художественному уровню и философским концепциям, отмечены общим и одинаковым стремлением, как бы предлагаемым жанром, создавать на экране мир, как можно более непохожий на наш собственный, стараясь поразить зрителей изощренностью фантазии. Особенно в этом преуспевает американский кинематограф.

Тарковский принципиально и последовательно уходит от этой задачи. У него другие цели. Он хочет сосредоточить внимание зрителя на вечных проблемах, зреющих внутри человека в любом обществе, и технократическом тоже. А потому, не стараясь развлекать зрителя разглядыванием неожиданных и небывалых подробностей в кадре, он не устает повторять, что «все должно быть абсолютно доподлинным». Он, не смущаясь, настаивает на том, что на космической станции будущего ее обитатели продолжают пользоваться нашим обычным консервным ножом или пить то же молоко, что и земляне из тех же привезенных из дома чашек… Потому что для людей будущего, как и для нас теперь, это будут такие же привычные детали быта, не обращающие на себя никакого специального внимания.

Фильм о другом. Не о том, как изменится человек будущего, а о том главном, сущностным, что, по Тарковскому, сохранится в нем и в астральных просторах Вселенной, как бесценный дар, как та неразменная монета моральных ценностей, которой придется оплачивать свое право называться Человеком… Обозревая сложный и долгий путь к знанию, режиссер рассказывает не столько о ценности научных достижений, сколько об опасности духовных потерь, о нравственных противоречиях, сопутствующих жажде обладания вещным мира. Потому что, как настаивает Тарковский, человеку нужно прежде всего оставаться человеком в самых нечеловеческих условиях. И более всего человеку нужен человек, его тепло, любовь и забота, его понимание… И еще… Человеку останется нужна Земля…

Остается добавить, что фильм снимает Вадим Юсов, художник – Михаил Ромадин. Сценарий написан Тарковским совместно с Фридрихом Горенштейном. Криса Кельвина играет Донатас Банионис, его отца – Николай Гринько, друга отца, одного из первых исследователей Соляриса, Бертона – Владислав Дворжецкий, Снаута и Сарториуса, нынешних обитателей станции, – Юри Ярвет и Анатолий Солоницын, Хари – Наталия Бондарчук.

Из записных книжек

К сожалению, представленные здесь записи, которые я вела на съемочной площадке у Тарковского, находясь рядом с ним почти двадцать лет, не носят систематического характера. Только время от времени удавалось мне вырваться к нему от своей постоянной работы и разного рода бытовых забот. Теперь мне кажется, что таких записей катастрофически мало. И тем не менее мне все-таки удалось записать что-то из того, чему я была свидетелем, торопясь всякий раз с замирающим сердцем туда, где работал Тарковский, творя, по моему глубокому убеждению, наивысочайшее искусство.

Съемки «Соляриса» не были простой работой над какой-то очередной картиной – им предшествовал самый тяжелый период в жизни Андрея Тарковского после запрещения «Андрея Рублева». 5 лет безработи-цьй Можно себе представить, с каким внутренним трепетом все мы ожидали начала съемок.

Многие годы спустя «Искусство кино» в лице Тани Иенссен предложило мне напечатать свои дневниковые записки тех лет, связанные с Тарковским и его съемками, Впервые они были опубликованы в четвертом номере 2002 года, оказавшегося для Тарковского юбилейным. Ему могло бы тогда исполниться 70 лет.

Первый день съемок.

9 марта 1971 года

В павильоне «Мосфильма» выстроена декорация зала заседаний, в котором крупнейшие ученые мира собираются обсуждать проблемы планеты Солярис. Сегодня должны снимать выступление Бертона.

Тарковский очень суеверен: перед съемками первого кадра будущего фильма традиционно разбивается бутылка шампанского (так было «до» и так будет «потом» – всегда). В первом кадре для самого большого правдоподобия снимается настоящий американский журналист, завсегдатай московских салонов (позднее он был выслан из Москвы как «американский шпион», а кадры с ним, кажется, пришлось вырезать).

А вот и первый перерыв на тридцать минут!

Дворжецкий что-то судорожно записывает, кажется какие-то текстовые куски… Андрей это замечает, подозревая, что текст роли плохо выучен. Свое неудовольствие он выражает Маше Чугуновой, впервые заступившей на должность постоянного ассистента Тарковского по актерам, но та защищает своего подопечного: «Андрей Арсеньевич, Дворжецкий прекрасно знает свою роль, но он очень волнуется. Вот и переписывает».

Первый кадр у Тарковского после стольких лет – это что-то да значит! На площадке полно народу. Событие! Настоящее событие на студии! Я даже решаюсь сказать Андрею: «Поздравляю! Сегодня необычный день!» И получаю в ответ: «Да, нет, вроде бы обычный, будничный». Но лукавая улыбка и резкое движение головой выдают огромное возбуждение.

Начинаются съемки. Меняют положение камеры. В центре съемочной площадки Андрей объясняет исполнителям их задачи: что, кому, куда… просит припудрить лысину оператору-иностранцу, чтобы не слишком сияла в кадре. По площадке несутся указания: «уберите у Влада (Бертона-Дворжецкого) воду, я ее специально убрал, потому что весь его проход по залу строится на том, что он идет за водой. Ну, будьте же повнимательнее!»

Тарковский необычайно ценит достоверность деталей в кадре, тем более достоверность самих персонажей – не случайно он всегда настаивал на том, чтобы искать исполнителей по принципу максимально более полного совпадения актера и персонажа. Поэтому на эпизод международного симпозиума приглашены настоящие иностранцы – ради все той же типажной достоверности. А вот на столе заседаний, расположившемся в нашем далеком Будущем, опять же не случайно расставлены привычные для нас сегодняшние бутылки «Боржоми». За этим решением снова кроется та же принципиальная установка режиссера – не отвлекать внимание зрителей специальными атрибутами, поражающими и отвлекающими внимание зрителей, которыми щеголяют обычно постановщики, так называемых «научно-фантастических» картин. Нет! У Тарковского в кадре все должно быть привычно, как дома…

Пробы Аллы Демидовой на роль Хари

Тарковский объясняет Демидовой ее исполнительную задачу: «Алла Сергеевна, вы понимаете, что Крис вас не любит, но тем не менее ему важны ваши отношения. Хари – умная, а Крис – истерик. Она допускает, она согласна с тем, что Крис ее не любит, чтобы сейчас же его извинить…»

Это постоянная тема Тарковского о сути взаимоотношений мужчины и женщины, специально и специфически, чуть старомодно решаемая им на сегодняшний день. Женщине, по его убеждению, следует просто любить мужчину совершенно бескорыстно, понимая все его слабости и прощая их. Заметим, что именно о такой спутницей своей жизни Тарковский мечтал всю жизнь, часто, как мне кажется, не понимая и идеализируя реальность… В период своего романа с Ларисой он часто признавался о том, что его любимым стихотворением Пастернака является «Свидание», читая с особым смыслом следующие строки: «И в нем навек засело/Смиренье этих черт…», кажется всерьез полагая, что смирение является основополагающим качеством его будущей жены…

Демидова взвинчена, раздраженно определяя свое состояние «моторным» и идущим «от головы»… Мне кажется, что актриса играет сцену психологически чрезвычайно логично, последовательно и собрано. Можно представить, какие сложности могли возникать когда-то между ею и Крисом Кельвином. Однако Тарковский предлагает Демидовой: «Все, что вы сейчас делаете… нельзя ли теперь все это зашифровать?., спрятать логику, чтобы возникла органичность…» Демидова просит ей помочь, изменить мизансцену: «может быть, я могу тогда не раскланиваться с Сарториусом? А то возникает определенный ритм, вынуждающий меня к объяснению… все логика, лезет логика! – восклицает она в отчаянии. – Почему?»

Тарковский пытается ей объяснить: «Потому что вы нападаете, а не защищаетесь. Вы агрессивны. Под все ваше поведение должна быть подложена какая-то неловкость. Хари ощущает эту неловкость: ведь ею каждую минуту могут пренебречь, просто выгнать вон».

И последние наставления, прежде чем выключить мотор: «Все должно быть более болезненно, напряженно изнутри. Словом, действуйте как хотите, но только учтите, что мы все видим, все замечаем».

Текст второй пробы:

Хари, завернувшись в простыню, съежившись, сидела на кровати. Плечи ее тряслись. Она беззвучно плакала.

Что с тобой? – растерянно спросил Крис.

Ты не любишь меня, – сказала Хари.

Не говори так, просто ты устала. Тебе надо поспать.

Я никогда не сплю, – сказала Хари. – Мне кажется, что я никогда не сплю, то есть, может, и сплю, но это не настоящий сон…

Перестань, – сказал Крис.

Нет, – сказала Хари, – мы долго не виделись с тобой. Как ты жил все это время? Ты любил кого-нибудь?

Не знаю, – тихо сказал Крис.

А обо мне ты помнил? – спросила Хари.

Помнил, но не всегда, – сказал Крис, – только когда мне было тяжело.

Позднее, как известно, на эту роль была утверждена не Демидова, а Наталия Бондарчук.

Съемки в здании СЭВ

Тогда это было наиболее современное здание в Москве, построенное по внешней форме, как раскрытая книга, и казавшееся тогда «чудом новой современной архитектуры». Словом, в Москве возникали элементы нашего города Будущего… Так что именно здесь продолжаются досъемки нескольких кадров из сцены в «Зале заседаний», в котором обсуждаются проблемы планеты Солярис.

На съемочной площадке я застаю оператора Вадима Юсова и художника картины Михаила Ромадина. Они руководят подготовкой к съемкам в так называемом мраморном фойе клуба СЭВ. Появляются Маша Чугунова и Баграт Оганесян, который играет французского ученого Тархье. (Это один из немногих учеников Тарковского – впоследствии ставший режиссером, – которому Андрей пытался покровительствовать. (Его хороший фильм «Дикий виноград» сделан не без влияния «Иванова детства».) Бежит Андрей Арсеньевич. Он всегда пунктуален и в этом смысле прямо противоположен своей второй супруге. И, как всегда, элегантен и даже щеголеват – в дубленке, на голове кокетливая клетчатая кепочка – и сразу, с ходу, врезается в происходящее: «Пиджак Баграту маловат – как же вы меряли?» Обращаясь к художнику по костюмам Неле Фоминой: «Неля, придется съездить на студию за другим пиджаком, а мы пока разведем мизансцену».

Разводить мизансцену приходится со всей тщательностью. Каждый кадр «Соляриса» снимается в одном (!) дубле, так как «Мосфильм» выделил Тарковскому очень ограниченное количество пленки «Кодак». На приобретение дополнительных метров этой вожделенной пленки будут позднее использованы командировочные поездки в Японию, где группа снимала проезды по туннелям и автострадам города Будущего.

Один из администраторов предлагает Баграту другой пиджак, но он тоже оказывается ему мал. Так что придется все-таки Неле ехать в костюмерный зал студии. Зато часы с цепочкой, которые должны быть в комплекте костюма Баграта, одобрены Тарковским.

Теперь он обращается к Юсову: «Нужно, чтобы актер прошел, не ограниченный крупным планом. А то получится, как на телевидении». Юсов возражает: «Но здесь ходить негде!» К его мнению присоединяется Ромадин, которого к тому же не устраивает фактура стен. Андрей говорит сдержанно, но строго: «Когда я прошу, надо выполнять точно». Он садится в кресло, закинув ногу на ногу – его любимая поза, – делает пометки в сегодняшнем плане. Юсов смотрит в глазок камеры, намечая предстоящую съемку.

Сегодня Андрей настроен весело-иронически. Необычайно нежен и игрив с Багратом, подбадривает его: «Все нормально получится, у тебя хороший, веселый глаз… Уж если даже в «Рублеве», сидя на лошади, ты сумел играть!»… (За неимением достаточного количества подлинных иностранцев Баграт снова задействован в этой картине. В «Рублеве» он изображал заморского испанского гостя в крошечном эпизоде сцены «Освящение колокола»).

Теперь выясняется, какими неустойчивыми оказались кресла, так что приходится подставлять под них щиты. «Как в зубоврачебном кресле», – со специфически ироничным хохотом комментирует Тарковский.

Обсуждается вопрос, держать ли Баграту в зубах сигару. Юсов возражает вполне серьезно: «Наверное, это будет невежливо. Речь идет о будущем, а чем дальше, тем люди будут культурнее». Однако Тарковский придерживается противоположного мнения: «Культурнее? В этом я совсем не уверен». Он объясняет Баграту характер его персонажа: «Ты понимаешь, Тархье хочет сказать в своем выступлении, что все мы сумасшедшие. Но, будучи интеллигентным человеком, он остерегается заявить это прямо и грубо. Он как врач, который констатирует диагноз».

Оказалось, что Баграт не знает текста и его теперь нужно разучивать прямо на площадке. Андрей страшно огорчен, скучает, время от времени ругает второго режиссера Юрия Кушнерёва. Но на Баграта его раздражение не распространяется. Хотя милый Баграт изначально неловок и запинается в тексте, как армянин, не до конца владеющий русским языком, и как непрофессиональный актер, но Андрей остается с ним бесконечно терпеливым и мягким. Уж, любить, так любить!

А за огромными окнами «города будущего» поздняя московская зима, «москвичи и гости столицы» в зимних шапках-ушанках и тюбетейках. Тарковского уверяют, что задний план не будет читаться в кадре. Тарковский мечтательно соглашается: «Будет все загадочно… автомобили будут ехать…»

(Мне кажется, что этот кадр не вошел в фильм. Усилия съемочной группы не в счет, но зря использованный «Кодак»! Впрочем, может быть, его не использовали в черно-белых кадрах заседания? Я тогда не спросила!)

16 июня 1971 года

«Я сегодня впервые доволен снятым кадром, потому что он в меру нелепый, – этим заявлением встречает меня на площадке Тарковский. – Но вообще-то декорация плохая: видно, что это липа! Надо снимать черно-белые картины! Следующая картина будет непременно черно-белая и на маленьком экране».

Снимается сцена в комнате Снаута, которого играет прекрасный актер Юри Ярвет. Лариса привезла его из Ленинграда, где он снимался в главной роли в козинцевском «Короле Лире». Тарковский кажется почти трогательно влюбленным в Юри Ярвета, но с Донатасом Банионисом, исполнителем роли Криса, главного героя картины, его отношения в процессе съемок складываются не лучшим образом. «Хватит, Донатас, выступать! Надо быть попроще», – упрекает Тарковский Баниониса, который буквально нарасхват у корреспондентов. Андрей считает, что слава Баниониса мешает ему расслабиться и органично войти в образ, то есть стать только послушной глиной в руках режиссера, по-детски ему доверившись.

Снимается сцена: Крис заходит в комнату Снаута и замечает, что там в гамаке, оказывается, притаился его «гость» – ребеночек, то есть некий фантом, материализованный планетой Солярис. Тарковский обращается к Ярвету: «Ваша задача состоит в том, чтобы скрыть ребеночка от Криса, который неожиданно вторгся в ваше тайное пространство, но не должен видеть в нем странного пришельца. Поэтому вы стараетесь выпроводить, вытолкнуть Криса из своей комнаты в коридор. Но наша камера будет идентифицирована со взглядом Кельвина, у которого точно зафиксировалась ваша комната».

Мальчик лежит в гамаке. Юсов смотрит в камеру. Мальчик повернулся, и в кадре фиксируется его ухо. Ухо! Андрей зацепился за эту идею. Он возвращается к ней несколько раз.

(Так родился в тот день один из самых загадочных и емких в смысловом отношении кадров будущего фильма «Солярис». Сколько раз Тарковский потом повторит, удовлетворенный своей проверкой меня «на вшивость»: «Тот, кто не понимает этот кадр, вообще ничего не понимает в моем кинематографе».)

18 июня.

Второй приход Кельвина к Снауту

В декорации комнаты Снаута создана атмосфера захламленности и запустения, которая должна отражать внутреннее состояние ее хозяина: на пульте управления, являющем собой чудеса техники, самые будничные приметы вполне современного быта, вроде початой бутылки армянского коньяка. Для Тарковского принципиально, чтобы в так называемом «научно-фантастическом» фильме все казалось обыденным, привычным и легко узнаваемым.

Поэтому взгляд останавливается на простом стакане молока, тоже затерявшемся в комнате Снаута на далекой орбитальной космической станции, – на стакане молока, столь часто возникающем в фильмах Тарковского, чтобы заставить нас всякий раз возвращаться памятью в детство, к матери, к своим вполне земным родовым корням.

Пока идет, как всегда, затянувшаяся подготовка к съемкам, Банионис засыпает в декорации на одной из кроватей. Заметив это, Тарковский занервничал: «Маша, разбудите Баниониса. Он проснется вот с такой “будкой!” Он отечет, это факт!»

Андрей разгуливает в декорации, хозяйским глазом окидывая свои владения. Обращается с вопросом ко мне: «Вам нравится библиотека?» «Библиотека» – это центральная, гостиная комната станции «Солярис», где разворачиваются ключевые сцены фильма. В этой комнате собраны великие книги и репродукции – реликты исторической и художественной памяти землян, идентифицированной Тарковским Венерой Милосской, Рублевской «Троицы» и картинами Брейгеля. Декорация приводит меня в восторг, но Тарковский, оказывается, недоволен: «Нет, так снимать нельзя!» Не поняла, почему.

Начинаются съемки. Тарковский старается убрать у Баниониса некоторую специфически актерскую преднамеренность в речи. Для этого он предлагает самую элементарную бытовую задачу: «Ты ешь, ешь сосиску! Потом пей молоко, а потом начинай понемногу говорить. А то мы что-то слишком мудрим». И Тарковский хохочет, демонстрируя, как они «мудрят», стараясь, быть «глубокомысленными». «Но ты все-таки пьешь молоко, – продолжает Тарковский, – так что машинально оцениваешь, что же ты все-таки пьешь, чтобы у нас не было ощущения, что ты пьешь что попало… А дальше за нас работает физиология». Тарковский делает особое ударение на последнем слове…

Юсов, подтрунивая над страстью Тарковского к самым мелким деталям, обращается к нему с шутливым упреком в ответ на замечание, что одна из банок «читается» в кадре слишком «прямолинейно»: «А я специально готовил именно такую банку, а ты говоришь, что она “прямолинейная”». Все хохочут.

19 июня

Должен был сниматься проход Снаута и Кельвина через коридоры станции в лабораторию. Но, оказывается, изменен весь порядок съемки эпизодов.

Крис крадется по коридору, оглядываясь: не преследует ли его снова Хари? Этому проходу предшествует его попытка избавиться от своего фантома: Крис только что посадил Хари в космическую ракету и выстрелил ею в пространство. При этом он обжегся, но шрамы и следы его ожогов мы также видим на лицах его коллег, заставляя предположить, что они тоже пытались сходным образом избавиться от своих фантомов, фантомов, как материализованных Солярисом образов собственной совести.

Толе Солоницыну, исполняющему в этом фильме роль сухого ученого-технократа Сарториуса, выданы прекрасные импортные дымчатые очки в изысканной оправе. Но Тарковский и Юсов возражают. «Толя, ты в них выглядишь как детектив, нужно что-нибудь попроще, – объясняет Андрей. – Я не хочу, чтобы была модная оправа, потому что модное быстро устаревает, становясь старомодным».

Тарковский вместе с Юсовым подготавливает съемку сцены в библиотеке. «Вадим, это должен быть красивый симметричный план!» Юсов, как всегда, сдержанно-ироничен: «Красивый план – это как получится, а симметричный снять в кривой декорации мы не сможем». Дело в том, что декорация космической станции «Солярис» выстроена точно раковина, закрученная по спирали.

Толя Солоницын, наблюдая скрытые и явные пререкания режиссера и оператора, делится со мной своим огорчением, вспоминая, какой удивительно спаянной была съемочная группа, работавшая на «Андрее Рублеве». А на «Солярисе», увы, уже нет ничего подобного. Я тоже чувствую в отношениях некоторую нервозность. Юсов еще не нашел тот общий принцип съемок, который решит целостный изобразительный образ фильма. В их общении с Тарковским часто проскальзывает взаимная агрессия. И если Андрей говорит о Солоницыне: «Ой, какой он носатый из-за этой оптики», то Юсов немедленно возражает: «Но это же Сарториус, почему мы должны делать из него красавца?»

Тем не менее Андрей мелькает на площадке то здесь, то там, прикидывая с помощью визира точки съемки, ищет границы кадры, возможную мизансцену для Сарториуса – осваивает павильонное пространство. По-детски откровенно радуется, когда находит то, что ему нужно. Наконец съемки панорамы прохода Снаута и Криса подготовлены. Андрей просит Юсова дать ему посмотреть в глазок камеры. Он всегда любит сам заглянуть в камеру, что многих операторов раздражает. На этот раз Тарковский удовлетворен: «Красиво, очень красиво!» Теперь он дает психологическое и смысловое обоснование ритма, в котором должна сниматься эта сцена: «Понимаешь, эта панорама к двери должна быть как выжидание, а не как испуг увидеть там непременно что-то страшное». Но в этот момент Тарковский замечает, увы, неполадки в костюме Криса, и все скопившееся напряжение обрушивается на костюмеров: «Профессионализм заключается в том, чтобы все видеть и все замечать вовремя».

Нет, сегодня нервничают все.

22 июня

На стол водружается настоящий коньяк: в библиотеке сегодня должен произойти один из самых важных разговоров между Крисом, Снаутом, Сарториусом и Хари. Снимается сцена, в которой Хари, этот фантом, посланный Солярисом Крису, проявляет свою вполне по-человечески страдающую сущность, вступая в полноценный диалог с людьми.

Тарковский объясняет Банионису его задачу: «Ты удивлен, потому что она впервые становится неуправляемой, она проявляет свою волю и свое понимание вещей».

Наталия Бондарчук прикидывает первые фразы: «Я понимаю… Я не считаюсь…»

Сарториус яростно защищает свою позицию строгого рационалиста, не желающего разделить с Крисом Кельвином его слишком мягкотелую точку зрения интеллигента, лишь расслабляющую и обезоруживающую человека в изучении космоса. Он нападает также на раскисших и, как ему кажется, излишне лирически настроенных коллег, демонстрируя им свою непреклонную решимость расставить все по своим местам. Для этого он заявляет Хари, что она «не женщина и не человек», призывая Криса и Снаута все-таки постараться «что-нибудь понимать, если вы еще вообще на это способны?!»

Тарковский продолжает объяснять сначала Банионису его задачу: «Вот сейчас ты смотришь на Хари, которую в этот момент предаешь, потому что не даешь Сарториусу по морде». А затем обращается к Солоницыну: «Мне не нравится, как и каким образом ты решаешься высказаться. Сейчас ты им просто хамишь, а хамства здесь не нужно, потому что ты сам страдаешь. Ведь ты считаешь, что упускаешь Криса, который гибнет у тебя на глазах. Боятся ошибиться все присутствующие, промахнуться, сделать какой-то роковой неверный шаг. Поэтому за каждым словом ощущается дикая скованность. А ты – перекуренный безумный человек, понимающий, какая на тебе лежит ответственность… Вот Ярвет – молодец! Он волнуется только тогда, когда текста не знает, – смеется Тарковский, – а в остальном ему до фени, у кого сниматься».

Пока готовятся съемки следующего кадра, разговор заходит о Феллини. «Единственное, что я у него люблю, – это «8^1/2». Чрезвычайно трогательная картина». При этом на одно из предложений, высказанных Банионисом, Тарковский отвечает: «Я хочу, чтобы в фильме все было совершенно реалистично, чтобы ни в коем случае не было никаких сновиденческих композиций». Тарковский нервничает, что слишком долго готовится перемещение точек съемки. «Все какие-то дохлые, вялые», – ворчит он.

Уже десятый час вечера, все устали какой-то общей объединяющей усталостью. Каждый занят своим делом в ожидании команды «мотор». Фотограф вклеивает в альбом уже готовые фотографии. Маша, как всегда, больше всех суетится на площадке – то подставляет Андрею стул, то проверяет текст у Баниониса. Он сосредоточен. Бондарчук тоже сосредоточена на работе, но она явно устала. Рабочие, которым в данный момент делать нечего, в изнеможении расположились в креслах.

И вдруг понимаешь, что весь этот разброд на площадке объединяется неожиданно возникшей атмосферой уюта и дружеского, почти родственного тепла и соучастия в чем-то общем и важном. «Как цыганский табор», – резюмирует Андрей. Он стесняется таких моментов своей публичной расслабленности и старается, скрывая внутреннюю радость, снять патетику иронией.

В этот момент на съемочную площадку пытаются вторгнуться иные «пришельцы». Второй режиссер Юра Кушнерев сообщает, что двое азербайджанских сценаристов просят разрешения присутствовать на съемках. Этого Тарковский обычно не любит, посторонние на площадке ему мешают. Кроме того, он боится лишних разговоров и преждевременных умозаключений, предваряющих для него всегда непростой выход картины на экран. Поэтому, как обычно, Андрей отвечает: «Если удобно, то, пожалуйста, откажите. Скажите, что сегодня у нас очень сложные съемки».

6 июля.

Самоубийство Хари

Сегодня Андрей преисполнен беспокойства об актрисе Бондарчук, исполняющей роль Хари. У нее трудный, физически неприятный грим и костюм «замороженной» героини, которая пыталась отравиться жидким кислородом, а теперь на глазах у Криса должна снова мучительно регенерироваться к жизни.

«Донатас», – кричит Маша, разыскивая в декорации Баниониса. «Пожалуйста, без криков, а то, как в лесу, – немедленно раздражается Тарковский. – И вообще лучше бы Наташу пожалели: ведь когда снимали сцену в библиотеке, то там было полно дублеров, старички по пять рублей получали. А сегодня у нас такая тяжелая сцена, и никого!»

Донатас в трусах и потертой тужурке на голое тело, так как событие происходит ночью, и он только что вскочил с кровати, недоумевает, оценивая свою задачу в кадре: «А как же я ее переверну? Она для этого должна иметь ось, как шашлык!»

Да. «Воскресение Хари» снимается технически очень сложно: пока операторская группа прилаживается к съемкам кадра, актриса лежит на полу. Андрей кричит на осветителей: «Ну что же вы пиджаком лезете актрисе в лицо?!» Гример начинает подкладывать под голову Хари огромный глаз, нарисованный на бумаге и обрамленный клееными, как бы настоящими, ресницами, сделанными из волос. Хотят добиться в изображении зеркального отражения одного глаза в другом, как это задумано Тарковским в момент перехода, перевоплощения Хари из одного мира в другом. «Братцы, ну немыслимо так долго все это делать. Либо нужен дублер, либо все это прекратить! – теперь Андрей адресует упрек непосредственно съемочной группе: – Надо все делать быстрее раза в три».

Впервые я слышу, как возникает серьезная перепалка между Тарковским и обидевшимся Юсовым. Мне тоже кажется, что все происходит слишком уж медленно. Юсов кажется немного флегматичным, но, с другой стороны, он вынужден делать все кропотливо, наверняка – ведь картина снимается без дублей! Немыслимо! Андрей дергается, бегает по площадке, бесконечно снимает и надевает кепку. С болезненным напряжением следит за Наташей, волнуется, жалеет ее: «Не ходите рядом с лицом актрисы, она ведь ложится сюда, неужели это еще нужно объяснять?»

В это время на площадке появляется гример с банкой клюквенного варенья – решено, что это самое лучшее средство изобразить запекшуюся кровь у Хари в уголке рта. Андрей хлопочет: «Положите, пожалуйста, только одну ягодку. – И, разглядывая результат, впервые за этот день, кажется, удовлетворенно констатирует: – Вот это хорошо!»

Наконец кадр снят. Бондарчук помогают встать с пола, она с трудом приходит в себя. Тарковский продолжает выяснять отношения с Юсовым: «Ты что же думаешь, что чем дольше ты будешь готовиться к съемкам, тем лучше? Я-то думаю, что только хуже». «Надо снимать качественно!» – как бы бесстрастно парирует Юсов, из последних сил стараясь подавить в себе раздражение…

В перерыве мы едим всякие вкусности, которые приволокла из дому Лариса. После того как все отругались и отъелись, на площадку опустилось всеобщее благодушие.

Пока готовится съемка следующего кадра «оживания», Андрей объясняет Наташе ее актерские задачи. Но вот образовалась свободная минута, и Андрей рассказывает мне сценарий, который они то ли пишут, то ли собираются писать вместе с Фридрихом Горенштейном, совместно с которым был написан сценарий «Соляриса». «Там будет такая сцена: монах вернулся с того света, и его спрашивают, как же там? А он отвечает, что все там точно так же, как и здесь, только разница в том, что когда ступаешь, то следов твоих совершенно не видно, они тут же выравниваются, как-то заполняясь изнутри, точно по мху идешь. Вот это мне очень нравится, потому что здесь фиксируется процесс, понимаешь?!»

Я пошла за тетрадью, надеясь на более подробный рассказ о сценарии, но Андрей за это время переключился на более насущные проблемы: удобно устроившись в гамаке, подвешенном в комнате Снаута, он обращается к своей жене: «Лариса! Мы можем приобрести такой гамак? Я буду в нем дома спать». При этом он, точно ребенок, убежден, что Лариса все устроит и сможет достать ему ровно такой же гамак: «Лариса, я хочу такой!»

Костюмерша напевает Тарковскому колыбельную, и его лицо освещается счастливым блаженством. И вдруг, неожиданно резко обратившись ко мне из этого гамака, жалуется: «У меня отвратительное настроение!»

5 августа

Кельвин выходит из космического корабля. «Присолярисование» – по аналогии с приземлением. На верхней площадке павильона обгоревшая головка космического корабля, алюминиевый пол. Открывается дверь – внутри кабины кресло. Как трудно и страшно, наверное, нестись в такой закупоренной капсуле. И куда?

Момент, когда корабль опускается, его окутывает густой, тяжелый дым.

Теперь мы переходим в коридоры космической станции «Солярис». Андрей непрерывно бросает пред собой мячик, то ли шутя, то ли играя. Но оказывается, что не то и не другое: «Я все понял: вот как он должен катиться».

В этот момент вдали, в коридоре возникает Толя Солоницын в белом халате. Изображая маниакальную сосредоточенность Сарториуса на своих опытах, Толя несется на нас, словно ничего не замечая. Андрей хохочет: «Толя, не юродствуй! Тоже мне, доктор Айболит с развевающимися полами!»

Андрей старается потрогать каждый винтик и шпуньтик «космической станции», будто ребенок радуясь, если ему удается что-то по-настоящему крутануть. Увы, но вся таинственная техника будущего – лишь чистая бутафория!

6 августа.

Монтажная № 431 на «Мосфильме»

В монтажной как раз перерыв на обед. Тарковский ест булку, запивает ее кефиром, не прерывая разговор со своим постоянным монтажером Люсей Фейгиновой: «Вот мы любуемся с тобой этим монтажным стыком, а ведь, по существу, он совершенно бессмысленный. Нужно монтировать из того, что есть, и уж лучше выбросить лишний материал, чем доснимать».

В одном месте кадр вздрагивает, потому что пошатывалась камера. Размышляя, как скрыть брак, Тарковский говорит: «Скажем, падает стакан, а потом все трясется, а? Как будто бы это все специально. Еще критики будут писать, отчего это так?» Но Юсов не склонен к авантюрам: «Нет, так нельзя. Получится “боевой” монтаж на спокойных кусках». «А что же делать? Так снято!» – не удерживается Тарковский, чтобы не подковырнуть Юсова. Обращается ко мне: «Знаешь, как я хочу это озвучить? Чтобы у Криса были шаркающие шаги по металлу. Хари будет ступать беззвучно, ее шаги мы не будем озвучивать. Звук великое дело!» Тарковский и Юсов начинают строить друг другу рожи, и вдруг Тарковский признается: «Иногда так жалко материал, просто не знаешь, что выбрасывать.

А вообще, очень важно во время съемок с утра сидеть в монтажной – это с материалом очень сближает».

Вот и сегодня он просматривает отснятое. В кадре качается склянка, из которой отравилась Хари. «Пусть до-о-олго качается», – комментирует Тарковский. В следующем кадре, появляющемся на мониторе в монтажной, закоптелый космический корабль, проделавший гигантский путь на орбиту Соляриса. Крис выходит из корабля. «К сожалению, в этом ракетодроме совершенно нет ощущения масштаба», – огорчается Тарковский.

Наверное, поэтому этот кадр не вошел в будущий фильм.

13 августа.

Невесомость

Специальной машиной стул приподнят над землей. Над ним подвешена полураскрывшаяся книга. Все медленно кружится в воздухе, будто плывет. В следующем кадре Крис стоит перед Хари на коленях, один подсвечник с горящей свечой – на стуле, другой валяется рядом на полу. Только книга продолжает свое парение в воздухе. Хари наклоняется и целует Кельвина в голову, прислоненную к ее коленям.

На съемку двух этих кадров ушел весь съемочный день. Андрей нервничает: «Снимаем по два кадра в день. Студия уже в отчаянии».

23 августа.

Натурные съемки в Звенигороде

Приехала в Звенигородский монастырь, где расположилась съемочная группа. Натура для «Соляриса» отыскивалась в тех местах, где Мария Ивановна, мать Тарковского, в его детстве снимала летнюю дачу для своих детей.

Но и здесь, как все время происходит на этой картине, все не готово, все не вовремя. Достаточно сказать, что даже самому Тарковскому негде жить. Да и декорация дома Кельвина, которую строят едва ли не год, оказывается, все еще не закончена. Зато само место, выбранное для строительства декорации, кажется мне исключительно удачным – тихая красота, лес вокруг, заросший пруд, мостик, облицованный для съемок жестью. На солнце он искрится странным светом. И все это рядом с Саввино-Сторожевским монастырем – уж монахи-то знали, где селиться. Кажется, сам Господь благословил эти места, до сих пор еще не изуродованные цивилизацией.

Мне страшно повезло: Андрей оказался на площадке совершенно один, очень разобиженный на художника картины Мишу Ромадина, который к его приезду был, мягко говоря, нетрезв. Тем более что объект для съемок все еще не доведен до кондиции. То есть повезло в этой ситуации только мне лично, так как Тарковский начал демонстрировать мне возможные точки съемки, воодушевляясь, я бы даже сказала, вдохновляясь все больше и больше. Он словно заражался окружающей его красотой, возможностями, таящимися в натуре, которые ему предстояло выявить в изображении, «запечатлеть» на пленке.

«Смотрите, я вам покажу!» – слышу я обращенное ко мне щедрое предложение. Тарковский неутомим в своем желании оглядеть, «огладить» взглядом каждый уголок распахнутого ему навстречу сокровища. «Посмотрите на мост – ну что за чудо!» Подоспевший к этому моменту внешне более размеренный Юсов дает вполне прозаический комментарий: «Но мы для этого его и облицовывали».

Я делюсь с Андреем своим впечатлением: «Мне кажется, что вам следует все фильмы снимать только на натуре. Я вижу, как она вас преображает и воодушевляет. Вы точно прозреваете здесь другой мир». Но получаю от него неожиданный ответ: «Я мечтаю весь фильм снять в павильоне и только на крупных планах». Вот тебе и на! Впрочем, какой великий комик не мечтает стать трагиком?!

Подошли еще несколько человек, и мы начинаем жарить шашлыки. Андрей неугомонен: то прыгнул на какой-то ветхий плот, причаленный к мостику, то неожиданно высовывается из окна заброшенной избы, завывая диким голосом: «Стра-а-ашно?» В такие моменты в нем просыпается что-то совсем детское и бесконечно обаятельное.

Работы, то есть съемок, пока нет, и мы просто болтаем о том о сем. Тарковский смеется: «Донатас ужасный зануда. Обожает поговорить “за искусство”. А я с ним не разговаривал и двух минут – он этого никак не может пережить. Все приставал ко мне, чтобы я показал ему снятый материал, а я этого не хочу. Потом он все-таки умудрился посмотреть малюсенький кусочек и тогда отстал от меня, заявив: «Делайте как хотите!»

Актерам, привыкшим работать в классической, академической манере, с Тарковским нелегко. Он не любит рассуждать о «сверхзадаче» сцены, о логически вычерчиваемой судьбе персонажа. Он любит актеров-детей, послушных, возбудимых, которые легко впадают в нужное ему состояние, не настаивая на «умных» разговорах о главной идее снимаемого фильма. Таким актером он считает Толю Солоницына, которого любит как своего ребенка, и разговаривает с ним неизменно нежно и чуть снисходительно. Таким актером он считает Николая Гринько, тоже его постоянного любимца. На этой картине Тарковский еще в упоении от Юри Ярвета, который только что прославился на всю страну, играя короля Лира у Козинцева, а в жизни оказался человеком очень естественным, органичным, глубоко чуждым всякого позерства, к которому, увы, так часто бывают склонны известные актеры. Надо сказать, что Ярвета приволокла из Ленинграда Лариса!

Во время шашлыка я сказала Андрею, что собираюсь поступить в аспирантуру и делать диссертацию о шведском кино, на что он ответил мне риторическим вопросом: «А кто же будет заниматься советским?»

24–27 августа

Меня, как говорится, завезли на эту «натуру» и бросили. Никого из группы нет. Живу в монастыре одна. К вечеру заезжает Ларка, кажется только для того, чтобы поесть…

(«Солярис» чуть было не развел Тарковского с Ларисой, только незадолго до этого в связи с рождением сына обретшей статус законной супруги. Но Тарковский был уже влюблен в Наталию Бондарчук, хотя Ларисе удалось вернуть его себе, используя последний аргумент: она пригрозила, что Тарковский рискует никогда не увидеть своего сына. Это была серьезная победа, придавшая ей еще большую силу и уверенность в себе. Как-то в перерыве на съемочной площадке Лариса поделилась со мной своими «достижениями»: «Я могу внушить Андрею все что угодно». И, увы, кажется, это чистая правда.)

28 августа

Ура! Кажется, будет съемка. Все съехались. Все ожило.

Первый кадр решают снимать в поле. Эпизод, в котором Крис должен был плыть на лодке, Андрею не нравится. «Почему ты должен плыть в лодке? Почему сосредоточенный человек, который прощается со своим домом всерьез, а может быть, даже навсегда, должен плыть в лодке? Это напоминает дом отдыха». На это риторическое восклицание, обращенное к Банионису, никто не отвечает.

Кадр в поле снят. Съемки на сегодня окончены, и Тарковский с Юсовым отправляются работать в дом, который, наконец, сняли для Тарковских. Андрей стонет: «Кодак! Кодак! – предел мечтаний! Я бы хотел видеть Феллини на моем месте, как бы он загнулся и с позором уехал из России…» И вдруг почему-то добавляет: «Преклоняюсь перед Бергманом, как личностью». Такие логические скачки и неожиданные ассоциации вразброс характерны для Тарковского – они определяются только его внутренними ощущениями в связи с текущим рабочим моментом.

29 августа

С утра все актеры в гриме на съемочной площадке. Николай Гринько в роли отца Кельвина. Андрею не нравится куртка из выворотки, в которую заботливо приодели Гринько: «Что это? Прямо, как в голливудском фильме! Обрежьте по крайней мере рукава». Но костюмер Нелли Фомина выражает вполне практичное сомнение: «Что же вы тогда получите после картины? Ведь Лариса Павловна хочет купить эту куртку для вас». Андрей, однако, настаивает на своем: «Мне картина важнее. Кстати, сколько стоит в Японии Кодак?» – «Что, купить, хотите?» – спрашивает кто-то насмешливо. «А что? Конечно!» – отвечает Тарковский. Скоро они с Юсовым поедут в Японию снимать автострады будущего.

Но пока все мы сидим близ Саввино-Сторожевского монастыря и терпеливо ждем начала захода солнца, потому что предстоят режимные съемки. Наконец Андрей командует своей армии: «Солнце уходит! Подготовиться к режимным съемкам! Режим!» Но тут выясняется, что лихтваген уехал. Андрей в бешенстве. Завтра группе объявлен выходной.

30 августа

У группы выходной, а Тарковский с Юсовым работают дома. И мне повезло – я получила разрешение сидеть рядом и наблюдать за их работой. Так что привожу здесь диалог, который мне удалось «подслушать». Речь шла о предстоящих съемках вокруг дома отца Кельвина.

Тарковский (с сомнением). Всегда плохо, когда человек входит в кадр сбоку.

Юсов (недовольно). Тогда они будут у тебя спускаться с холма «враскоряку».

Тарковский. Как коровы на льду. Это хорошо! А ты тяготеешь к суперменам? Кстати, когда машина Бертона подъезжает к дому, а они все, как дачники, где-то там по пригоркам лазают и видят машину, было бы хорошо, если бы мы вместе с ними к ней спускались, а?

Юсов. Это будет громоздко и нескладно.

Тарковский. Неэлегантно?.. А вот дальше, Вадим, мне не нравится их следующий проход на нас. Мне почему-то кажется, что в этой сцене было бы идеально снимать их со спины. Понимаешь? Очень красиво может быть – такой кадр со спины. Идут-бредут люди в тумане, о чем-то разговаривают, поворачиваются…

Излагая все это, Андрей ни одной секунды не находится в покое: то ходит, то поправляет свой халат изумрудного цвета, то вытаскивает расческу из кармана и проводит ею по волосам, то теребит нос, то кусает ногти, то есть производит бесконечное множество мелких механических движений.

Юсов. Мне кажется, что для этого плана ты даешь мне мало места. Что такое встреча? Это толкотня, иначе не назовешь. Ее интересно снимать длинно.

Тарковский. Конечно! Но я даю тебе 55 метров!

Юсов. Ну, в конце концов, один кадр будет менее красив.

Тарковский. Это несущественно. А вообще в атмосфере на этой поляне должна быть такая вольготность, разбросанность.

Юсов. Сейчас ты уже начал фантазировать, а мы чем занимаемся? Раскадровкой!

Андрей просит Юсова, чтобы в одном солнечном кадре по небу непременно пронеслось облачко, но Юсов утверждает, что это технически невозможно. Он говорит, что Андрей мыслит вне конкретных условий, что ожидаемого им эффекта на пленке не будет, потому что то, что заметно глазу, на экране не видно. Или нужно создавать определенные условия, чтобы добиться сходного эффекта. Мне кажется, что Юсов тормозит, связывает фантазию Тарковского, не знающую границ «технически допустимого», хотя скорее он просто возвращает его с неба на землю, чтобы в пределах возможного сосредоточиться на максимальном сближении замышляемого и снимаемого.

Тарковский. Но в таком случае, если, как ты говоришь, это невозможно, боюсь, что состояние Криса в кадре не прочтется. Кроме того, мне не хотелось бы ничего снимать на фоне дома – только на фоне пространства зелени, жалко ведь упускать живую натуру…

Юсов жалуется Андрею, что ему очень трудно снимать Бондарчук, потому что «у нее в разных ракурсах совершенно разное лицо».

Тарковский (опуская эту тему). Ух, а ты знаешь, Вадим, как можно красиво сделать натюрморт на террасе – солнце, дождь, чашки! Чтобы на этой детали переставал слышаться шум дождя и камера панорамировала на пейзаж. Представляешь? Все дымится после дождя, туман стелется, солнце то всходит, то заходит. Ну, такой натюрморт ты можешь снять?

Юсов. Нет. Потому что нет такого дымящегося пейзажа. Пейзаж хорош, когда он хорош. А где такой?

Тарковский. Тогда можно сделать панораму на пруд. В принципе это было бы интересно.

Юсов. Дождь? Это большое дело – сделать в кадре дождь! Петрова нет (Петров – второй режиссер, очень высокого класса, который работал на «Андрее Рублеве» и которого на «Солярисе» заменил Ю. Кушнерёв. – О.С.), а кто еще у нас это сможет осуществить?

Юсов намекает на слабый состав технической группы. Я спрашиваю его, закончат ли они картину к концу года, то есть в срок, на что он отвечает: «Разучились работать. Это ведь большая ответственность, а тут все-как-то тяжело и громоздко рождается… Очень много обстоятельств». Каких же обстоятельств? Но спрашиваю я не об этом, а о том, что говорили о материале «Соляриса» у генерального директора «Мосфильма» Сизова…

Юсов. Ничего, кроме хороших слов… Ну, короче говоря, Андрей, заканчиваем перед пейзажем на голубой чашке… А чашка эта из Андрона Михалкова?

Видимо, Юсов намекнул на «Дворянское гнездо», где Михалков-Кончаловский снимал много изысканных натюрмортов из обиходных вещей русских дворян. Трудно нанести Андрею большее оскорбление, тем более, что Юсов попал в точку…

Тарковский (обиженно). Кончаловскому такая чашка даже не снилась. (Обращаясь ко мне.) Ты не представляешь, какие чашки мы купили в комиссионном за сто пятьдесят рублей, четыре штуки! (И снова Юсову.) Давай отца будем снимать на террасе, чтобы не было повторения. Хотя, быть может, здесь нужно именно повторение, которое передаст восприятие Кельвином такой тягучки, «резины»… Быть может, такое однообразие здесь лучше?

Юсов. Тогда не окажется ли слишком скоропалительной сцена у гаража с лошадью?

Тарковский. Нет, это ничего. Здесь должен быть слом ритма, пошла новая фактура. Правда, мне очень не нравится наш гараж, цвет такой вонючий. Может, в пасмурную погоду он будет смотреться лучше?

Юсов. Нет, хороший цвет.

Тарковский. А вот этот кадр, когда Анна говорит мальчику про лошадь: «Чего ты боишься? Она же красавица. Теперь – это редкость». Здесь одно за другое цепляется, и второй план все время есть. Красиво. Правда, красиво будет, Вадим?

Юсов. Боюсь, что все это будет громоздко.

Тарковский. Ну что ты! Будет изящно.

Юсов. Не уверен. Меня что-то жмет в этом месте.

Тарковский. Да нет, Вадим, идеально получается. И опять же возникает точка зрения Отца. Или тебе в принципе не нравится вся эта мизансцена рядом с домиком? Это будет похлеще, чем в «Конформисте». Или ты хочешь снимать длинный план, на котором идет Бертон, плохо хромая?

Юсов (видимо, понимая, что Андрей уже на пределе, а взаимопонимание не возникает). Скажи точно, чего ты хочешь этим планом достигнуть, какого эффекта? И я тебе помогу. Если в сцене ссоры с Бертоном тебе важно выявить состояние героев сменой ритмов, то я сомневаюсь в симметричной мизансцене, которую ты хочешь построить.

Тарковский. Пойми, они на грани ссоры, и эта сцена должна быть динамичной.

Юсов. Плохая деталь. Мы камерой стараемся подыграть актеру. Это не дело.

Тарковский. Да. В конце концов, я хочу снять один динамичный кадр в противоположность всем остальным, вялым по ритму.

Юсов. Тогда можно испробовать другой вариант.

Тарковский. Я понял. Ты скажи просто, что непременно хочешь ездить с камерой по рельсам.

Юсов. Я могу хоть на руках снимать, тогда это будет еще более точно выражать состояние актера. Только мне этот прием кажется немного примитивным.

Тарковский. Это не примитивно. Это просто! Вот и все! Мы следуем за актером – вот и все! Я хочу сбить ритм.

На сегодня общий язык, увы, не найден. В результате съемку решено отложить. Настроение ниже среднего, а тут еще появляется директор объединения, в котором снимается «Солярис», и рассказывает о бесконечных хозяйственных неудачах. Андрей возопил: «У МЕНЯ ЕСТЬ ОДНА БОЛЬШАЯ МЕЧТА – СНИМАТЬ КИНО!»

11 октября

Андрей вернулся из Японии.

В павильоне репетирует прекрасный армянский актер Сое Саркисян. Он играет роль Гибаряна. Андрей пытается объяснить ему задачу: «Вы больше рассуждаете, а вам нужно добиться точного состояния». Но в целом Андрей им очень доволен. «Фантом» Гибаряна бегает тут же в виде Ляльки с накрашенными ресницами. Это дочь Ларисы от первого брака.

15 октября

Успела только на самый финал сегодняшних съемок.

Действие происходит в комнате у Криса Кельвина. Крис сидит на кровати. Хари лежит и как будто дремлет. Крис незаметно для Хари тянется к пистолету – видно, пришла мысль о самоубийстве. Хари резко отбрасывает пистолет ногой.

После съемок осматривали новую декорацию станции «Солярис», точнее, любовались ею. Похожее на раковину выгнутое пространство с доминирующим белым цветом, объемное, полное воздуха и возможностей для съемок – ну, просто потрясающе!

Сегодня же в тонстудии происходит озвучание текстов героев Баниониса и Ярвета. Так случилось, что в одной картине снимаются сразу два прибалтийских актера, из Литвы и Эстонии, которые говорят по-русски с сильным акцентом. Особенно Ярвет. Его озвучивает Татосов, а Баниониса – Заманский.

Речь зашла о новом фильме Шепитько «Ты и я» по сценарию Гены Шпаликова. Андрей насмешливо хмыкает и недоуменно поводит плечами, что должно означать полное его неодобрение.

И еще одна новость. Я всегда была уверена, что Андрей почти или вовсе не замечает мое присутствие на площадке. И вдруг сегодня, когда я появилась на съемках спустя более чем месяц, он, к моей несказанной радости, бросил мне с укором уличающее ревнивое: «А вас, кстати, не было».

Кто бы мог подумать!

16 ноября

Польщенная последним замечанием Тарковского, брошенным мне вчера, я с утра прибежала на студию. Сегодня снимается кадр, в котором Крис пытается помочь Хари раскрыть молнию на платье, обнаруживая, что это невозможно в принципе – Солярис точно воспроизвел весь внешний рисунок костюма, но не учел его функционального предназначения. Молнии не найти! Андрей, насколько я помню, был бесконечно увлечен в романе Лема именно такого рода деталями.

Действие снова происходит в комнате Кельвина. Андрей объясняет актерам мизансцену, замечая Банионису: «Нет, в этом движении есть что-то ущербное». Донатас, отстаивая свою правоту: «Но он здесь бояться должен, иначе это фальшиво».

Опять спор с Юсовым относительно мизансцены: «Пойми, Вадим, я не могу в этом кадре столкнуть лицом к лицу Криса и Хари – ведь только что он бегал от нее, как сумасшедший». Банионис устало вздыхает и садится, пока режиссер и оператор выясняют отношения. Он ворчит: «Мы договариваемся с Андреем Арсеньевичем об одном, а Вадим Иванович оказывается недоволен…»

Андрей не выдерживает: «Долго, мучительно долго решаем элементарный кадр!» В это время из-за декорации слышится чей-то посторонний разговор. Тут, уж, Андрей вопит: «Мать вашу… Я работаю с семи утра и до двенадцати ночи ежедневно! И так буду работать месяц! Имейте уважение!» Приближается срок сдачи картины. Поэтому Андрей работает сейчас в две смены. После съемок еще озвучание и монтаж.

«Арон, – обращается Андрей к реквизитору, – я вот сейчас совершенно случайно вспомнил, что ножницами, которыми сейчас у вас в кадре пользуется Кельвин, стриг себе ногти в своей комнате Снаут». «Ну?» – непонимающе вопрошает Арон. «Да нет, ничего. Просто возьмите немедленно и замените их, а в следующий раз на меня не обижайтесь».

17 ноября

Я попала на студию в перерыв между съемками, который Тарковский и Юсов использовали для отбора кадров. Они оба были огорчены тем, что изображение на пленке мигало – то ли из-за брака пленки (чего в следующей картине стоил «брак» Рербергу!), то ли по какой-то другой причине.

А когда мы вошли в павильон, то застали там Бондарчук, Баниониса и Ярвета. Они и их окружение забавлялись тем, как Ярвет старался произнести слово «непосредственнее», с трудом и без успеха повторяя его на все лады.

Снимается кадр, в котором Крис стоит в пижаме в своей комнате перед экраном телевизора. На полочке перед ним репродукция рублевской «Троицы». У Криса пораненное, обожженное лицо.

Андрей пытается высказать свои соображения Юсову, но тот резко обрывает его: «Андрей Арсеньевич, не вмешивайтесь в то, в чем вы меня не понимаете. Это вы придумали и захотели, чтобы в кадре была видна “Троица”? Значит, именно этого я и добиваюсь. У меня есть ведь только одна цель – выразить вас на экране».

Андрей тихо отступает и переходит к обсуждению того, что же могло произойти с пленкой, откуда мелькание.

В следующем кадре ночью в комнате Кельвина появляется Снаут. Дверь, выломанная Хари в неудержимом стремлении вернуться к Крису, теперь просто занавешена пижамой. Снаут нетрезв, в грязной, запущенной рубахе. Он сообщает Кельвину о том, что Океан Соляриса выуживает у них сведения во сне, а потому он старается не спать.

«Троицу» снимают с полки и ставят рядом с экраном телевизора. «Так проще и точнее», – резюмирует Андрей.

Он спрашивает Ярвета, курит ли он. «Нет, уже полгода не курю», – отвечает Ярвет. Маша задает ему же более провокационный вопрос: «А пьете?» Все хохочут. «Пью много, – отвечает Ярвет. – Но через два месяца пить не буду». Все очень заинтересованы, почему же. «А потому, что тогда вы меня спросите: «Почему это у вас, Юри Евгеньевич, так много денег?» А я тогда куплю себе серебряные ложки и… как это по-русски? Качалку!» Все хохочут еще более радостно, а Ярвет говорит: «А вообще это мой последний фильм. Клянусь!»

Шутки разряжают напряжение на площадке. Только Банионис, как всегда, серьезен. Он сидит один и напряженно о чем-то размышляет. Наконец в веселый гомон вплетается его знакомая фраза: «Андрей Арсеньевич, а я вот думаю…» Но Тарковский, избегая по своему обыкновению «умных» разговоров с актерами, прерывает его фразу: «Ярвет – гениальный человек! Все, что делает Ярвет, гениально!»

Как на самом деле именно Ярвет нравится Андрею и как он беспощаден к Банионису!

Кстати, на мой взгляд, Банионис сегодня особенно хорош в снимаемой сцене, рисунок роли выводит тонко и мягко. Я редко бываю на съемках. Так что, может быть, что-то упустила. Но сейчас я впервые вижу «бывшего» Баниониса, того Баниониса, которым все восхищались.

Андрей перед съемкой дает ему последнее напутствие: «Донатас, попробуй всю эту сцену провести более нетерпимо».

А теперь Тарковский делится с Юсовым своей идеей по озвучанию этого куска: «На изображении “Троицы” я хочу ввести музыку из “Рублева”». «Получится этакий французский вариант?» – иронизирует Юсов, видимо намекая на самоцитирование в годаровских картинах. Но Андрей не обижается, соглашаясь: «Да, есть в этом некоторое такое пошлое гусарство».

18 ноября

Не иду, лечу на студию, потому что несу показать Андрею мое интервью с ним по поводу «Соляриса», опубликованное в «Искусстве кино». Это первая публикация о нем после «Рублева» за много лет. Но сразу попадаю в самый разгар съемок.

Тарковский репетирует с Бондарчук и Банионисом «постельную сцену», не часто встречающуюся в советских фильмах. Банионис просит, чтобы для естественности эпизода «не подстраивали все очень красиво». «Это вам мешает?» – интересуется Андрей.

На кровать рядом с Банионисом плюхается Юсов, что вызывает сильное оживление у окружающих. А Тарковский обращается к Наташе Бондарчук: «Ну, старуха, это самая главная твоя сцена. У тебя сейчас идет такая чересполосица: вначале состояние, потом слово. Вот если бы ты успевала наживать состояние во время произнесения слов! Это трудно, но не обкрадывай себя! И не играй, пожалуйста, всемирную трагедию. Ты просто хочешь дать возможность Крису сказать тебе правду, ты даешь ему шанс, а он лжет. У тебя сейчас состояние просьбы, мольбы, а должен быть страх за него, страх, что он сразу начнет врать и не воспользуется шансом».

Потом обращается к Донатасу Банионису: «Когда ты мне показал этот кусок до съемок, то он был у тебя сильнее наполнен пережитым и перечувствованным».

У Бондарчук что-то не клеится, и Тарковский начинает сердиться: «Наташа, ты просто пользуешься нашей слабостью, нашим терпением, ты словно чего-то выжидаешь на каждой фразе – когда на тебя нападет вдохновение? Но при всем моем уважении к твоему состоянию ты должна понять, что текст нервный, и он должен просто пролетать. А ты сидишь с каменным лицом, напряженная, в поисках состояния. Это твое “окаменение” – вполне избитый актерский прием. А ты должна понять, что когда Кельвин начинает свой рассказ, то у тебя возникает к нему самое высокое чувство, которое вообще может возникать у женщины: состраданий Тогда ты заплачешь, тебе станет жалко его и себя прежнюю. А ты, Донатас, когда на нее смотрел, было лучше: повисло это состояние, простите за пошлость, “некоммуникабельности”. Понимаете, то, что между вами происходит – это своеобразная имитация отношений, то есть творчество в чистом виде. Такого между вами еще не было, но все-таки вы понимаете, что настоящего, полноценного контакта между вами тоже не может быть. И, Наташа, пожалуйста, забудь эти “сверхзадачи” по Станиславскому, которым тебя учили в институте, все это чушь. Начинай прямо с физического состояния: тебя бьет колотун, а ты улыбаешься! Ты ждешь: предательство или спасение? Если ты с самого начала найдешь нужные тон, тогда все пойдет».

Но сцена не идет и стопорится, несмотря на все разъяснения Тарковского. Тогда он предполагает: «Все разваливается потому, что мы не хотим эту сцену сделать короче. Но это не дело! Сделать короче – сама по себе задача фальшивая! Наташа, делай как раньше и не оглядывайся на длину. Тебе нежности не хватает в этой сцене. Ты должна начинать очень нежно, стараясь, чтобы он понял, что ты все знаешь, ты располагаешь его к откровенности. А дальше все хорошо. Ты только начни: пусть тебя трясет и улыбка блуждает. Однако от него ты стараешься скрыть свое состояние, сдерживаешься, загоняешь его внутрь. Понежнее! Понежнее! У тебя море любви по отношению к нему, а он тебя не любит. Ты где-то за гранью, а ты нам истерики разводишь! Нет. Нет. Нет. Нервность свою нам демонстрируешь, а никакой собранности я не вижу. Почему ты стала такой мелкой и злобной?»

«Она не любит его, – высказываю я свое предположение Андрею. – Любви нет!»

Андрей расстраивается: «Посмотрел бы я, как Пырьев снимал бы картину дубль в дубль?! Нет пленки! Это как в тюрьме сочинять роман в уме, не имея бумаги. То же самое – снимать без пленки!»

В это время гример пытается подправить грим Бондарчук. «Что вы делаете? – кричит Андрей. – Зачем? Ведь она измучена, ревела, у нее

красный нос, и в этот момент Крис ее застал». Гример хочет исправить свою оплошность и подмазать нос красным, но Бондарчук отстраняется: «Не надо!» Все напряжение снимается подтрунивающим смехом Андрея: «Быть покрасивее – единственная задача этой актрисы!»

24 ноября

Новая декорация лаборатории Сарториуса. Кельвин, Сарториус и Хари выходят из лаборатории в коридор, пораженные только что обнаруженным фактом: кровь Хари регенерирует! В связи с этим Сарториус и Кельвин рассуждают о том, как все-таки следует относиться к существам, посылаемым Солярисом на станцию, о проблеме вины.

В который раз я замечаю, что если Андрей и обращается к кому-то резким тоном, то потом десять раз извиняется за это.

Папа сказал сегодня дома об Андрее: «Тарковский – это единственный по-настоящему свободный человек из всех, кого я видел в жизни. Однако тезис, что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества, еще раз подтверждается, увы, в своем самом трагическом варианте: общество перемалывает». Вторую часть этого заявления я не очень поняла. Видимо, папа боится, что и Андрея «сломают» или трещины какие заметил?

2 декабря

29 и 30 декабря будет сдача картины.

Сегодня удалось посмотреть часть проезда Бертона по автострадам Токио. Жутко и удивительно захватывающе. Андрей говорит звукооператору: «Нужно, чтобы электронная музыка звучала тут еще сильнее, чтобы всех стошнило!» Звукооператор (жена В. Юсова И. Зеленцова. – О. С.) сомневается: «Но ведь при таком звуке уже через двенадцать метров стошнит!» Андрей смеется: «Ничего! Человек живуч…» Переходим в монтажную. «Как я устал, – жалуется он мне. – Как мне надоело это кино! Устал от этого фильма предельно. Хочу съесть суп!» «Какой?» – спрашиваю я и предлагаю съесть у меня дома кислые щи, которые приготовлены моей мамой.

Андрей звонит Ларисе посоветоваться: «Ларочка, у вас есть щи? Курицу не хочу. – И, поговорив с женой, продолжает: – Устал предельно. Вы знаете, единственное, что прекрасно, – это Наташа. Это удивительно. Она естественна, как кошка. Я с ней не работал». Тут я выражаю свое несогласие: «Ну, положим, если говорить о той сцене, которую я наблюдала, еще как работали…» Андрей: «Сцена в библиотеке?» «Нет, в постели. Сколько вы над ней бились!» Но Андрей пытается не сдаваться. «Да нет, у них там было что-то с текстом. А впрочем… Да… Но все-таки мне кажется, что я с ней не работал. Признаться, я не ожидал. Думал, что мне придется вынимать из нее душу…» И вдруг переходит к предстоящему просмотру, который должен осуществляться с двух пленок: «Если вдруг будет несинхронно, немедленно прекращу просмотр. Не выношу несинхронность».

Я советую Андрею не обращать внимание на статью в «Комсомолке» – ведь самое важное, что картина уже живет. «Да нет, – успокаивает меня Андрей, – что вы? Это так глупо… просто глупо!»

Я вижу, что Андрей очень возбужден и нервен, но все-таки эта нервозность радостная. Хотя он безумно устал, развязка близка, финиш за поворотом, и это дает силы.

В зале озвучания смотрим материал прилета Кельвина на Солярис. Андрей решает, что, когда Кельвин выходит из корабля, все очень тихо вокруг: мы точно слышим мир его ушами, а у него самого после полета заложило уши. Вначале все посмеялись, думая, что это шутка. Но Андрей продолжает развивать свою мысль, и на наших глазах рождается новая звуковая партитура, целая драматургия звука!

28 декабря.

Последний день

Прихожу на перезапись последней части. Последний разговор Кельвина и Снаута, а также «возвращение блудного сына». Кельвин на коленях перед отцом – самое святое изображение, вычлененное Солярисом из человеческой памяти и затерявшееся где-то в космическом Ничто, а может, впрочем, и Нечто? У меня перехватывает горло. Вот это о нас, о всей нашей жизни на Земле, о трагическом самоощущении человека в мироздании.

После окончания работы Андрей кажется напряженным, но довольным: «Только на перезаписи начинаешь ощущать, что же все-таки вылупляется из картины, как она звучит, понимаешь?»

Я говорю Андрею, что эмоционально подавлена, просто потрясена финалом, который видела впервые. Андрей согласен. «Да, красивый, очень красивый финал, – отвечает он и, смеясь, озорно добавляет: – Подарок Романову!»

2 февраля 1972 года

Вчера в очередной раз смотрела «Солярис», на этот раз вместе с Неей Зоркой. Она высказала мне множество сомнений. А сегодня Андрей спросил меня: «Нейка вчера смотрела фильм?» Мне пришлось сказать, что смотрела, но, конечно, ни о каких сомнениях я ничего не сказала Андрею, который и так вздохнул обиженно и разочарованно: «Что ж она мне даже не позвонила?»

Я перевожу Андрею статью о «Рублеве» из английского журнала, где пишется, что это религиозная картина. Андрей хихикает: «Только этого еще не хватало!» Причем говорит так, что не оставляет сомнений: он и вправду не вкладывал в «Рублева» религиозный смысл. Его поддерживает Юсов: «Вот я приглашал на просмотр “Рублева” одного важного церковного деятеля, так он не одобрил картину с христианской точки зрения». (Мне это странно слушать – или цензура в нас самих? Я знаю, как позднее Андрей гордился премиями «Евангелического центра».)

Он чувствует, что «Солярис» длинноват – проблема Тарковского. «Ну что, Оля, надо все-таки сокращать, а?» Я осторожно предлагаю: «Андрей, мне кажется, что в начале, может быть, надо». Но у Андрея, увы, созрело иное решение: «А может быть, весь бред выкинуть?» Я холодею от ужаса: «Бред? Как? Все?!» Сцена бреда Кельвина кажется мне одной из наиболее удачных, эмоционально неоспоримо убедительных – кажется, что я сама металась с Крисом, распластанная температурой, трудно дышала и не могла избавиться от любимых и тяжелых, как глыбы, навязчивых образов. Мучительная лихорадка была физически ощутима во множественном отражении зеркал друг в друге, вновь и вновь отражающих кровать Кельвина с лежащим рядом и снова и снова тяжело дышащим боксером. И просто так выбросить в корзину всю эту красоту? «Да. Вся эта безвкусица стоит две копейки», – решительно заявляет Андрей. Во как!

(Тогда я еще не знала, не смела подумать, что он решится на самом деле отказаться от этой сцены. Но понимала, что намерение его инспирировано вызревающей в нем и сознательно культивируемой эстетикой кинематографа, которая требует от него отказаться от всего внешне эффектного и выразительного, насильственно принуждающего зрителя к нужному автору восприятию. Так что именно поэтому Андрей действительно выбросил эти куски, по которым душа моя ноет по сю пору, и тем самым, как мне кажется, сделал все же неверный шаг, продиктованный теорией или, как сказал бы Достоевский, «арифметикой». По мне, так сильные художественные образы сминают любые теоретические постулаты о них. Но это по мне…)

7 марта

Сегодня папа смотрел «Солярис», и после просмотра мы отправляемся к нам поговорить о впечатлениях. Кажется, в машине речь заходит о «Гамлете» в театре на Таганке. Андрей говорит: «Этот спектакль не для меня. При всех актерских неровностях все-таки лучшее, что я видел в театре за последнее время, – это “Петербургские сновидения” у Завадского. Это эмоциональный спектакль, а мы забыли, что такое настоящее эмоциональное воздействие в искусстве (заметим, что только что Тарковский решительно расстался с одним из самых эмоциональных кусков «Соляриса»!). В конце концов, детали – это частности. Главное – это целостная эмоциональная структура. Залудил Старик! (Завадский). Я сейчас все пытаюсь сравнивать Достоевского с Толстым, но, наверное, не надо этого делать».

По дороге я говорю Андрею о том, что, к сожалению, на просмотре была плохая проекция. Андрей сразу занервничал: «Ах! Вот видишь! Поэтому я тянул и не хотел показывать картину Евгению Даниловичу, пока все не доведено».

И еще я почему-то спрашиваю Андрея о том, как он представляет себе идеальный вариант проката «Рублева». «Мне бы хотелось, – отвечает он, – чтобы развесили афиши и какие-то случайные люди просто так заходили в зрительный зал. Мы ведь не для себя работаем. А смотреть кино – это все же одно из самых демократических занятий. Вот и шла бы картина в одном-двух кинотеатрах до тех пор, пока она будет собирать зрителей. Тогда, я думаю, хорошая цифра проката была бы обеспечена».

Так все и случилось! А больше тогда я почему-то ничего не записала…

Этот следующий фрагмент творческого портрета Анатолия Солоницына относится уже к его исполнению роли Сарториуса.

Аскетизм духовности

Второй отрывок из творческого портрета Анатолия Солоницына

Сарториус – подвижник науки – решается порвать эмоциональные контакты с миром, как нечто побочное, мешающее, отвлекающее и рассредоточивающее. На далекой планете Солярис он один отринул от себя все человеческое, посчитав единственно правильным именно так откликнуться на «поистине нечеловеческие условия» этой планеты, сделав ее объектом лишь строгого научного познания. Кажется, без особого усилия над собой система чисто рационалистических умозаключений стала для него единственно верным руководством к действию.

Казалось бы, все просто и однозначно в этом человеке: «технократ», «представитель чистой науки», «вне эмоций», «выше морали».

Лысоватый череп с высоким лбом, сухость в лице, фигуре, глубоко запрятанные глаза, к тому же еще скрываемые иногда круглыми очками, презрительно кривящийся и… нервный рот. Резкость в голосе, точная немногословность при какой-то, если можно так сказать, внутренней визгливости. Определенность сформулированного и затаенная истеричность, невысказанность в главном…

В фильме «Солярис» нет положительного героя и нет противостоящего ему антигероя. Есть люди, таящие свои трагедии, свои страдания, свои маленькие и большие слабости, свое понимание долга и человечности. Эти герои сопоставлены, но ни в коей мере не противопоставлены режиссером. Так что Солоницын вновь протягивает нам ниточку, ухватившись за которую нам дано заглянуть в тайное тайных этого человека, на самом деле малоблагополучного, чуждого какому бы то ни было душевному комфорту.

Герой Солоницына демонстративно, программно необаятелен. Да, он талантливый ученый. Но в его аскетичности, как и в непреклонности его суждений о том, что само назначение человека состоит лишь в способности, как угодно изогнувшись, стать ступенькой, хоть крошечной приступочкой на пути человечества к истинному знанию, есть нечто пугающее, настораживающее, леденящее душу. Однако актер играет не выродка и не сумасшедшего, он играет человека, несущего в себе драму своей идеи, идеи разрушительной и трудно приживающейся прежде всего в нем самом. Он эту идею высказывает, и он же ее реализует – словно бы Иван Карамазов и Смердяков соединились в одном человеке. Тем интереснее вникать в том, как актер прослеживает, какими внутренними деформациями расплачивается его герой за свою жизненную позицию, проникать к истокам, питающим его духовную драму.

Сарториус воздвигает фасад презрительного высокомерия для того, чтобы взнуздать собственную хилость и расхлябанность. Он ни за что не поддастся своей чувствительности, преодолеет в себе все ненужное и отягощающее бесплодными побочными мыслями. Потому эта расслабленная податливость, даже робость вынуждают его к самоизоляции, к сознательному небрежению всякими эмоциональными контактами. Он их боится, но он им завидует, мучительно изъязвляя свою душу.

А когда он бросает Крису Кельвину свою насмешливо-высокомерную фразу «Ваша привязанность бессмысленна, но вам повезло – вы вступили с ней в эмоциональный контакт», становится ясно, что Сарториус жалок и очень уязвим в своей боли, тоске по недоступным ему эмоциональным и духовным связям.

Вспомните, как он откровенно сострадает Крису, упавшему на колени не перед настоящей Хари, но перед неопознанным ее двойником, той никому не понятной «матрицей», что в глазах Сарториуса свидетельствует о капитуляции Кельвина перед Неизвестным, познание которого требует только холодного ума… Его тоскливо-горькое, выстраданное: «Дорогой мой! Встаньте! Неужели вы не понимаете, что это самое простое?» – звучит не обвинением, а состраданием, болью за гибнущего, как ему кажется, человека и ученого. «Капитуляция» – вот что более всего страшит Сарториуса. Ведь только ради победы, победы разума над природой, готов он просиживать целыми днями над своими реакциями. В этом единоборстве он готов многим пожертвовать – только трудно бывает иногда отличить победу от поражения…

Знаменательна и финальная встреча с героем Анатолия Солоницына, когда он встревоженно и напряженно прислушивается из коридора, что же происходит там, внутри, в комнате, где уже много дней подряд мечется в жару и бреду Крис Кельвин. Сарториуса сейчас никто не видит и не слышит – и тогда он может позволить себе быть просто встревоженным и озабоченным «слишком по-человечески» только «простыми» невзгодами другого… И вот, горько усмехнувшись самому себе, он поворачивается к нам сутуло-нелепой, какой-то беззащитной спиной и уходит вдаль по алюминиево-блестящему коридору станции «Солярис», ритмически отбивая детским мячом свои шаги. Уходит, ведомый какой-то своей предначертанной ему одинокой дорогой…

Четкая выветренность, внешне однозначная определенность выбранной Сарториусом формы поведения оказывается, на самом деле, результатом сложной внутренней эволюции, продиктованной прежде всего его страхом перед необузданными стихиями человеческих чувств, не укладывающихся ни в какую точную логическую формулу…

Уж не этим ли чувствам, так нежданно-негаданно обрушившимися на него, поддался другой герой Солоницына – комиссар гражданской войны Евстрюков из фильма «В огне брода нет»?..

Мы прервали монолог Анатолия Солоницына в тот момент, когда он определил исходное для него начало актерской профессии – «рабская функциональность».

Я намеренно ушла от комментария этого вызывающе парадоксального тезиса, дабы конкретным анализом актерских работ А. Солоницына показать, что даже крайняя точка зрения может стать плодотворной рабочей позицией художника, когда она оправдана его творческой практикой.

Солоницын продолжал:

«Не знаю, как доказать следующую, очевидную для меня истину, наверное, для этого нужно было бы написать большой труд, но я ощущаю, что профессия театрального и кинематографического актера глубоко различны.

И различие это продиктовано для меня прежде всего принципиально иной мерой условности в каждом из названных искусств. Театр условен от начала и до конца, и эта условность априори заданная. В полном смысле слова играя, мы создаем иллюзию правды, мы играем с воображаемыми предметами в воображаемом пространстве. А в кино природа или иное окружение дается тебе в максимальном приближении к реальности, во всей полноте жизненных ощущений – их не надо играть, не надо вдыхать пыль сцены и говорить: “Какой дивный воздух в этом саду…”

Поэтому в кино мне нужны совершенно иные внутренние подходы к роли. Мне нужно по-разному себя готовить, прежде чем появиться на сцене или съемочной площадке. Мне нужно, например, внутренне освободиться от театра, чтобы работать в кино – действительно, тогда, когда я всерьез снимался, то, как правило, отходил от работы в театре. Совмещать эти две профессии одновременно, как мне представляется, могут лишь очень большие актеры. Но, конечно, все эти соображения несомненны только для меня самого, у каждого свой собственный подход к этим вещам.

Может быть, я не прав, не знаю… Некоторые актеры считают, что у меня провинциальная манера: разработанная техника речи, дикция, артикуляция. Но мне в этой отработанной технике видится специфика театра. А как же иначе? В театре меня должны слышать зрители, а в кино я мучительно избавляюсь от театральной речи. Очень страшно на театре, когда исчезает контакт со зрительным залом. На сцене я не могу, не имею права расслабиться ни на секунду, напряжение ответственности перед зрителем, ощущение зрителя, – это очень важный фактор игры именно театрального актера».

А кинематограф нацелен на собственно человеческое, присущее только этому актеру.

Духовность персонажей, сыгранных Солоницыным в кино, – это духовность одержимости, страсти, целеустремленности, кроющаяся в самой личности актера. Это то «солоницыновское», что так по-разному используется такими разными художниками, как Тарковский, Панфилов, Шепитько, Герасимов, а потом и Абдрашитов в соответствии с их художественными задачами. Духовность героев Солоницына не подвержена коррозии житейских искушений. Она требовательна к себе.

Герои Солоницына, заглядывая в себя и немного пугаясь многозначности заложенных в них возможностей, отбирают, отсеивают, отфильтровывают главное. Побочное как бы уходит в осадок, а основное проявляется с тем большей определенностью.

Еще раз уточним: духовность, как доминанта актерской личности Солоницына, может по-разному проявить себя в разных персонажах. В Калмыкове она существует в максимально полном согласии с его практическим, деятельным началом. В Рублеве облекается в обманчивую оболочку созерцательности, за фасадом которой зреет исподволь высокий художнический подвиг. Духовность может проявиться и сквозь сложную попытку избавиться от нее, как это происходит с Сарториусом. Может определить гордый и не желающий смиряться с разочарованием революционный путь, которым, скорее всего, недолго придется еще идти комиссару Евстрюкову, которому погибнуть легче, чем расстаться с мечтой.

Остается добавить, что в кинематографе Солоницын был, несомненно, актером, выхоленным своим Мастером, Андреем Тарковским, который снимал его из картины в картину, полагая даже своим талисманом.

Тарковский считал:

«Профессиональный актер кинематографа – это тот человек, который способен легко, естественно и органично, во всяком случае без видимой натуги, принять и включиться в любые предлагаемые ему правила игры, быть способным оставаться непосредственным в своих индивидуальных реакциях на любую импровизационную ситуацию. С другими актерами лично мне работать неинтересно. С моей точки зрения, они всегда играют общие места.

А вот такие актеры, как Анатолий Солоницын или Маргарита Терехова, оказались способными с безграничным доверием отнестись к режиссерскому замыслу. Они верят режиссеру, как дети, и эта их способность довериться вдохновляет меня необыкновенно. Поэтому я считаю, например, что Анатолий Солоницын – прирожденный актер кино. Это нервный, легко внушаемый актер – его, как правило, легко эмоционально заразить, “завести”, добиться от него нужного настроения. Как правило, он мгновенно включается. Правда, случается порою, что не все так гладко и он постепенно вписывается в ситуацию, как бы эмоционально «примеряясь» к ней. Но самое главное для меня, что у Солоницына не может возникнуть этот умозрительный и вполне традиционный для театрального актера вопрос «почему?», почему он это делает так, а не иначе – для него такая постановка вопроса сама по себе абсурдна. Или Николай Григорьевич Гринько… Если точно попадешь с ним на родственного ему персонажа, то работать с ним одно наслаждение. Он очень нежный и благородный актер и человек. И я его очень люблю. Несуетливая душа, тонкая и богатая…»

После кинофестиваля в канне

Отправляясь на фестиваль, Тарковский, скорее всего, рассчитывал на Гран-при, как, впрочем, и все его окружение. Но «Солярис» получил только Специальный приз жюри, а также премию ФИПРЕССИ и экуменического жюри. И хотя это тоже было немалым событием, он, видимо, был разочарован. Вот его тогдашние, «неотредактированные» впечатления от кинофестиваля (тоже из моих записных книжек):

«Уровень фестиваля просто чудовищный. О состоянии кино мои мысли не изменились: в мире правит коммерческий кинематограф, все хотят понравиться зрителю во что бы то ни стало – все, даже Феллини. Думаю, что такое положение дел установилось надолго и всерьез. Единственная попытка устроителей противостоять коммерции выразилась в отказе от порнографии – и это все.

Смотреть большую часть картин просто невозможно. На их фоне смешно даже помышлять о фильмах, стремящихся постигать суть явлений, о монтаже, выражающем художническую суть того или иного мастера. Кажется, что все фильмы смонтированы одним монтажером с единственной целью – чтобы они легко поглощались публикой.

В такой ситуации, скажем, Феллини оказывается ниже, чем другие режиссеры, предпочитающие не участвовать в фестивалях. Я сам все более укрепляюсь в мысли, что на фестивали больше не следует ездить, настолько все это отвратительно: то же самое, что и у нас, буквально поговорить не с кем.

Теперь в моду вошел “политический кинематограф”. То есть раньше спекулировали на “трогательных” детских сеансах, а теперь спекулируют на политике. Ну представляешь? – итальянские политические фильмы, которые делаются на американские деньги, – ну разве это не смешно? Та же самая коммерция!

Нет, не понравилась мне вся эта история – такая дешевка! В этом смысле я получил буквально ошеломляющее впечатление: ну хоть бы один серьезный вопрос задали на пресс-конференции!? В связи с “Солярисом” только одно волновало: это антикубриковская картина или нет? Повсюду один и тот же вопрос. Ну что это такое?

Времена меняются. Если теперь мне даже предложат снимать “Белый, белый день”, то я откажусь: я уже другой человек, а через два года, пока сниму фильм, совсем будет поздно. Я снова и снова убеждаюсь, что когда моя картина выходит на экраны, то мне уже все равно, я теряю к ней интерес. Другое дело, если ее не пускают на экран, тогда, конечно, не все равно.

А в чем, собственно, моя вина? Только в том, что я хочу доказать, что кино может быть на уровне литературы? Так я в этом убежден! Поэтому вижу свою задачу в том, чтобы поддержать уровень советского кино чуть выше мирового. Вот и все. Так я объяснял свою задачу в Госкино, говорил, что если я начну снимать по их темам и советам, то все пропало. Правда, пока они вроде бы согласились с моими доводами.

Хорошо сказал мне мой отец: “Андрюша, нельзя же делать подряд две религиозные картины!” Да-а-а…

Ну вот, возвращаясь к фестивалю… “Бойня № 5” получила главную премию жюри. Что это такое? Это плохо экранизированный грандиозный роман. И тем не менее – премия жюри! Просто сейчас дикая конъюнктура на так называемый «политический кинематограф». Но если кино, – это все-таки искусство, то бесполезно ожидать, что в течение года может быть сделано более двух-трех картин, действительно соответствующих высоким критериям.

А если я все-таки буду снимать “Белый, белый день”, то я их всех “заделаю”: к их кино это не будет иметь никакого отношения. А знаешь, что будут говорить? Будут говорить: “Сначала лошадь убивал, а теперь за мать взялся. Вот увидишь”…

Словом, ситуация в кинематографе такова. Фильм у нас заказывает государство. Люди, которых государство назначает руководить искусством, контролируют государственные деньги. Но что бы там ни говорили, уровень картины, выполняющей заказ, зависит от уровня заказчика, потому что, как известно, хочешь получить умный ответ, спрашивай умно! То есть все зависит от уровня тех, кто дает заказ, то есть платит деньги. Только одни заказчики заказывали Сикстинскую капеллу, а другие – фильмы о рабочем классе и крестьянстве. Однако нужно понять, что нельзя по заказу делать искусство. Во всяком случае, так, как этого требуют от советских художников. Раньше хоть давали заказ, но затем в процесс работы никто не вмешивался. А сейчас у нас вычитывается и контролируется каждая деталь, вплоть до диалогов. Но тогда уж было бы лучше, чтобы заказчики сами делали то, что им нужно. Это было бы логично и поучительно. А сейчас вся эта дикая ситуация существует только потому, что никто не обращает внимания, насколько антинаучны и безграмотны наши заказчики!..»

Следует добавить, что «Солярис», так или иначе, оказался самой благополучной картиной в творчестве Тарковского у себя на родине, наиболее зрительской и сравнительно легкодоступной. Она имела почти нормальную прессу и достаточно широкий прокат. Может быть, именно поэтому Тарковский был наиболее равнодушен к этой своей работе. Это как со здоровыми и больными детьми: конечно, больше всего внимания занимает больной, незадачливый ребенок, а здоровый просто не требует столько внимания, он и сам не пропадет.

А я сама как-то по-особому интимно очень люблю эту картину.

Тем временем Тарковский уже приближался к своей следующей картине «Зеркало», наиболее трудно рождавшемуся своему «ребенку». Дело еще осложнится тем, что министром кинематографии к этому моменту будет назначен Ф. Ермаш, отношения с которым у Тарковского никак не складывались. Из нескольких заявок, представленных ему режиссером, он с трудом выбрал «Белый, белый день» – первоначальное название будущего «Зеркала».

«Зеркало»

Далее последовал фильм «Зеркало», основанный на личных воспоминаниях Андрея Тарковского и озаглавленный поначалу названием одного из стихов его отца Арсения Александровича – «Белый, белый день»:

Камень лежит у жасмина.

Под этим камнем клад.

Отец стоит на дорожке.

Белый-белый день…

…Вернуться туда невозможно

И рассказать нельзя,

Как был переполнен блаженством

Этот райский сад.

«Зеркало» также имело, может быть, самую сложную судьбу, начиная с утверждения сценария. Кое-какие факты борьбы за эту картину записаны в моих дневниках со съемок. А недавно я наткнулась, перебирая какие-то свои старые бумаги, на странички, озаглавленные «Заявкой на фильм “Исповедь” и подписанные Тарковским вместе с Мишариным, соавтором этого предполагаемого сценария. Более полувека прошло с тех пор, и сегодня я, конечно, не помню, то ли Тарковский мне надиктовал эту заявку, то ли дал мне для перепечатки свой текст, написанный им от руки. Но, так или иначе, данная заявка рассказывает о том первоначальном замысле режиссера, из которого потом с таким трудом вылупился фильм «Зеркало», наверное, самый многострадальный и очень трудно рождавшийся к киножизни. «Андрей Рублев» уже готовым фильмом семь лет томился на полке, а «Зеркало» вызревало в собственных мучительных сомнениях и поисках Тарковского. С самого начала и до самого конца.

И все-таки сколько наивности сопровождало нашу тогдашнюю жизнь, если сценарно-редакционной коллегии Госкино СССР Тарковский предлагает рассмотреть заявку на сценарий, коронованную весьма своеобразным для того времени эпиграфом из Н. Бердяева. Это нужно было умудриться!

«… Я знал, что в русском народе и в русской интеллигенции скрыты начала самоистребления».

Н. Бердяев. Судьба России. С. IV

Заявка на фильм «Исповедь»

Замысел будущего фильма сложен. По своей конструкции. По методу разработки и постановки картина не будет похожа на обычные фильмы.

Производственный процесс картины тоже будет несколько иной.

В чем же суть этого замысла?

Мы хотим довести до конца не разработанный еще как следует в практике кино замысел фильма-анкеты. С тем, чтобы он стал в полном смысле художественным фильмом. Материал для этого фильма должен быть снят в манере непосредственного разговора с персонажем будущего фильма – не с актером.

Будущий фильм будет фильмом о матери, в данном случае о Марии Ивановне Тарковской. (Важная деталь для уточнения характера матери Тарковского и его самого: мать Тарковского, Мария Ивановна Вишнякова, никогда не называлась Тарковской.)

Она прожила большую, интересную жизнь (как все матери). Это должна быть нормальная история жизни. С ее надеждами, с ее горем, с ее радостями.

Мы убеждены, что если мы имеем дело с человеком, честно прожившим свою жизнь, фильм такого рода не может быть не интересным.

Первым этапом работы над фильмом является составление анкеты – это чисто сценарная работа, которая заранее провоцировала бы ее отвечать на наши вопросы, так как нам нужно. Сниматься все это должно скрытой камерой. Построение вопросов анкеты, их общая тенденция, их связь с ее биографией, с отношением к людям и разного рода социальным явлениям – все это должно быть строго продумано и взято нами как рабочая программа.

При всем разнообразии этих вопросов самым важным для нас представляется выяснение, эмоциональная и идеологическая оценка тех побудителей, тех социальных и нравственных сил, которые были как бы мотором именно этой конкретной жизни.

Человек, родившийся в 1908 году, переживший революцию, Великую Отечественную войну, многие другие важнейшие события, так же, как и другие его современники, является сколком своего времени, на нем следы времени, следы раздумий, память поступков, зазубрины тягостей и самое главное, что нас сейчас больше всего интересует, сложившаяся, организованная характером и временем система опыта и памяти, то есть то, что в первую очередь интересует следующее поколение. Да, вот миллионами таких людей построено наше общество, выращены дети. Мы не можем гнушаться опытом ни одного из людей, жизнь которых была молекулой жизни нашего общества. И то, что является для нас важным – принцип духовной организации нашего общества, мы прослеживаем на составной и равноправной судьбе одного человека. Человека, которого мы знаем и любим. Имя которого – мать. В конечном счете все мы, живущие на свете, в какой-то степени испытываем чувство долга по отношению к нашим матерям. Это чувство не всегда выражается определенно. Нередко мы забываем о нем. Поэтому обращение общественного внимания на эту проблему – стимулирования внимания – нам представляется очень важным.

После составления и утверждения анкеты мы снимаем эти диалоги с матерью. Для этого необходим ведущий. Кто именно должен быть этот человек, мужчина или женщина, психиатр или электромонтер, художник или артист, пока является вопросом открытым. Важно, чтобы это был человек со своим «Я», человек, умеющий разговаривать с людьми и, главное, умеющий оценить степень откровенности и участвовать в этом диалоге не просто как человек, затвердивший несколько вопросов, а как личность, для которого максимальная степень глубины в решении каждого из больших вопросов, задаваемых героине фильма, так же важна, как и для авторов.

Отснятый материал «диалогов» будет просматриваться на экране, потом будут убраны все те места, которые уводят от основной тенденции картины в сторону, или то, что не получилось. Естественно, что возможна необходимость досъемок. Наконец, будет создан окончательный вариант «диалогов», на этом закончится первая часть работы над фильмом.

Первая часть работы над картиной, анкета, то есть концентрирование жизни, интересна уже сама по себе. Там могут быть самые разные вопросы – «самое важное событие в вашей жизни», «что вам больше всего запомнилось в жизни». Она может ответить на эти вопросы, а может отказаться от ответа, что тоже очень интересно. Или так: «Расскажите о самом тяжелом моменте в вашей жизни», «самом трагическом». Допустим: «Верите ли вы в Бога?». – «Верю». – «А почему?», или: «Не верю». – «А почему вы не верите? Вы же родились в 1908 году, вас так воспитывали?» и так далее. То есть мимо нас не должно пройти ничто, что волнует современного человека. Происходит накопление этих вопросов. Мы должны иметь возможность снимать «интервью» где угодно. Мы, очевидно, будем выбирать места для диалога по определенному замыслу, в определенной связи с характером вопросов. Это должно нам дать в окончательном монтаже дополнительную эмоциональную информацию. Может быть, некоторые диалоги можно будет провести на местах, связанных с определенными событиями в жизни матери. Эта часть фильма должна быть абсолютно репортажной по структуре производства. Сама анкета-репортаж должна, очевидно, сниматься несколькими камерами. Хотелось бы с движения, на ходу, чтобы легче было потом монтировать.

Второй этап работы над фильмом – литературная разработка. Она потребует второй половины подготовительного периода.

Величина ответов, их интересность могут сместить акценты: одни вопросы станут второстепенными, а другие в силу импровизации и естественности разговора выйдут на первый план. Поэтому надо будет уточнить по итогам «диалогов» направление картины. А потом уже в тех местах, которые будут нами первоначально оговорены, мы будем включать специально снимаемые эпизоды. Они будут сниматься по специально разработанному режиссерскому сценарию, под уже записанный текст «диалогов». Эти эпизоды будут нести нашу авторскую точку зрения на то, о чем рассказывает героиня фильма. Они будут очень или не очень контрастировать с ее рассказом, но, во всяком случае, это будет уже точка зрения авторов фильма. В эти эпизоды может войти многое: хроника, как старая, так и современная, может быть, специально подснятая; могут войти многие ретроспекции, авторские ретроспекции.

Прошло время, появилось новое поколение, и точка зрения изменилась. Например, то, что она может рассказать о детстве сына, для нее совершенно иное, чем для самого сына. И это второе видение должно иметь место в фильме, так же, как и эпизоды молодости героини, военных лет и других.

Второй этап подготовительного периода – есть подготовка к съемке эпизодов, которые будут восстанавливать прошлое, то есть то, что нельзя снять непосредственно. Здесь будут события, которые связаны с жизнью героини или жизнью людей, рикошетом повлиявших на ее судьбу.

В общем с любым событием, которые надо имитировать. В этих ретроспекциях, воспоминаниях, размышлениях, может быть кусках хроники, должен сохраняться сугубо убедительный внешний пластический облик. Должно быть разрушено всякое ощущение фантазирования. Мы должны абсолютно все знать про ретроспекцию и абсолютно точно ее воспроизводить, а не конструировать. Всякого рода «красивости» или создание сцены, которой не было в действительной памяти, будут отбрасываться. Короче говоря, наше требование к эпизодам ретроспекции – их убедительность, психологическая истинность. Это необходимо уже в силу разницы самой природы двух кусков фильма: чисто репортажной съемки и постановочных эпизодов.

Сняв эпизоды ретроспективы и собрав на монтажном столе весь материал будущего фильма, мы, на наш взгляд, только тогда будем иметь возможность окончательно решить, какой фильм получится из этого материала.

Эта картина представляется нам чрезвычайно интересной вот еще почему: впервые кинематограф (хотя, может быть, что-то и было подобное) соприкоснется с творчеством, которое становится на уровень литературного творчества. То есть когда весь процесс творчества углубляет первоначальный замысел, формирует его и окончательно подводит черту лишь в самом конце чернового монтажа картины.

Конечно, те же самые фильмы-интервью тоже складывались не сразу. Они тоже постепенно обогащались материалом. И в них всегда была точно прочерчена конечная тенденция, идея картины, заранее решенная автором. Уже в этом вырисовывалась логика будущей картины и предполагаемые ответы: вот это так, а это так. Этот человек так относится к этому, а этот иначе. И картину все-таки можно было уже увидеть заранее, кроме лиц, интонаций и т. д. А в нашей картине хотелось бы, чтобы все происходило, как в прозе, поэзии, живописи. Когда человек не знает сам, как все будет выглядеть, как это произойдет чисто пластически. Хотя о чем, про что, кто герой, как он выглядит, какова анкета, какие люди примут участие – все это будет разработано.

Фильм «Исповедь», как нам представляется, должен ответить для нас и для нашего зрителя на очень важные вопросы – прошло время, определенное поколение людей прожило первую половину нашего века, чем они были живы, куда была направлена их энергия, что они сделали, что мы должны взять от них помимо любви к ним, как к людям, которые нас родили и воспитали. Как они отвечают на вопросы нашего поколения. Нам представляется, что создание подобного фильма лежит в авангарде развития кинематографа. Кинематограф должен использовать и имитировать человеческий опыт. Зритель, на наш взгляд, за этим опытом ходит в кинотеатр. И, пользуясь этим опытом, как писатель пользуется словом, мы должны попытаться найти основные ответы на вопросы, которые мы поставили перед героиней фильма, перед зрителем и перед самим собой.

Драматургическая основа фильма лежит как бы в соотношении двух поколений людей, связанных между собой близостью любви, годами, в которые одни только начинали жить, а другие были уже зрелыми и совершали основные события своей жизни. Нахождение в картине вершин этой общности – основной, решающей, эмоциональной – и элементов различия, надеемся позволит нам ответить на основной вопрос, поставленный в фильме: «Чем жил, жив и будет жить человек, какими великими, подспудными, невидимыми для нашего взгляда силами…»

А. Мишарин

А. Тарковский

Итак, сложности в работе с этим материалом начались с «Исповеди», продолжились «Белым, белым днем» и не завершились с появлением «Зеркала». Нужно сказать, что сам Тарковский в муках искал последнее решение, а начальство и коллеги с самого начала были напуганы странно звучавшими по тому времени намерениями режиссера. Ведь тогда еще было не принято раздеваться прилюдно, а весь замысел картины с самого начала выглядел как минимум сумбурно, и было совершенно непонятно, каким результатом все это может закончиться… Получалось так, что полное и отдельное интервью с Тарковским по поводу «Зеркала» опубликовать тогда не удалось нигде. Как говорил замечательный режиссер Николай Акимов: «Торит желтый свет. Но никто не знает, какой зажжется далее: красный или зеленый?» Хотя, как показало дальнейшее развитие событий вокруг картины, красный все же не случайно мелькал отчетливее перед глазами ответственных работников. Так что представленная ниже зарисовка, сделанная для «Искусства кино», была будто бы невзначай упрятана фрагментом в общую юбилейную подборку, посвященную 50-летию «Мосфильма». Ну, и на том спасибо!

На съемках 73-го. «Белый, белый день»

…Как будто вышел Человек

И вынес, и открыл ковчег,

И все до нитки роздал.

Б. Пастернак

Обычно рассказ о том, что снимается фильм, мы начинаем либо с изложения его сюжета, либо с констатации «сверхзадачи» или, как пишут в учебниках, «идейного замысла» авторов… Стараясь вскрыть этот замысел или угнаться за сюжетными хитросплетениями, мы редко пытаемся проследить, из чего же, из каких компонентов, каких составляющих, сложится художественный строй будущего фильма, как и какими средствами выявится его идея. Тем более, что «идея» в кинематографических произведениях все чаще подсказывается отнюдь не перипетиями фабулы, а атмосферой кадра, характером движения камеры, деталями обстановки действия, контрапунктами звука и изображения.

У Андрея Тарковского пристальное внимание к деталям и «мелочам» выражено особенно отчетливо; только научившись «видеть» их, ставить в логическую зависимость и соподчиненность друг с другом, зритель сумеет вступить в диалог с его кинематографом.

Сегодня Тарковский снимает фильм под условным названием «Белый, белый день», сценарий которого написан им совместно с А. Мишариным. Он работает в содружестве с оператором Г. Рербергом и художником Н. Двигубским, главную роль исполняет актриса Маргарита Терехова. Фильм воссоздает несколько эпизодов из жизни одной женщины, жизни, не отмеченной никакими выдающимися событиями (или, во всяком случае, не эти события интересуют авторов), но жизни исключительной, как любая человеческая жизнь.

В фильм войдут сцены в типографии, где героиня проработала корректором многие годы, сцены на хуторе, куда она выезжала с двумя своими малышами в далекие довоенные годы. А голодное военное время станет для нее, как и для всех, жестоким испытанием ее духовной стойкости. Героиня познает трепетность ожидания любимого и вечную горечь его выбора, ставшего решением с ней расстаться. Эпизоды из жизни этой женщины возникнут в контексте их восприятия автором картины из его сегодняшнего дня (автор – сын этой женщины). Казалось бы, вполне камерные по своему событийному ряду сцены жизни героини фильма «прослоят» хроникальные кадры военных лет, довоенная хроника первых полетов в стратосферу, испанская хроника 1938 года. Будет реалистическая доподлинность событий, теперь уже принадлежащих прошлому, и ностальгическое беспокойство сегодняшних снов. «Малые» личные воспоминания и крупнейшие события, потрясавшие мир, объединятся настойчивым авторским стремлением обернуться на пройденное и пережитое, чтобы поделиться своим сегодняшним ощущением прошлого: Матери, Детства, Жизни, своим беспокойством о невосполнимости того вечного долга перед окружающим нас миром, который так и не перестает тревожить душу…

На съемках натурных сцен в подмосковной деревне можно было воочию наблюдать, из чего «лепится» образ будущего фильма, какое придирчивое внимание уделяется в съемочной группе «мелочам» – деталям, аксессуарам, всем тем мизерным кусочкам и осколкам, которые только потом, впоследствии, сшитые нитью режиссерского замысла, обретут означенное им место в рамках законченного целого.

– Меня всегда удивляли режиссеры, которые могли утверждать, что, уже приступая к съемкам фильма, видят его уже законченным, завершенным целым, – говорит Тарковский. – Для меня это немыслимо, прямо-таки фантастично. Даже имея достаточно точно определившийся для себя замысел, я никогда не знаю формы его конечной «отливки». Прощупываются только какие-то интонации, подробности настроений того или иного кадра, сцены – но и они так подвижны, изменчивы… фильм, с моей точки зрении, делается не за столом – он непременно корректируется и подсказывается самой жизнью, если сказать точнее, то он «оформляется в самой жизни».

Думаю, режиссер, точно следующий только изложенному им на бумаге, непоправимо обкрадывает себя. В фильме замысел получает свое кинематографическое выражение тогда, когда шлифуется и дозревает в наблюдении за непрестанной текучестью живой жизни, окружающей нас. Художник кино не свои режиссерские придумки экранизирует – он создает произведение из кусков самой действительности, она его «рабочий материал», который он должен так же чутко различать, как, скажем, скульптор не качественные особенности мраморной глыбы, которую ему предстоит тесать.

…Едва закончив работу над своей первой картиной, «Иваново детство», Тарковский писал, что зафиксировал для себя одну закономерность: если снимаемая натура волнует автора, говорит ему о чем-то, то волнение это неизбежно сообщается и зрителю. Работая сейчас над своим четвертым фильмом, Тарковский вместе с оператором Георгием Рербергом снова и снова отыскивает тот единственный, оптимальный для него вариант снимаемого кадра, когда запечатленный в этом кадре жизненный миг как раз и оказался бы этим особым, индивидуальным впечатлением.

Становится понятно, почему однажды Тарковский искренне недоумевал и огорчался:

«Ведь вот никто из моей группы не провел на площадке, на натурной декорации, скажем, часы восхода, закаты, разное время суток – в разную погоду, с разным освещением, чтобы понять, как «живет» этот наш «материал», чем дышит»… А ведь его надо знать, любить, чувствовать, наконец…»

В поисках этого точного ощущения жизни в кадре режиссер и оператор много раз оговаривают, пересматривают, передумывают каждую деталь. Должен или не должен блестеть мост через речку, как добиться того, чтобы он вначале блестел, а потом «растворился» в темноте противоположного берега. «Исследуется» и речная протока, где будут бултыхать ногами в воде маленькие герои картины; потому что и взбаламученный, поднимающийся со дна ил, и «характер» водорослей, и глубина и окраска воды должны оказаться не нейтральными, а точно адресованными к определенным слоям зрительской памяти. Сколько внимания на моих глазах уделялось простому белому эмалированному тазу, в котором будет собираться дождевая вода! Как тщательно укладывались рядом с ним пара «случайных» куриных перышек, как добивались, чтобы на дно его осели частицы пыли, песка… Мелочи? В ином случае – да. Но для верной оценки фильмов Тарковского едва ли не главное – научиться понимать язык многоголосия предметного, материального мира, словно одушевляемого целенаправленной волей автора. «Мелочи» в фильмах Тарковского определяют всю образную структуру, в которой покоится замысел. В чем же он состоит?

– Очень трудно говорить сегодня о смысле картины, потому что она нам представляется по-особому трудной и сложной. Это оригинальный сценарий, построенный на моих личных воспоминаниях. В предыдущей картине, «Солярис», я интерпретировал роман Станислава Лема – эта задача была, пожалуй, легче для исполнения: ведь к прочитанному возникает довольно точное и устойчивое отношение, которому следуешь. Отношение же к собственным жизненным наблюдениям, можно сказать к самому себе и к своей собственной жизни, особенно трудно сформулировать сколько-нибудь однозначно – выразить такое отношение сложнее, но и интереснее.

О нашей картине не расскажешь коротко, может быть, потому, что в ней мне хотелось бы оказаться наиболее независимым от других искусств, и прежде всего от литературы. Я впервые пытаюсь не экранизировать сюжет, пусть даже пропущенный через собственное восприятие, но сделать саму свою память, свое мироощущение, свое понимание или непонимание чего-то, свое состояние, наконец, предметом фильма. Собственно, именно фильм и должен стать не чем иным, как процессом вызревания моего замысла, хотя автора как такового в кадре не будет. А вот закадровый его текст будет важен, и только в сцеплении с хроникой и некоторыми другими временными пластами фильма доподлинно воссозданные игровые сцены прошлого смогут обрести необходимую смысловую емкость. Должна будет возникнуть тема нравственного начала в искусстве и в жизни, в самом отношении искусства к жизни – в философском, а не эстетическом освещении этого вопроса. Для этого мы, еще раз повторяю, попытаемся приобщить зрителя к нашей памяти, нашему опыту, нашим сомнениям, мучениям и постижениям. Сумеем ли мы быть честными перед ним и перед собой, сумеем ли «раздать» себя до конца, чтобы фильм стал для нас самих своего рода очистительным нравственным поступком, – этот вопрос и предстоит нам решать.

Вот еще одна заметка о «Зеркале», тоже 1974 года, написанная мною для венгерского (sic!) журнала. На родине Тарковского об этом фильме практически невозможно было хоть что-то написать.

Память – понятие духовное

(Со съемок «Зеркала»)

Начало работы над фильмом… ворохи фотографий на столе: пробы… пробы актеров, интерьеры, эскизы достроек на натуре, проекты будущих павильонов, фотографии пейзажей, которые предполагаются для будущих съемок. То, что кажется уже найденным или побуждает к дальнейшим размышлениям, прикрепляется к стенам рабочей комнаты режиссера на студии, запихивается под стекло его письменного стола… «Экспозиция» время от времени меняется. «Не знаю, не знаю, что из всего этого получится», – хмуро, скороговоркой, как бы сам себе то и дело бормочет Тарковский, вглядываясь в мозаику фотографий.

А потом были первые съемки: натура в Тучкове, под Москвой – выстроенный у леса хутор. Здесь и сарай, который в один прекрасный закатный вечер загорится, и колодец с журавлем, каких все меньше в нынешних деревнях. Этот хутор из далеких предвоенных лет – на нем жила летом героиня фильма, корректор одной московской типографии (актриса М. Терехова) вместе с двумя своими малышами. И ждала приезда мужа. Сидела на заборе, когда-то неизвестно кем и зачем сколоченном из двух параллельных жердей, курила и ждала… вглядывалась в раскинувшееся перед хутором поле с торчащим посреди него кустом и снова надеялась, завидя издалека одинокого прохожего, не обогнет ли он куст справа, и тогда… он направится к их дому, и тогда это будет означать, что приехал муж и отец, который к ним, в сущности, никогда не возвратится, а она останется ему верна до конца.

В другой деревне группа отыскала уже готовую избу-«пятистенку», стоящую в отдалении от других домов, над самой речкой. В день съемок по речке будет стелиться туман, накрапывать тот безнадежный летний дождик, который, бывает, встречает и провожает нас в ночь многие, многие дни подряд… В этот дом жене сельского врача (актриса Л. Тарковская), женщине, поглощенной только своими семейными хлопотами в прекрасно налаженном хозяйстве, своим мужем и своим крошечным пухленьким малышом, понесет продавать сережки и кольцо героиня фильма… во время эвакуации… понесет за много километров, раздраженная и усталая и неловкая в этой непривычной для нее ситуации «купли-продажи»… И за нею будет вынужденно плестись ее голодный сын, теперь уже не «малыш», а подросток, с детскими цыпками на ногах и рано повзрослевшими от военных тягот все понимающими грустными глазами…

Эти съемки были летом… Проявлялся первый материал… Тарковский нервничал, как нервничали многие в группе, и, изумляясь, восклицал:

«Казалось бы, уже не первая картина, а каждый раз начинаешь все как будто бы заново… вот и первый пленочный брак! Не знаю, не знаю… Мучение какое-то. А ведь самый приятный момент, когда ждешь и надеешься, веришь, что что-то получится, а когда видишь все это уже готовым на экране, даже если замечаешь, что кое-что, кажется, все-таки вышло… в этот момент почему-то не испытываешь удовлетворения, как будто бы все это так и должно быть…»

Когда в группе у Тарковского со стороны наблюдаешь за текущим съемочным процессом с самого начала и до конца, то становишься свидетелем того, как буквально на глазах оформляется стержневая, скрепляющая «идея» картины, над которой трудится весь съемочный коллектив. Ощущаешь, как первоначальное блуждание в туманностях некой дряблой невнятности начинает преображаться рельефной мускулатурой единого мощного броска к обозначившейся цели. И вот, подобно собаке, взявшей наконец след, – все ускоряющаяся стремительность бега к финалу. Хотя и сегодня, в канун завершения фильма, тех, кто давно работает с Тарковским, не удивляет, что моменты внутреннего подъема от уже удачно «сложившегося» материала вдруг могут сменяться у него раздражением и разочарованием – «не знаю… что-то все разваливается». Что же все-таки означает для режиссера «испытывать внутреннее удовлетворение»? Это, наверное, так кратковременно для него, означая, видимо, что можно уже об «этом» не думать, то есть думать уже о другом.

Приступая к работе над фильмом «Зеркало» на киностудии «Мосфильм», который Тарковский ставит по сценарию, написанному им совместно с А. Мишариным, во многом следуя своим личным воспоминаниям и впечатлениям, он говорил о своем понимании задач режиссера в современном фильме:

«Меня давно занимает проблема так называемого быстрого старения фильма. Абсурдно говорить, устарел ли “Фауст” Гёте, например… Однако сплошь и рядом картины, совсем недавно казавшиеся нам крупными событиями в искусстве кинематографа, вдруг, буквально спустя несколько лет, оказываются робкими, беспомощными, неумелыми какими-то, наивными… Отчего это происходит? Мне представляется, что главная причина состоит в том, что художник-кинематографист, как правило, не отождествляет акт своего творчества со своим жизненным нравственным поступком. Каковым только и может быть на самом деле искусство.

Ведь в других видах искусства, насчитывающих десятки веков своего развития, нет ничего естественнее и непреложнее, как воспринимать художника не просто рассказчиком или интерпретатором, но прежде всего личностью, решившейся с максимальной искренностью оформить для людей свою истину о мире и о себе. Тогда творчество не есть некое странное занятие, поглощающее время и требующее определенных профессиональных навыков, но сама форма существования художника, единственно возможный для него способ выражения.

У нас стало расхожим стереотипом толковать о “современном” и “несовременном” фильме, как о моде, которая быстро устаревает… Но разве можно во главу угла ставить формально усвоенные, внешние, верхушечные новации киноязыка – тогда мы мгновенно попадаем в плен сиюминутных, временных и случайных предрассудков. Конечно, язык развивается, конечно, мы теперь как общеупотребимое рассматриваем то, что прежде было первооткрытием. Но прежде, чем стать общеупотребимым, оно должно явиться как единственная возможность средствами своего искусства добиться простейшего и точнейшего приближения к полноте выражения своего мироощущения. Такие произведения не стареют и в кино… Иначе – как чисто формальные находки в области языка – они остаются в лаборатории самого искусства для друзей по цеху. А использованные как умело соблюденный уровень «современного» изложения «постороннего» художнику предмета, хоть и прекрасно освоенного, делают произведение значительным, производящим впечатление в текущем моменте, но быстро “стирающимся” во времени. Остается то, что могло быть выражено единственным человеком, единственно возможным для него самого способом.

В кино, за молодостью его существования, подлинные произведения встречаются гораздо реже, чем в других искусствах. А ведь, наверное, настало время, когда всем нам следует подумать о том, чтобы укрупнить достоинство киноискусства, а не просто бездумно размениваться на фильмы-однодневки.

Но это, конечно, скорее общее теоретизирование. А что касается моего собственного нового фильма, то я стараюсь в нем быть только как можно более искренним. “Стараюсь” и стремлюсь к искренности… но это, конечно, вовсе не означает, что так просто, возжелав, достигнуть желаемого, что намерение полностью определяет или предрешает результат… Но можно хотя бы надеяться… Но опять же… Не знаю…»

Жизнь женщины, о которой собираются нам поведать с экрана авторы, не изобиловала никакими особыми событиями, выдающимися поступками, во всяком случае для постороннего, поверхностного взгляда. В конце концов, поступком является всякая жизнь, если к ней приглядеться. А высокий демократизм художнического взгляда на эту жизнь состоит в том, что духовный мир героини, предпринятый ею выбор, ее потери и обретения, ее заблуждения, ее боль и ее мудрость – тот самоценный и уникальный микрокосм, который органически вписывается автором в орбиту мук и прозрений нашего всеобщего бытия. Тарковский нащупывает и выявляет нити, связывающие ошибки и озарения, растерянность и достоинство человека в их соотнесенности и взаимодействии с самыми общими проблемами, страданиями и победами всего нашего народа, нашей страны.

Не просто и не только личная или интимная история жизни женщины и матери волнует автора… Нет. Ее судьба обретает дополнительную глубину, сопоставленная с судьбой ее детей, с историческими событиями, потрясавшими эпоху. Сопоставления эти предприняты и смонтированы волею едва ли не главного действующего лица, ни разу не возникающего на экране зрительно, хотя мы услышим его голос за кадром, то комментирующим события, то ведущим прямой диалог с другими персонажами. Это главное лицо – Автор, выросший и начинающий уже стареть сын этой женщины, испытывающий сегодня потребность оглянуться на свое прошлое, на людей, с которыми он жил, на людей, которые ему были близки, чтобы понять истоки своего нынешнего состояния, разобраться в своем нынешнем окружении, самом себе, своем нынешнем беспокойстве и неудовлетворенности, прежде всего собою.

Этот закадровый герой не хочет разделить с высоким и нравственным свое каждодневное бытование. Не абстрактным, а существующим и воплощенным в каждом человеке. Он настойчиво старается разглядеть высокое и идеальное в самом простом мгновении жизни. Для него нет «мелочей», он испытывает тоску всякий раз, когда не обнаруживает желанного соответствия. Но, улавливая и выявляя это возвышенное в обыденном, негеройском его обличье, автор вновь и вновь как бы возвращает и нам, зрителям, обретенное им равновесие, радостную благодарность к жизни – как это, например, происходит в эпизоде с контуженным военруком (Ю. Назаров), телом своим прикрывшим гранату, спасая детей… Гранату, оказывается, всего лишь «учебную», подкинутую «в шутку» одним из тех самых детей, как выяснится в следующее мгновение, которых он с готовностью прикрыл своим телом…

Эта «смешная», а по-своему патетичная история волею автора сменится хроникальными кадрами войны, точно увиденными из его сегодняшнего дня, исполненными горечи и величия. Горечи за понесенные жертвы и величия незаметного страдания во имя спасения. Вот она неисчерпаемая человеческая готовность жертвовать собой, то добро безо всякой патетики, которые вдруг открылись ошеломленным мальчишкам в том «контуженном», над которым они так снисходительно посмеивались, чуть презирая. В фильме «Зеркало» этому непосредственному душевному порыву вторит подвиг народа, простой и великий – «просто ради жизни на Земле», ради того, чтобы не плакали дети и в мирном небе летали птицы.

Таковой видится сегодня логика ассоциативного монтажа будущей картины. Мысль автора будет развиваться в ней сложно и прихотливо… или еще точнее – многослойно, оставляя «воздух» для вольного зрительского восприятия и интерпретаций…

Автору вновь будет сниться детство – и тот хутор, и тот колодец, и тот гамак, в котором он спал вместе со своей сестренкой, и та крынка молока, из которой он пил, и то солнце, и те дожди, и те книги, сваленные во время войны на чердаке дачи… Детство, как говорится в фильме, – это «когда все еще было возможно»… Поэтому особой трепетностью всегда будут полниться для него названия – село Томшино»… «река Ворона»…

«Без святого и драгоценного, унесенного в жизнь из воспоминаний детства, не может и жить человек», – писал как-то в своих дневниках Достоевский.

«Святое и драгоценное», которое Автор отыскивает в своем детстве, необходимо ему и как мера его сегодняшних будней, в которые вкралась и усталость, и холодность пережитого, перечувствованного, несбывшегося и несостоявшегося… «святое и драгоценное» высекается, наконец, как искра обретенного с годами мучительного осознания своего несовершенства, невозвратимости допущенных потерь, своей вольной и невольной вины, наконец, перед теми, с кем сталкивала и сталкивает его жизнь.

Как замечательно писал Пастернак:

Для этого весною ранней

Со мною сходятся друзья,

И наши вечера – прощанья,

Пирушка наши – завещанья,

Чтоб тайная струя страданья

Согрела холод бытия.

Тарковский поднимает не просто камерные проблемы, рассказывая:

«Мне так хотелось бы, чтобы моя новая картина побуждала всех детей и всех матерей быть ближе друг к другу. Это совсем не частный вопрос: ведь бесконечно важно, чтобы люди ощущали естественную ответственность друг перед другом, а тем самым и перед своим временем. В связи с этим меня в данной работе занимают чисто нравственные проблемы».

Хроника, которую, как уже говорилось выше, режиссер вводит в свою картину, в контексте его замысла будет восприниматься как лично, интимно пережитое автором. Поступь истории и шаги отдельной человеческой личности вторят у Тарковского друг другу. Опыт человека сопрягается с опытом человечества, концентрированного и сохраняемого, в частности, в искусстве или в книгах, сваленных во время войны где-то на чердаке дачи… Наконец, автору фильма важно, что люди смотрятся друг в друга, взаимозависимые и взаимоотражаемые, не одинокие и не случайные в этом мире, а потому бесконечно ответственные за все, что в нем происходит.

Мы увидим в «Зеркале» хроникальные кадры, запечатлевшие семьи бойцов сопротивления, спасающих своих детей после разгрома республиканской Испании, отправляя их в Советский Союз… Когда они все снова увидятся друг с другом, да и увидятся ли вообще? История определила трагедию каждой семьи и каждого человека, обозначив одновременно их общую судьбу. Как расценят они потом свой вынужденный опыт? А пока их вера и надежды устремлены к стране, чей идеальный образ воссоздается Тарковским в монтажном стыке с хроникой первых полетов на стратостатах – огромный, газом наполненный гигант, тяжело и неловко покачиваясь, как бы с трудом расстается с землей… А вокруг него мельтешатся, толкаются взволнованные, восторженные люди… А вокруг видятся еще более мелкие воздушные шары с прикрепленными к ним корзинками(!) с первыми советскими аэронавтами, болтающими ногами в воздухе и сознающими всю торжественность переживаемого ими момента… новой победы… Какой удивительной щемящей наивностью веет сегодня от этих кадров…

Выросшие испанские дети, нашедшие у нас свой новый дом, нашедшие себе русских мужей и жен, теперь уже сами родившие «русских детей», все-таки грезят по ночам о той своей родине. Обозначается вся глубина, вся неизбывность той глубины, что символически зовется коротким словом «Мать», а подразумевает для каждого человека нечто неизмеримо большее – его Дом, его Родину, его корни. И обратная связь – Тарковский хочет, чтобы то, что в параметрах истории предстает как всеми осознаваемая трагедия вынужденной разлуки с родиной, каждый человек сопоставил со своим личным долгом, личной ответственностью за свою историю, боль и потери своей матери, наших матерей.

Военная хроника отсылает нас к тем временам, когда на пределе человеческих сил «всех наших сыновей» отстаивалась сама возможность нашего существования, существования «всех наших матерей». Как они были тогда близки друг другу, разделенные тысячами километров и непроглядными туманами взрывов! Это все наша общая память и память каждого из нас. Это тоже «святое и драгоценное», без памяти о котором «не может и жить человек».

Тарковский сказал как-то:

«Детские впечатления для меня нечто гораздо большее, чем просто память. Память слишком сложное понятие, и перечисления всех ее признаков недостаточно, чтобы определить всю ту сумму впечатлений, которой она на нас действует. Память – понятие духовное… Пусть некто расскажет, что наиболее ярко запомнилось ему, и можно с уверенностью сказать, что в вашем распоряжении все основания для определения этой личности».

Память самого Автора вбирает в себя просторы и глубины нашего исторического и духовного опыта. Человек, которого утверждает Тарковский, связан бесчисленными нитями с людьми, историей: прошлое, настоящее и будущее сосуществуют в нем – он вбирает опыт прошлого и отвечает за будущее. Его духовные смуты, тревоги и поиски вызваны ощущением своей причастности к бесконечной цепочке человеческого движения в жажде нравственного совершенства. Тарковский жестко требователен к себе и другим – потому что по-настоящему верит в человеческие возможности. Беспокойство и внутренняя неустроенность – они неотступно побуждают к вечным поискам целостности и гармонии существования.

Тарковский говорит, что ему никогда не приходилось ловить себя на том, чтобы самый первоначальный замысел картины изменялся у него в процессе работы. Однако подвижность его выражения и его окончательного закрепления в образах представляется ему неизбежной.

«Ведь замысел оформляется средствами кино, то есть он должен оформляться самой окружающей жизнью. Замысел оживает в фильме только через самое прямое, непосредственное соприкосновение с действительностью. Самая страшная, даже, с моей точки зрения, гибельная для кинематографа тенденция – точно переносить на экран свои умозрительные конструкции. Ведь кино родилось как способ зафиксировать само движение реальности в ее фотографически конкретной неповторимости. Поэтому вместе с оператором Г. Рербергом, звукооператором А. Литвиновым, композитором А. Артемьевым, художником Н. Двигубским мы стараемся наполнить каждый кадр уникальным, конкретно-чувственным его ощущением. Авторский замысел станет живым человеческим свидетельством, волнующим и интересным для других только тогда, когда мы сумеем «окунуть» его в поток стремительно убегающей действительности, закрепленной нами в конкретной осязаемости каждого представленного мгновения, в ее фактурной и эмоциональной неповторимости.

А картина наша должна быть, как капля, выжатая из камня, строгой и лаконичной».

Мне вспомнилось одно из писем Ван Гога, в котором он писал: «Мир касается меня лишь постольку, поскольку я чувствую себя, так сказать, обязанным ему и в долгу перед ним: я ведь тридцать лет ступал по этой земле. И вот из благодарности я хочу оставить по себе какую-то память в форме рисунков или картин… чтобы выразить искреннее человеческое чувство».

«Святое и драгоценное» – в той искренности, с какой Тарковский стремится снимать свою картину, – это мучительно остро осознаваемые им ответственность людей друг перед другом и вечная неоплатность их общего долга этой земле, по которой они ступают всю свою жизнь.

Из записных книжек

Беседа с Тарковским о предстоящем фильме «Белый, белый день…»

«Мне трудно говорить об этом фильме, так как для меня он по-особому сложен и важен. Если излагать полностью весь замысел, то это займет слишком много времени. Если рассказать в нескольких словах, то ничего не будет понятно. В данном случае я отношусь к этому замыслу крайне осторожно. Так как речь пойдет не о каком-то экранизируемом сюжете, но о жизненно-важном, слишком дорогом для меня материале, положенном в основу этого нового сюжета. Возможно, было бы даже нескромно говорить об этом. Но главное, что картина “Белый, белый день…” должна быть – более всех остальных – независима от других искусств. Мне хочется добиться выражения своих мыслей чисто кинематографическими, почти беспримесными средствами.

Конечно, здесь может возникнуть проблема зрительского восприятия картины: будет ли она интересна и понятна всем? Но я давно не верю в то, что можно сделать какой-то фильм всеми адекватно воспринимаемый. Мне кажется глубоко ошибочным считать, что чем большее количество людей посмотрит фильм, тем лучше. Для кого? Для чего лучше? Для фильма? Можно согласиться только с тем, что это лучше для кассы. Это естественно и похоже на правду! Но тогда возникает проблема подлинного художественного творчества в условиях кинорынка: совершенно ясно, что с одинаковым успехом воспринимается лишь общепринятое.

Например, за последнее время наибольшее количество зрителей собрал “Крестный отец”, но, с моей точки зрения, это плохая картина. Положим, актеры играют хорошо – с этим я согласен. Но в целом эта картина мне кажется скучной, неоригинальной, чрезвычайно традиционной с точки зрения средств выражения. А по сути так просто реакционной – оправдание рождения и существования мафии! Даже отказ Кополы от “Оскара” – это еще одна дополнительная реклама, тоже определенный рыночный расчет. И все это так далеко от проблем собственно искусства.

Дело в том, что так называемая зрительская картина должна обладать некими свойствами, которые заведомо занижают уровень серьезных эстетических задач, которые можно было бы решать в кинематографе. Но, несмотря на эти соображения, я сам постараюсь в своей следующей картине быть в какой-то мере более понятым и привлекательным для аудитории.

Ведь любой художник, претендующий на создание подлинного искусства, а не коммерческих поделок, может и должен рассчитывать на свою пускай и ограниченную, но собственную аудиторию, что является условием существования художественной индивидуальности. Между прочим, заметим, что “Солярис” собрал 800 тысяч зрителей. То есть считается, что это неожиданно много для такой картины. А, собственно, почему?

Хотя, в то же время, эта проблема меня мало беспокоит, и я не знаю ее решения. Толпы зрителей – это не обязательно успех. Достаточно нескольких привлекательных, работающих на рекламу штрихов, чтобы зритель валом валил, хотя бы ради любопытства.

Поэтому сегодня складывается впечатление, что современный кинематограф – это сплошной базар, на котором одни люди стряпают фильмы, а другие их продают. Это противно! Особенно гнетущее впечатление оставил у меня Каннский фестиваль, вся его атмосфера противоположна духовности, там нет ничего, что побуждало бы к творчеству, от чего можно было бы заразиться какой-то новой идеей.

Хотя, конечно же, режиссер не может не думать о том, как будет восприниматься его картина. Но это не означает, что нужно стараться изо всех сил понравиться зрителю. Высчитывать предстоящий успех у публики кажется мне занятием малопочтенным, ведь чем дальше, тем больше дифференцируется само понятие “зритель”. Иными словами – зритель зрителю рознь.

Самое важное, чтобы экранный рассказ был результатом серьезного размышления режиссера об окружающей его действительности, чтобы замысел его был сформирован самой жизнью, а скелет этого замысла обрастал живой образностью. Я терпеть не могу, когда экранизируют всякие придумки и эффектные вымыслы с единственной целью – помочь скоротать зрителю досуг, а не заставить его задуматься или пережить подлинное эстетическое наслаждение, потрясающее душу.

Теоретики кино часто рассуждают о том, что кино – это равноправное искусство в сопоставлении с той же литературой. Но достаточно сравнить имена Пушкина, Томаса Манна или Достоевского с именами самых крупных кинорежиссеров, как становится ясной несоизмеримость такого сравнения.

Поэтому, мне кажется, современный режиссер должен озаботиться созданием кинематографа, исполненного собственного достоинства, соизмеримого с подлинно высоким искусством, развивающимся по своим собственным, независимым законам. Ведь не случайно и правильно говорят, что кино быстро стареет. Но это лишь означает, что мы делаем плохие фильмы! Лучшие фильма Брессона, например, не стареют так же, как не может устареть “Преступление и наказание” Достоевского. Но, если стилистика фильма заимствована, продиктована модой, а не внутренней необходимостью художника, не выработана с целью выражения собственного взгляда на мир, то она, естественно, стареет. Когда говорят о современном языке в искусстве, то мне неловко и смешно. Так называемая «современность» в искусстве – для меня означает поиски образности там, где ее искать не следует, то есть в области модного.

Работать над оригинальным сценарием для меня труднее, но интереснее. От прочитанного есть более ясное ощущение целостности. А как организовать для экрана и на экране оригинальный замысел, представить труднее. Тем более трудно для меня вообразить себе заранее весь будущий фильм в его целостности. Это задача кажется мне совершенно фантастической и неосуществимой. Я не верю режиссерам, которые говорят, что они заранее “видят” фильм. Мне кажется, что человек, который это утверждает, не понимает, чем он занимается и что такое кинематограф.

Я никогда не снимаю свою картину в точном соответствии с написанным сценарием. У меня конкретное выражение замысла оформляется во время съемок, на съемочной площадке, как бы самой жизнью. Собственное настроение, состояние актеров, природы подсказывают наиболее точное выражение для данного куска. Точно разыгрывать и излагать сюжет так, как он написан в сценарии, – это неправильный для кинематографа путь.

Совершенно не знаю, что у меня сегодня получится, но впервые ставлю перед собой задачу сделать фильм, не заимствуя ничего из других искусств. У нас на “Мосфильме” есть режиссеры, иногда высокопрофессиональные, которые снимают на пленке разные литературные сюжеты. Я не хочу сказать, что в профессионализме есть что-то сомнительное. Но, будучи только профессионалами, мы как бы отделяем себя и свою личную жизнь от самого процесса создания фильма. Мы – это наши друзья, свободное от работы время, хобби, размышления о жизни. А создание фильма – это наша специфическая работа, но отдельная от нас, и способ зарабатывать деньги. Эта работа не имеет никакого отношения к нашей нравственной жизни, в каком-то смысле безразлична нашей душе. Хорошо еще, если при этом кино делается профессионально. Но так или иначе, только умение профессионально делать кино наглухо отделяет хорошо сделанные фильмы от подлинного искусства, служение которому испепеляет художника. Реализация сложного и глубокого замысла оплачивается жизненной энергией художника. В поэзии, литературе, живописи или музыке множество тому примеров. В кинематографе дело обстоит иначе.

Поэтому я хочу, чтобы мой новый фильм равнялся жизненному поступку, судился по законам нравственной подлинности человеческой судьбы. Я хочу, чтобы фильм был для меня не способом заработать деньги, но реализацией души. Создавать на экране иллюзию жизни, не оплаченную собственной кровью, означает гальванизировать труп. Каждое мгновение, запечатлеваемое для экрана, должно оплачиваться той же энергией, что и соответствующий этому мгновению жизненный поступок.

А сейчас так называемый «творческий процесс» в кинематографе носит характер какого-то странного, сомнительного в нравственном отношении времяпрепровождения. Не знаю, конечно, что у меня получится, и речь сейчас идет не о результате, а о моем намерении, стремлении подчинить свою жизнь задаче подлинной и возвышенной.

И меня удивляет, что ни один из критиков, вступавших со мной в диалог, не удосужился задать мне мало-мальски серьезный вопрос касательно моих намерений, который помог бы мне убедиться, что я действительно занимаюсь делом. Ну, например, Цитриняк меня спрашивал: “Почему после «Рублева» вы сняли «Солярис»”? Хотя что может быть бессмысленнее такого вопроса, если представить себе, что интервьюер хочет действительно докопаться до сути того, что я делаю? Что он хочет узнать? И еще этот вечный, идиотский вопрос: “А что вы этим хотели сказать?” Но если у журналиста нет никакой собственной идеи по поводу моего высказывания, то как может состояться диалог между нами? Вот Жаклин Кеннеди – настоящий журналист: вошла к президенту журналисткой, а вышла женой! А когда вся пресс-конференция сводится к вопросу: “А Наталья Бондарчук – это дочь Сергея Бондарчука?”, то я просто теряюсь. Ну что это такое? Ведь журналисты сначала всеми силами добиваются свидания, а потом нагоняют на тебя такую тоску! Вот недавно мне звонит какая-то жеманная девица и просит об интервью, потому что она, видите ли, договорилась с Капраловым о статье в “Правде”. Но мне было достаточно задать ей всего несколько вопросов, чтобы понять, что она ничего не смыслит в моем фильме, что она кинематографически неграмотный человек. Поэтому я сказал ясно: “Не хочу, чтобы вы писали”. Вот такой ужасающе низкий уровень нашей критики.

Наверное, поэтому у меня сложились очень сложные отношения с этой критикой. Я ничего от нее не имею, кроме неприятностей, независимо от того, хвалят меня или ругают. Но ведь человек, который пишет об искусстве, сам должен быть личностью, и я должен понимать, кто он, зачем пишет, для кого, какова его собственная цель. К сожалению, мне никогда не приходилось читать о своих фильмах что-то такое, чего бы я сам не знал. Поэтому рецензии на мои картины всегда меня не удовлетворяли. Написать о фильме, что он талантливый или бездарный, – это еще не доподлинная критика, как я ее понимаю. Иногда зрители присылают мне письма, в которых фильмы анализируются гораздо интереснее и независимее, нежели в статьях профессионалов. Вот недавно один зритель написал мне, что “Рублев” для него религиозная картина, и обосновал это очень серьезно.

Или, быть может, хорошие критики скрываются, не желая размениваться на какие-то статейки? Не знаю. Но вот Моравия, например, ругал “Иваново детство” в “Унита”, но мне было интересно читать его статью, потому что за ней стояла личность со своей собственной аргументацией».

В этот же день, видимо, желая проверить меня «на вшивость», Андрей спросил с иронической поддевкой, какой кадр в «Солярисе» я считаю наиболее принципиальным? И был очень удовлетворен, когда я сказала, что для меня это крупный план уха, потому что этот кадр заставляет думать о совершенстве всего мироздания, о микрокосмосе, вторящем макрокосмосу, о совершенстве микроклеточки бытия, всякий раз безупречной архитектуры и пульсирующей своим собственным ритмом… И тогда Андрей удовлетворенно подытожил мои слова: «Мне хотелось бы снять ухо так, чтобы как бы въехать в него и рассмотреть электронным микроскопом».

Обсуждение режиссерского сценария «Белый, белый день…» художественным советом объединения студии

Прежде, чем представить читателю это обсуждение, стоит напомнить, что изначально фильм «Белый, белый день» планировался Тарковским как объемное и всестороннее интервью с его реальной матерью, ответы которой должны были сопровождаться перевоссозданными им на экране его собственными представлениями о том прошлом, которое провоцировало его к соответствующим вопросам. Позднее Тарковский отказался от изначального замысла.

Я немного опоздала и не записала фамилию первого оратора, но вот его слова:

«Я так понимаю, что сцена Куликовской битвы нужна была для того, чтобы подчеркнуть героизм поведения русских воинов? Так что мне кажется, нужно изменить характер вопросов, задаваемых Матери ведущим, потому что сейчас создается назойливый, неприятный облик спрашивающего. Например, у меня вызывают сомнения такие вопросы: “Есть ли что-либо, чего вы стыдитесь? Желали ли вы смерти ближнему? Вы считаете себя общественным человеком?” И так далее. Больше всего сомнения у меня вызывает разговор Автора с приятелем на ипподроме – получается как бы два финала». (Эта очень интересная сцена исчезла потом из сценария. – О. С.)

Марлен Хуциев. Мне кажется, что поиски двух главных персонажей – самое сложное дело. И кто будет играть первое лицо?

Андрей Тарковский: Молодую Мать и врача-психиатра будет играть одна и та же актриса сорока двух лет. А первое лицо буду играть я сам.

Хуциев. Ты?! Вот по этому поводу я особенно заволновался. Слово «я» и понятие «автор» в художественном произведении – вещи разные. Я предполагал такое решение, но надеялся, что мои предположения ложны. Не надо этого делать! Мне трудно выразить, почему это сложно. Но я чувствую, что не надо. Автор произведения всегда больше, чем персонаж, то есть чем конкретный автор данного произведения. И по поводу объема интервью. Присутствие Вьетнама, Камбоджи пока кажется мне неорганичным. Мне кажется, что эти вопросы введены только ради подтверждения «гражданственности». При этом, поверь, меня смущает не сложность твоего замысла, а совмещение в одном фильме личного ряда, выражаемого через прямое интервью, и игровых кусков – меня смущает их разномасштабность. Эта работа сложна еще и тем, что требует суровой и подлинной манеры повествования, а у меня сейчас возникает ощущение манерности.

Михаил Швейцер. Сейчас перед нами первая в нашем кинематографе попытка создать жанр исповеди художника. Это разговор о себе, о непосредственно пережитом и рассказанном зрителю. И мне хотелось бы, чтобы эта попытка удалась, и новый жанр действительно сложился. Ни в чем так не нуждается человек, как в исповеди, и сам он обязан человечеству исповедью. Но она подразумевает тайну, которая и представляет наибольшую трудность. Исповедь не должна и не может подвергаться разного рода «обкаткам», а сценарий фильма неизбежно будет им подвергаться. И еще, Андрей, я хочу сказать, что если Автором будешь ты сам, то это повредит задушевности, и зритель будет развлекаться этим обстоятельством.

Тарковский. Только в Доме кино.

Нина Скуйбина. Мне тоже не очень понятно, что такое Автор не в идеальном, а, простите за тавтологию, в «смысловом» смысле. Не много ли закадровых голосов? Разберутся ли в них зрители? Правильно ли сейчас «разрезана» сцена ипподрома?

Владимир Наумов (руководитель объединения). Вопрос автору: как ты будешь снимать Мать? Для меня это очень важный вопрос. Твое непосредственное участие в этом фильме мне кажется просто невозможным – во всяком случае, лично я воспринимаю это как нескромность, отсутствие такта. Если же говорить о «тайне исповеди», то она и состоит в том, чтобы ее никто не слышал. А тут, с одной стороны, задействовано все человечество, с другой – сам художник в его буквальном, физическом обличье, что мне, повторяю, кажется очевидной бестактностью!

Снимать Мать скрытой камерой мне тоже кажется невозможным, это вопрос даже более этический, чем эстетический. В некоторых местах мне было просто неловко, неудобно. Например, когда возглашается: «Я понял, что мать бессмертна!», а вы представляете ее при этом в своем физическом обличье, то мне кажется это ужасным…. Сила картины, ее настоящее лицо появятся вместе с отделением тебя от фильма – иначе это будет просто автобиография, никак не сопрягающаяся с масштабом замысла. Сейчас конструкция всего сценария завязалась недостаточно четко, есть очевидные диспропорции. Скажем, я не понимаю, в какой связи возникает Куликовская битва? Почему Рим? Это все нужно внутренне как-то обосновать или сделать это обоснование видимым и для нас. Есть ощущение произвольности и случайности материала. Есть перебор в «ожесточенной» сентиментальности.

Тарковский (прерывает). Ну и правильно! И прекрасно! А чего вы боитесь этого слова – «сентиментальность»?

Наумов. Размотай, перенеси философию сцены продажи сережек из текста в визуальный ряд. А то сейчас взаимосвязь Сына и Матери, обусловленная виной самого факта рождения, выглядит очень туманно и далеко не бесспорно. Переведи комментарий в изображение.

Хуциев. Наумов произнес слово «бестактность». А для меня автор существует в более высоком смысле, это момент не этический и не нравственный. Дело не в том, что кто-то что-то знает или не знает. Ты-то сам перед Богом все знаешь, но если в фильме ты говоришь буквально от первого лица, то заранее можно сказать, что ты не сможешь быть до конца искренним. Лично у меня язык не повернулся бы многое сказать. Понимаешь, Андрей, я говорю тебе все это, как друг.

Тарковский. Видишь, Марлен, как ты волнуешься. А я хочу, чтобы все волновались. Вы до конца не поняли, зачем я снимаю фильм. Это не исповедь. Но я имею право на такой фильм, потому что я существую, а не потому, что я талантлив или бездарен. Из ваших замечаний я ничего не понял, потому что то, что в моей работе самое главное, не понял никто и не понимается никем. И мне очень не понравилось, что сказал в своем выступлении Наумов об эпизоде Куликовской битвы. Между прочим, в литературном сценарии этот эпизод был точно таким же, но ты ничего не говорил.

Наумов. Говорил.

Тарковский. А Стукалов считает, что этот эпизод нужно вовсе исключить, потому что он экономически слишком дорог. Так что с точки зрения внешней все очень ясно.

Наумов. Я не против этого эпизода как такового.

Тарковский (не замечая). Но меня беспокоит другое, имеет ли право Стукалов решать вопросы творческие? А еще мне говорят о звонке из Комитета. Я вообще многого не понимаю из того, что происходит. Например, я не понимаю, почему со мной до сих пор не заключен договор по литературному сценарию.

Теперь возникает проблема: литературный сценарий оказывается более дельным, чем режиссерский. Но ведь это закономерно, потому что в режиссерском сценарии художественная ткань расчленяется. Вы интересуетесь, как будут связываться отдельные куски, эпизоды. Мы намечаем целый круг вопросов. На интервью, например, планируется десять тысяч метров пленки, которую потом будем резать и отбирать.

Каким образом интервью будет держать игровые сцены? Вопросы Ведущей, как персонажа, – это самое важное. Тогда возникнет проблема двух поколений, которые олицетворяются образами двух этих женщин и тем, что они открываются друг другу.

По поводу того, что, с вашей точки зрения, фильм носит экспериментальный характер. Думаю, что люди, занимающиеся искусством, лишены права экспериментировать за чужой счет. Но если я собираюсь снимать этот фильм, то это означает, что у меня есть некоторая внутренняя убежденность, что я должен его снимать.

Насчет предостережения об опасности впасть в манерность, то я что-то не понял, но учту и постараюсь этой опасности избежать.

Что касается Вьетнама и того, что интервью заканчивается на половине. Мне важно показать не жестокость хроники, а жестокую реальность наших воспоминаний. Важно, чтобы зрителю было понятно, где мои воспоминания, а где воспоминания этой женщины. Все это может быть определенным образом решено колористически и снято рапидом.

Впрочем, могу сказать, что в связи с этой работой ни у одного человека нет столько сомнений, сколько у меня самого. Скажем, ипподром, задуманный так, что он должен стать эмоциональным пиком всей нашей современной жизни, тоже вызывает у меня сомнения. У меня даже есть в запасе другой эпизод того же предназначения: это репетиция военного парада в ночь на Седьмое Ноября. Но нужно этот кусок сделать так, чтобы он был эмоциональным и воспринимался контрастно по отношению к остальному материалу. Здесь люди должны быть и объединены, и разъединены чем-то одним.

И последнее. Мы так горячо размышляем о долге художника, что искренне готовы вцепиться друг другу в глотку. Для меня этот вопрос элементарен – я могу только ошибиться. В этом фильме решается большая творческая проблема – взаимоотношения автора и зрителя. Эта проблема существует, как бы мы от нее ни открещивались. И она вовсе не сводится к прямому контакту с публикой, она гораздо глубже, прекраснее и трагичнее. С этим глубоко сопряжена проблема типического. Я убежден, что рассмотренное как среднеарифметическое, оно никого не волнует. Типическое лежит в сфере личного, неповторимого опыта, которым я способен вызвать интерес у зрителя, если он поверит в то, что я ему искренне об этом рассказываю…

Мне надоело делать экранизации, рассказывать сказочки – когда я холоден и совесть моя спокойна. Такое отношение сводит кинематограф на уровень промышленности, и мы делаем «киношку». И пока мы не отнесемся к кинематографу как к своему личному поступку, ничего не изменится, положение будет оставаться прежним. Я сейчас хочу сделать кино, в котором хочу ответить за свои поступки. Мы ведь не берем на себя ответственность прожить жизнь в работе. По крайней мере, я говорю это от своего имени.

Что касается пощечины, которую Мать дала Сыну, то для меня имеет значение процесс их взаимоотношений, результатом которого стала пощечина.

Я никогда не ругал вас за вкус. Вкусу нельзя научить. Все настаивали в свое время, чтобы я вырезал сцену с падающей лошадью в «Андрее Рублеве», и я вырезал. И очень плохо сделал. На мой взгляд, это разрушило эстетическое восприятие картины.

Я убежден, что только в «липовом» режиссерском сценарии все может сходиться. И я не верю в режиссеров, которые могут в сценарии описать все точно так, как потом будет в фильме, литература и кино слишком разные искусства. Нужно больше доверять режиссеру, а мне в ваших выступлениях слышится скепсис и только скепсис. Так что я против того, чтобы картину классифицировать как «исповедь». Ничего этого не надо. Это совсем другое.

Александр Алов (руководитель объединения). Мне кажется, что разговор, который у нас состоялся, воспринимается Андреем неадекватно. Все высказывались уважительно и предположительно. Для такого всплеска не было никакой почвы. Однако основания для не очень определенного обсуждения были – они в самой необычности, своеобразии сценария. Вы ведь сами, Андрей, еще многого не знаете, что естественно! Раздумья Автора есть и в «Рублеве», где очень сильно авторское начало, и для этого, оказывается, вовсе не обязательно его собственное присутствие в кадре. Непосредственное появление фигуры Автора в кадре – и тем самым ее усиление – вносит переакцентировку в самую суть произведения. Раньше речь шла о бессмертии, о вещах оптимистических, а теперь все смещается…

Давайте посмотрим, каким лично вы окажетесь на экране. Ведь этого мальчика, каким вы были когда-то в детстве, будет играть другой мальчик, так что, быть может, в конце концов понадобится и другой взрослый человек. Но представить себе вас на экране, с вашей манерой себя вести… Это же все измельчит! То же самое касается и Матери.

Для всех ясно, что «8½» – это исповедь, это откровение Феллини, но его самого нет в кадре.

Тарковский. «8½» – это исповедь? Феллини рассказывает там о себе, но при этом он не может быть самим собой. И это важно!

Творческая биография Тарковского, впрочем, как и других значительных советских художников, складывалась так бесконечно трудно, что всякая критика, всякое непонимание ранили чудовищно и принимались нами сразу в штыки. В те времена, сидя в комнате, где шло обсуждение, я изнемогала от сострадания к Тарковскому – возмущалась и негодовала рядом с ним.

Сама ситуация, при которой твои коллеги могут судить и рядить о твоем замысле и твоих намерениях – материях тонких и зыбких, только еще становящихся в тебе самом, довольно сомнительна. Тем более что в данном случае обсуждение происходило у Алова и Наумова, художественных руководителей объединения, в котором снимали «Зеркало». Так что замечания воспринимались не только как свободные размышления свободных художников, но и как возможные указания к действию. Поэтому любое замечание провоцировало занять оборонительно-наступательную позицию его неприятия, на всякий случай. Перечитывая запись обсуждения теперь, то есть спокойными глазами, я вижу, что в выступлениях зачастую были высказаны довольно естественные сомнения, чаще всего действительно искренне высказываемые, – сценарий был далек от совершенства или, во всяком случае, будировал вопросы. Да и сам Тарковский до самого конца работы над этим фильмом метался в поисках единственно точного для себя художественного решения.

Однако градус нашего тогдашнего существования был так высок, что любая капля чужих сомнений падала на наши мозги точно на раскаленную сковородку, плавилась и испарялась в нашем воинственном неприятии всякого постороннего вмешательства. Это по видимости. А по сути? Кто знает, как все эти замечания влияли на Тарковского, когда он оставался один на один со своими размышлениями и сомнениями, как они на самом деле влияли на его художественные решения, возможно, отчасти все же их корректируя? Скорее всего, они порою учитывались, как, например, «сцена с сережками» обрела-таки свое изобразительное решение. А интервью с матерью не состоялось, как мне известно, не только в связи с сомнениями худсовета, но и усилившимися собственными сомнениями Тарковского. Не знаю, о чем думал мой отец, Евгений Данилович Сурков, с грустью наблюдателя предположивший однажды, что «общество перемалывает даже такого свободного человека, как Тарковский»… Да, и самой мне трудно предположить, что представляет собою человек вне всякого общества?..

Впечатления со съемок

25 июля 1975 года

Сидя у нас дома на Ломоносовском, Андрей объясняется в любви к нашему семейству и к театру, как таковому:

«Мне скучно снимать фильмы. Я хочу делать спектакли, жить и умирать с ними. Мне никогда не было так противно снимать кино – оно так мало имеет ко мне отношения».

И так каждый вечер.

Август 1973 года, Тучкова. «Белый, белый день…»

Натурные съемки

В районе съемок Тарковскому арендовали деревенский дом, где он живет, как обычно, не сливаясь с группой, вместе с Ларисой, Тяпой, Лялей* и Анной Семеновной.

Тарковский сетует:

«Никто не провел со мной в декорации нужное время – ни на закате, ни на восходе, ни в любой другой час суток, чтобы обжить это место, сродниться с ним, точно знать, как оно выглядит, как меняется от освещения. Нет, никто…»

«А вы говорите о творческих людях», – вставляет Лариса, видимо намекая, что таковых немного в окружении Андрея. Только она.

Сегодня пробовали грим Тереховой.

11 августа 1973 года.

Пощечина Сыну

На площадке Тарковский и Георгий Иванович Рерберг (В. Юсов отказался снимать «Зеркало» в самое неожиданное мгновение) обсуждают, каким должен быть мост, который войдет в кадр. Андрей считает, что он должен блестеть (мне вспоминается мост в «Солярисе». – О.С.). Рерберг соглашается: «Да. Вначале. А затем он должен сливаться с берегом, то есть нужно, чтобы его подкрасили».

Тарковский объясняет Рербергу, как должна выглядеть сцена, в которой Мать дает пощечину Сыну:

«Она его ударила, и вот он стоит на крупном плане и не плачет. При этом он должен быть снят резко, а Мать уходит в нерезкость. Гоша, все в порядке? Найдено?»

Тяпа (Андрей) – сын Тарковского от второго брака; Ляля (Ольга) – дочь Ларисы от первого брака.

«Да», – отвечает Рерберг, глядя в глазок камеры.

Обсуждается сцена с сережками. Андрей объясняет, каким образом должны заходить в дом Мать с Сыном: «Вот здесь они вытирают ноги…» Но Рерберг выражает сомнение в необходимости снимать длинный план на натуре: «Андрей, я бы все это снимал уже в павильоне. Уже пошла актерская смена». Тарковский не отступает, продолжая настаивать на том, что сцену эту лучше снимать на натуре, на что Рерберг отвечает: «Но ведь здесь за дверью ничего не видно, никто ничего не разберет».

Тарковский мечется по площадке, намечая новую мизансцену, пытается взглянуть на предстоящий кадр с разных точек зрения.

«Может быть, мальчику взять стул и уйти?.. Нет, это будет слишком громоздко. Пускай лучше здесь стоит сундук, это органичнее в тысячу раз…»

Пока Тарковский сомневается, Рерберг предупреждает: «Ты погляди в экспонометр, на глаз ничего не видно, а потемнело уже в четыре раза!»

Дошел черед до грима мальчика, Сына (то есть самого Тарковского в детстве), которого в фильме зовут Игнат. «Ну что это такое? Этот ребенок точно инфант. Его надо сделать зачумленным, с болячками, с потрескавшимися губами», – говорит Андрей. Обращается к актеру: «Сейчас ты идешь с матерью вдоль реки, тебе не хочется, и ты сейчас такой нытик». Игнат в полном восторге от поставленной перед ним актерской задачи: «Во! Это как раз моя натура!» Тереховой выдают зажигалку-кремень, самокрутку с махрой – непритязательные атрибуты военного времени.

Холодно. Сыро. Над рекой стелется туман. Только что был дождь. Актерам смачивают волосы водой, ее разбрызгивают из клизмы, в которую воткнули головку от импортного деодоранта. Как говорится, голь на выдумки хитра.

12 августа

Сегодня подбирают грим Ларисе Тарковской, она играет роль женщины, которой Мать принесла продавать сережки. Андрей объясняет гримеру его задачу:

«Мне нужно, чтобы в гриме ни в коем случае не подчеркивалась социальная характеристика этой женщины (ее ярко характеризует сестра режиссера Марина Тарковская в составленном ею сборнике воспоминаний «О Тарковском». – О.С.). Я хочу, чтобы сохранилась живая фактура Ларисы, веснушки. Как у Лив Ульман».

Последнее время он часто вспоминает Лив Ульман. Она ему очень нравится и как актриса, и как женский тип, ему кажется, что Лариса похожа на нее.

Сегодня я попросила Рерберга сказать мне несколько слов о картине и о его впечатлениях от работы с Тарковским. Вначале он заартачился: «Нет-нет, еще рано и до конца неясно, как это все снимать». Но когда объяснила, что это мое интервью санкционировано Тарковским, то Рерберг согласился:

«Ну, я-то думаю, что в связи с изобразительным строем картины все уже ясно. Мне кажется, что может быть сам Андрей еще сомневается в чем-то. Что же касается меня, то могу сказать, что во время съемок выполняю свою работу интуитивно и только потом могу ее проанализировать. В данном фильме нам важно добиться субъективного взгляда на мир, передать ощущение того, что видел в детстве, юности, видел недавно, вижу теперь. Но поскольку каждый видит мир по-своему, то, очевидно, эта картина снималась бы разными людьми по-разному. В данном случае наши взгляды – то есть мой и Андрея – должны совместиться и стать единым и субъективным авторским взглядом. Задача непростая. Поэтому чем дальше, тем труднее работать: мы все меньше радуемся. Нам нужно получить в изображении точный эквивалент ощущений, которые должны быть выражены скупо, без сантиментов. Это скупость, точно попадающая в цель. Если сравнивать Тарковского с другими режиссерами, с которыми мне приходилось работать, то могу сказать, что с ним все заранее гораздо тщательнее продумывается. Я полагаю, что кинематографу Тарковского, по существу, претят «выдраенные», засушенные кадры, поэтому равновесие в каждом кадре «Соляриса» я считаю его недостатком. На его экране могут, должны быть и промашки и ошибки в мелочах. Высчитанность и просчитанность во всем для Тарковского губительна.

Если еще раз сравнить Тарковского с режиссерами, с которыми я работал раньше, то мне он кажется наиболее серьезным в своем подходе к проблемам, от общей идеи произведения и до самых мелких деталей, ее реализующих. Не знаю, что в конце концов у нас получится, но уверен, что нашармачка он не работает».

Сегодня ищут место на реке Вороне, где будут купаться Мать и Сын. Ассистенты Рерберга неловко толкают тележку с камерой, на что Рерберг реагирует резко и определенно: «Сейчас кто везет тележку, а? Чтобы сразу попал в нужную точку! Все! Конец экспериментам!»

Снимают кадры сцены «Продажа сережек». Мать – Маргарита Терехова здоровается с Надеждой Петровной Лебедевой, которую играет Лариса Тарковская. Мать выходит из-за угла дома на испуганный шепот Сына: «Мам, там открывают…» Терехова, подходя к двери, вроде бы спокойно и доброжелательно улыбается, скрывая внутреннее напряжение: «Здравствуйте…» Рерберг предлагает усложнить актерское состояние:

«Я бы менял ее состояние: за углом она смешалась; а уже потом, повернув за угол, взяла себя в руки и внешне успокоилась». Андрей соглашается с Рербергом, а когда хочет что-то объяснить Игнату, то оказывается, что мальчик не нуждается в подсказках: «Да, я знаю! Это такое состояние неприятное, когда в гости идешь и не хочется!..»

13 августа

Сегодня Тарковский мне сказал, нервничая:

«Сколько ни снимаешь фильмы, а все равно каждый раз кажется, что начинаешь все как будто заново. А первый брак… не знаю. Снимать фильмы – это мучение!»

Съемки разворачиваются крайне медленно. Я нахожусь в Тучкове уже десять дней, и за все это время отсняты всего два кадра, собственно, один проход. С погодой удивительно не везет: вот и сегодня снова дождь. Выезд на съемочную площадку назначен на 10.30, а сейчас 11.30, но пока (естественно ли?) никого нет.

Наконец выехали на съемку. Сегодня собираются отснять несколько планов в доме у Лебедевых, куда мать понесла продавать свои сережки. Тарковский, как всегда, добивается точности в деталях: требует, чтобы воду в тазу подгрязнили, чтобы землю вокруг дома полили, а сам подкладывает рядом с тазом два незатейливых куриных пера.

Сейчас будет сниматься сцена продажи сережек, такой, какой ее воображает мальчик. Рерберг спрашивает Тарковского: «Будем сначала разводить мизансцену или ставить свет?» «Одновременно. Надо посмотреть, что у нас получается», – отвечает Тарковский.

По поводу грима Ларисы Тарковской, хозяйки дома, между гримером Верой Федоровной и Рербергом возникает спор, который венчается его недовольством: «Слишком много мастеров собралось на одной картине!..»

Рерберг пробует поставить зеркало, чтобы добиться дополнительного светового эффекта. Тарковский сомневается: «Нет, Гоша, это не прочтется в кадре». «Прочтется-прочтется! – заверяет Рерберг. – А сейчас получается самый обыкновенный, то есть никакой крупный план с контровым светом. Вот посмотри. Видишь? Стандарт!» Заглянув в глазок камеры, Андрей соглашается. Но поймать в кадре нужный блик света оказывается делом непростым – приходится долго и кропотливо повозиться. Андрей молчит, не вмешивается, посвистывает, меряет кольцо от нечего делать. Вдруг встает со стула, идет к Рербергу и предлагает ему закрепить свет на Тереховой. «Давайте сюда Риту!» – кричит Рерберг и вскоре снова подзывает Андрея. «Есть! Сделано! Вот смотри!» Тарковский припадает к глазку камеры и восторженно тянет: «Краси-и-иво!» Но счастье оказывается недолгим: «По свету мне очень нравится, а по ракурсу нет, хотя должно быть очень красиво. Идеально! Или, может быть, я не понимаю?» Тогда Рерберг подводит итог: «Ну, не идеально, но какое-то ощущение все же поймали».

Ощущение это «ловили» около часа!

14 августа

Тарковский болтает с Тереховой в то время, когда ее гримируют: «Мне давно уже хочется снять кадр, как женщина плачет во сне».

«А вы это видели?» – интересуется Терехова.

«Да. Видел. И это, может быть, единственное, что женщина делает искренне, – смеется Тарковский и продолжает уже серьезно: – Вообще, в этом фильме я хотел запутать зрителя и характер героини точно не обозначать. Вот, например, как можно сделать начало: титры картины идут на фоне шторы какой-то комнаты. Женщина задергивает штору, но не прочитывается на экране до конца. Мы выезжаем с камерой в какой-то затрапезный переулок Замоскворечья (Тарковский провел детство и долгие годы в Замоскворечье. – О.С.) и фоном слышим разговор по телефону Сына и Матери. Причем нам интересна Мать, а не Автор. Позиция автора прочерчивается в этой путанице характеров. Автор, например, рассказывает свою моральную позицию ведущей, с которой они находятся в квартире матери и ждут ее прихода, а она все не идет. Что касается съемок «Хутора», то здесь мне все ясно, кроме экспозиции. А вообще, мне уже не нравится на этой речке все. Хочется чего-то такого!.. Ну, не знаю… Посмотрим…»

Итак, на сегодня известно, что в картине будут точно задействованы следующие эпизоды сценария: «Сережки», «Приход отца с фронта», «Переделкино», «Мальчишка с военруком». И еще – «авторский сон», это когда Автор возвращается на хутор, слышит голоса, но никого не может найти, тогда он садится на край колодца и ждет… Не напоминает ли этот сон соответствующие видения Исака Борга в «Земляничной поляне» Бергмана?

В картине, как полагает Тарковский, еще также будет интервью Ведущей и Матери (хочу обратить внимание читателей, как долго не отступал Тарковский от идеи прямого интервью со своей собственной матерью Марией Ивановной Вишняковой. – О.С.).

Вместо сцены ипподрома, такой выразительной в сценарии, решено снимать в том же актерском исполнении мальчика, уже сына Автора в его квартире. Терехова поправляет Игнату воротник, а потом уходит. Игнат остается один, бродит по квартире, смотрит на рыб в полувысохшем аквариуме. Вдруг слышит гром. Начинают трястись люстры. Игнат выглядывает в окно и видит, как на контровом свете идут танки. Он открывает дверь в другую комнату и видит там телевизор, Мишарина (сценарист фильма) и Ведущую. Они тихо разговаривают. (Как интересно и сильно трансформировалась эта сцена потом, можно сегодня проследить.)

Терехова говорит о том, что Автор, то есть Тарковский, должен все-таки появиться в кадре. Но Тарковский отвечает, что функция Автора как бы перепоручена Ведущей. И продолжает:

«Потом в эту комнату еще входит просто Терехова, актриса, и спрашивает: «А что, Мария Ивановна еще не пришла?» Потом она начинает рассматривать фотографии, разбросанные по комнате, и говорит: «Я совсем на нее не похожа?» А на это злобный голос Тарковского отвечает тебе: «Конечно похожа!» Мать будет появляться только в финале фильма, но не в документальном, а в образном качестве. Финал – это сон. Автор видит во сне Мать, и она становится старой, у нее седые волосы. А мальчик идет-идет куда-то… девочка… Мать ему моет голову… в кухне молоко закипает шапкой… «Мама, там молоко кипит!» Мать идет на кухню… Потом на мгновение мы видим заросший фундамент дома… И потом впервые лицо Марии Ивановны, она берет детей, уводит их в поле… Потом Отец лежит на траве с соломинкой во рту, рядом с ним сидит молодая Мать, и голос Отца за кадром: «Ты кого хочешь – мальчика или девочку?» А она запрокидывает голову и плачет…»

«Только мне кажется, что пепелище – это уж очень прямо в лоб», – высказывает свое мнение Терехова.

«Это если будет сентиментально, – говорит Тарковский. – Но это должно быть не сентиментально, а страшно! Видно, без авторского голоса здесь не обойтись. Важно, что старая Мать уводит их как можно дальше от развалин. И Автор, например, говорит: «Какое счастье оказаться во времени, когда нас не было, когда все еще было возможно». А слезы Матери – это, как бы счастье, если идти по смыслу, но в свете того, что мы знаем о ее жизни, совсем наоборот. Вот только как бы все это с Ермашом уладить: а то ведь мне нужно как-то деликатно сказать фильмом, что вообще-то лучше бы нам и вовсе не рождаться. Но в то же время если эта мысль будет читаться в лоб, то все наши усилия будут напрасны, это будет просто пошло. Нет, здесь нужен трезвый авторский текст. Впрочем, не знаю.

Во всех сценах на реке есть что-то пустое. Не знаю, как найти нужную интонацию. Пока что получается чистый импрессионизм, а он-то мне менее всего нужен. (То, что менее всего было нужно самому Тарковскому, наиболее убедительно воздействовало потом на зрительный зал: моя коллега Нея Зоркая так сказала мне после просмотра «Зеркала»: «Андрей ошибся. Ему нужно было снимать простую, хронологически последовательную картину о детстве. А он навертел один временной пласт на другой – сейчас так уже никто не снимает!» – О.С.)

Вообще мы с Гошей решили, что эту картину нужно снимать на крупных планах. Сейчас в материале с Солоницыным есть что-то пронзительно неповторимое. И Толик в этой сцене залудил, и Рита в полном порядке. Никто не поймет, о чем эта сцена, но она точно отражает определенный момент из жизни человека. Вот так бы всю остальную картину снять!

Мне хочется ввести еще одну сцену в фильм: у нас в саду была печурка, и мама что-то на ней готовила. А мы с сестрой сидели в кустах, и, как только мама отошла, мы выскочили, схватили фарш, который она готовила, и снова спрятались в кусты. Мать пришла, фарша нет, начала нас звать. Такой совершенно звериный должен быть эпизод. Для детей в нем что-то есть, но вот для матери? Не знаю.

И дом лучше отснять, но интуиция мне подсказывает, что снимать его нужно очень лаконично, никакого импрессионизма. Пока все кадры, связанные с домом, носят проходной характер, а это неверно.

Вот у Форда в «Гроздьях гнева», казалось бы, вполне сентиментальная идея в сцене, когда героев выгоняют из дому и они сжигают все старое и ненужное, но Форд уходит от сентиментальности, рисуя все происходящее с жестокой натуральностью. Гениальный режиссер! Вроде бы и слезы должны быть, а героиня – нет, не плачет!

А мы пока что-то все не туда снимаем. Надо избавляться от сантиментов. Надо, чтобы сами люди в зале все отыграли».

В это время мы подъезжаем к съемочной площадке. Рерберга пока нет. Моросит дождь. Андрей вместе со вторым оператором начинает разводить сцену, которую предстоит снимать сегодня: у порога дома разговор Матери и Лебедевой. «Здравствуйте, – смущенно начинает Мать, когда дверь открылась, – у меня к вам маленький дамский секрет». «Ну, проходите», – не слишком любезно и с некоторой подозрительностью отзывается хозяйка дома.

И вдруг неожиданный возглас Тарковского:

«И все-таки кино не имеет ничего, ну, ничего общего с литературой!

Это нам всем голову задурили про литературную основу…»

Разговариваем об изменениях, намеченных в процессе работы над фильмом

«Итак, теперь игровые куски мы будем прослаивать документальными кадрами. Это будет военная хроника и довоенная. Первый полет на стратостатах в Испанию 38 года и так далее. От прямого интервью с Матерью я отказался – вместо этого будут совершенно новые игровые куски, часть из них посвящена довоенным годам на хуторе, часть выражает кризис в личной жизни Автора.

Изменен весь эпизод в типографии: акцент перенесен на взаимоотношения Матери и ее подруги, а чисто социологические вопросы запрятаны более глубоко. Две подруги – это женщины, вырванные из своей среды и посаженные на чужеродную им почву. У них будет такой разговор, в котором никто ничего не будет понимать, – такие две безумные женщины.

Остаются “Сережки”, военрук, которого играет Назаров, Переделкино (встреча с отцом), сон с крынкой молока. А пролог будет совершенно другим.

Вместо интервью вводятся пять новых эпизодов, выражающих в основном авторскую линию, но самого автора на экране не будет.

У Феллини есть фильм о том, как он не смог снять картину. Мы хотим сопоставить искусство и жизнь в философском, а не эстетическом значении. Главным образом вся эта тема должна возникать через Автора и его нравственное отношение к жизни и к искусству.

Единственное, что я сейчас могу утверждать с уверенностью, – фильм, который мы сейчас снимаем, не будет иметь никакого отношения к традиционному кинематографу, построенному на изложении сюжета, рассказа. События в их последовательности сами по себе не будут иметь никакого значения. Смысл всего должен возникать из сопоставления эпизодов прошлого с авторским отношением к этому прошлому и жизни как таковой. Этот фильм должен быть подобен сну, в котором человек ощущает себя старым, ясно осознает, что жизнь прошла и самый важный водораздел им уже пересечен.

Если по аналогии с данным замыслом вспомнить «8У1» Феллини и «Земляничную поляну» Бергмана, то мне кажется, что они “горят” на том, что вводят автора в кадр как нормально действующее лицо. Но присутствие Автора в кадре сразу же, независимо от замысла режиссера, делает фильм сюжетно-повествовательным.

Наш фильм – это некий процесс. Человеку однажды пришло в голову, что он стар, что пора о душе подумать!

В Бога он был бы рад поверить, да не может (sic!). И вот он понимает, осознает, что все главное было в детстве, а все, что было потом – это суета сует. Но сам фильм – это не просто воспоминания Автора. В фильме должен быть отражен процесс созревания фильма, его замысла, а самого фильма как бы и не будет. И причина тому – материал, на котором он строится.

Несмотря на то что в сценарии все меняется, думаю, что Ермаш все-таки останется доволен, так как не будут сниматься интервью с матерью. Пусть начальство почувствует себя счастливым.

Чтобы было понятнее – во всем игровом куске о войне, по существу, нет сюжета, он определяется авторскими взаимоотношениями с материалом.

А вообще, кто знает, как это все будет. Откровенно говоря, пока что у меня все разваливается. Сейчас я просто говорю о том, что в фильме все окажется не так, как в сценарии. Раньше параллельно с ответами Матери на вопросы интервьюера возникали картины прошлого, обусловленного свойствами памяти Автора, его взглядом на те же самые события. Теперь этого не будет. Теперь в центре фильма – размышления Автора о Боге, о смысле жизни, его попытки понять, для чего человек живет.

В этом фильме, как бывает в литературе, главным героем станет Автор. Материал эпизодов рассчитан на то, чтобы он воздействовал не сам по себе, а лишь в контексте и сопряжении с авторским отношением к этому материалу.

Я хочу сделать картину о том, как человек, однажды проснувшись и взглянув на себя в зеркало, вдруг испугался. Он понял, что жизнь его прожита, что ничего не сделано, и если раньше перед ним была вечность, то теперь уже все оказалось позади. Но главное даже не в этом, а в том, что возник страшный вопрос: зачем все это было, зачем вся эта жизнь? Например, раньше герою казалось, что он талантлив, а теперь он понял, что обладает лишь средними способностями. Раньше ему казалось, что он понимает, что такое бесконечность, что такое вечность, а теперь он не ощущает в себе возможность верить в Бога (sic!). Точно у него вдруг все отняли, как будто все куда-то кануло, а без идеалов жить невозможно. Вот он и воспринимает искусство как способ зафиксировать эту вечность в образе, в некоей условной, иллюзорной форме.

Он ощущает свое существование как топтание на месте, как тщетную попытку остановить мгновение и таким образом соприкоснуться с вечностью. Мы делаем фильм о человеке без Бога, о человеке, который ощущает свое неверие как трагическую потерю. Причем эта трагедия должна выражаться на очень простом материале, на самых элементарных вещах и простых персонажах: это собственное детство Автора, его биография, чувство долга и ощущение невозможности этот долг возвратить.

В фильме будут очень важные слова, авторские монологи, прямо выражающие авторскую мысль, авторские размышление. Что касается игровых сцен, то в них не должно быть ничего двусмысленного, все должно быть просто, как в жизни, без всякой символизации. Некоторые персонажи фильма – это просто обычные люди, существующие в реальности и играющие на экране самих себя. Персонажи должны мешаться в восприятии зрителя, и должны быть моменты, когда не очень понятно, кто есть кто. Если бы мне удалось здесь еще кое-чего добиться… Ведь сценарий написан уже пять лет назад, конечно, за это время многое трансформировалось. Трансформировалось до такой степени, что я подал в ВААП заявление, чтобы мне снова заплатили за сценарий 100 процентов.

Но если материал фильма будет на том же уровне, что сейчас, то нас ждет грандиозный скандал».

29 октября

Ехала на студию к Тарковскому, в монтажную, где он работает, монтируя сейчас хронику, и размышляла я о том, что, рассказывая о съемках того или иного фильма, мы часто пишем о глобальных замыслах, о сюжете, но не пишем о тех мелочах, из которых складывается повседневная работа, из которых состоит фильм и в которых, в конце концов, гнездятся его идеи.

Сегодня монтируется кусок хроники, в которой голые, замызганные грязью солдаты переходят озеро Сиваш, таща за собою плоты с пушками. В одном из планов пушка медленно сползает в воду, а ее пытаются удержать. Андрей обращается к своему постоянному монтажеру Люсе Фейгиновой: «Закончить нужно крупным нейтральным планом, а затем дать панораму на Сиваш». «Может быть, горящей машиной?» – спрашивает она. «Нет, это будет инородным куском. Вообще было бы хорошо хронику ввести сразу, как шок, – может быть, после игрового куска дать плавающий труп, снятый хроникально?» «Труп и плавающие деньги, – подхватывает Фейгинова, – а лошадей оставим для перехода к следующему кадру». «Труп! – Это точно! – соглашается Тарковский. – А лошадей, думаете, хватит для перехода?»

Далее, просматривая хронику, Андрей комментирует:

«Это ерунда, банальный план, как из «Новостей дня». Видите ли, есть кадры, которые действуют, а есть кадры, которые только разбавляют ситуацию. Вот здесь все хорошо, все точно, здесь вся вода «отжата» до конца, но мы еще не достигли ритма. Ритма не хватает».

Беседа с Тарковским о взаимоотношениях художника со зрителем

А теперь предварительная беседа с Тарковским, интервью с ним для очень прогрессивного на тот момент журнала «Молодой коммунист» по теме «Режиссер и зритель. Проблема контакта». Материал был заказан мне Л. Тимофеевым и В. Глотовым, но публикация моего интервью оказалась для них актом гражданского мужества и одним из поводов для увольнения этих замечательных людей из журнала.

Но об этом позже…

«Честно говоря, меня не волнуют мои взаимоотношения со зрителями. Я делаю свое дело, а вокруг него складывается определенное общественное мнение, однако критики, которые в силу своей профессиональной предназначенности должны были бы облегчать осуществление контакта между художниками и зрителями, увы, этого не делают.

Думаю, что во всем мире зрители делятся на снобов и потребителей. И такое расслоение, как у нас, так и за рубежом – результат состояния самого кинематографа. Причем эта проблема не кажется мне социологической или чисто финансовой, это проблема прежде всего духовная. Пока государство будет рассматривать кинематограф как статью дохода, будет чрезвычайно трудно создавать подлинное кино. Мне понятно, когда в условиях Запада продюсер хочет заработать на фильме так же, как на любом товаре, – в этом негативная сторона западного развития. Но когда я убеждаюсь в том, что в нашем государстве происходит то же самое, у меня возникает множество недоумений и вопросов. Более того, на Западе существует альтернативный коммерческому клубный прокат серьезных фильмов, о которых можно получить квалифицированное мнение критиков, опубликованное в прессе. А у нас в результате многолетних дебатов по поводу клубного проката фильмов был создан только один на всю страну кинотеатр «Иллюзион» в Москве, где можно было посмотреть классику кинематографа.

Но как бы драматично ни складывались взаимоотношения художника и зрителей, он не может и не должен спешить им понравиться – иначе будут нарушены естественные связи с собственным замыслом и путями его реализации. Художник должен быть верен только своим собственным ощущениям.

Понравиться зрителю любой ценой, ценой уступок ему – позиция, порочная для художника. Нельзя контролировать себя из желания кому-то угодить, нужно быть просто максимально искренним.

Я никогда не дорасту до аудитории Рязанова или Гайдая. Но их фильмы – это местечковый товар (та же коммерческая продукция на Западе делается на более высоком профессиональном уровне). Поэтому, не создавая действительных художественных ценностей, они на мировом рынке неконкурентоспособны.

Я оказался в странной ситуации, когда надо мною стоят чиновники и требуют от меня картин, сделанных на потребу массовому зрителю, обвиняя меня в зауми, в малодоступности моих картин. Однако я воспринимаю самого себя человеком из толпы – я вырос в том же обществе, что и зритель. Но проблема, встающая между зрителем и художником, двуедина: с одной стороны, художник надеется получить зрителя, которому его внутренний мир оказался бы родственным, а с другой стороны, зритель, не сумевший найти выражающего его, своего художника, оказывается, по словам поэта, “безъязыким”.

Существует огромное количество необоримых факторов, соединяющих художника со временем, его современниками и сверстниками из самых разных социальных слоев. В этом смысле режиссер полностью зависим от этих контактов, от этих связей, поэтому он имеет все основания верить и надеяться, что его фильм кому-то нужен.

Своего зрителя я уважаю, и, конечно, мне приятнее было бы иметь как можно большее количество своих единомышленников, но своих настоящих единомышленников, ради которых я обязан быть верен самому себе. О своем зрителе я думаю. Более того, я осознаю свою ответственность перед ним, но я никогда не буду стоять перед толпою, о которой писал Пушкин в своем знаменитом стихотворении, в позиции “чего изволите?”. Отсутствие контакта аудитории с определенным художественным произведением может стать поводом для размышления о проблемах этой аудитории и не обязательно о проблемах художника.

Апелляция к мнению толпы как к истине в последней инстанции – это ложная демократия, фальшивая либеральность, то и дело означающая в наших условиях полное пренебрежение верхов действительными интересами народа.

Когда о моем фильме говорят, что он замечательный, но не зрительский, то это означает, что ему выносят приговор, а я оказываюсь как бы в стороне от “столбовой дороги” развития советского искусства, каким-то никчемным довеском, паразитом, делающим свои картины для самого себя на народные деньги.

И меня не устраивает также успех моих картин у так называемых “левых”, инспирированный лишь скандальной атмосферой их запрета (в силу такого рода установок Тарковский был по-настоящему одинок, не желая принадлежать ни «правым», ни «левым», одинаково презирая и тех, и других. – О.С.).

Но все же мои работы существуют, и я смею надеяться, что они тоже имеют свою подлинную зрительскую аудиторию. Поэтому меня чрезвычайно угнетает, когда прокатом ставятся всяческие препоны на пути моего фильма к моему зрителю. Прокат моих картин, как правило, организован несерьезно, а то и просто безобразно. Я получаю огромное количество писем, свидетельствующих о том, что люди просто не могут их посмотреть, хотя, к счастью моему, очень хотят.

Если подобная организация проката не следствие злого умысла (а это, конечно, был злой умысел. – О.С.), то по крайней мере следствие непрофессионализма прокатчиков. Конечно, прокатчикам проще работать с фильмом, где под общий гогот зрительного зала Моргунову вставляют в задницу шприц. У моих картин нет ни серьезной рекламы, ни настоящей прессы, нет широких дискуссий, которые сопровождали бы их появление на экране. В этой ситуации я остаюсь один на один со своими проблемами. А ведь именно в нашей стране существует такая огромная киноаудитория, что каждый художник может рассчитывать найти своего зрителя.

Неправильно полагать, что, скажем, 16 миллионов, заработанные моей картиной, – это ничего в сравнении с 200 миллионами, полученными от какого-то другого фильма. За этими 16 миллионами тоже стоит огромное количество людей.

Совершенно ясно, что со зрителями можно и нужно работать, нужно проводить серьезные социологические исследования. Но кому это сегодня нужно? Кто хочет смотреть правде в глаза?

“Иваново детство” прокатывалось у нас на детских сеансах, а к “Солярису” сделали такую чудовищную, безвкусную афишу, за которую нужно просто дисквалифицировать».

И снова воспоминания

27 октября 1973 года

Сегодня суббота. Я пришла к Андрею визировать интервью с ним в рубрике «Панорама» для «Искусства кино». Лариса в деревне. Андрей, очевидно после «крутого загула», не ночевал дома, так что у него весьма сложные взаимоотношения с Ларисиной мамой Анной Семеновной. Но сам он, тем не менее, в расслабленном состоянии. Наговорил мне приятных слов. Я была несколько обескуражена, хотя, конечно, очень довольна – все-таки я им совсем не приучена к одобрению моей «деятельности».

Делился со мной впечатлениями прошедшего вечера:

«Вот мы с ребятами говорили насчет отъезда на Запад. Нет, для меня это совершенно невозможно – бросить эту унылую, безнадежную, феодальную страну. Ты знаешь, я чувствую здесь свое предназначение. Самое главное – быть предельно искренним».

Я отвечала, что мне тоже кажется, что на Западе не страдают и не тоскуют, как у нас, даже Бергман так не может! Все это наше, чисто русское.

«Да, точно, – Андрей как-то встрепенулся! – Да! Это чисто русское: искренность, истинность. – И вдруг: – Вот брошу кино! Марк Захаров мне предлагает делать “Даму с камелиями”. Я ее отчасти перепишу, и все будут рыдать на спектакле. А потом поставлю “Гамлета” (с этого момента, пройдя позднее через «Гамлета» в Лейкоме у Захарова, устойчивой мечтой Тарковского становится реализация «Гамлета» в кино. – О.С.), которого все будут смотреть, выпучив глаза, ничего не понимая, представляешь? А что? Не разрешат? Я ведь совершенно не антисоветский человек».

31 октября – день рождения моего отца!

День рождения моего папы. Только и разговоров было снова и снова о «Петербургских сновидениях» («Преступление и наказание») Завадского. Андрею постановочное решение спектакля очень понравилось, но вызывал большое сомнение Бортников в роли Раскольникова (а мне так и он понравился очень. – О. С.). С точки зрения Тарковского, «есть в нем что-то проституточное». А рассуждая об Ии Саввиной, исполнявшей роль Сони Мармеладовой, сокрушался, что «в ней нет ощущения совершенного греха».

Вообще я снова и снова убеждаюсь, что Андрея стал очень и очень интересоваться театром. Мы теперь много говорим с ним о проблеме старения театра, о проблемах театрального коллектива и т. п. Создается впечатление, что все эти проблемы Андрей уже примеривает на себя.

Говорили о фильме Алова и Наумова «Бег». Папа считает, что после этой картины пьеса Михаила Булгакова начинает казаться «такой простенькой и схематичной». Тарковский горячо его поддерживает и говорит, что очень хотел бы снимать фильм по «Подростку» Достоевского. Отец спрашивает:

– А кто может играть? Бурляев?

– Бурляев раньше мог, а теперь не может, увы… Я «Макбета» прочитал, и он мне не понравился, уж очень прямолинейно.

– А может быть, вам Еврипида сделать?

– Я уже думал. И об «Облаках» думал, и о «Птицах», и о «Буре», и о «Юлии Цезаре»…

– А чего вы хотите? «Страшного»?

– Я хочу, чтобы были интересные характеры, и чтобы все было уникально по идее. Вот в «Макбете» для меня все понятно, а «Гамлета» сколько ни читаешь, все начинаешь обдумывать сначала. На самом деле, казалось бы, абстрактная ситуация «Гамлета» концентрирует в себе огромный человеческий опыт, всесторонний, глобальный. Когда произведение художественно слабее, то сразу чувствуется, что оно написано с умыслом, и этот умысел меня раздражает. А «Гамлету» веришь, и тогда вся история становится убедительной.

– А если взять «Галилея»? Это уникально и общедоступно.

– Нет. (Мечтательно.) «Гамлет» мне так нравится! Такая простая вещь…

– Только кричать ее не надо.

– Нет, конечно. Там все происходит за занавесом. Захарову, конечно, трудно: у него нет меценатов, чтобы руководить столичным театром. Поэтому он говорит, что «Гамлет» – это скучно, что зритель не пойдет, а театру сейчас нужно завоевывать зрителя (в это время недавно гонимый Марк Захаров получил свой собственный театр и предложил Андрею подумать о постановке. – О.С.). Я ему, правда, говорю, что нужен сбой зритель, а не тот, который ходит на Таганку, и не тот, который ходит «на Бортникова». Но я рвусь именно к «Гамлету», и не просто так, а потому что я знаю, как его нужно делать. Я ведь не работаю в театре, я в театре не профессионал, но я точно знаю, как хочу поставить именно «Гамлета», а не какую-то пьесу вообще. Может быть, завтра меня осенит, и я захочу поставить «Макбета». Не знаю. Но я знаю точно, как сделать современного «Гамлета», чтобы не пахло нафталином. Однако современно – это отнюдь не «модно». Боже упаси от «модного», и в этом смысле постановка должна быть вполне традиционной. Действие должно развиваться в какой-то одной декорации. Ее еще надо придумать! Декорация любимовского «Гамлета» кажется мне мертворожденной из-за своей назойливости. Мне бы, например, хотелось, чтобы на сцене был высохший фонтан, то есть, чтобы казалось, что он высохший, а когда в него кто-то падает, то выплескивается вода. Хорошо бы еще огонь развести настоящий и – ха-ха-ха – театр спалить. Вообще, нужно было бы сделать в этом спектакле очень живые моменты. Мне хочется в театре начать с классики. Конечно, можно постараться пробить какую-то пьесу Беккета или Кафку, чтобы пол-Москвы ахнули, но не волнует меня это! Я хочу поставить то, что ставилось уже тысячу раз. Поэтому и говорю Захарову, что не понимаю, чего он боится. Никто не собирается делать спектакль с «фигой в кармане», это занятие не для меня. Я предпочитаю заниматься классикой и чистым искусством. Я говорю Захарову: «Ну пусть ты рискуешь, но тогда они прочувствуют твою независимую руку». Нельзя прозябать, если ты хочешь сохранить театр, а не сохраниться в театре. Я уговариваю его Лапикова взять. Таких актеров сейчас в театре нет, а вся русская драматургия нуждается в них. Без Лапикова никуда не денешься.

– Поставьте «Бориса Годунова».

– Нет, эта пьеса не ставится. Просто Пушкин прыгнул через сцену. А «Маленькие трагедии» ставятся, что ли? Ох, ну какая прекрасная вещь театр! (замечу, что на сцене Ковент-Гардена Тарковскому предстоит поставить хоть и оперу, но «Бориса Годунова»! И сколько раз прозвучат потом «Маленькие трагедии» так завораживающе у Васильева, а теперь у Серебренникова. – О.С.).

– А Чехов?

– Вот его я что-то не понимаю. Видно, не дорос до него. Говорят, что теперь «модно» играть Чехова иронично, как чуть ли не провозвестника театра абсурда. Чушь! Я думаю, что пьесы Чехова – это трагедия, играть их нужно так, чтобы было стыдно и хотелось жить иначе. Но играть их без подчеркнутой сценической формы – из сердца в сердце…

22 ноября

Какой потрясающий день! Была у Тарковских в связи с «официальным» предложением Андрея делать вместе с ним книгу. Счастлива! Только волнуюсь теперь, вступит ли это его предложение в «законные права», подпишет ли издательство с нами договор.

Затем пришел Баграт Оганесян. Сегодня он сдал в Госкино свой фильм. Андрей плохо себя чувствовал, выглядел очень уставшим. Страшно нервничал в связи с «Зеркалом» и, может быть, именно поэтому много говорил о нем.

«Понимаешь, эта картина должна быть тихой-тихой, абсолютно тихой… Хочу тебе сказать, что пока я не нашел музыку для картины, то я ничего не понимаю, что мне с ней делать. Какой должен быть ритм, как играть актерам… Слава богу, теперь хоть музыка есть…»

К этому моменту он остановился на Альбинони. Очень хвалил Терехову, доволен ею чрезвычайно, но в то же время признавался:

«Мне страшно на этот раз. Не знаю, что выйдет и как выйдет, не знаю, как свести сюжетно концы с концами». Волнуясь, старался мне объяснить: «Видишь ли, когда я делал предыдущие свои картины, у меня были все-таки примеры перед глазами. Когда я делал, например, “Рублева”, то у меня перед глазами был Бунюэль – я обожал его тогда! Надеюсь, ты понимаешь, что я при этом не копировал, просто была какая-то общая аура. Я преклонялся перед Бергманом, Феллини… А сейчас чувствую, что в каком-то смысле перерос их, потому что ни в ком, буквально ни в ком не могу найти для себя поддержку. Это, в общем-то, трудно и страшно! Не могу тебе объяснить. Не знаю, что будет, понимаешь?»

За столом, как всегда у Ларисы, обильном и вкусном, говорил о том, что происходящее сию минуту всегда будет нереально. В настоящем мгновении ничего невозможно понять. Человек «заземляется», то есть осознает себя и свою жизнь, только вспоминая и осознавая свое прошлое.

Говорил о том, что лично он никогда ничего не понимает в происходящем в данный момент, говорил о «счастье и муках творчества», о реальности этого процесса. И потом, произнося, как обычно, длинные тосты, переходившие в монологи, много говорил о своей семье, о близких, о тех страданиях, которые он претерпевает, не умея сделать счастливыми любимых людей… Все время обращался к Ларисиной маме Анне Семеновне: «Не обижайтесь на меня! Не злитесь!» А когда совсем опьянел, то сидел у ее ног, уткнувшись головой в колени, и все время целовал ей руки.

Очень высоко оценил – в моем пересказе – притчи Кьеркегора о воспоминаниях и «вспоминающей личности»:

«Да-да, конечно, воспоминания всегда большая радость, чем настоящее».

12 февраля 1974 года

Снимается сцена «Зеркала», в которой беременная Лебедева просит Мать зарезать петуха, а соответственно заняты в ней Тарковская и Терехова. Но всем известно, как они не выносят друг друга, так что обстановка на съемочной площадке крайне накалена: идет не слишком скрытая борьба женских честолюбий, которую Лариса подчеркнуто обостряет, совершенно не желая терпеть кем-то увлеченным Андрея, пускай даже актрисой. Вся ситуация еще осложняется тем, что Лариса сама жаждала играть роль Матери.

Лариса заявляет, что ей кажется противоестественным, говоря о беременности и опасаясь, что ее стошнит, смотреться при этом в зеркало.

Андрей, который давно уже раздражен и вымотан взаимоотношениями своей жены с Тереховой, конечно, тут же взрывается.

«Не будем рассуждать о том, что “противоестественно”! Пожалуйста, Юра! Юра! – кричит он второму режиссеру Юрию Кушнереву. – Ты можешь или не можешь навести порядок в павильоне?!»

Андрей объясняет Ларисе психологию ее героини:

«После того, как Мать совершает акт “убийства” – режет петуха, у Лебедевой возникает подтекст: “Ну что? Я лишила вас невинности?” Она не понимает свою гостью, и ее раздражает, почему это Мария Ивановна не может зарезать петушка? Фря какая! Вот если бы она была тоже беременная, как и сама Лебедева, вот тогда было бы все понятно. А каково состояние Марии Ивановны? Не знаю… Она, может быть, и голову решается рубить петуху только затем, чтобы доказать, что она не беременная… А тебе, Риточка, – обращается Тарковский теперь к Тереховой, – нужно, по-моему, вначале еще более испугаться предложению отрубить голову петушку, а потом согласиться на это тоже резче и резче перейти в другое состояние, понимаешь?» (Потом Лариса всегда с негодованием утверждала, что Андрей специально совершенно не работал с ней в этой роли, отдавая все свое внимание Тереховой. Она могла говорить об этом бесконечно.)

Терехова (раздраженно): «Но я не могу резать петуха и поэтому изобразить это тоже не могу!»

Тарковский (растерянно): «Не понял… Рита, но если так обстоит дело, то что мы должны делать? Отменять сцену? Пожалуйста! Отменим! Только об этом мне нужно было раньше сказать и не морочить мне голову… Обед!»

Тарковский резко поворачивается и уходит из павильона. Я семеню за ним, а он, жалуясь мне, объясняет: «Но в этом-то и смысл сцены, что она никогда этого не делала. Если бы она и раньше это делала, то во всем этом не было бы смысла… Ничего не понимаю…» Самое удивительное, что, кажется, он действительно ничего не понимает… в женщинах. А я понимаю, что эти две женщины искали повод высказать друг другу свое раздражение, с удовольствием отыграв его – вот и все! Бедный Андрей!

После перерыва Тарковский с Рербергом разрабатывают предстоящие съемки коридора квартиры Автора. Точка съемки: от входной двери на коридор в ванную. В кадр должно войти зеркало, висящее в коридоре. Андрей хочет, чтобы в этом зеркале отразилась картина, которую для этого следует перевесить на другое место.

Андрей говорит Рербергу:

«Только снизу лицо не будем снимать. Смотреть на человека снизу – это неестественно».

Рерберг (командует осветителям): «Пожалуйста, включите симфонию света по коридору, ванной…»

14 февраля

Сегодня отрабатывают проходы по коридорам квартиры. Андрею не нравится чашка, которая попадает в кадр. Он обращается к Рербергу: «Гоша, ты не возражаешь, если я открою стекло одной книжной полки?» «Не возражаю», – соглашается Рерберг.

Опять что-то не ладится, и Андрей кричит: «Ну, что я просил? Чтобы администрация была на съемках! Чтобы мне помогали! Чтобы был хозяин на площадке! Это невозможно… Мое здоровье мне, в конце концов, дороже, чем эти съемки!»

Не знаю насчет «хозяина», но «хозяйка» в лице Ларисы, как всегда, блистательно отсутствует…

Роль «хозяйки», конечно лишь фигурально выражаясь, принадлежит Ларисе, но она чем дальше, тем больше позволяет себе появляться на площадке, когда ей заблагорассудится, «доверяя» свои функции Маше Чугуновой, которая разрывается, но не всегда успевает работать за себя и «за того парня»… Но «другим» и «посторонним» Лариса не доверяет.

Когда я вошла в декорацию квартиры, выстроенную Двигубским, очень красивую саму по себе, мне показалось, что при всей ее красоте она какая-то неживая и нежилая, слишком большая, не несущая в себе образ старых захламленных московских интеллигентских квартир с запахом книжной пыли, которую мне лично хотелось бы видеть и ощущать в данной сцене.

Теперь и Тарковский жалуется: «Квартира слишком большая… гигантская… неправдоподобная…» Ну вот!

22 февраля

Снимается вечеринка с испанцами в квартире Автора. В следующем кадре – крупный план Алеши, Игната в предыдущем поколении, ставшего теперь отцом. Он наблюдает за пирушкой со стороны. Андрей спрашивает Рерберга: «Гоша? Как будем снимать? На каком фоне? А впрочем, делай как хочешь, а я посмотрю только, нравится мне это или нет. Или ты сам посмотришь?»

Стеклянные двери всех комнат открыты настежь. Андрей постоянно заглядывает в свою толстую тетрадь. Во время работы он с ней не расстается, видимо, что-то сверяет. Смотрим в глазок камеры, которая поставлена, чтобы снимать план, в котором через дверь проглядываются коридор и окно с цветами на подоконнике. В этом кадре должен появиться теперь Игнат. Андрей смеется: «Кажется, что этот кадр снимается во дворце у сказочного царя». Тогда Рерберг хочет передвинуть шкаф с зеркалом, который тоже находится в кадре, чтобы в этом зеркале не отражалось ничего лишнего. Андрей оберегает Рерберга: «Гоша, не двигай один! Коля, где вы все? – И обращаясь к Игнату: – Давай веселее! Веселее-то можешь смотреть? Ведь ты смотришь на Терезу, которая танцует фламенко». Снова глядит в камеру: «Ну, это уже кадр из Бардема. Вот если бы и ты, Гоша, снял с таким светом, то я бы тебя озолотил. – Смеется: – Пообещал режиссер оператору».

Рассаживая на диване Терехову и Анхела (испанца), Андрей жалуется: «Я стал забывать слова. Это просто результат крайнего нервного истощения». А некоторое время спустя, оглядев декорацию, хвалит: «Вот это хороший свет, то есть хорошее отсутствие света. Дать бы такой кадр снять студенту-оператору».

Комментарий Тарковского к моему тексту-интервью

Ознакомившись с папкой отдельных материалов, которые мне отдал Тарковский, и памятуя свои разговоры с ним, я принесла ему на обсуждение следующий приблизительный план будущей книги по темам:

• Мое вступление.

• Вступление Андрея, объясняющее диалогическую форму книги.

• О природе искусства.

• О времени.

• О возникновении кино.

• О поисках специфики кино. Ритм.

• Компоненты, из которых складывается кинообраз.

• Синтетично ли кино.

• Зритель и критика.

• О нравственности, ответственности, искренности. Этика.

Далее я записала в связи с этим планом соображения Тарковского:

«Мое вступление должно объяснить, каким образом будут освещаться проблемы. В главе об искусстве нужно, чтобы стало ясно, что искусство не имеет ничего общего с познанием, но зиждется на стремлении человека к самопознанию. И из этого общего стремления человека к самопознанию развиваются религия, философия, искусство.

Книга получится идеалистичной по всем пунктам, и ее никогда не выпустят!

Искусство – это попытка понять бесконечность. Как и религия, и философия.

Время как философская категория. Проблема времени – одна из самых загадочных и закрытых для человеческого познания. Здесь нужно ввести ассоциацию с литературой, поэзией, живописью и музыкой. Существует как бы настоящее, но оно все время скользит из будущего в прошлое, однако никому не понятно, как это происходит.

Искусство занималось проблемой времени. Пикассо, например. Но более всего временем занималась литература. Кино возникло позднее, и для того главным образом, чтобы осмыслить категорию времени. Новый, важнейший этап развития человечества начнется, по моему убеждению, тогда, когда будет решена проблема времени. Я совершенно убежден, что время обратимо. Время в его действительном значении очень далеко от простого обывательского понимания «что было и что будет». Но человечество, очевидно, еще не скоро научится понимать время в его сути и извлекать из этого практические выводы. Во всяком случае, кино родилось накануне решения этой проблемы или, вернее, накануне ее осознания.

Надо будет уточнить, почему именно в кино проблема этики носит наиболее острый характер.

Время – это та реальная форма, в которой существует для нас материальный мир. Сюда следует подверстать тему первоэлемента, из которого строится кинотворчество. Сюда же проблему поступка. Живопись, например, с поступком не связана – в таком смысле, как кинематограф. Потому что кинорежиссер оперирует самой реальностью, и проблемы у него, в связи с этим нравственные, а не моральные. И вообще кинематограф нужно сравнивать не с другими искусствами, но с самой жизнью.

Прояснить связи: этика – поступок, творчество – жизнь.

Мысль о синтетичности кино может возникать только от полной безграмотности. Дикая мысль!»

Проглядывая свою статью из сборника «Когда фильм окончен», Андрей на свою же фразу «жизнь прекрасна» ухмыляется: «Какое жизнь прекрасна»? Е-мое?!» И вдруг говорит мне убедительно: «Ничего-ничего. Скоро мы их всех задавим… советскую власть, причем морально, а не физически. Понимаешь?»

Читая свой старый текст дальше, изумляется еще больше: «Чапаева» братьев Васильевых привожу в пример! Ну, и примерчик! И еще Рафаэль! О-о-о… Чушь!»

Об Эфросе и Товстоногове Тарковский говорит: «Еврейское рукоблудие вместо крепких вожжей – все это московское глубокомыслие меня не устраивает».

«В “Зеркале” от начала и до конца рассматриваются только нравственные проблемы. Это рассказ о самых важных внутренних связях и проблемах детей и матерей. И мне очень важно, чтобы в публикациях о “Зеркале” была ясно высказана мысль о том, что картина призывает к нравственности».

В этот момент раздается телефонный звонок. Это звонит Рерберг. Андрей говорит ему, что на хронику военных лет он хочет положить стихи о Матери, где Мать плачет, – «Игнатьевский лес».

Я спрашиваю про эпизод с военруком. Андрей отвечает мне, что Рерберг предлагает его выбросить, но сам он сомневается.

«Понимаешь ли, в этой сцене есть некая дремучесть, недостающая всей картине. Я волнуюсь, не будет ли она слишком «интеллигентной», слишком уравновешенной, в дурном смысле асоциальной. Вообще, конечно, может быть, почистить и всю карму не мешало бы. Но без военрука “повисают” и Переделкино, и вся хроника, все становится какой-то плешью, ерундой, понимаешь? Мне это ясно! В кондовости военрука есть свой смысл: возникает ситуация, в которой люди не могут говорить слова, но действуют. И в этом есть правда, есть жестокое обращение с характерами, есть… необходимая доля маразма… Должен сказать, что самый приятный момент – когда надеешься и ждешь, что что-то из твоей затеи получится… А когда смотришь уже готовое произведение на экране – даже если кажется, что получилось, – чувств уже никаких нет. Нет чувств. Вот если бы мне удалось смонтировать картину не более чем в три тысячи метров, то цены бы мне не было! Но как смонтировать?.. Мария Ивановна появляется в дверях квартиры Автора, но не входит. А Терехова (Мать) не летает – если бы летала! Она висит, как в загробном мире, над кроватью, обернутая мокрой простыней. И когда она висит в воздухе, мне нужно, чтобы все было понятно».

Я говорю Андрею, что можно выбросить некоторые проходы в эпизоде «Типография», но он не согласен:

«Нет, это ощущение у тебя, оттого что ты смотрела не озвученный материал, который повисает точно в вакууме, а когда будут подложены звуки, шумы, то возникнет атмосфера томительности». Ах, как он был прав здесь!

Я говорю также, что картина кажется слишком большой. Тут Андрей соглашается: «К сожалению, да! Это правда, увы!» И тут же: «А представляешь, насколько финал будет сильнее звучать, если я музыку уберу пораньше, а затем положу на изображение только шумы и шорохи деревьев, а? Только вот не знаю, что делать и как монтировать: одну серию или две? ладно, пока не буду об этом думать…»

Андрей говорит о том, что ему близок Томас Манн прежде всего потому, что в прекрасном он видит безобразное и в ужасном прекрасное, что все существует в двуедином сплаве. Как замечательно дана в «Докторе Фаустусе» тема «болезнь – гений»!

И снова переходит к «Зеркалу»:

«Я боюсь, очень боюсь показывать картину моей матери. Я в этой картине со всеми рассчитался (нервный смешок): с первой женой, с мамашкой, папашкой, со всеми… Фильм-поступок сродни ребенку, то ли родится, то ли нет, то ли здоровым, то ли уродом. Это не то же самое, что экранизировать какой-то сюжет. Это сама жизнь, это часть жизни самого автора. Мне важно, чтобы после этого фильма оставалось какое-то общее впечатление. Мне совершенно не важно, поймет кто-то картину или не поймет, но мне важно, какое у зрителя останется ощущение от фильма в душе».

14 марта

Немного опоздала на съемки сцены с логопедом, пролога фильма. Но познакомилась и с доктором, и с мальчиком. Андрей, как всегда, в восторге от доктора и ее деятельности, как от всяких «чудес».

Смотрела вместе с Андреем дубли двух эпизодов: испанка разговаривает с первой женой Автора, объясняя, почему она не может вернуться в Испанию, и Лялька у печки.

В монтажной монтируются «Сережки». Новости с музыкой: теперь собираются озвучивать Перселлом. «А что? Альбинони не будет?» – тяну я с тоской, потому что за многие месяцы так сжилась с мелодией, которая воодушевляла Андрея в процессе съемок «Зеркала». Но он отвечает, причмокивая языком: «Нет, не будет. Все это ерунда!» Вот тебе и на! В этом весь Андрей: то «гениально», то «ерунда»!

На мониторе в монтажной возникает Игнат в разных ракурсах на крупном плане. Андрей командует: «Стоп! Люся, здесь эти планы расклеим». Тогда Люся Фейгинова, монтажер, спрашивает: «А вы заметили, как в этом плане рука входит?» «Вот-вот»! так и нужно, – комментирует Андрей. – Нужно, чтобы рука постепенно входила, чтобы страшно было».

Сегодня, как только я пришла, Андрей сообщил мне, что у него высокое давление. Лариса, однако, вносит коррективы: «Женя (врач. – О.С.) сказал, что давление нормальное, сердце здоровое и вообще здоров как бык». (Похоже, что болезнь и тем более высокое давление – это прерогатива Ларисы Павловны, которая часто и привычно жалуется на свое здоровье.) Андрей изумлен: «Лариса, что вы говорите? Это было три месяца назад…»

Андрей продолжает отбирать нужные куски музыки и подкладывает их под изображение. От усталости или давления (?) у него очень болит голова, и Лариса растирает ему виски тигровой мазью.

Все уговаривают поставить на финал все-таки Альбинони, потому что все так «слюбились» с ним за столько месяцев. Но Андрей неумолим, полагая Альбиони «слишком демократичным», а у Перселла «музыка похоронная».

«Как раз то, что мне нужно! – говорит он. – И вообще я хотел бы, чтобы музыка не гремела, а, напротив, стихала к концу финала. Вот появился хутор – и все! убрать музыку, и пошли нормальные шумы, синхронные шаги. Потом, может быть, заорут диким голосом, знаете, как орут дети? Нет, здесь нам нужен именно Перселл, а Альбинони неблагороден».

Тут вклинивается Лариса: «Андрюша, как голова?» – «Не знаю… Когда вы меня гладите, всегда хорошо».

Когда монтируют игровые сцены с испанцами и хронику, Андрей взрывается: «Не нравится мне все это, плохо монтируется, все разваливается. Ясно одно: все должно быть в два раза короче! Может быть, лестницу переснять?»

15 марта

Предварительный просмотр смонтированного материала перед показом Сизову, чтобы запросить разрешение на две серии.

Тарковский объясняет Рербергу: «Испанцы просто не вошли, лежат не смонтированные, нет последней сцены Тереховой, нет материала, который должен идти после “Сережек”, а без этого Ритин крупный план не держится, нет финала, нет второго кадра к финалу, нет “мокрой комнаты”, нет парящей Риты… Мы сейчас предстанем в очень невыгодном свете». Рерберг спрашивает: «А сколько сейчас всего материала?» «Не знаю, – отвечает Андрей. – Этого вообще никто не знает, потому что нет времени посмотреть. Конечно, завтра у Сизова будет паника страшная. Может быть, отказаться от просмотра?»

Мы с трепетом заползаем в зал. Андрей предупреждает: «Я буду просто комментировать материал, так что ни на какие эмоциональные всплески не рассчитывайте!»

Вот моя запись последовательно чередующихся сцен в этом варианте монтажа. После титров – сон, черно-белый, с просыпающимся мальчиком, ветер. Пустая квартира, телефонный разговор. Мальчик в воде. Разговор с женой, испанцы – тема корней. После испанцев – типография. Разговор Игната с отцом по телефону. Ляля с треснутой губой. Неразорвавшаяся граната. Военная хроника. Переделкино, чердак с Леонардо. Приезд Отца с фронта. Увертюра к «Тангейзеру». Разговор с первой женой (что такое писатель, поступок, душевное потрясение). Игнат во дворе и горящий куст. Военная хроника с перетаскиваемой пушкой.

Мне кажется, что в данном подборе материала не хватает многих кусков, особенно хроники. Например, мне очень жалко кадров с убитой лошадью и плавающими в воде деньгами…

После просмотра Андрей в ужасающем настроении, повторяет: «Все это произвело на меня крайне удручающее впечатление. Все разваливается. И кому все это нужно?! Просто ненавижу эту картину!» Но тем не менее обращается ко мне с вопросом, предполагающим надежду: «А тебе что показалось? Ничего?» И после того, как я употребляю все красноречие, чтобы объяснить, какой это замечательный материал, Андрей снова резюмирует: «Понимаешь, картина должна быть точно капля, выжатая из камня».

30 марта

Андрей и Лариса были у нас на Ломоносовском. Андрей приехал первым. Он был радостно возбужден. Давно не видела его таким воодушевленным. Сообщил, что сегодня был у Мишарина (соавтора сценария «Зеркало»). «Теперь все в порядке. Я наконец понял, о чем картина. Только сегодня, представляете? Теперь все в полном порядке. Ха-ха-ха, ведь это фильм не о Матери, совсем не о Матери!»

Я удивляюсь про себя. Мне кажется, что давно уже ясно, что фильм об Авторе, это его лирическое повествование.

«Мы сегодня придумали сцену, ключевую для всей картины. В сцене этой все соберутся у постели Автора. Он болен. Врачи его спрашивают: мол, ну как дела? А он отвечает что-то вроде: “Да плоховато”. Тут дело в совести, памяти и чувстве вины».

3 апреля (канун дня рождения Тарковского)

Сегодня Андрей репетировал свою смерть. Репетировал и снимал. Когда он лежал в постели, то я обратила внимание на его болезненно худую грудную клетку.

Вот он вскочил с постели, выясняя с Рербергом, каким образом из его руки перед смертью выпорхнет птичка. В павильоне шум, и Андрей кричит: «Тихо! И умереть не дадут спокойно!»

Затем вместо Андрея в постель ложится Рерберг, чтобы Андрей мог проследить кадр, который предстоит снимать.

Птичек принес странный глухой человек. Это чижики. Один из них летать не может и послушно сидит на руке хозяина – к нему каждый раз подлетает второй чижик, выпархивающий из слабеющей руки умирающего Автора.

Андрей говорит Рербергу, чтобы он панорамой снял кавардак в комнате и Терехову. Но Рерберг возражает: «Нет, так снимать не будем». Андрей изумляется: «Почему?» «А потому, что это неинтересно. Вот придумай, чтобы в этом кадре что-нибудь происходило, тогда и снимем». «Ну, так в этом кадре и нет ничего, правильно!». – «А вот ты сделай так, чтобы ничего не было, а интересно». «А! – с удовлетворением догадывается Андрей. – Ишь, чего захотел!»

Слышится указание второго режиссера Кушнерёва: «Любочка, дай кровь!» Это для пятнышек, которые птичка оставит на простыне.

Ну и новелла! «Веселенькая»!

Новый просмотр

Материал уже показан Ермашу и Бесси, директору Каннского кинофестиваля.

Игнат перелистывает страницы Леонардо в Переделкине. Объяснение с женой: «Весь ужас состоит в том, что ты похожа на мою мать». Телевизор с сеансом у логопеда. Сцена с Солоницыным на хуторе. Крупный план плачущей Матери и стихи: «И, Боже правый, ты была моя». Пожар, сон мальчика, он встает из кроватки. Разговор по телефону. Хроника испанских детей под мелодию фламенко. Типография. В этом месте Андрей дает указание:

«Здесь можно поставить хронику со стратостатами, между типографской проходной и дождем».

Квартира Автора с Огородниковой. Сиваш. Возвращение Отца. Военрук. Новый разговор с первой женой, куст, явившийся в виде горящего ангела…

Андрею весь этот материал так не понравился, что даже не досмотрели до конца.

Сегодня он мне сказал: «Если все связи прояснить и сделать легкодоступными, то вся картина рухнет».

Запись смонтированного материала, показанного на худсовете объединения студии

Андрей предваряет сеанс словами:

«То, что вам предстоит сегодня увидеть, отличается от предыдущего варианта. Тогда мы торопились, нам нужно было получить разрешение на две серии, и слишком рано показанный материал произвел ненужное впечатление. В новеллах “Военрук” и “Сережки” я учел замечания Наумова, так что, надеюсь, сейчас акценты изменились. Вся беда – в сложности восприятия этого фильма, потому что он монтируется не по сюжетному принципу. Если говорить о сюжете в общепринятом смысле – здесь нет развития судеб. Этот просмотр важнее предыдущего, потому что я настаиваю на этом варианте. Но для действительно цельного впечатления, конечно, необходимо полное завершение картины».

Новый монтаж. Пролог с логопедом. Хутор с прохожим. Стихи на кадрах хутора, детей, клубники. Мать поеживается у колодца, и сразу возникает атмосфера. Музыка переходит в сон: ребенок поднимается и бежит к двери. Сон, где мать моет голову, смотрится в зеркало, а в отражении Мария Ивановна, то есть Мать в старости через пейзаж Леонардо: связь поколений, связь времен, призрачность реальности, взаимопроникновение эпох. Разговор с Матерью по телефону. Типография. Пожар. Первый разговор с женой Натальей вплоть до реплики: «Развлеки их (испанцев. – О.С.)». Хроника корриды, испанские дети. Взгляд девочки на Игната, его реплика: «Я ухожу». Огородникова в квартире у Автора: точно овеществление духа квартиры, тех, кто где-то когда-то жил, преемственность, связь времен, ушедшие годы, одиночество, те же проблемы, все это уже со всеми нами и с другими было, было…

Этот фильм рисует «идеалистическую картину мира», вот он перед вами, зыбкий и вечный, таинственный, мистический мир символов, видимостей, скрывающих сущности, его можно пощупать, ощутить его круговорот, спираль, взаимоотражение. Огородникова как будто что-то вспомнила в этот момент, когда Игнат читает Пушкина. Фото бабушки. Внук. Приход бабушки. Поколения смотрятся друг в друга и трагически друг друга не узнают. Разговор с отцом. Лялькин крупный план с треснувшей губой. Чердак с Леонардо, мальчик листает его книгу. Военрук. После фразы: «Еще ленинградец блокадный» – хроника войны. Финал новеллы с военруком вплоть до птички, садящейся мальчику на голову. Переделкино, приход Отца с фронта. Второй разговор с Натальей со слов: «Хотя бы ты чаще появлялся у нас». Далее: «Мне всегда снится один и тот же сон». Сон. Сережки. Утешение. Новый сон: молоко, возврат в дом, керосинка, щенята – черно-белое изображение переходит в цвет на словах Марии Ивановны: «Там керосинка коптит». Старая Мать идет по лесу, подхватывая за руку детей. Сзади стоит молодая Мать. Болезнь: память и есть совесть. Птичка. Хутор, молодые Мать и Отец, вопрос Отца: «Ты кого хочешь, мальчика или девочку?»

Обсуждение материала на худсовете

Марлен Хуциев. Я свежий зритель, понимаю, что сделано очень много, все пришло к завершению. В целом материал поразил меня, но нужно, конечно, еще смотреть его в окончательном виде. Самое сильное впечатление, можно сказать, изумление вызывает поразительное проникновение в суть ощущения, как жива природа: погружаешься в рассветы, ежишься от сырости. Все это складывается в нечто своеобразное и индивидуальное, что, с моей точки зрения, надо поставить в заслугу картине, ибо это поэтическое произведение. Но все же требуются и некоторые уточнения. Лично я воспринял фильм полностью, но если другие его не поймут, то будет обидно. Если взять для примера стихи Пастернака (Тарковского! Он, видимо, ошибся. – О.С.), то мы увидим, что иногда они читаются легко, а иногда, чтобы их понять, требуется большая работа читателя. А вот Пушкина всегда легко читать, его мысль всегда ясная и глубокая. Так вот эту картину нужно вести от Пастернака к Пушкину. Например, фраза: «Мне часто снится один и тот же сон». Для меня этой фразы достаточно, чтобы воспринимать фильм дальше, но другим нужны еще какие-то дополнения, чтобы пойти за автором. Когда что-то сделано здорово, то хочется, чтобы это было понятно всем. А пока чего-то не хватает, чтобы картина засверкала в полную меру.

Юрий Бондарев. Мне фильм был абсолютно понятен. Он об ощущении человеком счастья. Однако, когда человек задумывается о том, счастлив ли он, то становится несчастлив. Фильм об этом. Но вот где-то в середине мне не хватает этого слова «счастье». Когда я слышу прямой диалог, то воспринимаю его как реальность, а стихи – это отражение реальности. Слушая стихи, я должен включать разум. Но разум включать не надо. Не нужно здесь искусства в искусстве. Мысли о своем круге, о корнях будят мысли о человечестве. Сны сделаны великолепно. Каждый исходит из своих снов, а иногда они так прекрасны, что не хочется возвращаться в реальность. Фильм очень интересный. Это фильм Тарковского. И если кому-то кажется, что он будет не всем понятен, то это не критерий для оценки! Чего мне не хватало? Большей наполненности жизни героя, большего разнообразия жизненных впечатлений – пока что все немного монотонно. Но, как бы то ни было, это прекрасный авторский фильм! И побольше бы таких!

Лазарь Лазарев. Очень интересно. Сразу же хочется посмотреть фильм еще раз. Когда смотришь его поэпизодно, ничто не вызывает сопротивления. Бытовые эпизоды густо насыщены социальным содержанием, военрук узнаваем, эмоционально точен эпизод в типографии. Это самое настоящее искусство! Но как редактор я буду строг.

Что можно улучшать? Кое-где возникающая излишняя ясность вызывает у меня протест, потому что высказываемая мысль становится сентенцией (мне самой позднее, глядя «Жертвоприношение», показалось, что в нем слишком много высказываемых сентенций, увы! – О.С.). Например, разговор у постели Автора. Мысль фильма состоит в том, что человек и есть некое накопление нравственных и художественных ценностей. Когда память болезненна, тогда это вид патологии, тогда надо избавляться от памяти. Что касается монологов самого Автора, то они иной раз многословны, иной раз излишне выспренние. Смоктуновский читает текст очень абстрактно, нет в нем отношения к событиям или людям. Арсений Тарковский тоже читает стихи без эмоционального напора. А когда стихи звучат чистенько и гладко, тогда закономерно возникает такое ощущение, о котором говорил Бондарев. Стихи отделяются от изображения. Мне кажется, что много Игната. И последнее. В некоторых блоках монтаж сложился, а в некоторых не очень-то.

Например, мне кажется эмоционально преждевременным эпизод с испанцами. Сцена болезни и последняя сцена дают ощущение двух финалов. А вообще это фильм о духовном мире нашего современника, о том, что такое время могло сформировать именно такого человека.

Елизар Мальцев. Я воспринял этот фильм как новое явление в искусстве. Это новая эстетика, новый язык. Картина меня потрясла, хотя я еще не все понял. В ней есть одна особенность, которая должна помочь ей дойти до большого экрана, – она не затрагивает политических вопросов. Картина ясная и чистая – о внутренней жизни человека, о его пути, о его ошибках и обретениях. При этом она не рождает пессимистических настроений. Она помогает всем нам, каждому из нас разобраться в своем духовном хозяйстве. У меня есть только два замечания. Категорический протест вызвали стихи – это искусство второго отражения. Не стихи сами по себе, а их присутствие в фильме. Музыка такого ощущения не вызывает, а стихи вызывают. И второе: все-таки иногда не хватает каких-то смысловых акцентов, чтобы понять некоторые переходы. Люди могут иногда даже не понять, как связаны между собой действующие лица. Эмоционально же я воспринял эту картину так, точно она сделана обо мне и о моей семье. Я не знаю, в чем ее современность, но мне ясно одно: если она меня затрагивает, значит, она современна.

Константин Пудалов. Просмотрев картину, я пришел в состояние волнения, если не сказать – полного потрясения. Мне было показано трудное, сложное, недосказанное, недоговоренное о себе взыскательного к себе художника. Прошу меня простить, но я понял все! И должен не согласиться с одним оратором. Пушкин тоже бывает непонятым. Картина рассказывает о мгновениях прожитой жизни, которые всегда с тобой, которые снова и снова осмысливаются и переосмысливаются. Если бы тему фильма можно было выразить в двух словах, тогда не стоило бы его снимать. Мне стихи не мешали, и читаются они прекрасно: очень хорошо, что они не навязываются. А сочетание военной хроники со стихами в смысловом отношении очень точно и емко. Здесь есть алогизмы, законно использованные художником, и не нужно, чтобы все было понятно до конца. Если все прояснить и разжевать, то, может быть, многомиллионные массы и выиграют, а вот картина проиграет. Это большое художественное явление. Я согласен, пожалуй, только с тем, что испанцы не очень понятны. Но мне нравится, как Смоктуновский читает текст, что он ничего не вещает, что ему самому не все ясно и он не навязывает своих решений. Хотя местами есть длинноты и некоторое многословие.

Леонид Нехорошев. Сейчас я вижу, что проведена очень большая работа по сравнению с предыдущим вариантом монтажа. Что же все еще не доведено до конца? Есть сложность фильма, идущая от глубины содержания. Это одно. Но есть сложность, возникающая просто от недодуманности, недовыстроенности эпизодов или их соединений, как, например, в сцене с испанцами. Мне кажется, что текст Леонардо да Винчи, читаемый Смоктуновским, и эпизод с самим Тарковским в финале суживают мысль, формулируя ее, хотя на протяжении всего фильма автор давал своим зрителям возможность свободно додумывать смысл. И это не идет на пользу картине.

Владимир Наумов. У меня есть ряд вопросов, хотя представленная сейчас картина бесспорно лучше того, что мы видели раньше. Я принимаю условия игры, которые заявляет сам автор. Я готов внимать эпизодам, скрепленным чисто эмоциональными связями. Но все равно остаются неясности. Мне часто было непонятно, где совершается переход от снов к яви, от настоящего в прошлое. Вся эта путаница мешает понять эмоциональную мысль автора. Картина грешит некоторым однообразием ритмов, событий, эмоциональных состояний. Не понимаю, Андрей, зачем ты выбросил хронику с надувными шарами. Это ослабляет картину и суживает ее мир. Иногда мне мешала излишняя многозначительность. Мне не нравятся сны с колышущимися занавесками, весь этот сказочный мир сказочных вещей. В новелле с военруком мне кажется, что всепоглощающим желанием всех мальчишек во время войны было взять патрон в руки. И я не могу перенести этот крупный план с пульсирующим мозгом. Мне не нравятся постельные сцены. И я согласен насчет испанцев: они не получатся, и нечего морочить себе голову!

Герман Кремлев. Мне картина нравится с самого начала, и мне она ясна тоже с самого начала. Картина очень эмоциональная. Мне все понятно, я даже понял, кого и что изображает Огородникова, хотя это мне ничего не прибавило. Философия этого фильма в том, что у нас есть долги перед нашими близкими, как сказал поэт, «что прошло, то будет мило». Пролог вырезать не надо – он говорит о раскрепощении духа. Я считаю, что то, что мы видели, – уже готовая картина, которой не хватает только шумов и музыки. Очень понравился мне и новый финал. Вот и разрушена легенда об «упрямом» и «ничего не слушающем» Тарковском! Сегодня мы видели, что это не так. Кроме того, картина эта совершенно правильная в своем идейном звучании.

14 мая

Тонателье. Сегодня и завтра последние дни перезаписи, и завтра же вечером просмотр. Перезаписываются: кусок у кровати спящего ребенка в доме врача Лебедева, сцена с петухом и «утешение».

Андрей говорит звукооператору Саше:

«Здесь важно, чтобы прослушивалось какое-то стрекотание кузнечика, иначе отсутствует конкретность. И, ребята, будьте осторожны, а то вы меня пугаете, но мне не страшно. Состояние должно быть, а не литература».

Последние две фразы Андрей говорит на микшер, когда на изображение спящего ребенка вводится хор и звук грома. Потом обращается к композитору Артемьеву: «Такое зависшее тревожное состояние – оно вообще свойственно нашей картине, ты заметил?»

8 июля

Не была на студии месяца полтора-два.

Идет новый просмотр у Сизова в период второй пролонгации срока сдачи картины.

В фильме используется музыка Баха, Перголези, Пёрселла. Пролог. Хутор, Мать сидит на плетне, сцена с Солоницыным, авторский текст: «Дорога от станции шла…» На стихах «как сумасшедший с бритвою в руке» – изображение пожара. Сон: мальчик, листва, ветер и возглас: «Папа!» Мальчик встает с кроватки. Мать моет волосы, а Отец поливает ей на голову воду. Квартира с осыпающейся штукатуркой. После смотрящего из зеркала отражения старой Матери на фоне леонардовского пейзажа – телефонный звонок в пустой квартире. Рука у огня. Типография. На проходе Демидовой по коридору вставлены стихи Данте: «Земную жизнь пройдя до половины…» Кадр пожара. Наталья смотрит на себя в зеркало. Хутор (новая сцена). «Когда вспоминаю мать, то у вас одно лицо, жалко вас одинаково…» Испания, бомбы, дети. Девочка, а затем хроника аэронавтов под музыку. Под ту же музыку Игнат листает альбом Леонардо да Винчи на чердаке, подходит к окну, крупный план. Квартира Автора. У жены рассыпалось содержимое сумки. Мать (Наталья) уходит. Телефонный разговор с отцом. Крупный план Ляльки с треснувшей губой. Он на нее смотрит (новый план), и она идет точно под дулом пистолета. Брейгель. Военная хроника, фотографируют немецкие трупы, плавающие деньги. Хиросима. Наши солдаты. Стихи. Вьетнам. Израиль. Стихи… Мао, инцидент на границе. Площадь. Блокадник с птичкой. Приезд Отца, Мать разжигает печку, «Маруся, а дети где?» Второй разговор с Натальей: «Пускай Игнат живет со мной». Сон, один и тот же сон: хутор, Дуня в зеркале, хутор в цвете и черно-белый сон. Новелла «Сережки» начинается с общего плана «пятистенки» – это новый план! После «утешения» дети убегают из дома (новое!). Стихи звучат на бывшем проходе к хутору. Музыка на крупном плане с молоком. Маленький Игнат плавает в реке (новый план), Мать стирает на берегу, щенок в пустой комнате. «Что? Керосинка коптит?» Врач у кровати больного. Птичка. Финал: «Ты кого хочешь, мальчика или девочку?»

2 сентября 1974 года

Просмотр нового варианта картины, так как Борис Павлёнок не подписал акт о принятии «Зеркала».

Пролог с немым и логопедом. Титры. Мать сидит на заборе. Автор начинает рассказ. Прохожий: «…это орешник?» Мать: «Ольха». (Жестковатый педантизм в характере Матери сталкивается с теплой, раздумчивой странностью Прохожего.) Уход Прохожего. Ветер. Повтор кадра, крупный план Матери, как воспоминание Автора, который вновь прокрутил то же в мозгу и притормозил. Возвышенность стихов, творчества в столкновении с бытовой линией, развод. Сон: мальчик встает дважды. Отец поливает воду на голову Матери – какая-то жуткая интимность. Две разновозрастные матери смотрят как бы через возрожденческий пейзаж друг на друга. Типография воспринимается так, словно Автор говорит после разговора с Матерью: «А было это, наверное, так…» И пошло… И парафразы из «Бесов». Лебядкина – это уже все фантазия Тарковского и его развивающиеся представления о Матери… Испания и дети – шары… Автор: «Сколько мне было тогда? Что я делал?» Переделкино, сын перелистывает альбом Леонардо. После встречи (Алеши и Марины) с Отцом переход в современность на реплике: «Хоть бы ты чаще бывал у нее (у Матери. – О.С.). Почему мне никогда ничего такого не являлось?» – «Мне с удивительным постоянством снится один и тот же сон…»

Недатированная запись

Тарковский о Рерберге: Для Рерберга факт изображения – не факт престижной профессиональной кинематографической живописности, а стремление к истине, той самой истине, что подготовлена всем его предыдущим опытом…»

Как я уже отметила выше, обращаясь к периоду, связанному для Тарковского с «Зеркалом», публикация моего интервью в «Молодом коммунисте» совершалась сотрудниками журнала в период почти полного публичного забвения режиссера и его последней картины «Зеркало», квалифицированной, прежде всего, «незрительской»… И Глотов, и Тимофеев были не только уволены с работы, но оказались невольниками своей сложной доперестроечной судьбы… А Лев Тимофеев, оказавшись позднее в рядах правозащитников, отсидел несколько лет в тюрьме…

Теперь я возвращаю статье ее первоначальное заглавие и сокращаю пересечения с текстом предварительной беседы, опубликованной выше.

В поисках художника, в поисках зрителя

(Режиссер и зритель. Проблема контакта)

На вопросы нашего специального корреспондента Ольги Сурковой отвечает заслуженный деятель искусств РСФСР кинорежиссер Андрей Тарковский.

Корреспондент. Андрей Арсеньевич, мне бы хотелось, чтобы в нашей беседе вы высказали свою точку зрения на проблему, безусловно, чрезвычайно важную – проблему восприятия зрителями, особенно молодежью, тех или иных произведений искусства. И каковы в этой связи взаимоотношения, складывающиеся между художником и зрителем? На мой взгляд, они порою бывают довольно сложными. Вас это беспокоит?

Андрей Тарковский. По-человечески мне бы, конечно, очень хотелось, чтобы моя работа находила дорогу к каждой душе, но я не уверен, что есть множество людей, которым мои картины понятны, и я не вижу драматизма в том, что какой-то категории зрителей я, как художник, чужд…

Может быть, единственное трудно оспоримое свойство искусства – это избирательность его воздействия. Научная истина – это истина для всех. Но из поколения в поколение можно твердить, как велик Гомер, но если он не трогает меня лично, то его искусство остается для меня недоступным. А если такое может быть с художниками, чей авторитет освящен веками, то как можно говорить о каких-то объективных оценках современных художников? Переживание искусства, даже в таких «коллективных» его видах, как театр или тем более кино, – это всегда и прежде всего все-таки интимное переживание. И, как мне кажется, тем сильнее искусство, чем более оно способно концентрировать это интимное переживание и потрясать человеческую душу.

Корреспондент. Функциональность искусства – это один из самых сложных и серьезных вопросов. В частности, принято говорить о воспитательном значении искусства…

Тарковский. И совершенно упрощенно подменяем это его значение требованием непременного «положительного примера». Да еще более того – «примера для подражания». Но мне в таких случаях хочется спросить: дорогие товарищи, а где вы усматриваете «пример для подражания» у Толстого или Пушкина? Кому следует подражать – Онегину, Татьяне, Наташе Ростовой, наконец?.. Однако наши дети изучают эти произведения в школе – значит, мы полагаем, что эти образы, персонажи способны как-то воспитывать? И правильно полагаем. Только воспитательная роль искусства имеет свою особую специфику, которая для меня состоит в том, что искусство способно облагородить человека, что оно дает ему возможность соотнестись с самыми глубокими и лучшими чувствами в своей душе. Эта возможность, дарованная человеку искусством, по сути своей гораздо серьезнее для становления личности, чем попытка прямого воздействия «убедительностью положительного примера».

Я не верю в способность искусства запросто перевоспитывать. Безнадежно глупо ждать от искусства такого рода воздействия. Искусство, с моей точки зрения, способно лишь напомнить человеку о его душевном благородстве. Но это должно быть такое напоминание, которое в состоянии потрясти человеческую душу. Вот способ воздействия искусства, каким он мне представляется.

Принято измерять «успех» и «неуспех» фильма у зрителей количеством людей, которые его посмотрели. С моей точки зрения, ориентироваться на такой «успех», определяемый простым арифметическим подсчетом, по меньшей мере неосмотрительно. Такой «успех» картины меня не занимает. И в то же время я не верю художникам, когда они говорят, что их вообще не заботит зрительское мнение. Каждый режиссер, смею утверждать это, думает, надеется, верит, что именно его картина будет наиболее близка зрителю, им востребована и любима. Не усматривайте в этом противоречия с тем, что я сказал минутой раньше: я не делаю картины ради того, чтобы они имели во что бы то ни стало «успех», и в этом смысле мне неважно, пока я работаю, как мой фильм будет воспринят зрителем, но я надеюсь, что его поймут и полюбят. В двуединстве этого утверждения мне видится суть проблемы отношения художника к зрителю. Во всяком случае, я попытаюсь показать, что это означает применительно ко мне самому.

То, что режиссер не может быть одинаково понимаем всеми, то, что он может иметь свою, иногда большую, иногда меньшую, но свою группу зрителей, представляется мне нормальным условием существования художественной индивидуальности. Конечно, каждому из нас хочется быть близким и нужным как можно большему количеству людей, однако никакой художник не может «вычислить» свой успех, бессилен отобрать принципы, гарантирующие его в оптимальной степени. Каждый художник обречен на свое собственное мироощущение. Но все художники одинаково – скрывая или прямо заявляя об этом – надеются, уповают на взаимопонимание с другими людьми. Известно, например, как Сезанн, признаваемый и превозносимый некоторыми его коллегами, был глубоко несчастен оттого, что его снова и снова не понимали соседи, однако он ничего не мог изменить в своей манере письма, как бы он того ни хотел.

Естественно, иначе он бы не был Сезаном! Художник ищет свое ощущение материала, ищет максимально возможное по точности приближение в передаче своего понимания. Это бесконечное приближение, никогда не исчерпывающее замысла, есть двигатель его поисков. При этом художник всегда будет искать самый короткий, самый простой способ выражения.

Сложнейшая, выматывающая, томительная задача художника лежит именно в этой плоскости, если угодно – нравственной, которая требует от него предельной искренности и честности прежде всего перед самим собой. Перед теми, с его точки зрения, жизненно важными проблемами, которые он старается художественно постигнуть, а тем самым быть честным и перед зрителем.

Режиссер поэтому, на мой взгляд, не имеет права стараться «понравиться» зрителю. В процессе работы он не имеет права контролировать себя специально с этой точки зрения – неизбежной расплатой за это станут принципиально иные взаимоотношения как с самим замыслом, так и со способом его реализации. Только когда фильм принят прокатом и его увидел зритель, только тогда выяснится, волнует или не волнует других людей то, что волнует его. Увеличивать же или ограничивать свою аудиторию – за пределами возможностей режиссера. Здесь он всегда оказывается бессилен.

Не случайно Александр Сергеевич Пушкин писал в своем «Пророке»:

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

В чем же я, как художник, вижу свою задачу? Она, видимо, состоит в том, что я делаю свое дело, снимаю картины, стараюсь работать с максимальной отдачей сил, на пределе для меня возможного.

Что значит при этом требование «угодить» зрителю или дать ему «пример для подражания»? Кто этот зритель? Восторженные девочки, устремляющиеся на поиски портретов киноактеров (кстати, как правило, жутко исполненных – вот она, массовая реклама! – какой она может привить вкус?), – это зрители? Или настоящие зрители их мамы, которых после просмотра фильма только одно интересует: «А Наталья Бондарчук – дочь Бондарчука?». Вот отчего у меня сразу же опускаются руки.

Хотя меня также раздражает, казалось бы, противоположная, «элитарная» группа зрителей. Эти люди всегда каким-то образом «окажутся» в Доме кино, ЦДЛ, Доме актера… Они уже все знают наперед, убеждены в своем превосходстве, суперсовременности своих суждений, которые на самом деле по сути своей расхожие стереотипы, принятые их средой. Сегодня их уже не интересует Татьяна Доронина – сегодня их воображение подчинила Джейн Фонда. Если хвалят Тарковского, то они непременно будут его ругать, и будут хвалить, когда его ругают… Здесь усматривают гарантию «независимости» своих суждений. Но мне-то что до них?

Конечно, есть зрители, которые вовсе не воспринимают моих картин – они иногда посылают мне письма, как, например, товарищ Горин из Петрозаводска. Он сетует на затянутость фильма «Солярис»: «Вы этим ничего не показали, только время отняли у зрителей, показали в течение 7–8 минут и даже более подземные тоннели, из-за этого следовало ли создавать фильм двухсерийным?» В другом письме товарищ Иванова из Новочеркасска занимает еще более наступательную позицию: «В вашем фильме “Солярис” одно из действующих лиц произносит слова о Человеческой Совести с большой буквы. А вот как обстоит дело с совестью постановщика указанной картины, да и всех ее создателей?» И она даже предлагает как-нибудь «наказать» меня посерьезнее, отсылая тех, кто, видимо, призван осуществить надо мной этот суд, к мнению «большинства зрителей», к мнению, как она пишет, «народа».

Корреспондент. Авы отвечаете на такие письма? Что вы ответили, скажем, товарищу Ивановой из Новочеркасска?

Тарковский. На ее упреки я ничего не могу ответить. Здесь, к сожалению, не намечается даже предмета для разговора. Но вот апелляция к мнению большинства зрителей… Бывает ведь, что и картина еще даже не закончена тем или иным режиссером, но уже заранее известно, что, может быть, он снимает «интересную картину», но, конечно же, «не зрительскую»… В устах одних это должно означать комплимент в адрес автора. Это те, кто не сомневается в своем превосходстве над большинством зрителей, – они уже «доросли» до искусства и даже «переросли» его. В устах других это вроде бы и «законная толика» уважения в адрес автора, а по существу, желание указать ему на его место: мол, не забывайтесь, вы все-таки в стороне от наших основных вех. То есть «картина интересная», но ты все-таки паразит, делающий картины за счет государства для себя и своего удовольствия.

Корреспондент. На чем же основывают люди такие суждения?

Тарковский. Затрудняюсь сказать наверняка, на чем такие суждения основываются. Видимо, человек не понял картину, как не поняла «Солярис» товарищ Иванова из Новочеркасска. Но если она говорит об этом более или менее искренне, то иной зритель, скрывая свое собственное мнение, многозначительно объявляет, что «народ не поймет». То есть сам-то он, мол, понимает, но вот за народ тревожится. Тем самым некто выносит себя за скобки – ему как бы необязательно быть частицей народа… А я сам считаю себя частью народа. Я живу в своей стране и задумываюсь над теми же процессами и проблемами, что и мои современники, так же люблю, ненавижу, волнуюсь, поэтому считаю, что выражаю идеи народа. А чьи же еще? Что значит мои «собственные» идеи? Чем они-то определяются? Откуда они? Поэтому, когда я делаю картину, я не могу не рассчитывать на то, что волнующее и заботящее меня интересно другим. Я надеюсь на своего зрителя, но я никогда не старался и не буду стараться к нему подольститься, заискивать перед ним. Потому что зрителя я глубоко уважаю – мой контакт с ним зиждется на доверии.

Чтобы двоим людям разговаривать, нужен как минимум язык, понятный тому и другому. Диалог художника и зрителя может быть плодотворным только при условии, что зритель понял язык художника и разглядел те же проблемы, которые стоят перед художником, разрешить которые он пытался. Но, согласитесь, чтобы понять фильм, понять язык режиссера, иногда приходится приложить немало усилий.

Нас не удивляет тот безусловный факт, что мудрую книгу не осилишь, овладев лишь грамотой, – надо самому многое знать, думать все-таки в том же направлении, чтобы в полной мере понимать великих художников слова.

Кино долго доказывало свои возможности стать вровень с проблемами своего времени, как стояли вровень с ними другие почтенные искусства. И сегодня принято считать, что оно эти свои возможности доказало. Может быть, кого-то из художников кино можно поставить в один ряд с именами Пушкина, Достоевского, Томаса Манна… Только я так не думаю. И нахожу для себя определенное тому объяснение: кинематограф все еще только ищет специфику своего языка, через целый ряд побед и неудач только приближается к постижению такой специфики. Но движение кинематографистов на этом пути с самого начала осложняется двусмысленным положением кино между «производством» и «искусством» – первородным грехом его ярмарочного рождения. Вопрос специфики киноязыка не решен до сих пор, а он непрост. Даже мы сами, профессионалы, говоря о чертах «современного киноязыка», часто определяем его набором тех или иных «модных» сегодня формальных приемов, к тому же частенько заимствованных из смежных искусств.

Словом, кинематограф в целом, по-моему, продолжает искать свою специфику. Да, еще внутри этого нашего общего движения каждый художник ищет свой, индивидуальный голос – живописцы пользуются теми же красками, но как разнообразны оттенки! Как велико разнообразие полотен! Так что для того, чтобы самое массовое искусство стало, с одной стороны, действительно искусством, а с другой стороны, еще и массовым, нужно немало усилий со стороны как самих художников, так и зрителей.

Корреспондент. Не предполагает ли сам термин «массовое искусство» той мысли, что все-таки каждый фильм должен быть целиком и полностью понятен каждому зрителю? И если сегодня дело обстоит иначе, то не стоит ли говорить о том, как далеки мы пока от достижения того идеала, к которому следует стремиться? Может быть, это только вопрос времени?

Тарковский. Но я уже говорил в начале нашей беседы, как избирательно всегда действует искусство. Даже люди весьма развитого вкуса могут в корне различаться по своим интересам, склонностям и симпатиям, в том числе и касательно их выражения в искусстве. И в соответствии с этими симпатиями они выбирают для себя тот или другой фильм. Но если зритель имеет право выбирать себе режиссера и фильм, то у режиссера, очевидно, тоже есть право сказать, с какой категорией зрителей он предпочитает разговаривать, на чей интерес он рассчитывает. Как мне, например, равно неинтересны и снобистская «околокиношная элита», и тот зритель, который поглощает любой фильм с той же мерой интеллектуальных и духовных затрат, какие необходимы для игры в домино. Но существует огромное количество зрителей, которых я не просто уважаю, а ради которых, собственно, и делаю все свои картины. С трепетом ожидаю их реакцию. Я узнаю о таких зрителях, встречаясь с ними иногда после просмотра картины, получая от них письма. Писем множество! Некоторые из них просто выражают благодарность съемочному коллективу, а некоторые открывают мне удивительно тонкое и глубокое описание того, какое воздействие произвел на него наш фильм. В письмах порой находишь такой подробный и обстоятельный анализ, изложенный на десятке страниц, с такими неожиданными для меня трактовками и выводами, что иной профессиональный критик мог бы позавидовать. Значит, существуют люди, которым кажется необходимым и плодотворным вступить в диалог именно со мной. Эти люди – те же зрители. Я надеюсь на их понимание и нахожу его. Почему же в ущерб как себе, так и людям, с которыми возникает долгожданный контакт на одном языке, я должен их бросить, чтобы «заинтересовать» собою какую-то другую, неведомую мне и мыслящую иначе часть публики? Кто этот зритель и как искать точку нашего соприкосновения?

Корреспондент. Значит, режиссер должен сделать свой выбор?

Тарковский. По-моему, он обязан честно и искренне предложить зрителю свою позицию. А зритель со своей точки зрения оценит, достойны ли его внимания размышления, волнения, наблюдения того или иного художника. Тем не менее такая постановка вопроса вовсе не снимает проблему глубины и значительности зрительских суждений, их способности остро и чутко воспринимать.

В итоге я хочу сказать: аудиторию каждого художника, приложив усилия, конечно, можно расширить – нужно лишь желать этого и уметь это делать. Но если мы безоговорочно и некритично начнем перенимать разнообразные зрительские критерии как истину в последней инстанции, лишь констатируя их, то мы подменим задачу воспитания зрителя «воспитанием воспитателя», то есть художника, а зрителя оставим в довольстве от сознания собственной непогрешимости и правоты – правоты зачастую весьма сомнительной. Не воспитывая в зрителе способности критического отношения к своим собственным суждениям, мы тем самым в конечном счете проявляем к нему полной равнодушие.

Я не хочу здесь называть правых и виноватых, но хочу сказать, что есть назревшая уже проблема популяризации, пропаганды киноискусства, проблема, которую надлежит решать каждый раз конкретно критикам, журналистам, социологам, комсомольским работникам и работникам проката. От всех этих людей в огромной степени зависит взаимопонимание художника со зрителем, да и сама возможность их диалога.

«Гамлет»

Новым тяжелым временем для Тарковского стал промежуток между «Зеркалом» и «Сталкером». «Зеркало» получило в Госкино самую низкую категорию качества, означавшую минимальный прокат – 3–4 копии фильма, а также минимальную оплату режиссеру за проделанную работу. Законченный фильм ни на какой фестиваль не пустили и писать о нем что-либо приличное не разрешили. Андрей обижался, что не находится критиков, готовых идти за него на баррикады. Зато для его коллег было организовано обсуждение фильма совместными усилиями Госкино и Союза кинематографистов. Тогда в «Искусстве кино» было решено опубликовать это официальное обсуждение, дабы избежать необходимости других разгромных рецензий на «Зеркало». Все это было так серьезно, что, например, Инна Аёвшина была вынуждена изымать из своей книги обсуждение «Зеркала» десятиклассниками. Тезкой критике открывался зеленый свет. Этой возможностью в это время, как это ни странно, воспользовался Виктор Дёмин, которого Тарковский никогда не простил, о чем свидетельствует интервью, чуть ниже опубликованное в этой книге.

Измотанный, уставший от борьбы с ветряными мельницами и совершенно разочарованный Андрей надолго удалился в Мясное, в свой деревенский дом, собираясь всерьез вовсе бросать кино и заняться литературным трудом. Тогда им был написан сценарий «Гофманиана». И тогда же Тарковскому все-таки поступило когда-то ожидавшееся, а теперь неожиданно случившееся предложение Марка Захарова попробовать себя на театральной сцене. Тарковский со страстью ухватился за это предложение, как за целительное средство, открывающее для него качественно иное будущее. Казалось, что жизнь предлагает новый захватывающий вираж.

К мыслям о кино возвращали лишь пачки зрительских писем, количество которых Тарковский все-таки сильно преувеличивал… наверное, ради самосохранения…

Беседы на Ломоносовском

«Гамлет». Весь день в постели, не поднимаясь. Боли в нижней части живота, спине. Нервы тоже. Не могу пошевелить ногами. Какие-то узлы. Я очень слаб. Неужели умру? А Гамлет? Но сейчас уже больше нет сил на что-либо.

Вот в чем вопрос…

А. Тарковский. Последняя запись в дневнике.

15 декабря, 1986

Тарковский умер с мечтой о своем неосуществленном фильме «Гамлет».

Задолго до этого ему удалось поставить своего «Гамлета» в театре Лейкома у Марка Захарова… Сколько сил было вложено Тарковским в этот спектакль, сколько сосредоточенных размышлений и сколько горьких разочарований сулил ему грядущий театральный опыт… Во времена фактического запрета «Зеркала», существовавшего с «высшего» соизволения в трех-черырех копиях, пережив еще раз горькое поражение в поединке с Госкино, Тарковский уже решался уединиться навсегда в своем деревенском доме в Мясном и заняться только литературой… Но постепенно, после приглашения его Марком Захаровым на разовую постановку, начал мечтать не только о своем спектакле в его театре, а именно о «Гамлете», но и о создании театра собственного…. Много затеплилось вновь в его душе надежд и упований в те очень далекие теперь от нас времена…

А сегодня… Чем стремительнее убегает время уже не для него, а для меня, к какому-то неясному так называемому «будущему», тем неоспоримее, ярче и убедительнее выкристаллизовывается в моей памяти то, что осталось в прошлом. В том числе я все более глубоко постигаю свою настоящую внутреннюю связь с Андреем Тарковским, все более ясно осознаю, что наше почти двадцатилетнее сотрудничество с ним все-таки не было случайным – потому как были в нашем переживании миропорядка общие болевые точки, объективированные для всех его художественной волей. Теперь-то я до конца понимаю, знаю точно, согласно его точке зрения, что прошлого действительно нет – оно есть суть твоей души и ее боли. Этой болью душа дает себя чувствовать и заявляет о своей зрелости… С каждым днем для меня все более очевидно, что моя жизнь – то, что еще вчера казалось мне настоящим, обыденным, неоспоримым в своей чувственности, то, что другие назовут в ней попросту «прошлым», – чем далее, тем более становится для меня самой настоящей Большой историей, целой моей Эпохой, которая болит во мне и требует своего осмысления…

Что говорить?.. «Историю» эту особенно ярко высвечивают смерти, смерть Тарковского, уход из жизни моего отца, теперь и мамы – они как бы обрывают нити жизненных, посюсторонних связей, создают пороги, о которые спотыкаются мои мысли и снова раскручиваются вспять… Прошлое часто кажется мне куда более реальным, нежели мое нынешнее, сегодняшнее существование, более понятным, чем теперешняя, все более осознанно устремляющаяся в будущее жизнь двух моих сыновей…

Я люблю проваливаться в сон, который часто дарует мне блаженное возвращение туда, куда нет возврата в моем настоящем, будничном, земном существовании. И, просыпаясь, я изо всех сил стараюсь не проснуться, чтобы договорить, добыть с теми, с кем я когда-то невосполнимо не добыла и не договорила, с кем мне было когда-то так хорошо и важно быть…

Перед ними сегодня я чувствую странную ответственность теперь что-то договорить за них…

На помощь приходят магнитофонные пленки (о чудеса нашего времени!), которые непостижимым для меня образом воскрешают ушедшее так, точно все это было вчера… И треп за столом под водочку, и смех, и остроты, и размышления о ближайших планах и отдаленном будущем… Тарковский говорил когда-то, поясняя свой метод работы с актером в фильме, что он предпочитает скрывать от них развитие своего киносюжета, чтобы они не имели возможности заранее отыграть скрытую от них драматургическую развязку, а вели бы себя в каждой отдельной сцене просто как можно более достоверно, как в жизни, с благородно скрытым от нас всегда развитием и конечным финалом любой ситуации.

В этом смысле на театральной площадке моей жизни теперь та абсолютно идеальная ситуация, о которой Тарковский мечтал как постановщик: в моем единовластном владении оказались сегодня диалоги людей, которые еще ничего не знают о своем будущем, а мне до конца известно уже, что с ними произошло, каким образом сложились сюжеты их жизней… до последней точки…

Так что сегодня меня не покидает желание вспомнить о своеобразном для Тарковского времени планов и размышлений не о кино, но о театре, его концепции постановки на сцене «Гамлета». Как часто обсуждались эти планы с моими родителями и со мной, в частности, в их квартире на Ломоносовском, где Тарковский тогда бывал прост, расслаблен, бесконечно обаятелен и, как всегда, необычайно интересен… Сил было много, ели и пили с удовольствием, мысли рождались и обгоняли друг друга, а наши жизненные пределы терялись в необозреваемом, недоступном нам далеке…

Гораздо позднее постановки «Гамлета» у Захарова, уже в Лондоне, в 1984 году, во время выступления Тарковского в Риверсайд-студии, один из нынешних соотечественников Шекспира задал ему недоуменный вопрос: «Почему так завышен интерес русских к “Гамлету”? В чем здесь дело?» Как и полагалось Тарковскому, вначале последовал лишь еще более недоуменный взрыв: «В таком случае я могу только поражаться отсутствию интереса к “Гамлету”, лучшему драматургическому и поэтическому произведению мировой драматургии, у самих англичан!? Для меня нет ничего естественнее этого интереса». А далее подытожил: «Для меня лично в этой пьесе поставлен самый важный вопрос, прослежены самые важные проблемы, существовавшие как во времена Шекспира, так и до, и после него, всегда. Может быть, именно поэтому, в силу абсолютной глобальности замысла, пьеса с таким трудом поддается исчерпывающей трактовке на сцене. Многие ее постановщики терпели прямо-таки сокрушительное поражение в единоборстве с драматургией “Гамлета”. В этой пьесе для меня кроется огромная тайна. Возможно ли ее раскусить? Не знаю… Но, тем не менее, меня все-таки снова не покидает желание еще раз реализовать своего “Гамлета”, но теперь уже на экране, хотя у меня была одна театральная постановка в Москве… тем не менее, хочется снова… с этим ничего нельзя поделать… Это как наваждение… Снова попытаться приблизиться к вечной тайне этой пьесы…

Я лично полагаю, точнее, убежден, что трагедия Гамлета, главная болевая точка этой трагедии, кроется для меня в необходимости, вынужденной и абсолютной необходимости для человека, стоящего на более высоком духовном уровне, погрузиться в мелкое болото серости, обыденной пошлости, мелких страстишек и властолюбивых амбиций, правящих в этом мире всецело и безнаказанно. Это трагедия для человека, точно уже преодолевшего элементарное земное притяжение, но неожиданно вынужденного вновь с ним считаться, подчиниться его законам, точно вернуться к своему собственному прошлому, пошлому и унизительному.

Трагедия Гамлета состоит для меня не в обреченности его на гибель физическую, а в падении нравственном и духовном, в необходимости прежде, чем совершить убийство, принять законы этого мира, действовать по его правилам, т. е. отказаться от своих духовных притязаний и стать обыкновенным убийцей. Вот где смысл драмы! Трагедия! Либо выполнить свой как будто бы человеческий долг, навязанный ему обществом, но, по существу, потерять себя в нравственном отношении, либо вовсе не смириться с этим миром, уйти из него по собственной воле, то есть покончить с собой… Но как быть тогда с Богом?..

В каком-то смысле нечто подобное переживает каждый человек, поставленный реальностью перед проблемой выбора. Поэтому, когда вы спрашиваете меня, были ли в моей жизни компромиссы, предавал ли я себя когда-нибудь в своей работе, то, наверное, мои друзья, не слишком глубоко задумываясь о моей судьбе, ответили бы вам – НЕТ. А я полагаю, напротив, что, увы, вся моя жизнь состоит из компромиссов…»

Итак, возвращаясь теперь из Лондона, к еще более отдаленному от нас времени московских застолий на Ломоносовском у моих родителей, попробуем приобщиться к миру тех идей, которые рождались тогда у Тарковского в связи с предложением Марка Захарова делать у него в театре «Гамлета», давали Ему силы жить дальше, надеяться и строить планы на будущее, так часто опережая более жестокую реальность… Будущий спектакль снова и снова оживал за столом, развивался в замыслах, полнился все новыми деталями…

Первый разговор, записанный мною на пленку, начинается с размышлений Тарковского о взаимоотношениях его особого Гамлета с его же совершенно неожиданно трактованной Офелией. Итак, попробуем проследить в сохраненных обрывках трех разговоров на Ломоносовском возникавшую на наших глазах драматургию новой интерпретации Тарковским вечной пьесы Шекспира.

Сейчас в нашем распоряжении та естественная драматургия, которую предлагает сама жизнь. Тот сохраненный пленкой натурализм, которого так чурался Тарковский применительно к театральной сцене, рисовавшейся его воображению. Ценность публикуемого материала все же видится мне в незапланированной точности документа, как фиксированного образа времени, хотя и не обработанного специально продуманной фабулой или сюжетом. Надеюсь, что само время в своем течении постепенно и независимо от нас расставит необходимые смысловые акценты.

Итак, если перед нами пьеса, написанная самой жизнью, то каждую встречу на Ломоносовском я назову, как на театре, АКТОМ, а собеседников Андрея Тарковского – действующими лицами:

Сурков – мой отец, Евгений Данилович Сурков, критик, тогда гл. редактор журнала «Искусство кино».

Калмыкова – моя мать, Олимпиада Трофимовна Калмыкова, тогда актриса театра им. Моссовета.

Мордвинова Ольга Константиновна – друг семьи, к тому времени уже вдова великого актера Николая Дмитриевича Мордвинова.

Ольга – автор данных заметок, Ольга Евгеньевна Суркова, критик, тогда научный сотрудник Института теории и истории кино.

Лариса – Лариса Павловна, жена Андрея Тарковского.

Акт первый

Тарковский. Вот послушайте, Евгень Данилыч, эта знаменитая встреча Гамлета с Офелией, после его свидания с призраком… Мне видится, что Гамлет уходит, а Офелия цепляется за него и ничего не понимает: то он был с ней нежным, прекрасным, умным, неземным… А теперь перед ней какая-то сволочь. Он вдруг стал сволочью! И я сделаю такой проход: Офелия идет, а Гамлет вдруг так грубо схватил ее за платье и рванул. А молний-то тогда еще никаких не было, так что платье будет на пуговицах – то есть пуговицы летят, платье рвется, и она от неожиданности резко оборачивается к нему… А мы ее в этот момент специально высветим, прямо-таки вылепим желтым светом, то есть тело окрасится желтым…

А платье у нее будет красное… И она как полусумасшедшая смотрит на него… А затем, уже в сцене действительного ее безумия, я хочу одеть их с Королевой в одинаковые красные платья. Потому что…

Прежде… Она носила такой костюм, вроде мальчика-пажа. Была вполне простой, реальной девицей: верхом каталась, обожала охотиться. Ведь, думаю, так это было на самом деле! А все эти привычные знаменитые ужасные корсажи, в которые обычно заковывают Офелию… Они были для гостей, балов, когда женихи приезжали свататься… Словом, необходимый политес… Не более того…

А вот любовь? Любовь-то ее принадлежала Королеве! Вот к кому была направлена ее любовь! Вот в кого она влюблена и кому она смертельно завидует. Вот о чем она мечтает по-настоящему. И эта ее главная мечта вдруг открывается Гамлету, и потому он начинает ее травить. Порочность вдруг повисает в воздухе, становится для него абсолютной реальностью. Только в такой атмосфере естественно брату убивать брата. Здесь настоящее зерно пьесы. Иначе исходная ситуация всего сюжета воспринимается вполне условно. Вот в чем дело!

Тогда закономерен приход нового Короля. Король! Новый Король Датский! Клавдий рожден этой атмосферой гнилья: МУЖИК! А потому и Король! А не просто низкий интриган… Super!

Под общий хохот Тарковский подытоживает:

Ну, женщины поняли, о чем речь… Это и в зале должно быть понятно… Что? Нет?

Сурков. Но в такой трактовке, Андрей, только не Ларионов, о котором вы говорили, должен играть короля…

Тарковский. Только Гамлет, сын своей матери и своего убиенного отца, в маниакальном экстазе может думать о новом избраннике матери только, как о Короле. Он не понимает главного: что перед ним прежде всего МУЖИК, ставший теперь Королем, а не простой прохвост и интриган, каким его принято обычно изображать…

Сурков. Тогда берите Рехвиашвили!

Калмыкова. Конечно! Чтобы он ощущался мужчиной! А то Ларионов последнее время слишком ожирел, расплылся…

Тарковский. Может быть, насчет актеров вы правы… Но пока я еще не хочу об этом думать конкретно и до конца, потому что страшно, что, может быть, вообще ничего не состоится…

А Полоний будет у меня человеком, который всех успокаивает… Мало ли чего он видел при дворе… Хотя король-то – убийца! Но Гертруда должна быть не просто обманутой женщиной, а бабой, которая полюбила убийцу, понимаете? С этим ничего нельзя сделать – кто знает, за что любят убийцу? Она должна быть очень чувственной бабой. Женщина, которая уже не владеет собой. Поэтому оскорбленный Гамлет, ее сын, бросает ей в лицо что-то вроде: «Ты – моя мать, но ты – сука!» А она всего лишь изображает какое-то потрясение: «Ах, ты мой сын, и как это ты смеешь со мной так разговаривать, а?» Помните эту сцену?

Сурков (цитирует по памяти). «Вы позабыли, кто я? Так пусть же с вами говорят другие…» – «О, молчи, довольно! Ты уши мне кинжалами пронзаешь. О, пощади!»

Тарковский. А Гамлет-то ее не очень щадит: прости, мол, но истина, увы, есть истина… Вот в чем здесь дело – тогда все события пьесы имеют под собой почву, и слова на нее ложатся… А то все разыгрывают какую-то достаточно постороннюю для меня схему…

А еще помните? В сцене с призраком есть такое место, когда Марцелл спрашивает: «Ударить?», то есть призрака, а Горацио отвечает: «Бей!» Так вот здесь мне хотелось бы, чтобы от удара прямо-таки искры посыпались, точно из камня… Для этого нужно будет, наверное, к призраку или к шпаге какой-нибудь проводочек подвести, чтобы после удара – УХ!!! – буквально искры посыпались, а потом… А потом чтобы призрак пошел от столба к столбу – помните, как я вам раньше рассказывал? – и постепенно превращался в малыша, вроде карлика… То есть уходит, удаляется все дальше уже какой-то мальчик-карлик – чтобы все было одновременно реально и совершенно ирреально… Так что, когда этот видоизменившийся Призрак будет рассказывать своему сыну, что же с ним произошло, то Гамлет почти не будет его уже слушать… он отойдет, отвернется… А тот все говорит… говорит… Монолог продолжается как-то сам по себе, а Гамлет стоит и смотрит… и думает как будто о своем, сам по себе… В этом не должно быть никакой театральности, все совершенно натуралистично… А «Мышеловку» я буду делать всю целиком только пантомимически…

Мне кажется, может быть очень хороший спектакль…

А в центре сцены я хочу поставить большую кровать, чтобы именно здесь, на ней происходили все интимные события, чтобы Гамлет валялся в грязных сапогах на чистых простынях на глазах у Офелии… А в сцене ее безумия чтобы мимо той же кровати прошла Королева, как ее воплощенная мечта, но не свершившаяся… Мимо королевского ложа! Тогда Офелия станет по-настоящему важным персонажем, чего не получалось в прежних трактовках, так как казалось, что у Шекспира о ней почти ничего не известно… Вот так!.. А?

И хочу, чтобы на сцене было много народа, чтобы все было грубо, ощутимо, чтобы много кричали… А Гамлет валяется себе на глазах у всех в сапогах на кровати и изображает из себя циника: жизнь обязывает… А представляете, каково вдруг стать циником, когда никогда прежде им не был, а? В таком варианте сцена может быть очень значительной!.. Оказывается, циником-то жить становится хорошо и легко! Нужно, чтобы Гамлет вошел во вкус этой новой своей жизни, чтобы он купался в ней, в конце концов, в этом новом своем качестве.

Ведь настоящая трагедия Гамлета состоит в том, что он все-таки стал пошляком, он стал убийцей, грязным убийцей, мстителем! И это он, интеллектуал (!), приехавший, так сказать, из Геттингена… со своими философскими концепциями… «слова-слова-слова»!.. А? Евгений Данилович, как вы думаете, что же Гамлета ужасает: то, что он впервые убивает, или то, что он вообще обнаруживает в себе способность убить?

Мордвинова. То, что он уже идет по этой дороге, катится уже вниз-вниз…

Тарковский. Трагедия Гамлета состоит в том, что среди подонков он стал подонком, что в волчьей стае он стал по-волчьи выть…

Сурков…Что они втянули его в свою жизнь, в свой мир…

Тарковский. Вот трагедия! А разве только смерть может быть трагедией?..

Сурков. Они втянули его…

Тарковский. Трагедия – это безвыходность! В чем безвыходность для Гамлета? Он не хотел, но он стал таким же как они. В-о-от в чем трагедия Гамлета!

Сурков. Да, они опустили его до себя… Андрей Арсеньевич, такого не было никогда! Чтобы тема убийства шла на таком восприятии? Я не помню такого Гамлета, сколько бы ни читал об этом… В его победе над убийцей отца всегда звучала нота торжества, возмездия и справедливости…

Тарковский. …Всегда что-то романтичное…

Сурков. Да-да, торжество всегда!

Тарковский. А какое торжество? Это унижение! Пролить кровь – это унижение…

Сурков. А он как бы всегда бывал рад, счастлив в эту минуту…

Тарковский. Ну, а когда Гамлет выходит и выволакивает труп Полония?! Впрочем, в пьесе, может быть, не так написано – «выволакивает»! А? Это надо еще проверить, как там на староанглийском-то точно написано? Что Шекспир думал по этому поводу? Это я еще выясню!

Сурков. Ая говорил вам, что у меня есть английское издание, точная копия прижизненного издания Шекспира?

Тарковский. Да-да, я помню… Это потрясающе! Но надо еще кого-то найти, кто сможет прочитать… Но, Евгень Данилыч, а вдруг там окажется, что Гамлет, например, просто «уносит» труп, и все… Хорошенькое дело!..

Интересно все-таки, как же у Шекспира точно-то там написано: «уносит»? «утаскивает»? «уволакивает»? А? А если вдруг просто «уносит»? Так что это значит? Представляете, как можно по-разному унести труп?!

Сурков. Да! Да! Этот кусок можно так потрясающе неожиданно сыграть, что все шекспироведы просто задохнутся!

Тарковский. Ах, Евгень Данилович, что такое «шекспироведы»?! Только актер может знать, что такое Шекспир! Потому что актеру нужно его играть!

Калмыкова. Ну, прежде всего, нужно знать режиссеру…

Тарковский. Ну, режиссеру, может быть, и нужно знать, но истинное наслаждение от его исполнения может получить только актер…

Сурков (с хитрой поддевкой). А вы знаете, что Мышеловку Гамлет устраивает не для торжества, а для того, чтобы…

Тарковский. Ая знаю, для чего он все это устраивает…

Сурков. Ну, для чего?

Тарковский. А для того, чтобы попытаться обнаружить в Клавдии что-то человеческое. Я просто убежден, что он надеется на реакцию человека раскаявшегося…

Сурков. А я думаю еще дальше: что Гамлет страшно ждет и надеется, что все это вообще все-таки не так…

Тарковский (после минуты замешательства). Ах, в этом смысле?

Сурков. Да, это все-таки последняя надежда…

Тарковский. Евгений Данилович, да не в этом же дело…

Сурков. В нем говорит голос, что все это правда, и вместе с тем – понимаете? – правда эта не умещается в его голове. Как, например, я подозреваю, что жена мне изменила, даже есть для этого все данные, но до последней минуты я все еще надеюсь, что может быть, это не так…

Тарковский. Ну, конечно! Именно! Евгень Данилыч…

Сурков. Но именно так никто никогда не играл. Обычно все разыгрывается гораздо элементарнее… А если Гамлет обнаруживает, что вовсе все не элементарно и не просто?

Тарковский. Да. Ну, конечно, здесь вы совершенно правы… Хотя у меня есть и другая мысль… Может быть, я попытаюсь сделать иначе: Гамлет все же не столько не верит в это, сколько ожидает раскаяния от Клавдия… Мне хочется, чтобы его просто подняло с места в надежде заметить не просто какой-то испуг от прочитанного намека на совершенное, а подлинное раскаяние. Вот в чем для меня, если углубиться, смысл Мышеловки: если Гамлет увидит раскаяние, то он простит, все простит!

Сурков. Вы знаете, вся пьеса может быть повернута совершенно неожиданным образом!

Тарковский. Евгень Данилыч, о чем вы говорите? Это же великая пьеса!

Сурков. Тогда все ее действие действительно становится трагедией гуманного сознания… Гуманного!

Тарковский. Это трагедия человека, который обогнал свое время на двести лет, Евгень Данилыч…

Сурков. Да, да, это трагедия гуманного сознания, которое превращается в банальное сознание…

Тарковский (заговорщицки). Конечно! А то с какой это стати Шекспир придумал Геттингенский университет? С какой стати?

Сурков (с восторгом). Нет, так это никогда в жизни не игралось!

Тарковский. Конечно! Что Шекспир? Идиот, что ли?

Сурков. Так никогда в жизни не игралось… Мочалов вопил, орал, кричал…

Тарковский. Нет, никаких страстей не будет. Будет просто: сегодня я еще порядочный человек, а завтра для того, чтобы подключиться к механизмам времени, так называемого прогресса, я уже подонок. Все! Я мщу – значит, я уже подонок. И вся так называемая история – только грязная вещь, осуществляемая на самом деле только самыми ужасными методами. Вот где великая концепция пьесы!

Сурков. А Высоцкий на Таганке играл бандита…

Тарковский. Да, он даже не бандита играл, а хулигана какого-то… Франсуа Вийона, которого повесили… То есть Вийона они, конечно, не играли, но так могло показаться, а при чем здесь все это? Когда у Шекспира речь идет о жизни и смерти, о том, что надо остаться человеком! Но как им остаться? Вот в чем вопрос! Вот убили отца, потом убьют и мать, а в это время я, Гамлет, учился бы себе, занимался бы философией, а сюда заехал ненадолго, и вообще хотелось бы не иметь к вам никакого отношения – ведь я интеллигент. Но отца-то все-таки убили, и все, что происходит вокруг, чудовищно… Что же остается? Выхода для порядочного человека нет. Но и оправдания нет! Гамлет прекрасно понимает и то, и другое. Но ощущает себя вынужденным принять вину, то есть, по существу, умертвив прежде всего самого себя, и других перерезав физически…

Сурков. Боже мой, я просто уйду с работы, даже если у меня не будет отпуска только для того, чтобы ходить к вам на все репетиции…

Тарковский. Так что, увы, режет он их всех к чертовой матери, будучи интеллигентом… А что это означает в данном случае? То, что у него более изощренная фантазия! То есть поскольку он интеллигент и воображения ему не занимать, то к финалу ему предначертано теперь стать самым похабных и изощренным убийцей…

Сурков (уже зная, что в Гамлете Тарковский видит только Солоницына). А сколько лет может быть Солоницыну на сцене?..

Тарковский. Ну, думаю, что тридцать пять, а впрочем, какое это имеет значение…

Сурков. Нет, это имеет значение! Ну, на какой самый молодой возраст может выглядеть Солоницын на сцене?

Тарковский. Это неважно: ведь в пьесе дважды идет речь о том, что Гамлету трудно дышать, что он вспотел, устал, что он стар… Но смысл все равно совершенно в другом…

Сурков. Ая знаете, что вам скажу? При вашей трактовке как раз важно, чтобы он, наоборот, не был интеллигентом, а был человеком, уже пропитавшимся…

Тарковский. Но «слова»-то, Евгень Данилыч? Нет, он должен быть интеллигентным человеком. Ведь в пьесе все это есть: «Что вы там читаете?» – «Слова-слова-слова». Нормально! Он отвечает как раз то, что мне надо! Ведь он действительно читает слова. И не надо из него делать сумасшедшего, и ничего-то он не притворяется. Просто не надо слишком доверять Офелии, когда она, разговаривая с отцом, говорит, что, мол, Гамлет пришел, глаза бегают, чулки спущены, ну, то есть, в полной отключке… Да еще настаивает: «Давайте-ка это самое…»

Все дружно хохочут, видимо ярко представив себе, каким прибежал Тамлет к Офелии после встречи с Призраком и чего от нее захотел…

Тарковский. Но это же она, Офелия, рассказывает, то есть Шекспир оставляет нам гениальную возможность додумывать, что же там было на самом-то деле. Важно, что это не Гамлет, как таковой, а восприятие Гамлета Офелией…

Калмыкова. То есть, может быть, она рассказывает свою желанную версию…

Сурков…Такая концепция могла возникнуть только в XX веке!

Тарковский. Да Офелия просто разыгрывает их всех, чтобы делать то, что ей нужно: вот, мол, папа, посмотри, как он меня любит, принц Гамлет так меня любит… этакая сексуально-подвижная дебилка. Но, будучи все же и любящей женщиной, она пузом чувствует все, что происходит во дворце. Поэтому она первая, может быть, начинает что-то подозревать…

Сурков. Такую Офелию может сыграть только одна Чурикова! Больше никто. Нет.

Тарковский. Офелию-то? Конечно!

Сурков. Нет, в этом рисунке больше действительно никто не сможет сыграть.

Тарковский. Но пока мне Чурикову не дают, говорят, что она очень занята…

Сурков. Ничего… Дадут!

Мордвинова. Как это?

Ольга. Чем это она занята сейчас, извините?

Сурков. Оказывается, Офелия-то грандиозная роль!

Тарковский. Да, отличная роль! А где Чурикова занята? «Тиля» играет. И собирается играть главную роль в «Жанне д’Арк», которую будет ставить Глеб Панфилов.

Сурков. Ануя или собственную?

Ольга. Да нет, он собирается делать свою.

Сурков. Но сейчас он уже не успеет: где же он сейчас влезет в план?

Ольга. Это он для Инны хочет, но сейчас я тоже думаю, что он уже не успеет…

Тарковский. Ну, может быть… но не в этом дело…

Сурков. Должен сознаться, что я люблю ее больше, чем его…

Тарковский. Я думаю, что он наш лучший конъюнктурный режиссер, но он все-таки конъюнктурный режиссер… Он знает, откуда ветер дует… Поэтому все-таки разве можно им вместе жить?

Сурков. Просто я ее люблю больше, чем его.

Тарковский. Лара, а сколько времени?

Лариса. Много. Без десяти десять. Идем?

Сурков (обдумывая концепцию). Ой, Андрей, как я все понял…

Тарковский (снова воодушевляясь). Нет, Евгень Данилыч, если вы нас выпроваживаете, то мы пойдем… Хотя…

Фраза прерывается взрывом хохота, через который слышатся возмущенные восклицания отца.

Сурков. Кто выпроваживает?

Тарковский. Нет, ну вы действительно, представляете себе, как это сделает Чурикова? Как она просто, нормально пройдет и все будет как нужно, гениально? Важно, что она сама по себе по-настоящему чистый человек, и, как профессионал, она относится к своим коллегам безо всякой ревности… это очень важно… В ней вообще, с другой стороны, есть что-то такое… понимаете? Бесстыдство, что ли? То есть я хочу сказать, что объективно, не будучи красавицей, она легко доказывает, что на самом деле красива все-таки… В каком-то ином смысле что ли, а? Верно ведь?

Калмыкова. Да-да, безусловно!

Ольга. При этом она действительно очень чистая…

Тарковский. Впрочем, насчет «чистоты» буквально… я не знаю… На самом деле в этом утверждении есть что-то такое «заделанное», то есть искусственное немного… Липа (обращаясь к моей маме. – О.С.), ты понимаешь меня, как актриса, насколько это сложная концепция?

Калмыкова. Это безумно интересно. И она сможет это сыграть – бесстыдство! А?

Тар ковский. Представляешь? Она придет к Гамлету и скажет, мерцая своими глазищами: да, я вот ТАКАЯ, я ТАКАЯ некрасивая…

Андрей при этом настолько выразительно и с юмором показывает, КАК Офелия Чуриковой это сделает, что мы все покатываемся от хохота… Слышится мамин вопль.

Калмыкова. Ой, умереть можно…

Тарковский. Ну, а как же? Это же прелесть!

Калмыкова. Давайте выпьем за прекрасную женщину и прекрасную актрису Инну Чурикову! Ведь у нас вообще распространено, навязывается это странное, идиотское представление о так называемой «красоте»… Чурикова, конечно, будет потрясающей Офелией!

Я чувствую, что Лариса нервничает и ожидает моей поддержки. Я знаю ее ревностные намерения и подыгрываю подруге.

Ольга. Ребята, а Ларка будет у нас Гертрудой!

Лариса (как будто скромничая). Да ладно глупости говорить… Прекрати…

Ольга (пытаясь снова поднять тему, на самом деле уже обсуждавшуюся раньше). Ну а почему бы тебе не играть Гертруду?

Лариса. Прекрати, ради бога…

Калмыкова (уходя от этой темы). Андрей, с Чуриковой это будет «отвальный» номер… Ее безумные, странные глаза…

Тарковский. Это будет сенсационная Офелия!

Калмыкова. И полетят к черту все наши идиотские традиционные представления о некой бестелесной, бесполой «голубой» Офелии как о рекламе «Покупайте мыло “Белый аист”».

Ольга. Андрей, а Гертруда – Лариса, а?

Тарковский. Нет, я так не считаю. И вообще, Оль, это сложно. Ведь я не могу навязывать театру своих людей…

Калмыкова. Конечно, с этого в театре начинать трудно…

Тарковский. А вообще-то Лариса могла бы сыграть Гертруду. Она типичная Гертруда! (Мама хохочет, думая, что это шутка. – О.С.) Нет, правда! Настоящая типичная Гертруда… а? Ну абсолютная…

Сурков (дипломатически уходя от этой темы). Я вот продолжаю размышлять в этом контексте о Полонии, хорош ли он будет в вашей трактовке в исполнении Рехвиашвили? Полоний… это не шут, как обычно, это настоящий первый канцлер своего герцога. Он должен быть настоящим министром. Министр!

Тарковский. Евгень Данилыч, вы знаете, кто он такой? Он единственный человек, который, может быть, крепче всех и органичнее всех чувствует себя в Эльсионоре. Вот в чем дело!

Сурков. Да! Да! Он хозяин всего!

Тарковский. Вы все можете меняться… понимаете? Все эти короли… Это ваши игры. А я, Полоний, остаюсь! Он – правдив! Говорит только правду, никому не морочит голову… И не хочет он вовсе, чтобы Гамлет женился на его Офелии. Это все для него мелочи и глупости…

Сурков. Он реалист…

Тарковский. Для него самое важное быть правым, хотя бы вопреки всякой Офелии… Быть правым – вот что важно!

Сурков. При этом никакой суетливости.

Тарковский. Ну да: просто у меня есть дочь, и если мои дела с ней связаны, то я тем более и через нее буду и стану утверждать себя в чьих-то глазах. Самое важное – это моя репутация. И если какие-либо аргументы, тем более связанные с моей дочерью, могут эту репутацию пошатнуть, то я и ее растопчу собственными ногами… Вы понимаете, Евгень Данилыч? Все так элементарно – такова жизнь этого человека, и все тут! Какая ему разница? Главное, что он есть! Полоний!

Сурков. Да-да-да! Я – крупный государственный деятель…

Тарковский. А Гамлет с какими-то там его личными отношениями с Офелией – это только ее дело, в конце концов. Не следовало дочери так поступать. И нечего было обещать. Не обещай! Гамлет – принц! Чего же ты обещаешь-то? А? Этого делать не надо. Это неправильно! Тогда именно Офелия становится центральным образом, и если ее роль раскрутить, то именно она связывает всех: и Полония, и Гертруду, и Гамлета…

Калмыкова. А Лаэрт?

Тарковский. С Лаэртом чего-то не хватает… или из пьесы что-то утеряно? Я еще не знаю – тут, наверное, надо еще мизансценически что-то придумать… явно…

Ольга. А мне звонила Чурикова и рассказывала, что вы приходили на репетицию «Иванова»…

Тарковский. Да, я просто пришел посмотреть…

Ольга. А для Инны, по ее словам, это было поначалу ужасно, похоже на экзамен какой-то, а экзаменов она, естественно, терпеть не может… И вдруг, в итоге, вы, ей на радость, наговорили массу интересных вещей об этой работе…

Тарковский. Инна шире своего Глеба…

Сурков. Андрей, вы солнышко, вы так здорово все придумали…

Тарковский. Она талантлива, а Глеб немножко узурпирует ее право распоряжаться своим талантом. А на это никто не имеет права – это преступление. Если, по Христу, даже свой талант закапывать – преступление, то уж чужой… Правда ведь, а?

Сурков (то ли не расслышав, то ли не желая поддерживать эту тему, продолжает размышлять о «Гамлете» Тарковского). Ах, хорошо, хорошо, хорошо…

Тарковский. Евгень Данилыч, вы помните, о чем я просил, да? (И обращаясь к нам.) Я хочу пригласить Евгения Даниловича на первую репетицию со всей труппой, да? Ведь мы с вами договорились обо всем…

Калмыкова (мечтательно). Господи!.. Счастливые!..

Лариса (сильно ревновавшая Андрея к театру, потому что она сама, похоже, не имела шанса включиться в эту работу, да и зарплата маячила мизерная, – лукавит). Не говорите…

Сурков (резюмируя). Это будет «Гамлет», которого никогда не было. Никогда такого «Гамлета» не было.

Тарковский (безусловно, очень довольный). Во всяком случае, мне кажется, этот «Гамлет» способен быть живучим… Я думаю все-таки, что Шекспир имел в виду именно что-то в этом роде… Во всяком случае, мне просто смешно, что почему-то вдруг романтизм (!) взял «Гамлета» на вооружение… Кто там играл?.. Сара Бернар?! Действительно смешно…

Калмыкова. Кстати, Демидова как раз мечтает сыграть Гамлета… Даже приходила к нам в театр на эту тему…

Тарковский. А вы знаете, откуда у Володи Высоцкого такие хамские интонации в любимовском спектакле (где Демидова играла Гертруду. – О.С.)? Это неожиданный результат нашего разговора с ним после того, как я рассказал ему свою точку зрения на «Гамлета». Увы, но я знаю точно, откуда это, и еще одно подтверждение того, что ничего, на самом деле, никому нельзя рассказывать…

Ольга. Естественно. Каждый воспримет в меру своего понимания.

Тарковский. Я ему даже мизансцены рассказывал. Например, есть одна мизансцена в финале, когда Гамлет умирает… Спектакль вроде бы заканчивается, а он вдруг встает. Это его дух – ну, как дух его отца, тень, реальная и нереальная – Гамлет становится в конце концов такой же нереальной тенью. Он встает и обходит все трупы, всех убитых, ласкает их, любит, точно говоря: что я сделал?! Идиот!.. Конечно, текста нет, он только подразумевается, а сам он просто ходит и плачет. Очень важно довести актера до нужного состояния, чтобы все это было понятно. Может быть, даже положить один трупик к авансцене поближе, чтобы он действительно посмотрел на секундочку в зал, а? Только ни в коем случае нельзя дать актеру обыграть эту ситуацию – нужно ситуацию промотать очень быстро, чтобы не было нажима. Вот трупы перед Гамлетом, которые он сам сотворил, в то время как его собственный труп уносят все дальше в глубь сцены. А его же призрак в это время оплакивает им же убиенных. Вот такой финал! То есть это слезы, скорбь о собственном преступлении… Иначе его трагедия не трагедия…

Сурков. А? Как? Липа?! Это гениально!.. Вы знаете, как это гениально… Возвращением к началу. Повторением.

Тарковский. Отомстить могла только плоть. Дух отомстить не может. Дух может только простить. Именно это противоречие между духом и плотью составляет драматургию Шекспира, черт побери! Поэтому она вечная…

Сурков. А как же вы собираетесь сделать, чтобы он лежал, и он же встал?

Тарковский. Это как раз очень просто, у-y-y, сколько приспособлений! Техника! В кино, в театре, Евгень Данилыч, все можно. В искусстве можно все. Я, например, на секунду зажгу свет, отвлеку ваше внимание, а в этот момент появится дублер – и все! Сделано уже!

Калмыкова. Надо, чтобы дублер – был на носилках…

Тарковский. Это не проблема. Спектакль надо делать скорее, Евгений Данилыч!

Калмыкова (преисполненная восторга). Лапочка моя, Господи!..

Тарковский. А музыка будет звучать только классическая, безо всяких понтов. Никакого живого оркестра звучать не будет – ничего этого в современном театре не нужно. Будет звучать нормальная музыка: просто вовремя будет нажата кнопка и вовремя отпущена! А эта сволочь… Гамлет… будет лежать в грязных ботфортах на чистой простыне и соображать: пока я не стану сволочью, я не смогу вас убивать. Вот жизненная реальность! А когда в это время Офелия встает с кровати и открывает рот, чтобы что-то сказать, мимо проходит Королева. Нет, вы понимаете, как она проходит? Она идет, и платье ее шумит. Это только в поэзии по-настоящему делается: помните, как у Блока (Северянина? – О.С.): шумит муаром, она идет и муаром шумит…

Сурков. Это сумеет сделать Артемьев…

Лариса. Да-да – «муаром»… Я только что хотела об Артемьеве сказать…

Тарковский. Я вижу, как Королева идет, идет и – оп!.. Споткнулась! Вокруг себя она, естественно, никого не видит. Но просто пройти мимо она не может – Офелия бросается на нее с постели в тот момент, когда она идет, идет, как бы ничего не понимает… А Офелия, бросаясь, быстро дергает ее за юбку, что-то там обрывается… И вдруг перед нами женщина, опять вся в желтом освещении, голая по пояс. Тогда она оборачивается, тоже поддерживая красное платье… И такая вся… у-у-у! Королева! Вот тогда становится все понятным. А когда Офелия – совершенно идеальная женщина, чуть ли не совесть всего происходящего, тогда мне ничего не понятно.

Калмыкова. Ну, конечно, обычно Офелия совершенно бесполое существо…

Тарковский. А она не совесть никакая, а просто крепкая баба, очень крепкая баба, которая вдруг все потеряла. Она из тех, что могла бы все вынести – ан нет! Преступление-то она разглядела, не с отцом связанное, само существо главное преступления, всего, что произошло раньше и произойдет еще. Потому и Гамлета она уже поняла – ведь отношения-™ вообще очень простые. Никаких идеальных отношений ведь нет, увы! Ее отношение к Гамлету зиждилось на вере в него, в его будущность, каким бы он ни был, это не имело значения. Просто человек может не заслуживать этой веры – вот и все! Часто любят тех, кто не заслуживает никакой веры. А теперь Гамлет лежит себе на кровати в сапогах и гремит своими шпорами… Только в последней сцене, когда он начинает драться,

в нем что-то меняется: вот я вам сейчас покажу, мол. И что там мать, если он уже воспитал в себе убийцу. Это ему стоило определенных усилий, но он это сделал! Вот в чем его трагедия!

Калмыкова. Они воспитали в нем убийцу…

Тарковский. Нет, не в этом дело…

Сурков. Мир победил, конечно… Мир победил…

Тарковский. Мир его победил. Так вот в сцене, когда он начинает драться, я хочу сделать такую мизансцену. Лаэрт пугается выпада Гамлета и припадает на одно колено. А Гамлет, против всяких правил, ударяет его по этому колену шпагой… знаете так – фьють! – по коленной чашечке. Лаэрт, конечно, начинает хромать, а Гамлету уже совершенно неважна собственная недобросовестность. Он знает ведь уже, по чьим правилам играет, чьими пользуется методами, еще до того, как обнаруживает, что что-то там отравленное… Увы, знает все значительно раньше. Поэтому направленный против него отравленный клинок всего лишь подтверждение его правоты. Отлично! Он тем более прав! И добивает Лаэрта как птичку, красивую, романтическую птичку. Легко добивает – вот в чем трагедия Гамлета! Так должна читаться у меня эта сцена…

Сурков. А Лаэрт должен быть красив… хорошее лицо… Ленский такой, да?

Тарковский. Да, это положительный герой. Может быть Ленский или кто угодно. Так что Гамлет его добивает. А когда все кончается, тогда я хочу поднять сцену под определенным углом, чтобы из-под умершего Гамлета вытекла голубая кровь, как символ избранности! Ведь не все, в конце концов, все-таки Гамлеты. Ведь не каждый человек способен поступиться своей порядочностью, дабы возобладала сомнительная трагедия! Вот Ленин, если на то пошло, для меня типичный Гамлет. Так я его себе представляю: кровавый человек, человек, запачканный кровью, но при этом нельзя забыть его фотографии последних трех лет жизни. Все становится ясно – вот что такое для меня Гамлет. Именно это произведение дает нам возможность делать такого рода сопоставления, не говоря, конечно, прямо, что это Ленин. Но это трагедия человека, который сыграл жестокую роль в собственной судьбе. Ой, что-то я болтаю, болтаю, как безумный…

Калмыкова. Хорошо, интересно – вот бы на репетиции посмотреть…

Мордвинова. Мы все будем ходить, и я буду ходить…

Тарковский (возвращаясь к Тертруде). А Гертруда, потная, пройдет таким жестким шагом. Мне нужно для нее очень красивое платье. Для меня Гертруда – образ железной женщины с мокрыми подмышками, выделяющимися на темной одежде. Кстати, Липа, Евгень Данилыч, а как это можно сделать в театре, чтобы зрителям было заметно, а? Или чем цветнее одежда, тем пот выглядит активнее? Вот если бы это можно было сделать… или как-то иначе? Не знаю пока. Но идет такая радостная сволочь. Но как сделать, чтобы она была радостной?

Сволочью-то ее все делали: она добилась, чего хотела, а больше ей ничего не нужно, теперь оставьте ее в покое. Это главная тема ее монолога: что вам нужно, оставьте меня в покое, какой ты жестокий, Гамлет? Ей-то хорошо, потому что плоть снова играет роковую роль в духовном развитии, точно, как у Гамлета… Нет, я вообще-то не понимаю, как мог Шекспир написать такую пьесу?! Гертруду должна играть какая-то очень простая женщина, очень какая-то…

Ольга (догадываясь о его ассоциативной цепочке). Ну, возьмите Ларку-то…

Лариса. Да прекрати ты, Ольга.

Тарковский. Я не могу никого взять в чужой театр.

Калмыкова. Надо сначала там укрепиться…

Тарковский. Липа, мне Захаров еще прошлый раз сказал, не собираешься ли ты в чужой театр брать своих актеров? С Толей-то Солоницыным пока не очень получается…

Мордвинова. Нет, милый, это действительно нельзя…

Тарковский. Это бестактно, наконец.

И под гомон обсуждения политической корректности этого вопроса Андрей снова возвращается к своим размышлениям о Тертруде-Тамлете.

Тарковский. Но как это сделать? Как эта женщина должна говорить Гамлету: как ты смеешь, что ты говоришь, ты сошел с ума?

Сурков. Должна быть жуткая ругань…

Тарковский. А когда Гамлет на нее смотрит и видит вываливающиеся… Извините меня, но вы понимаете, что он видит, и, видя это, он может даже захотеть ее в тот момент. Вот ведь как! А обнаружить такое, а? Представляете, как глубоко и деликатно это нужно сыграть, конечно безо всякого хамства… Просто немыслимый напор чувственности… такая лихорадочность… А как от этого можно защититься?

Сурков. Это уже роль для Элизабет Тейлор из «Вирджинии Вулф»…

Тарковский. Конечно! Какое чувство должно быть!

Сурков. И в исполнении Софи Лорен какая может быть сцена! Какая ярость! Какой гнев! А раньше всегда была голубая сцена: она плачет, она рыдает…

Тарковский. Она, видите ли, чувствует себя виноватой. Напротив, она хочет доказать ему, что он идиот и ничего не понимает…

Сурков (цитирует). «Спокойной ночи, королева…»

Тарковский. А почему он ее прощает?

Сурков. Это должна быть такая ярость…

Тарковский. Еще бы, она любит своего нового супруга, а этот подлец делает ей замечания – совершенно бестактно, между прочим!.. Все это странно ужасно…

Сурков. А вы знаете, кто это первый понял? Это понял Чехов, когда писал про Аркадину и Треплева… Вот почему я так понимаю Гамлета…

Тарковский. А-а-а, понятно…

Сурков. Когда Аркадина ссорится с Треплевым, помните? Чехов понимал здесь все правильно, а театр понимал неправильно, и еще сто лет будет так понимать…

Тарковский. Увы, о чем речь? О чем речь?!..

Актвторой

Возможность постановки «Гамлета» стала реальностью. Тарковский уже в работе, готовится к репетициям и своим первым взаимоотношениям с ТЕАТРОМ и СЦЕНОЙ, театральными актерами и атмосферой постоянной театральной труппы, возглавляемой Марком Захаровым.

Среди действующих лиц этого вечера собеседниками Тарковского остаются его супруга Лариса Павловна, моя мать Олимпиада Трофимовна и ваша покорная слуга.

Размышления о собственной будущей постановке на этот раз начались с размышлений о театре вообще, о том, что такое хороший спектакль, о театре у «нас» и у «них».

Тарковский. Это только наши привычные представления о том, что у «них» «там» прямо-таки много хороших спектаклей!.. Нет! Это совершенно не так: их точно также мало, как и у нас. Но зато каков уровень этих немногих спектаклей! Вот я видел два-три… Скажем, в Брюсселе Беккета «В ожидании Годо», где и играют-то всего два актера, а действие разворачивается точно у Чехова. В постановке этого театра мне казалось, что на моих глазах так называемая «пьеса абсурда» разворачивается как самая реалистическая пьеса из когда-либо мною виденных. Театр АБСУРДА? Да ничего подобного! Передо мной на сцене просто разговаривали два человека… Если учитывать при этом, что театр развивается по своим собственным, совершенно особым законам, которые для меня принципиально далеки от так называемого натурализма…

И о другом спектакле, который я видел уже в Париже, знаменитого испанца Арабаля. Он одновременно и писатель, и поэт, и драматург, и постановщик своих собственных пьес, не говоря о том, что он еще и фильмы снимает. Но фильмы, правда, не совсем удачные… Ну, например, его фильм «Да здравствует смерть»… ну, не очень… совсем не очень… А вот спектакли его для меня – это просто какая-то фантастика! У меня в этом отношении есть какая-то специальная интуиция – так что я думаю, что видел не только его лучший спектакль, но, может быть, лучшее из существовавшего на мировой сцене вообще. То есть вы понимаете, о каком уровне я говорю? О том главном взрыве, после которого еще долго оседает пыль с разной интенсивностью и разной плотностью в разных местах. Понимаете, о чем я говорю? Ну это же элементарно!..

Как гениально разыгран весь спектакль у этого Арабаля! И, боже мой, какой финал! Я перескажу его, чтобы вы просто поняли, о каком уровне все же идет речь. Весь спектакль решен очень условно, включая абсолютную условность костюмов. Например, у одной из исполнительниц может быть какой-то невероятной ширины женский кринолин, хотя речь идет о рабочей забастовке в Испании, из-за которой ее участники попадают в тюрьму. Спектакль, кстати, назывался «И фиалки закуют в кандалы». Изображение тюрьмы очень социально определенно. Я не буду об этом говорить подробно, но до какой степени блестяще-выразительно переданы муки людей, отгороженных от мира решеткой! Невероятно! Все, что там они переживают… гомосексуализм… любовь… Вот, например, держат простыни, пока отгороженные ими возлюбленные предаются любви в какой-то ванне. При этом режиссер добивается изумительного целомудрия в звучании для нас этой сцены, прямо-таки какой-то андерсеновской нежности. Вы понимаете, что я хочу сказать? такое ощущение, что эту сцену можно показывать детям…

Но вот все же финал. Итак, героя, вожака, борца за социальные права, приговаривают к смертной казни. Что делает режиссер? Он сажает героя как бы в простое деревянное кресло, которое одновременно становится то ли образом электрического стула, то ли просто стула, на котором его физически уничтожают. Важно, что в последней сцене актер, изображающий героя, сидит перед нами в этом кресле совершенно голый, с пристегнутыми к месту-орудию казни руками и ногами. Причем вся эта сцена выстроена ритмически совершенно удивительно: постепенно застегивается, затягивается на нем еще какая-то деталь – и вдруг он мертв. Вот тогда следует реквием, самая последняя часть спектакля.

В пьеса еще один персонаж. Сначала жена, а затем уже вдова этого рабочего, которая с самого начала все время хлопотала за него, искала пути его спасения то у одного, то у другого чиновника – у тех, в чьих руках находилась его жизнь, кто могли его погубить или помиловать. Ясно, что из этого ничего не получилось. Муж мертв. И тогда эта женщина, уже вдова – господи, как это замечательно сделано! – одетая теперь в какое-то широкое, роскошное, фантастическое платье, оплакивает всех казненных, вместе с другими вдовами. Сцена выстраивается, как Пьета. Казненного режиссер помещает на стуле в центре сцены: он оказывается перед нами совершенно обнаженным с беспомощно разброшенными ногами. А от происходящего на сцене каким-то таинственным, одному режиссеру известным образом возникает ощущение специфически театрального ритуала. Что я имею в виду? Дело в том, что я как раз понимаю театральное действие как нечто изначально родственное ритуалу, а не натуральному жизненному правдоподобию. На сцене, конечно, можно разыграть простую бытовую сцену. Многие режиссеры в театре именно так и поступают. Но для меня лично любая сцена может стать сценически интересной только в том случае, если режиссер все-таки сумеет каким-то образом поднять, дотянуть ее значимость до ритуала, обнаруживающего специфически театральный эффект! Понимаете, что я имею в виду? Для меня настоящее театральное действие тождественно сотворенному на сцене ритуалу. Любая бытовая история, просто правдоподобно разыгранная на сцене актерами, совершенно меня не воодушевляет, если не открывает мне выход в другое условное театральное пространство, не рождает эффект ритуала, как обобщения, знака, символа.

Ольга. То есть в вашей интерпретации происходящее на театральной площадке в конце концов сродни неким заклинающим магическим действам у дохристианских жертвенников, например итожащим перед Высшими силами (а в театре перед зрителем) некую просьбу о своем существовании и его же смысл, итог… не в конкретной, а, естественно, обобщенно-ритуальной, символической форме…

Тарковский. Нет, ритуал в твоей интерпретации может быть проще и символизировать саму жизнь. Например, когда собаки знакомятся, то они нюхают друг друга под хвостиком, туда-сюда… и в таких условных движениях есть нечто узаконенное. Так вот на сцене всякое движение для меня определяется некоторой условностью, не просто бытовые отношения, но результат обобщения.

На сцене у Арабаля не просто хоронят рабочего – для этого все слишком ритмично, – но гениально просто трансформируют обычные похороны в вечный образ ПЬЕТЫ, совершенно естественно и безо всякого напряжения. Удивителен по ритму выход женщин из обеих боковых кулис… Одна из них несет медный тазик… Это вдова… Должно последовать омовение, но вот режиссер дает такой странный шокирующий акцент… При этом, боже, как невероятно ритмично и красиво выстроена мизансцена, на самом деле очень страшная… Вдова подходит к умершему. Он посажен режиссером в центре сцены на определенном возвышении… Вдруг она подставляет ему тазик, в который он писает! Я еще потом долго думал, каким нужно быть гениальным актером, чтобы еще вовремя пописать, а?..

Лариса (хохотком на фоне некоторого замешательства за столом в оценке несколько шокирующего в те времена образа). Он, наверное, долго терпел…

Тарковский. Нет, что значит «долго терпел»? Я говорю: ВОВРЕМЯ! Вы понимаете, что такое задержка в полминуты, скажем в театральном действии, безупречно отчеканенном в ритмическом отношении? Это провал!

Калмыкова (умудренная профессиональным опытом). О да. Полминуты – это огромное время на сцене…

Тарковский. Вот тогда я просто отключился. Тогда я понял, что эти люди на сцене принадлежат полностью не себе, а замыслу.

Лариса. Замыслу! Конечно!

Тарковский. Причем как гениально он сделал всю эту сцену, как подсветил эту струйку! А сидящая фигура высвечена у него таким желтым светом, как в старой живописи, – вы представляете себе? А вдова разворачивается на нас и вместе с тазиком идет к авансцене, передавая его затем другой женщине, стоящей на коленях. В этот момент возникает совершенно потрясающе точно выбранная режиссером музыка, и в ее ритме вдова начинает макать в этот тазик руки – непосредственно – и размазывать себе по лицу. Представляете, какое это производит шоковое впечатление?! У нас-то в «Литературной газете» можно, конечно, написать об этом только разносную рецензию, рассказать об «их» разложении и упадке…

Калмыкова. Безусловно! Э-э-это у нас умеют…

Тарковский. Но, Липа, я вам должен сказать, что актриса делала это потрясающе! У нее на щеках оставались мокрые следы. Она снова время от времени опускала ладони в тазик в ритме музыки, и в ее же ритме постепенно, медленно-медленно гас свет, задерживаясь только на ней и на нем там, в глубине сцены… Все исчезало постепенно-постепенно… были мокрые глаза… было мокрое лицо… она последней оставалась на сцене, когда гас свет совсем… Вот это я называю ВЫДУМАННЫМ

РИТУАЛОМ, который в то же время так цепляет биологически, что, наверное, не стоит специально объяснять – все ясно из моего рассказа. Это то, что не может не поразить. Потому что абсолютна воля режиссера, явленная в постановке, воля такая очевидная, что она обеспечивает потрясающее единство сценической концепции с залом… Вот так…

Калмыкова. Розов как-то рассказывал о постановке «Последних» Горького в рижском ТЮЗе. Там девочка, которую насилуют, выходила на авансцену в шинели, распахивала ее, и оказывалось, что она абсолютно голая… Причем Розов говорил, что это производило совершенно ошеломляющее впечатление… Казалось бы, ТЮЗ! В зале сидят дети! Но режиссер достигал такого действительно страшного трагического звучания сцены, что просто перехватывало дыхание…

Тарковский. В-о-о-от! Это же надо понимать!.. Кстати, в «Гамлете» я хочу непременно сделать одну сцену, которой нет у Шекспира, но которая определит некую специальную зависимость между Гертрудой, Офелией и Гамлетом. Я уже ее придумал, но пока точно не знаю, как ее сценически выстроить, как материализовать…

Как я уже говорил, посередине сцены будет стоять огромная тяжелая кровать, почти без спинок и без валиков… простыни сбиты, и на них в сапогах с ботфортами валяется Гамлет… Он только что – как бы это сказать? – «плохо» поступил с Офелией… В моей концепции эта сцена имеет очень большое значение! В это время проходит Гертруда, и Офелия бежит за ней… Почему? Потому что она чувствует свою зависимость от Королевы. Ведь она сама всего-навсего дочь Полония… Так себе… неизвестно что… А тут сама Королева вроде бы свидетель…

А в то же время она ей страшно завидует, в каких-то тайниках своих помыслов хочет быть похожей на нее – так что вся сценическая атмосфера должна быть пропитана вот этими странными взаимными судорогами… Все хотят быть похожими друг на друга, все пользуются одними и теми же методами, а сама идея преступления просто витает в воздухе. Не случайно поэтому и Гамлет в конце концов пользуется теми же методами, что и все остальные: режь всех подряд, и все «нормально»… И вот Офелия бежит, бежит за Гертрудой. А она в таком ярком, вызывающем, красном платье. А сама-то Офелия – просто девка, наряженная в мужской костюм, «рохля» такая… Ни в коем случае никакой романтической Офелии – должна быть здоровая, крепкая девка, которая умеет ездить верхом, умеет постоять за свою честь, и если уж, извините, она кому-то «дала», то только по собственной воле – такой никто не овладеет против ее желания… Это смешно… Особенно смешно, когда речь идет о шекспировской пьесе… понимаете меня?

Так что Офелия нормально занимается с Гамлетом тем, чем ей хочется. А Королева, как бы замечая все это, понимая, что произошло, постепенно скрывается все дальше в глубине сцены. А вообще мне кажется, что весь спектакль должен играться на полу, как бы вертикально приподнятом сзади по отношению к зрителям… Чтобы была как бы уходящая перспектива… Так что Офелия бежит за Королевой, догоняет ее, хочет остановить, но та не останавливается. Тогда Офелия хватает ее за подол платья, но та снова не останавливается. Тогда Офелия дергает ее за подол, и платье с треском разрывается. Вот это надо сделать, но как это сделать на театральной сцене, я пока не знаю… Королева должна остаться полуобнаженной, повернуться к нам и как бы застыть… Понимаешь, Ольга, как на полотнах Кранаха – только он, кажется, умел одушевить женщину, поднятую из гроба… Женщина, полная страсти несмотря ни на что, – такой должна быть Королева. А когда свет затухает, то в последних его отблесках мы видим уже Офелию в том же красном платье, но как бы отключившуюся от всего. Она передразнила Королеву и совершенно отключилась… А? как?

Сильное возбуждение восторженного одобрения с возгласами: «Да… Ничего себе… Годится…»

Тарковский. То есть мне важно отчетливо прочертить органику логики определенных взаимоотношений… Все взаимосвязаны, как в жизни… иначе ведь не бывает на самом деле… И Офелия не существует просто сама по себе…

Калмыкова. Да, было бы прекрасно. А то так надоели все эти Джульетты и Офелии, не знающие точно, откуда дети берутся…

Тарковский. Боже мой, ну конечно… Вся культура в конце концов строится так или иначе в связи со всеми этими проблемами…

Ольга. Тем более культура Возрождения…

Тарковский. Ну, я, собственно говоря, и не имею в виду точно и полностью всю культуру, но в Англии, во всяком случае, все строилось на каком-то удивительном принципе преодоления собственного стыда. Так что именно в контексте этой культуры особенно важно отделить золото от медяков…

Ольга…Все развивалось под знаком раскрепощения личности, завоевания личностной свободы…

Тарковский. Когда капитал становится все более мощной силой, непосредственно и целенаправленно растлевающей души людей, то проблема отчасти абстрактного дьявола подменяется конкретной силой, существующей рядом и способной погубить вполне реально…

Приподнять… И погубить… Это так близко… И для меня где-то здесь тоже кроется очень реальный момент взаимоотношений Гамлета и Гертруды… есть там какое-то такое чувство…

Так что сейчас я вам расскажу финал, который придумал. Но только вы его никому не рассказывайте! Одному Евгению Даниловичу, и более никому!

А финал должен быть такой… Что такое Гамлет? Жертва, как принято считать? Да не жертва он никакая… Он просто нормальный интеллигентный человек, учившийся в Геттингенском университете… А университет у Шекспира, наверное, не случаен, а? Ведь он отличается, например, от Лаэрта, брата Офелии, который кутит где-то в Париже, путается с девками, делает долги. Гамлет – особое существо: интеллигент, который вынужден осознать, что ему никуда не деться от той реальной жизни, с которой он неизбежно сталкивается. И как бы все его существо ни восставало изнутри против жестоких и беспощадных правил этой жизни, как бы он субъективно ни страдал, предложенная игра им принята, а это означает принять осознанный расчет с обидчиками: расправиться, отомстить… То есть главное, что душа его оказывается низвергнута в ужасающую его же грязную низость жизни. Возвышенное и духовное в нем отступает перед натиском простых первобытных законов стаи: с волками жить – по-волчьи выть… Едва ли утешительный вывод для интеллигента с чистой душой, долго не омрачаемой житейской бурей. Трагедия Гамлета в том, что, предав собственное прошлое, он оказывается на равных среди тех самых свиней, которых одинаково и последовательно презирает. И тем не менее, становится таким же, как они: приличный человек становится подлецом! Можно сказать, что теперь он убивает уже себе подобных. И я хочу сделать так, чтобы он убивал самым подлым образом. Вот что страшно-то! Именно поэтому поединок должен стать самым страшным куском в моей постановке. Мне хочется, чтобы именно в этой сцене он проявился настолько подло, что другие показались бы рядом с ним почти благородными. Умный-то человек, покопавшись в житейской грязи, скорее нащупает ее движущие пружины, сообразит, на какие нажимать кнопки…

Ольга. То есть решается… А, разобравшись в их методах, творит уже свои, более прихотливые узоры…

Тарковский. Становится подонком последним… Так что все эти события: «мышеловки», пруд, гибель Офелии, топится она или не топится, – в сущности, не трогают его более. Душа продана дьяволу. И теперь он без церемоний осознает без прикрас и иллюзий все, что связано с ней и с ними. Так что в последней сцене, где все убиты и он умирает, когда появляется Фортинбрас и говорит – помните? – «Пусть Гамлета поднимут на помост, как воина, четыре капитана»… Вот тогда у меня начнется настоящий финал: на месте, где лежал труп Гамлета, остается его душа. То есть тело Гамлета унесли, а я хочу, чтобы на сцене оставалась его душа… И в то время, когда где-то на втором плане выстраивается безмолвная похоронная процессия, ближе к авансцене продолжает бродить Гамлет, его душа, которая оплакивает убитых. Вы понимаете? Она равно оплакивает всех: и Гертруду, и Лаэрта, и Короля. Гамлет, земной Гамлет, этого не знал, а душа его плачет…

Я думаю, что, может быть, следует попытаться закольцевать финал с началом. Помните, когда в начале два офицера видят призрак отца Гамлета? А если в финале повторить этот момент, скажем, следующей репликой одного офицера: «Смотри: Гамлет!», а другой ответит, чтобы зрителю было понятнее: «Да это же не Гамлет, это дух Гамлета…»

Ну, правда, не знаю пока наверняка, как это все организовать ритмически, чтобы реплики точно встали на свое место… Во всяком случае, я знаю, что мне нужен Гамлет, который бродит среди тех, кого он убил, горько оплакивая их: расставшись с этой землей, пытается отмыться от грязи, в которой так тяжело запачкался… И никак не может отмыться… До прощения еще далеко… Да и грядет ли оно ему?.. А пока они сидят тут рядом все вместе: и Гертруда, и Лаэрт, и король… Все трупы… И проливают горючие слезы…

Ольга. И над собою тоже. Вот где Возмездие!

Тарковский. Да, конечно! Ему, земному, его поступок может представляться лишь вынужденным, но душа его обречена оценить все в полной мере. Душа обречена на страдание потому, что он решился быть жестоким и страшным, решился отомстить…

Ольга. Ну да! Хорошо понял законы этого мира, решился воспользоваться ими и продемонстрировать в действии по максимуму… И мука вечная взамен… Душа плачет над ее прежним обладателем… Здорово…

Тарковский. Да! Вот такой будет финал!

Калмыкова. Это прекрасно… Но я не вижу, как это будет выглядеть в театре, на сцене…

Тарковский. Почему? А что вы здесь видите сложного? Все нормально: все трупы находятся на авансцене, так сказать… И если призрак Отца может появиться в начале пьесы, то почему бы не появиться призраку Гамлета в конце? Не понимаю.

Калмыкова. Но как же все-таки добиться того, чтобы зритель точно понял, что перед ним именно призрак, а не сам Гамлет?

Тарковский. Ну, это дело техники…

Ольга…Как высветить, как развести мизансцену, наконец…

Тарковский. …Или, как я уже говорил, ввести, например, диалог двух офицеров…

Ольга. Да мало ли чего можно на сцене. Вон сколько писали о том, как Галилей в исполнении Эрнста Буша выходил на сцену слепым, как он ни на что не натыкался, не спотыкался, а всем было ясно, что он слеп… Вот как? А было же! Небось и Андрей придумает что-то, не требующее объяснений…

Тарковский. В-о-о-от! Тогда это будет «Гамлет»! Тогда это будет Трагедия! А то обычно его трагедия заключается только в том, что он гибнет. Да мало ли вообще людей гибнет и под трамваем, и в автокатастрофах… Но это еще все же не Трагедии, а несчастные случаи…

Калмыкова. Действительно. Лаэрт тоже гибнет, но о Трагедии говорят только в связи с Гамлетом…

Тарковский. Именно! Там гора трупов, и мне пока никто не объяснил, почему Трагедия связывается только с Гамлетом.

Калмыкова (неуверенно). Пожалуй, да.

Ольга (удовлетворенно). А теперь, как говорится «имеет место быть»…

Тарковский. Так что, я думаю, спектакль можно залудить с такой дикой силой!

Калмыкова (переключаясь на тему возможности получить разрешение на постановку в верхах). Кстати, Андрей, а эта баба, на которую вы жаловались, ну, которая, «руководила искусством», кажется, к счастью, ушла?

Тарковский. Все будет у меня со спектаклем нормально. Только нужно кое-что в тексте проредить: пьеса очень густо написана, много текста, мне хотелось бы сделать его попрозрачнее… И нужно придумать какой-нибудь сценический станок, годный на всю пьесу, какой-то декорационный ход, единый на весь спектакль. Причем не такой, как этот безумный занавес у Любимова на Таганке. Он никому ничего не дает, ничего не означает для меня. Вообще такое ощущение, что у него на сцене самым динамическим становится занавес, а не Гамлет, не другие персонажи…

Калмыкова. Как будто занавес – самоцель…

Тарковский. Именно занавес, а не какой-то там Гамлет…

Калмыкова. Подумать только, что в сцене «Мышеловки» он сажает Гамлета на задний (?!) план, где его невозможно разглядеть… В ключевой сцене, определяющей все его последующие действия… А я просто ничего не вижу, мне не дают разглядеть его реакцию.

Тарковский. Конечно! Весь вопрос – в его реакции… Что Гамлету важно? Да нет, у Любимого весь его «Гамлет» какая-то липа… И потом, мне кажется, что Толя Солоницын в этой роли…

Калмыкова. Ну, начнем с того, что Высоцкий… Он уж очень неинтеллигентен…

Тарковский. А в пьесе Гамлет – единственный интеллигент на фоне окружающего его дикого хамства…

Калмыкова. Когда Демидова к тому же играет Королеву, с ее-то аристократизмом!

Тарковский. А для меня необычайно важно, чтобы Офелию играла непременно Чурикова…

Ольга. Вообще, Андрей, если вы именно таким образом будете трактовать пьесу, то наконец-то некоторые детали шекспировского текста удастся перевести буквальнее. Тогда Гамлету, например, не придется спрашивать у Офелии разрешения более «интеллигентно», чем в шекспировском оригинале: «Сударыня, могу ли я ПРИЛЕЧЬ К ВАМ НА КОЛЕНИ?», а прямо в лоб: «Можно я лягу МЕЖДУ ВАШИХ НОГ?»

Тарковский. Ну, конечно. Конечно! Кстати, Липочка, давайте мы наконец выпьем с вами на брудершафт… А то мы только все собираемся, разговариваем, а еще не выпили…

Мне нужно, чтобы Офелия была некрасивой, плоской, сильной и немножко странной, чокнутой чуть-чуть… Понимаете? Такая сексуальная дебилка, которую зритель вправе воспринимать отчасти как сумасшедшую… вы понимаете меня? Если она будет здоровой и сильной, то обязательно с некоторым приветом, чтобы, когда она «чокнется» мозгами, всем было ясно, что от нее этого следовало ожидать. Причем это не должна быть отвлеченная, чисто рациональная мысль, а естественное ощущение, что все вернулось на круги своя, встало на свои места: в конце концов, сумасшедшая и есть сумасшедшая… Отключилась? Ну и слава богу!.. А то до сих пор ее безумие остается для меня совершенно непонятным, нелогичным каким-то… Вроде бы до того говорит нормальные слова… А у Шекспира, на самом деле, есть замечательный текст, когда Офелия говорит Полонию, что-де «пришел Гамлет, взял меня за руки, потом отошел на два шага и начал на меня вот так смотреть…» (Тарковский под наш громовой хохот изображает безумный взгляд самой Офелии. – О.С.)… А ведь обычно это так играют (теперь, передразнивая обычную трактовку, Тарковский говорит с придыханием, невинным, небесным голоском)* «Он взял меня за руку, а потом стал на меня смотреть, как смотрит художник, который рисует…»

Ольга. Ну да: святая невинность…

Тарковский. Да, бред какой-то. В ее словах должна быть ирония, с начала и до конца. Она смеется и над Гамлетом, и над Полонием, надо всеми. Она-то знает точно, чего хочет, – будьте уверены! Сама строит свою жизнь. И над тем же Гамлетом смеется. Говорит одно, а в мыслях-то у нее другое: вот взял меня за руку, похоже, что любит, но смотрит-то как-то не так, а? Это все игра и ложь от начала и до конца. Но обычно этого совершенно не понимают. Потому же и постановка Козинцева для меня совершенно неубедительна. В пьесе-то другие чувства, другие взаимоотношения между людьми… Не знаю, как этого не понимать…

Калмыкова. Вы говорите о сентиментальных преувеличениях?..

Тарковский. Ну да, такой псевдоромантический бред, к которому Шекспир никакого отношения не имеет. Связи между людьми, о которых он рассказывает, на самом деле жестокие, кровные и патологические одновременно. Эти отношения как будто подернуты плесенью: то есть если сыро, то весь угол покроется плесенью, а если сухо, то сухим и останется! Вот это законы шекспировской драмы! А то на сцене принято его представлять так «возвышенно»: один сделал выпад шпагой, а другой споткнулся… Все это ерунда и только пантомима. Разве могут так драться люди? Если уж мне придется и вправду завершить «Гамлета», то актеры будут у меня заниматься фехтованием с профессионалом по три часа в день… Чтобы они дрались, так дрались…

Лариса…Чтобы чувствовалось, что это означает на самом деле…

Тарковский. А то, черт побери, что это за привычный балет на жестком материале искусства Возрождения?! Там должна течь кровь, а не водица, ощущаться в полную меру грязь, и металл должен быть металлом, а не крашеным картоном… Грязь… и чувства такие… точно сало капает… Вы знаете, сколько раз употребляется у Шекспира это слово – САЛО: сало… сало… сало… Сало и грязь – вот атмосфера, в которую попадает Гамлет. И оглядывается в недоумении: куда это я попал? А тут еще с отцом поговорил… Так что же делать? Мстить, что ли, нужно? Но в голове-то поначалу все же сомнения бродят: и нужно вроде, и не хочется. Даже монолог есть на эту тему с подтекстом, что вроде бы чего мстить-то, за что? А потому идея «Мышеловки» в надежде Гамлета увидеть на представлении актеров что-то вроде раскаяния в глазах Клавдия: тогда довольно брани и простить можно… Лишь бы заметить укоры совести… Но увы, нет ничего такого, ситуация никак не разряжается. Надежда на контакт с Клавдием оборвана. А так хотелось, чтобы эта ничтожная сволочь все же почувствовала себя человеком, что-то человеческое в нем заговорило, выдало себя хоть каким-то жестом. Тогда можно было бы простить, и в этом первоначальный пафос Гамлета. Но желаемого, мечтаемого не происходит – «мышеловка» не срабатывает. Путь к отступлению отрезан, и Гамлет решается продемонстрировать себя еще более жестоким и страшным убийцей. Ради этого и обману тысячу раз, и в спину, в конце концов, ударю…

Калмыкова. И все это замешано на поте и крови…

Тарковский. Трагедия в том, что Гамлета вовлекают в месть, но цена за расправу с виноватыми – потеря чувства собственного достоинства… Дело не в том, что его убивают. Да мало ли кого убивают? Но Гамлет ощущал себя предназначенным к другой жизни. И все уже складывалось у него на каком-то другом уровне, совсем другой мировоззренческой степени. Он имел иное понимание мира. И что же? Не помогло, не вышло, не получилось, не пустили – вот ПРОБЛЕМА!

Лариса. Андрюша, я очень устала… плохо себя чувствую…

Тарковский. Сейчас поедем, и, может, как раз сейчас будет легче вызвать такси…

Так что для меня вся эта история с Гамлетом не так проста. И мне просто стыдно, когда Володя Высоцкий что-то поет на эту тему под гитару…

Лариса. Стыдно! Вот именно стыдно!

Тарковский. Просто глаза остается опустить в землю и молчать…

Ольга. Лара, я сейчас позвоню и вызову такси.

Тарковский. Вообще странное это занятие… ТЕАТР… И гибнет он не потому, что нет актеров, – есть!

Калмыкова. Режиссуры нет…

Тарковский. И режиссура есть, и помещения есть… Но, Липа! КУЛЬТУРЫ нету! А театр не может развиваться на пустом месте. Может быть, кино, например, может, а вот театр не может вовсе…

Сидим мы на этот раз, как я теперь понимаю по записи, на кухне, потому что кукушка ясно кукует время…

Калмыкова. Андрей, но, тем не менее, многим театрам попросту нужен человек, который смог бы возглавить труппу… Нет спектаклей, гибнут актеры, которых в первую очередь принято ругать… Но никому остается не известным, умеют ли они что-то делать, нет ли… Вот кто несчастные люди…

Тарковский (шутливо снимая пафос). А люди ли они вообще?..

Калмыкова. Пожалуй, что они давно уже не люди…

Лариса. Каждый делает свой бизнес…

Тарковский (брезгливо). A-a-a, что тут говорить?.. Вообще черт знает что делается…

Калмыкова. «Гениальный» Завадский, бросая замечания походя каждому, тут же предупреждает: «Если вы меня не понимаете, то нам не по пути…»

Тарковский. Но его уже давно никто не понимает… И понять его нельзя… Липочка, я хочу выпить за ваше здоровье! А что касается театра в целом, то в основном царит ужасающая атмосфера, потому что настоящего дела нет. А вот если у меня сейчас получится что-то в театре, то у меня, Липочка, к вам одна просьба: помогите мне привести Евгения Даниловича…

Калмыкова. Ну, это, Андрей, как раз не проблема. Он так любит театр!

Тарковский. …Привести его на встречу с актерами. А я обо всем договорюсь. Мне нужно, чтобы он помог мне посмотреть людям в глаза, нащупать контакт… Согласитесь, что это очень важно. Передайте ему, пожалуйста, мою просьбу приехать на встречу с труппой, если я все-таки решусь ставить у Захарова «Гамлета». Хотя на этой встрече мне не хотелось бы сразу начинать с «Гамлета», а о чем-то вокруг, о самом главном и потаенном. Представить актерам небольшой стриптиз, чтобы они поняли, что у меня нет от них никаких тайн, так сказать… Что для меня важно лишь поставить «Гамлета»…

Калмыкова. Но в смысле выбора исполнителей постарайтесь быть более внимательным, потому что они непременно попробуют подсунуть вам своих героев и героинь. А вдруг в труппе затерялась неизвестная Золушка?!

Тарковский. Я понимаю, но мне показалось, что в труппе весьма напряженно с молодыми актерами. Дай-то Бог, конечно! Такое счастье отыскать новое имя! А если говорить совсем честно, Липа, то, если мне удастся, я решил вообще переходить в театр – вот что!

Липа, угря я все-таки беру руками, потому что это так вкусно, а вилкой получается что-то совсем не то, понимаете?

Вот вы говорите, что театр превратился в место для гешефтов… Но это как игра в карты… от употребления они становятся засаленными… И с другой стороны, Липа, когда вообще-то театр был интеллигентным, а? Театр, никогда не был интеллигентным, и в этом его прелесть. Потому что все боли, все страсти, амбиции существуют и проявляются здесь в наиболее откровенном и чистом виде – собери их только все вместе и сооруди некое фантастическое действо понимаете, о чем я говорю?

Калмыкова. Кстати, учтите, Андрей, что входить в театр постороннему человеку всегда очень трудно. Особенно, если он начинает работать успешно и приобретает у какой-то части работающих с ним актеров авторитет…

Тарковский. Ну, конечно, Липочка, это очень важно и слишком ясно, чтобы придавать этому какое-нибудь значение…

Интерлюдия

(Внутри Лейкома)

Сюда же помещаю и мои записи периода работы Тарковского над постановкой «Гамлета» в театре Ленинского комсомола.

29 ноября 1974 года

Демонстрация костюмов к премьере «Гамлета» на сцене Театра Ленинского комсомола.

Андрей в ужасе. Говорит, что не может на них смотреть. «Это не “Гамлет”, это какая-то “Двенадцатая ночь!”» – восклицает он. Костюмеры оправдываются, как дети: «Но мы все эти костюмы уже пылили, не будет никакой “Двенадцатой ночи”». Андрей мрачно: «Не думаю, что что-нибудь изменится. Не думаю. Часть материалов нужно вообще ликвидировать. Ну а сейчас… Ну что же делать? Пусть теперь выходят по одному, будем думать, что делать с костюмами».

За сценой слышна чья-то реплика: «Андрей Арсеньевич тут кричит, что надо что-то с костюмами делать». Тарковский шутя поправляет: – «Андрей Арсеньевич никогда не кричит». «Ну, нервничает», – уточняет кто-то из-за кулис. Тут Андрей соглашается: «Вот это верно! “Нервничает” – это всегда!»

Попутно Тарковский дает комментарий по поводу огромной двуспальной кровати, которую должны будут водрузить посреди сцены: «Когда уносится щит, то остается конструкция, но сейчас внутри оказывается видна опора для щита, а ее не должно быть видно, иначе это бессмысленно. “Белые нитки" не должны быть заметны».

Теперь Тарковский выносит свои оценки каждому костюму:

Король Клавдий: «Такие бантики быть не могут: материал не соединяется. Шнур нужен потоньше. И панталоны так не могут заканчиваться. Может быть, их закончить бантом?»

Полоний: «Красный тюрбан должен быть поменьше массой, потому что потом он используется в сцене смерти».

Офелия; «В ее коричневом платье рукава убрать. Как говорит Полоний, должно быть “красиво, но без вычурн”».

Гамлет: «Это никакого отношения к эскизу не имеет вообще, не хочу на это даже смотреть».

Марцелло: «Очень бедный костюм и по цвету, и по фактуре… Это очень плохо!»

У Офелии (И. Чурикова) и Гертруды (М. Терехова) совершенно одинаковые красные платья. Портниха жалуется: «Нам очень сложно с Тереховой. Инна Михайловна Чурикова стоит на примерке хоть два часа и не шелохнется, а вот Тереховой шили на манекен». Это упрек Андрею, так как Терехова не из Театра Ленинского комсомола, она, как и Солоницын, приглашена на роль по настоянию Тарковского!

Лаэрт: «Это какой-то “Золотой петушок”, уйдите».

Гораций: «Скучный костюм. И материал мертвый. А плащ? Что это за плащ? В таких плащах-болоньях стоят на аэродроме!»

Озрик: «В таком же костюме, как у Полония… Преемник его! На его место пришел».

Могильщик: «Победнее надо».

Розенкранц и Тильденстерн: «Это хорошие костюмы для Рабле. А вообще, все это точно с чужого плеча. Или для “Садко”!? Сапоги ужасные. Ну не знаю как. Но в театре не нужно имитировать богатство».

Общий вывод Тарковского: «Вообще все это очень пестро и неэлегантно».

Теперь Офелия выходит в белом платье. Надо заметить, что Инна Чурикова – единственный человек, который показывает костюмы профессионально – движется по сцене, садится, разводит руки, поворачивается. Замечания Тарковского по этому костюму: «Рукав здесь нужно сделать совсем узенький-узенький. Это имеет принципиальное значение. В этом платье – в гроб. Ну что же? Здесь хоть глаз отдыхает!.. В этом платье будешь играть, а в красном – все!» Чурикова: «А с какой прической? Гладкие волосы, пучок, как в жизни?» Тарковский: «Именно с такой, как сейчас».

Вопрос Чуриковой: «А когда я умру, то буду в тапочках?»

«Нет, – решительно отвечает Тарковский. – Умрешь ты босиком!»

6 декабря

Смотрела прогон второго акта. Чурикова и Тарковский ссорились из-за костюма Офелии в сцене сумасшествия. Инна хотела непременно раздеваться до рубашки. А Андрей был категорически против: «Натурализм должен быть в игре, а не в подробностях костюма».

17 декабря

Прогон первого акта. Второй акт, признаться, вчера произвел на меня удручающее впечатление.

Когда пришла, репетировали финал спектакля. Это поразительно придумано и сделано: воскресение Гамлета и всех остальных убиенных на сцене, оплакивание греха и потери невинной души. Потрясает музыкальное оформление! Здесь настоящая могучая рука Тарковского – какое счастье!

Постановка в целом изобилует статуарными мизансценами. Но такие мизансцены требуют гениального актерского исполнения, ибо актеру не за чем укрыться, и он остается один на один со зрителем. Но, увы, актеры пока совершенно пустые, точно они не знают, что им делать, вялые… Терехова… будто издевается. А Тарковский так настаивал на ее участии в спектакле. Что-то будет, Господи прости?!

Вдруг слышу, Андрей говорит Тенгизу, художнику спектакля: «Я финал переделаю». Тот выражает по этому поводу большие сомнения, но Андрей обещает: «Ничего, будет еще лучше!» То есть и в театре, как на съемочной площадке, Андрей импровизирует до конца, снова и снова все переиначивая. Но как это пройдет в театре? Вот вопрос!

Андрей говорит Тенгизу и об актерах: «Нет, ты видишь, они пока еще никак не могут отойти от реализма в исполнении».

Терехова опять опоздала к прогону. Предложено репетировать другой актрисе.

В начале спектакля использована музыка из «Зеркала». В центре сцены постель. Сверху высвечивается призрак. Голосит петух. Призрак исчезает. Андрей кричит осветителям: «Надо сразу ввести свет. Сразу! Теперь все выходят. И никакой тайны! Все напряжение сразу снято. – И актерам: – Веселее, веселее, пожалуйста, а вы все засыпаете. Театр – это ведь веселое дело, а вы?..»

Тарковский углубляется в проблемы освещения сцены. Как и в кино, он чрезвычайно кропотлив в этом вопросе – нюансы освещения, интенсивность, полутона… Он буквально заворожен этим занятием, точно ребенок игрой. Все же дар визуального восприятия объекта, может быть, наиболее силен в нем.

«В сцене свидания Гамлета с Офелией (а это, может быть, самое важное место: с одной стороны, подслушивание, с другой – свидание) я хочу, чтобы свет концентрировался на Короле и падал рассеянно на Инну-Офелию и Толю-Гамлета. Мы должны четко запомнить эффект от этого освещения, ведь потом он повторится и обыграется в «Мышеловке». Толя, – обращается Тарковский к Солоницыну, – в сцене с Призраком мне нужно, чтобы в тебе что-то зрело… Слушай музыку!»

И Андрей очень выразительно показывает, как нужно себя вести в этой сцене.

Акт третий

Все более тесное соприкосновение Тарковского с театром будировало в нем все более настойчивые мечты о собственной сцене. Известно, что его судьба в кино к этому моменту складывалась не лучшим образом, чтобы избежать слова «трагично». «Зеркало» фактически запрещено к прокату, на прессу наложена епитимья молчания, и шлагбаумы фестивалей закрытье для него высочайшей, полной самодурства волей председателя Госкино Ф. Ермаша. Силы слабеют, непонимание собственной ситуации в кино растет, сознание мечется в поисках путей к отступлению – вплоть до уединенных литературных упражнений в далеком, выстроенном для него Ларисой доме под Рязанью, в деревне Мясное.

На этом фоне душу греет новая надежда обрести тихое пристанище у театрального порога… Лариса, кажется, вовсе не разделяет новой страсти своего мужа.

Собственного места рядом с ним на театре она не видит, а даже самое удачное развитие его театральной судьбы отчетливо не сулит семье больших гонораров. Объективная сложность творческой судьбы Тарковского нисколько не мешает размаху планируемого Ларисой семейного бюджета, заставляя его всякий раз убеждаться в своей унизительной несостоятельности, как кормильца этой семьи. И все же пока снова мечтается о театре и бескорыстном служении сцене…

В третьем разговоре кроме моей матери, Ларисы и меня снова принимают участие мой отец Евгений Данилович и вдова Н.Д. Мордвинова Ольга Константиновна.

Тарковский. Евгень Данилыч, а я думаю, что мне нужно начать сразу же со сцены с призраком. Я думаю, что после третьего звонка нужно долго не начинать… чтобы медленно-медленно гас свет… и только постепенно, по мере того как он будет гаснуть, будет возникать специальная звуковая атмосфера… Во всяком случае, Марк Захаров обещал купить для этого специальную аппаратуру…

Но вот, если вы помните, то в «Солярисе», например, мы накладывали на изображение картин Брейгеля такие как бы условные звуки жизни. Хотя на самом деле все эти звуки были выдуманными, созданными композитором, но выражали все-таки очень земное состояние. Нечто подобное мне хотелось бы соорудить в самом начале «Гамлета». В то время, когда стража ходит вокруг дворца, параллельно возникает концентрированное ощущение очень определенной звуковой атмосферы. То есть пока они там ходят, топчутся, то звук нарастает все громче… громче – понимаете, что я имею в виду, а?

Хотя в то же время мне приходится сейчас уже от многого отказываться – важно все-таки, чтобы спектакль был коротким. Чем короче, тем лучше! Это я понимаю только сейчас, к старости… Как вам сказать? Длина – это не физическое понятие. Отсутствие достаточного количества параллельных линий может создавать ощущение чрезмерной длины. Однообразие! Вот что такое длина! А мне ужасно захотелось организовать такое начало спектакля, которое не казалось бы зрителю длинным, втягивая его в нужную атмосферу…

А совсем честно уже говоря, мне захотелось сделать еще один спектакль, если бы удалось уговорить Марка… «Даму с камелиями»… Мне видится стилизованный модерн… и чтобы все пахло этими камелиями… Понимаете? Чтобы практически действие спектакля начиналось уже при входе в зал: чтобы свет был приглушен, а люстры задрапированы… Стилизованные будуар, гостиная… очень шикарные… И непременно актерский бенефис! Вы представляете какую можно залудить мелодраму, а? А ведь только театр способен возвысить мелодраму до искусства. Ни кино, ни проза, никакая поэзия не может этого сделать – только театр! Театр способен все атрибуты мелодрамы превратить в подлинную драгоценность. Вы представляете, себе такую «Даму с камелиями»? На подлинно высоком уровне? Это же настоящая роскошь! Не реконструкция Камерного театра. Ни в коем случае! Кстати, ничего подобного в Камерном театре и не было. Я буду делать все очень жестко и серьезно. С пафосом! Представляете? С настоящим идейным пафосом в… мелодраме?! Вот что может быть, по-моему, жутко интересно… а?

А потом, конечно, нужно будет непременно сделать «Позднюю любовь». Так что три спектакля мною уже задуманы: «Гамлет», «Дама с камелиями» и «Поздняя любовь», которая, мне кажется, просто написана для этого театра то есть в Лейкоме есть все актеры для этой пьесы…

И вообще, по совести, я так увлечен театром… Ну, поверь мне, Липа, я, может быть, не просто увлечен в точном смысле слова, потому что слишком много знаю, чтобы увлекаться. Знаю уже цену увлечениям: и как они преходящи, и как быстро перестают греть нас… Но во мне созрела некоторая убежденность, что театр ныне находится в настоящем запустении и с этим нужно что-нибудь непременно делать.

Сурков. Но посмотрите «Женитьбу»!

Тарковский. Где?

Сурков. У Эфроса, конечно.

Тарковский. А-а-а, у Эфроса? Здорово? Да?

Сурков. По-моему, очень! И «Дон-Жуана» посмотрите.

Тарковский. Я видел только его телефильм – «Мольер» булгаковский… А «Дон-Жуан» хорошо? Да? А кто играет?

Сурков. Волков. Никогда в жизни себе не представлял, что эту пьесу можно так играть! Поразительно!

Тарковский. Ну, прежде всего, Дон-Жуан должен быть интеллигентным человеком – иначе ничего не получится…

Сурков. Именно так он и играет! И все оказывается так правильно, все сходится! Верно, что не нужны совершенно красивые костюмы… А как поразительно по мысли: все сводится в конце концов к спору об арифметике… Дуров превосходно играет!

Тарковский. А вот в телеспектакле он очень плохо сыграл…

Сурков. Да, увы, плохо… плохо…

Тарковский. Помните, как он наигрывает?

Калмыкова. А ты, Женя, считаешь, что он хорошо играет? Мне он не очень понравился…

Тарковский (поднимая тост и переходя на торжественный тон). Евгений Данилович, позвольте мне… Но почему я один пью? (Раздается дружный хохот.) Да нет, мне просто неловко… А что здесь вообще такое происходит?..

(Невероятно типичная для Тарковского оговорка. Любое застолье – и всегда – он неизменно превращал в трибуну для своих размышлений об искусстве вообще и о своих планах на ближайшее будущее. Своих «собутыльников» он щедро одаривал фонтаном идей, иногда вызревавших тут же за столом. Он так увлекался, что переставал часто замечать, что же по-настоящему происходит вокруг. Поэтому многие очень существенные соображения Тарковского об искусстве и о себе в искусстве записывались мною для «Книги сопоставлений» не в тиши его кабинета, а в сумбуре русских посиделок. Л моему магнитофону, то есть моей возможности записывать, он открыл зеленую улицу. Удивительно, но с течением времени далеко не все и не всегда в подобных ситуациях оставались его благодарными слушателями. У себя дома, например, он, увы, редко оказывался окруженным не просто достойными собеседниками, но, хотя бы, просто благодарными слушателями. Больше сидело за его домашним столом нужных людей для налаживания семейного быта. Бспоминается, какие раз, завороженный сам своим рассказом, он неожиданно тормозил на каком-нибудь слове и, оглядевшись, изумленно восклицал: «Лара, а где, собственно, все? Что вы– там делаете?»)

Тарковский. Нет, вы не представляете себе, до какого совершенства можно довести спектакль. Ведь в спектакль, в отличие от фильма, можно вмешиваться и через месяц, и через полгода! Если, конечно, ты хочешь, чтобы был настоящий спектакль… Грубо говоря, можно подойти к директору театра и умолять его: дай, бога ради, например, 500 рублей на поднимающийся задник, а? И если убедительно умолять, то даст ведь, сделает все…

Папа хохочет от души, а Ольга Константиновна Мордвинова выражает трезвое сомнение.

Мордвинова. Ну, знаете ли, это какой директор…

Тарковский. Потому что, Евгений Данилович, спектакль для меня, как живой человек, который будет все время меняться… вот счастье!

Мордвинова. Ах, Андрей, если вы так увлечены, то актеры пойдут за вами прямо-таки осчастливленными…

Тарковский. А я, Липа, именно актеров более всего уважаю в театре, бесконечно уважаю…

Сурков (замечая, что я наливаю водку). Олька, ну не пей больше…

Калмыкова. Это для меня, а Ольга свою уже выпила…

Тарковский (решительно). Давайте сейчас выпьем за Тяпу! (сын Тарковского – Андрей)

Конечно, я в театре посторонний человек, но Бергман, например, связанный с театром постоянно, называл именно театр своей женой, а кинематограф всего лишь любовницей… То есть понимаете разницу?

Сурков. Это фраза из Чехова.

Тарковский. Тем более, что с Чеховым он имел кое-какие контакты… Но я, на самом деле, о другом: если вы живете с театром, то в принципе можете избежать ошибок, то есть вы можете как бы всегда исправлять их, возвращаясь к спектаклю снова и снова. А фильм делаешь раз и навсегда. Потому так мучительно, Ольга Константиновна, осознавать с какого-то момента, что ты более навсегда не владеешь отснятой пленкой… Это точно каленым железом провели… А спектакль для меня живет все время, и не использовать эту специфическую возможность театра означает по-настоящему не понимать и не любить его. Суметь ЗАСТАВИТЬ актеров играть по-разному, увлечь их разными возможностями – вот в чем прелесть сценической жизни, жизни спектакля!

Калмыкова. Как вы правы!

Тарковский. Если предложить актеру играть по-разному, предложить разное состояние и разное настроение, менять задачу во времени, то театр становится истинной культурой. Без такого театра участникам спектакля жить уже нельзя. Смысл в том, чтобы рисунок каждой роли был живым…

Ольга…И подвижным, пластичным.

Тарковский. Представляете, например, какое счастье сыграть двадцать спектаклей по-разному, если, конечно, хватит фантазии… Вот я придумал одну пьесу, в которой третий акт, его вариации и развитие, может подсказывать сама публика. В пьесе уже прописаны три судьбы, о завершении которых ведущий всякий раз спрашивает публику…

Сурков. А Пиранделло вы читали?

Тарковский. Да.

Сурков. И никогда не хотели поставить?

Тарковский. Нет, не хотел. Для меня, Евгений Данилович, это излишне вычурно, понимаете? Там такие тонкости… в сущности, литературные… не знаю… для меня это уже как бы не театр…

Сурков. Нет, это не так.

Тарковский. Ну а кто хорошо ставил Пиранделло?

Сурков. У нас никто.

Тарковский. В Италии?

Сурков. В Англии…

Тарковский. Евгень Данилыч, а может, вы мне поможете? И мы вместе отснимем, возьмем себе какой-нибудь театр, а там такой жизни дадим – все ахнут!

Калмыкова. Опять начинается… Ах, Андрей, не тревожь ты его, не тревожь… А то Женя сейчас опять взыграет… Господи, это его вечная мечта о театре, всю жизнь… А сколько театров с полным отсутствием всякой режиссуры…

Ольга. Ну что ж? Давай, папуля!

Тарковский. Ну, в самом деле, Евгений Данилович, будем с вами вместе работать, как Немирович и Станиславский… Хотя лучшие-то спектакли все равно у Немировича…

Все хохочут под возглас Ольги Константиновны: «Прелесть!»

Тарковский. Нет, правда, Евгений Данилович, выходите на пенсию, и мы с вами наконец развернемся на полную катушку…

Калмыкова. Да ему свой театр всю жизнь во сне снится…

Тарковский. А? Евгений Данилович? ТЕАТР! СВОЙ! Ну?.. Мне-то самому все равно не дадут, а вы меня тогда наймете на работу…

Хохот.

Ольга. Вот когда наконец-то, ребята, мы все гениально заживем. Мы с Ларисой будем у вас администраторами и билетерами… Или ты, Ларка, будешь у них главной трагической актрисой?..

Тарковский. Нет, Лара, конечно, будет там играть…

Ольга. А я готова просто продавать у вас билеты.

Сурков. И Липу возьмите.

Тарковский. Конечно, и Липа будет играть. У нас актеры сыграют свои лучшие роли. Черт побери, я даже могу сказать, что Липа будет играть в одной пьесе Островского… у-у-у! Помните, у него эта гениальная роль помещицы с деньгами, которая думает, что ее любят, а на самом-то деле нет…

Сурков. Гурмыжская?

Тарковский. Вот эта роль для Липы. Причем роль очень жесткая – тут-то Липа себя и покажет…

Калмыкова (под общий хохот). Андрей, мне бы только поприсутствовать в вашем театре, на репетициях посидеть…

Тарковский. Ох, если бы это все могло стать правдой, какое бы это было счастье – просто работать в театре и получать зарплату…

Сурков. А Захаров не испугается вашего слишком заметного присутствия в его театре?

Тарковский. Ха-ха… Да уже! Все! Но я надеюсь, Евгений Данилович, что когда я подольше поработаю, и он поймет, что дальше одного спектакля я никуда не лезу, то успокоится…

Сурков. Ну, знаете, всегда страшно, если его актеры поймут, что с вами им интереснее…

Тарковский. Нет, все-таки, думаю, он не боится, и это делает ему честь.

Сурков. Он так уверен в себе?

Тарковский. Дело не в этом. Дело в том, что у него сейчас есть определенный заряд энергии, который заставляет его о театре думать больше, чем о себе лично…

Калмыкова. Так и должно быть у настоящего худрука.

Сурков. Ну, если все это так, то отлично!

Тарковский. Конечно, все худруки ужасно эгоистичны. И Марк со своим темпераментом тоже не мальчик… Кстати, вы знаете, как мы с ним встретились? Мы ведь участвовали в одном драматическом кружке в районном Доме пионеров. Там-то и познакомились…

Сурков. Да что вы говорите? Просто невероятно!

Тарковский. В Замоскворецком районе, на Полянке. Там есть такой Дом пионеров, выстроенный в ложно-готическом стиле…

Сурков. Серьезно? Не может быть! Боже, как интересно!

Тарковский. Он появился у нас, когда кружок уже распадался. Там работала его мама. Причем я помню, что он всегда очень хотел театр. Так что должен вам сказать, что Захаров мне нравится… Пока что!

Сурков. Да нет, вопрос, конечно, не в том – просто сама ситуация взаимоотношений между людьми чрезвычайно интересна: вообще, как и почему, для чего люди встречаются? Вот вы мне сейчас рассказывали о вашей встрече с Захаровым, а я почему-то вспомнил рассказ Будимира Метальникова. Во время войны, после ранения, он лежал в госпитале. Вторая Градская больница. Стал уже выздоравливать, ну, и назначил свидание на скамейке какой-то медсестре. Пришел на эту скамейку и видит, что там сидит парень. Он и говорит, что, мол, мотай отсюда, двигай, потому как у меня здесь свидание. А тот ему в ответ, что, мол, сам мотай отсюда, потому что у меня самого здесь свидание. А пока они ссорились и махали своими костылями друг на друга, появилась и сама сестра, которая, оказывается, им обоим назначила свидание. Так вот одним из этих парней был Будимир Метальников, а другим оказался Владимир Соловьев!

Тарковский. Шутите! Это когда Соловьев ногу потерял или был ранен в ногу?

Сурков. Ну да… А вообще сама ситуация поразительно смешная, верно?

Тарковский. Нет, вообще-то какая сволочь эта сестра…

Сурков. Тем не менее с этого момента они узнали друг друга: поссорившись, познакомились и далее пошли вместе…

Тарковский. А мой отец рассказывал мне, что когда потерял ногу во время войны, то уже в госпитале, если бы у него не было пистолета под подушкой, он, наверное, мог попросту умереть. У него уже начиналась гангрена, так ему приходилось буквально стрелять над головами медиков, чтобы просто обратить на себя их внимание. А то ведь знаете, что сестры делали? Наркотиками кололись, которые давали раненым, чтобы хоть немного унять их мучительные боли… А им было на все это наплевать, и они гуляли с офицерами. Так что обратить на себя внимание можно было только выстрелами… Хотя, с другой стороны, каково было двадцатилетней девке вынести постоянное зрелище бесконечных страданий? Наверное, ей было и страшно, и омерзительно. Противопоказано. Зачем ей это?

Калмыкова. Вы знаете, Андрей, во время войны мы с Женей были в Перми, и театр наш ездил играть в военные части, которые переформировывались после того, как были разбиты на фронте. Там же был врач, который оперировал раненых. Он был в таком ужасном перенапряжении, что на него было страшно смотреть. Он говорил: «Ну что я вижу ежедневно, с утра до ночи, иногда круглосуточно: мясо-кровь-мясо… и я режу, режу…

Тарковский. Вот что записывать-то надо!

Сурков (зло иронически). Не-е-ет, у нас этого нельзя… У нас врач – это…

Тарковский. Да все можно, Евгень Данилыч…

Калмыкова. Да. Врач этот говорил, что ощущает себя почти мясником: пилит и режет, не осушая рук, не имея ни минуты покоя…

Тарковский. Ох, действительно, какой кошмар! Я был на одной операции… страшной! Ну да ладно…

Ну что, Евгень Данилыч, возвращаясь к началу, думаете, нереально это все? Насчет нашего театра? Мне кажется, надо что-то такое сделать, Евгений Данилович! Мне одному театр не дадут. Я не член партии и не хочу стать ее членом даже ради своих дел. Хотя, честно говоря, я считаю себя, на самом деле, гораздо партийнее других…

Калмыкова. Надо иметь театр маленький, мобильный, чтобы все играли, – вот тогда это театр! А что делать актерам в каком-нибудь театре Моссовета, где сто человек труппа?!

Мордвинова. Конечно, в театре должно быть не более 35–40 человек…

Тарковский. А вы знаете, Евгений Данилович, что сделал Захаров, когда получил театр? Это было потрясающе! Тут я должен отдать ему честь! Я был тронут Марком бесконечно. Когда он получил театр, то позвонил мне, хотя к тому моменту мы не были уже связаны и я уже его плохо помнил. И вдруг! Помните, Лара? Звонит Марк Захаров, который только что получил театр, естественно, страшно занят и неожиданно назначает мне свидание. И что же, вы думаете, он мне говорит: «Андрей, я хочу, чтобы вы что-то у нас поставили…»

Сурков. Еще тогда?

Тарковский. Да, он позвонил мне в тот момент, когда получил театр, когда он еще весь горел в ожидании будущего: как все сложится, как состоится… Все было еще непонятно: ведь до этого его столько ругали в прессе… к тому же он еврей… Но он не испугался предложить мне постановку…

Калмыкова. Вообще это просто замечательно.

Мордвинова. Это означает, что Захаров действительно хотел создавать театр!

Тарковский. Ведь до этого его ругали за все. Помните, у него были два левых спектакля у Плучека? Поэтому я и спросил у него тогда в полном недоумении: «Как тебе-то удалось получить театр? Как ты разговаривал у Ягодкина? Непонятно!». Я в этом ничего не понимаю и совершенно неспособен на такие разговоры. Для всего этого мне нужен рядом какой-то другой человек, который бы всем этим занимался и сумел оградить театр от каких бы то ни было внешних посягательств, посадил бы его под колпак… Мы с ним долго тогда сидели в новом «Национале» – знаете, там сейчас новая гостиница и ресторан сверху? Долго сидели… Пили водку… Впрочем, он-то, кажется, не пьет…

Мордвинова. Авы точно этого не помните?

Все хохочут под «провокационный» вопрос Ольги Константиновны.

Тарковский. Нет, он действительно не пьет, по-моему… Но, во всякой случае, он внимательно выслушал мои соображения, программу, которой бы я придерживался в его случае, но потом от всего этого отказался. И, Евгений Данилович, он был прав, потому что у него была своя собственная программа. К тому же я идеалист и ВЕРЮ, что побеждает только идеализм. А Захаров был практиком, а практик побеждает ВСЕГДА… и одновременно проигрывает… Или, точнее, так: практик одновременно и проигрывает, и выигрывает, а идеалист побеждает всегда!

Ольга (в полном восторге). Вот это совершенно точно!

Тарковский. А я-то ему уже тогда предложил, что, милый Марк, давай-ка всех сразу убьем, давай я поставлю «Гамлета» – ка-а-ак шарахнем! А он мне ответил гениально просто: «Да меня просто тут же снимут». Я-то не понял почему, а он мне объяснил, что, во-первых, «Гамлет» просто не позволят вообще, а во-вторых, его собирался тогда ставить Завадский…

Сурков. Теперь, я бы сказал, опасность другая: сам Бортников, кажется, собирается его ставить…

Тарковский. ЧТО? МА-А-АМА! Чтобы Бортников ставил «Гамлета»? Но, Евгений Данилович, это же гениальная пьеса, пьеса на все времена – такой она мне видится. Ее нельзя ставить специально для нашего времени, осовременивать…

Калмыкова. Ну, Женя, уходи действительно на пенсию, и вы с Андреем найдете репертуар «будь здоров»…

Тарковский. Евгень Данилыч, да у нас с вами репертуар уже готов.

Сурков. Меня ужасно радует, что вам нравится «Поздняя любовь». Это, по-моему, действительно пьеса номер один…

Тарковский. …гениальнаяпьеса…

Сурков. лучшая пьеса Островского.

Тарковский. Но, Евгень Данилыч, там никакого «happy end» нету – там в финале трагедия.

Сурков. Ну, конечно! Золото вы мое! Родной вы мой!

Тарковский. Это же драма…

Сурков…. и сделанная на таких прозрачных линиях. Такая вся точная. Такая отжатая вся.

Тарковский. Знаете, какой мне кажется эта пьеса? Очень тяжелой. Очень мрачной. Там есть только один светлый ум, как у нас теперь называют, «положительный персонаж»… Знаете кто? Этот больной сын…

Сурков. Дормидонт…

Тарковский. Я придумал для него хорошую деталь: он будет есть цветы…

Лариса (смеется, переспрашивая). Есть цветы?..

Тарковский. Да-да! Именно! И очень серьезно! У него будет стоять букет на столе, где он что-то пишет себе… в отключке… А когда его спрашивают что-то вроде: ну, а ты что на это скажешь? – в ответ он будет открывать рот и есть по цветочку… пока постепенно не съест все цветы… Одни палочки от букета должны остаться…

Гадостный взрыв смеха.

Сурков. Эта пьеса поразительная. Из нее действительно слова нельзя выкинуть.

Тарковский. Так вот этот мальчик ничего не видит… Он в нее влюблен… Больной мальчик, узкогрудый, головастый. Ему нужно придумать грим, чтобы была такая распухшая голова… знаете, когда бывает водянка мозга? Стриженая голова… И такая тяжелая, что он все время кладет ее на плечи… То есть играть его нужно так, чтобы он все время что-то писал. А когда его пытаются вовлекать в разговор и окликают: «Дормидонт!», то он, прежде чем что-то сказать, съест себе один лепесточек… Он уже все и так знает… Единственный самый справедливый человек – и тот ненормальный! И эта перезревшая девица, просто сволочь, которая утаскивает к себе в постель замечательного человека, попавшего в беду… Вот как я мыслю эту пьесу, понимаете? Она его использует, а он гибнет, то есть это еще хуже, чем долги… И начало я очень хорошее придумал, если вы хорошо помните пьесу, Евгень Данилыч!

Сурков. Да, очень хорошо.

Тарковский. Я хочу, чтобы на сцене параллельно располагались три комнаты, которые бы мы видели одновременно. И вот когда она пришла к нему в комнату…

Сурков. К Николаю…

Тарковский. Да. Увидела, что никого в комнате нет – а мы-то еще пока не знаем, зачем она пришла, – вошла, оглядывается… Потом поставила свечку свою и легла в его постель, правда в платье… Она лежит, слышатся какие-то шорохи… Тогда она вскакивает, хватает свечку и убегает… А потом только оказывается, что она в него влюблена, понимаете? Я не хочу, чтобы любовь была идеальной… Тогда все станет ясно. Чтобы любовь-то была… понимаете, какой? А она вроде бы такая вся послушная: «Мамочка, да», «Да, милый папочка»… И это тоже правда, но частичная… Дьявол-то в ней тоже бродит… Хотя актерам нужно будет играть, в сущности, хороших людей… Но актеры наши все такие…

Калмыкова…Напыщенные.

Тарковский. Ну да – все как секретари райкомов. Совершенно бесполые, как будто на этом месте у них гладкое место, – вы заметили? Вы заметили основную особенность типичного советского социального героя? У него нет никаких соответствующих органов. Он только диким голосом утверждает: «Почему? А я против!»

Ольга. Еще чаще: «За!»

Тарковский. И не можем мы различить за таким актером настоящего живого человека – это какой-то китаец с сияющим взором…

Калмыкова. Смешно, что когда Александров был министром культуры, то искренне негодовал, когда ему доносили о чьих-то любовных похождениях: «Как можно, чтобы замужняя советская женщина в кого-то влюблялась?»

Тарковский (хохочет). А мы в театре бардак устроим!..

Сурков (подхватывая шутку). Так с чего будем начинать, с театра или с бардака?

Тарковский. Начнем-то с театра…

Сурков. Все-таки?

Тарковский. А со временем он непременно превратится в бардак!

Общий хохот перекрывает ревнивая интонация.

Лариса. То есть все собираетесь жить одной большой семьей?

Тарковский. Ну, Евгений Данилович, подумайте серьезно насчет театра. А я клянусь вам, что буду буквально землю рыть, буду работать как вол, буду со страшной силой пахать…

Калмыкова. Женя, ну что же ты молчишь?

Сурков. Меня нельзя за это место всерьез трогать… Это слишком больное мое место…

Тарковский. Давайте тогда выпьем за театр! Только вы, Ольга Константиновна, совсем не пьете…

Ольга. Да, папочка наш с детства спит и видит театр…

Тарковский. Ну, хорошо. Тогда посмотрите, как мне удастся «Гамлет». Тогда вы сможете точно судить, просто ли болтун Андрей или все же чего-то стоит. Потому что, на самом деле, полно очень языкастых режиссеров: наговорят, наговорят, а на деле ничего не выходит. Только фейерверк идей, а толку никакого. Простую мизансцену развести не могут, актеры лбами сталкиваются. Не говоря уже о тексте, в котором лыка не вяжут. Так что не будем торопиться… А вот если с «Гамлетом» получится, тогда, надеюсь, вы сами сделаете соответствующие выводы… А пока давайте еще раз выпьем за прекрасный дом Евгения Даниловича и Липы!

Сурков (возвращаясь к реальности). А бородка у Солоницына будет?

Тарковский. Нет. Ни в коем случае. Его Гамлет должен бриться. Я вижу его человеком с залысинами, с тонкими волосами прямо вдоль черепа и тяжелыми длинными руками…

Калмыкова. Так вам уже удалось перетащить Солоницына из Ленинграда в Москву?

Тарковский. Нет. Не насовсем. Захаров берет его на договор, только на одну роль. Он объяснил мне, что в труппу брать его не может, потому что совершенно не знает его как театрального актера. Кроме того, он ссылается на какие-то слухи из Ленинграда, что на сцене он плохо играет… Что, кстати, совершеннейшая правда!

Калмыкова. А в каком он там театре?

Тарковский. У Владимирова, и играет там, надо сказать, чудовищно. Поэтому, когда Захаров предложил мне, что поедет в Ленинград посмотреть Толю в театральных работах, если я прошу взять его в труппу, то я не настаивал. Напротив, испугался, что он вовсе разочаруется в нем и будет еще хуже…

Калмыкова. Ну, при чем здесь Солоницын, если у Владимирова гнусный театр?

Тарковский. Во всяком случае, Толя очень обрадовался моему предложению, согласен на договор… Так что из театра уходит. И если ему удастся хоть что-то зарабатывать в Москве, то ничего, финансово как-нибудь перебьется. Все-таки Москва! И найдется, наверное, где ему жить…

Ольга. У нас поселится, наконец…

Тарковский. Найдем, думаю, где его поселить… Толя не тот человек, чтобы кого-то стеснять. Вы знаете? Он человек огромного такта. Чудесный парень!

Ольга. Андрей, он вполне может жить у нас. И, кстати, Толик прекрасно играл Тота в «Тот, кто получает пощечины». Я видела спектакль.

Тарковский. Нет, я не видел. Но какое все-таки счастье иметь возможность прикоснуться к театру…

Сурков. Во всяком случае, если Солоницыну не удалось прижиться в театре у Владимирова, то это говорит только в его пользу. Там играют ужасно все: и Фрейндлих, и Дьячков, и этот… ну, красивый такой, наглый… Дмитриев…

Тарковский. Да, хороший театр – это редкое и великое место… И Марк мне сейчас очень нравится. Я ему провел три репетиции. Но удивительно, что никто из исполнителей не поменял своей точки зрения, реакции, хоть каких-то деталей своего сценического поведения. Мне кажется, что если моя теща придет на спектакль, то я уже буду играть иначе – это закон театра, и в этом достоинство актера. А тут все-таки пришел человек с определенными претензиями, который так или иначе собирается в этом театре делать спектакль… Захаров удивительно деликатный человек: он меня представил актерам. Правда, вначале забыл, а потом представил… Он сказал, что сегодня он пришел с ассистентом. Ну просто удивительно милый человек… Правда, он украл у меня мизансцену…

Возгласы удивления.

Тарковский. И какую мизансцену! Которую нельзя повторить. Помните, в «Тиле», когда мигает свет и действие распадается по фазам…

Сурков. Ах, так? А меня поразило: как это делается? За всю свою театральную жизнь я этого никогда раньше не видел…

Тарковский. Я ему рассказал, как это делается при помощи света. Хотя это не моя придумка, так что я обижен не очень. Просто я видел это первым в «Мулен-Руж» в Париже. Там появляются на сцене десятки совершенно одинаковых полуголых девок со страусовыми перьями на голове, в фальшивых бриллиантах… Медленно гаснет свет, и ты видишь их, точно на фотографиях, в движениях, разложенных по фазам. Потрясающе! Марку это понравилось в моем пересказе. А я хотел таким образом решать сцену революции в «Юлии Цезаре», когда Цезаря убивают… Сначала будет народ, а потом останутся только головы…

Сурков. Кстати, бунт в «Гамлете» вы будете делать?

Тарковский. Как раз еще не знаю. Конечно, в принципе он должен быть. Но спектакль видится мне все-таки очень аскетичным. Евгений Данилович, я не знаю еще, но это не должен быть «богатый спектакль», понимаете?

Вот я хочу, как я уже говорил, чтобы Гертруда в какой-то момент оказалась на сцене совершенно голой. Чтобы в это время рядом с ней была эта заболевшая девочка, Офелия. В разработке этой темы мне видится единственная слабость «Гамлета», если, конечно» уместно говорить о «слабостях» в отношении Шекспира. Может быть, у нас просто не хватает мозгов понять его замысел до конца? Но тем не менее остается все-таки неясным, почему она сходит с ума. Я не верю, что Офелия сходит с ума от измены Гамлеты – это нелепо! Никто не может этого объяснить. Так что Офелию нужно делать с самого начала либо патологической, либо решать безумие какой-то иной пантомимической сценой, где станет ясно, почему она все-таки сходит с ума… Не знаю пока…

Лариса. Андрей, а не пора ли нам, наконец, домой?

Домой… домой… домой… В родные пенаты… как часто задумывался Тарковский о возвращении домой из чужого далека?.. Задумывался, конечно, с болью сердечной и очень глубокой обидой, наверное, ожидая специального извинения и приглашения… Но не случилось ни того, ни другого, не успели, время иначе распорядилось его судьбой…

Сегодня мы собираем последние свидетельства о нем очевидцев, друзей и недругов, знакомых и очень мало знакомых ему людей. По крохам складываем и перевоссоздаем калейдоскоп его жизни. Задаемся поэтому все новыми вопросами.

Может быть, данная публикация в какой-то степени восполнит пробел в малоисследованном куске жизни Тарковского, связанном с театром.

Итак, как говорится, а был ли спектакль? Спектакль был. Но был недолго. Даже не успел, увы, как и большинство фильмов Тарковского, удостоиться внимания прессы. В одной из газет была опубликована лишь одна, не слишком внятная рецензия Комиссаржевского. Сценическая жизнь спектакля оказалась короткой и куцей, то ли в силу каких-то неведомых мне объективных причин, то ли в силу субъективных причин, на самом деле, совершенно не сложившихся отношений между Тарковским и труппой Марка Захарова. Не знаю, кто прав, кто виноват, но фактически спектакль был изъят из репертуара, как только театр уехал на гастроли. Хотя вызывал к себе огромный интерес как публики, так и профессионалов. А как могло быть иначе? В Москве, например, как я отчетливо помню, «лишние билетики» на спектакль, который я смотрела три-четыре раза, спрашивали толпы людей, выстраивавшиеся коридором от платформы метро до театральных касс. Но Тарковскому было вновь суждено тяжело пережить и на этот раз драматичную судьбу своего театрального детища. И эта рана тоже не зажила у него никогда. В разговоре А. Тарковского с Г. Панфиловым, который, к счастью, мне тоже удалось записать, но уже в Риме, Тарковский с горечью констатировал: «Понимаешь, Глеб, у меня испорчены отношения с Захаровым. И даже если бы он все забыл, то я ничего забыть не могу».

Не знаю деталей их разногласий, тем более не берусь судить сегодня, кто прав, кто виноват. Но, увы, надо признать, что Тарковский нарушил вечные, хотя и неписаные законы театра, о которых его предупреждали, но с которыми он не посчитался. Тарковский привел с собой в чужую труппу двух пришлых актеров: А. Солоницына на роль Гамлета и М. Терехову на роль Гертруды, только что снявшуюся у него в «Зеркале». В то же время его поступок трудно посчитать лишь бестактным своеволием. А. Тарковский всегда был привязан к своим исполнителям, ему было проще искать с ними общий язык. А. Солоницына, впервые открытого им для кинематографа еще в «Андрее Рублеве», он просто считал своим талисманом. Именно на него, несчастного, менее всего защищенного «провинциала» было направлено в первую очередь острие общественного

гнева. Его «Гамлета» уже загодя многие откровенно посчитали неудачей. Это было несправедливо: через тернии всех сложностей А. Солоницын все ближе пробивался к замыслу постановщика и рос вместе со спектаклем. М. Тереховой, с ее яркой и значительной Гертрудой, доставалось меньше оплеух или менее громогласно. Но, тем не менее в целом, как можно было остудить накаленную атмосферу вокруг спектакля, когда в роли Гамлета было отказано, например, премьеру театра О. Янковскому в пользу А. Солоницына? Однако, как все же интересно порой складываются человеческие и профессиональные судьбы: позднее, после такой преждевременной кончины А. Солоницына, именно О. Янковскому будет суждено сыграть главную роль в «Ностальгии», предназначавшуюся А. Тарковским в написании сценарии, конечно, А. Солоницыну, и взять своеобразный реванш, сыграв все-таки Гамлета в своем театре в постановке Г. Панфилова, передоверившего теперь И. Чуриковой роль Гертруды. Сравнительный анализ двух «Гамлетов», созданных в разное время на одной и той же сцене двумя крупными кинематографистами, очевидно, ждет еще своих скрупулезных исследователей.

В контексте этой работы даже спектакль А. Тарковского, как таковой, естественно, не может быть проанализирован в деталях. В данном случае мне важно лишь констатировать несомненную значительность той постановки Тарковского, не реализовавшей, увы, до конца всех высказываемых им выше намерений. Оказалось важным, что, используя именно постоянных актеров ленкомовской труппы, ему не удалось добиться настоящего слаженного актерского ансамбля – такое ощущение, что он не находил с актерами М. Захарова общего языка и, наверное, не случайно все-таки мечтал о собственном театре. Исключением можно считать блистательную Офелию И. Чуриковой, которая не только точно следовала парадоксальному замыслу Тарковского, но выражала и исчерпывала этот замысел до конца. Впрочем, позднее, она мне признавалась, как сложно ей было работать с Тарковским. Как увлекающе предавался он всяким общим своим идеям о «Гамлете» и спектакле, но не умел поведать актерам конкретику их поведения, ту самую сакраментальную «задачу», о которой говорил Станиславский. А спас Чурикову в этой ситуации именно Глеб Панфилов, который до конца и в деталях разработал с ней роль Офелии в соответствии с довольно парадоксальной трактовкой этого образа Тарковским.

Что, уж, тут говорить об иногороднем Толе Солоницыне, который чувствовал себя в труппе некомфортно и неуютно вдвойне, к тому же недавно оставленный своей первой женой. На время репетиций, как помнится, его поселили в общежитии театра у метро «Бауманская». К аскетичной жизни ему, конечно, было не привыкать, но было почти невыносимо трудно стараться не замечать, как я уже сказала, плотно окружившую его в чужом коллективе атмосферу неприятия и недоброжелательности. Он очень нервничал, стараясь из последних сил обрести равновесие, искал в себе силы все-таки не подвести своего Мастера. Помню ревностную строгость, с которой он соблюдал Великий пост, уповая, видимо, на защиту Всевышнего. Точно сейчас вижу его перед собой, одинокого, в жалкой комнатке, с бедно заправленной похлебкой в руках…

Итак, СВОЕГО театра, как известно, Тарковскому не дано было обрести. Его театральный опыт был обогащен только еще одной блистательной и неожиданной постановкой в лондонском Ковент-Гардене оперы Мусоргского «Борис Годунов». Здесь его старания наконец увенчались не только огромным интересом публики, но и широким международным резонансом в прессе. Но, как у Бергмана, не получилось. Театр никогда не стал для Тарковского «женой», не успев, увы, занять место даже сколько-нибудь «постоянной любовницы».

Не вдаваясь далее, как я уже обещала, в детальные подробности театральной постановки Тарковским «Гамлета», мне остается все-таки безоговорочно присоединиться к мнению Николая Гринько, высказанному им в 1990 году в журнале «Советский экран»: “Гамлет” в Лейкоме. Это было удивительное зрелище. Я не согласен с теми, кто говорит, что Тарковский – слабый театральный режиссер. Это мог бы быть замечательный театр – “Театр Тарковского”. И в этом театре, конечно, все было бы не так, как в других театрах». Увы-увы!

«Сталкер»

В 1977 году Тарковский приступил к работе над своим первым «Сталкером». Как известно, в силу целого ряда драматических обстоятельств фильм снимался дважды и был готов к выпуску лишь в 1980 году.

В самом начале его работы над фильмом я взяла у Тарковского интервью, опубликованное в № 7 «Искусства кино».

Перед новыми задачами

– Андрей Тарковский приступил на «Мосфильме» к постановке нового фильма. Что это будет за фильм?

– В фильме Ингмара Бергмана «Шепоты и крик» есть эпизод, о котором я часто вспоминаю. Две сестры, приехавшие в отчий дом, где умирает их третья сестра, оставшись наедине, вдруг ощущают прилив родственной близости, ту человеческую тягу друг к другу, которую не подозревали в себе еще за минуту до этого. И тут же возникает щемящее ощущение пробужденной человечности, которое тем более волнует, что в фильмах Бергмана такие мгновения мимолетны, скоротечны. Люди в его фильмах ищут и не могут найти контакта. И в «Шепотах и крике» сестры тоже так и не могут простить друг друга, не могут примириться даже перед лицом смерти одной из них. Но чем больше они истязают и ненавидят друг друга, тем острее, разительнее впечатление, которое производит сцена их взаимного душевного порыва. К тому же вместо реплик Бергман заставляет слушать в этот момент виолончельную сюиту Баха, что сообщает особую емкость и глубину всему, что происходит на экране, придает покоряющуюся убедительность стремлению режиссера недвусмысленно выразить здесь то позитивное начало, которое обычно едва прослушивается в его суровых и горьких картинах. Благодаря Баху и отказу от реплик персонажей в сцене возникает как бы некий вакуум, некое свободное пространство, где зритель ощущает возможность заполнить духовную пустоту, почувствовать дыхание идеала. Пусть у Бергмана это знак того, что быть не может. Но если зритель все же получает хоть какую-то опору для надежды, то перед ним открывается путь к катарсису, духовному очищению. Тому нравственному освобождению, которое, собственно, и призвано пробудить искусство.

Искусство несет в себе тоску по идеалу. Оно должно поселять в человеке надежду и веру. Даже если мир, о котором рассказывает художник, не оставляет места для упований. Нет, даже еще более определенно: чем мрачнее мир, который возникает на экране, тем яснее должен ощущаться положенный в основу творческой концепции художника идеал, тем отчетливее должна приоткрываться перед зрителем возможность выхода на новую духовную высоту.

Что касается сценария «Сталкер», над которым я сейчас работаю, то, возможно, как раз он и дает мне наибольшую – по сравнению со всеми моими предыдущими картинами – возможность выразить нечто важное, может быть, самое главное для меня, то, что в прежних своих работах я смог выразить лишь отчасти.

В фантастическом романе братьев Стругацких «Пикник на обочине», который положен в основу будущего фильма, рассказана история о пришельцах, побывавших на Земле и оставивших после себя Зону, приобретшую после их пребывания целый ряд пока еще не ясных, но, скорее всего, крайне опасных для человека свойств. Для изучения Зоны создается целый международный центр. А пока, поскольку неисследованные возможности влияния Зоны на человеческую жизнь представляются губительными, за ее границы под страхом строжайшего наказания запрещено кому бы то ни было переступать.

Между тем вокруг Зоны уже возникло множество легенд. И как ко всему запретному, к ней проявляется особый интерес. В Зону с разными целями пытаются проникнуть отдельные смельчаки. Возникла даже новая профессия – сталкер (от английского to stalk – подкрасться к дичи, идти крадучись). Так стали называть аутсайдеров, зарабатывающих себе на жизнь сопровождением в Зону людей, надеющихся там то ли поживиться, то ли узнать первыми правду о влиянии, оказанном на этот кусок Земли инопланетянами, то ли охваченных болезненной жаждой риска, желанием испытать на себе все то страшное, враждебное человеку, чем, как предполагают, заражена Зона. Тяга к ней усиливается еще и потому, что в центре ее якобы находится место, дойдя до которого человек может рассчитывать на исполнение своего заветного желания.

Так в романе. Но наш фильм начинается, пожалуй, с того места, где роман заканчивается. Вся сюжетная история Зоны останется, таким образом, за кадром. В фильме будет рассмотрена одна-единственная ситуация, развивающаяся в обстоятельствах, только подготовленных всей сюжетной конструкцией романа, как бы вобравших в себя суть случившегося.

Мы расскажем в фильме об одной незаконной экспедиции, возглавленной Сталкером и состоящей еще всего лишь из двух человек – Ученого и Писателя. Все их путешествие займет лишь один день, и, кроме Зоны, в начале и в конце фильма зрителю будет предложено еще только два места действия: комната Сталкера, откуда он утром уйдет в опасное путешествие, поссорившись с женой, не желавшей, чтобы муж рисковал собой, и кафе, куда возвращаются путешественники в конце фильма, где их находит эта самая жена Сталкера. Так что в самом начале и в конце фильма возникает еще один, четвертый персонаж.

В свете моих нынешних представлений о возможностях и особенностях кинематографа, как искусства, для меня очень важно, что сюжет сценария отвечает требованиям единства времени, места и действия, по принципу классицистов. Раньше мне казалось интересным как можно более полно использовать всеобъемлющие возможности кино, монтировать подряд как хронику, так и другие временные пласты, сны, сумятицу событий, ставящих действующих лиц перед неожиданными испытаниями и вопросами. Сейчас мне хочется, чтобы между монтажными склейками не было временного разрыва. Я хочу, чтобы время, его текучесть обнаруживались и существовали внутри кадра, а монтажная склейка означала бы продолжение действия, и ничего более, чтобы она не несла с собой временного сбоя, не выполняла функцию отбора и драматургической организации времени.

Мне кажется, что подобное формальное решение, максимально простое и аскетичное, дает большие возможности. Поэтому я выбрасываю из сценария все, что можно выбросить, и до минимума свожу внешние эффекты. Мне не хочется развлекать или удивлять зрителя неожиданными сменами места действия, географией происходящего, сюжетной интригой, фильм должен быть простым, очень скромным по своей конструкции.

Вероятно, нынешнее стремление к простоте и емкости формы возникло во мне не случайно. Фильм – это некая вещь в себе, модель жизни, какой она представляется человеку. Сейчас мне кажется важным заставить зрителя поверить прежде всего в очень простую и потому как раз неочевидную вещь: что кино как инструмент в определенном смысле обладает даже большими возможностями, чем проза. Я имею в виду особые возможности, которыми обладает кино, чтобы наблюдать жизнь, наблюдать ее псевдообыденное течение. Именно в этих возможностях, в способности кино глубоко и непредвзято вглядеться в жизнь, состоит, в моем понимании, поэтическая сущность кинематографа.

Я понимаю, что чрезмерное упрощение формы тоже может показаться непонятно-вычурным, напряженно-высокомерным. Мне ясно одно: необходимо свести на нет всяческие туманности и недоговоренности, все то, что ошибочно принято называть «поэтической атмосферой» фильма. Такую атмосферу обычно как раз и стремятся старательно и специально создавать на экране. Атмосферу не нужно создавать. Она сопутствует главному, возникая из задачи, которую решает автор. И чем эта главная задача сформулирована вернее, чем точнее обозначен смысл, тем значительнее будет атмосфера, которая вокруг него возникает. По отношению к этой главной ноте начнут резонировать вещи, пейзаж, актерская интонация. Все станет взаимосвязанным и необходимым. Все будет вторить и перекликаться, а атмосфера возникнет как результат, как следствие возможности сосредоточиться на главном. А саму по себе атмосферу невозможно создать искусственно, она несоздаваема… Именно поэтому, кстати, мне никогда не была близка живопись импрессионистов с их желанием запечатлеть мгновение, текучее и изменчивое состояние, передать мимолетное. Все это не кажется мне серьезной задачей искусства. Напротив, мне хочется в новой картине, повторяю, сосредоточиться на главном – и надо полагать, что в результате такой сосредоточенности возникнет атмосфера более активная и эмоционально заразительная, чем это было до сих пор в моих фильмах.

Какова же главная тема, которая должна отчетливо прозвучать в фильме? Это тема достоинства человека и тема человека, страдающего от отсутствия собственного достоинства. Дело в том, что когда наши герои отправляются в свое путешествие, то они намереваются добраться до того места, где исполняются сокровенные желания. А пока они идут, они вспоминают историю то ли реального человека по прозвищу Дикобраз, то ли легенду о нем, вспоминают о том, как он шел к заветному месту, чтобы попросить здоровья своему сыну. И дошел до него. А когда вернулся обратно, то обнаружил, что сын его по-прежнему болен, зато сам он стал несметно богат. Зона реализовала его действительную сущность, действительное желание. И Дикобраз повесился.

В конце концов наши герои достигают цели. Но они доходят до этого места так много пережив и переосмыслив в себе, что не решаются к нему приблизиться. Они поднялись до осознания той мысли, что нравственность их, скорее всего, несовершенна. И еще не находят в себе духовных сил, чтобы до конца поверить в самих себя.

Так кажется до последней сцены, когда в кафе, где они отдыхают после путешествия, появляется жена Сталкера, усталая, много пережившая женщина. Ее приход ставит героев фильма перед чем-то новым, необъяснимым и удивительным. Им трудно понять причины, по которым эта женщина, бесконечно много терпевшая от мужа, родившая от него больного ребенка, продолжает любить его с той беззаветностью, с какой она полюбила его в дни своей юности. Ее любовь, ее преданность – это и есть то чудо, которое можно противопоставить неверию, опустошенности, цинизму, то есть всему тому, чем жили до сих пор герои фильма.

В этой картине я в первый раз постараюсь быть недвусмысленно определенным в обозначении той главной позитивной ценности, которой, как говорится, жив человек. В «Солярисе» речь шла о людях, затерянных в космосе и вынужденных, хотят они того или нет, добывать какой-то новый кусочек знания. Эта как бы извне заданная человеку бесконечная устремленность к познанию по-своему очень драматична, ибо сопряжена с вечным беспокойством, лишениями, горем и разочарованиями – ведь конечная истина недостижима. К тому же человеку еще совесть дана, которая заставляет его мучиться, когда его действия не соответствуют законам нравственности, – значит, и наличие совести тоже в определенном смысле трагично. Разочарования преследовали героев «Соляриса», и выход, который мы им предложили, был, в общем-то иллюзорен. Он был в мечте, в возможности осознания ими своих корней, тех крепей, которые навсегда связали человека с породившей его Землей. Но и эти связи тоже не были достаточно реальными.

Даже в «Зеркале», где речь шла о глубоких изначальных, непреходящих, вечных человеческих чувствах, эти чувства трансформировались в непонимание, недоумение героя, который не мог понять, почему ему дано вечно мучиться из-за них, мучиться из-за любви к близким. В «Сталкере» все должно быть договорено до конца – человеческая любовь и есть то чудо, которое способно противостоять любому сухому теоретизированию о безнадежности мира. Это чувство – наша общая и несомненная позитивная ценность. Это то, на что опирается человек, то, что ему дано навсегда.

В фильме Писатель произносит длинную тираду о том, как скучно жить в мире закономерностей, где даже случайность – результат закономерности, пока еще скрытой от нашего понимания. Писатель, может быть, для того и отправляется в Зону, чтобы чему-то удивиться, ахнуть перед чем-то… Однако по-настоящему удивиться его заставляет простая женщина, ее верность, сила ее человеческого достоинства. Так все ли поддается логике, все ли можно расчленить на составные элементы и вычислить?

Мне важно различить в этом фильме то специфически человеческое, нерастворимое, неразложимое, что кристаллизуется в душе каждого и составляет его ценность. Ведь при всем том, что внешне герои, казалось бы, терпят фиаско, на самом деле каждый из них обретает нечто неоценимо более важное: веру, ощущение в себе самого главного. Это главное существует в каждом человеке.

Таким образом, в «Сталкере», как и в «Солярисе», меня меньше всего увлекает фантастическая ситуация. К сожалению для меня самого, в «Солярисе» все-таки было слишком много научно-фантастических атрибутов, которые отвлекали от главного. Ракеты всякие, космические станции – их требовал роман Лема – было интересно делать, но теперь мне кажется, что мысль фильма формулировалась бы отчетливее, крупнее, если бы всего этого удалось избежать вовсе. Думаю, что реальность, которую привлекает художник для доказательства своих идей, должна быть, простите за тавтологию, реальной, то есть понятной человеку, знакомой ему с детства. Чем реальнее — в этом смысле слова – будет фильм, тем убедительнее будет автор.

В «Сталкере» фантастической можно назвать лишь исходную ситуацию. Эта ситуация удобна нам потому, что помогает наиболее выпукло и рельефно обозначить основной нравственный конфликт, волнующий нас в этом фильме. Тогда как внутри самой ткани происходящего никакой фантастики не будет, видимо-реальной будет даже Зона. Все должно происходить сейчас, как будто бы Зона уже существует где-то рядом с нами. Ведь Зона – это не территория, это та проверка, в результате которой человек может либо выстоять, либо сломаться. Выстоит ли человек – зависит от его чувства собственного достоинства, его способности различать главное и преходящее.

фильм этот снова снимает оператор Г. Рерберг, над музыкой опять работает композитор Э. Артемьев, художник А. Бойм. В роли Сталкера и его жены у меня впервые будут сниматься А. Кайдановский и А. Фрейндлих. Писателя играет А. Солоницын. Ученого – Н. Гринько. Кстати, Кайдановский, Солоницын и Гринько по типу, чисто внешне, похожи друг на друга. Для картины это важно. Мне кажется, что, когда они проведут в Зоне день, пусть только один день, но из числа тех, что равносильны жизни, они должны выйти из Зоны похожими друг на друга, как братья.

Наши беседы

К опубликованному в то время интервью с Тарковским о «Сталкере» я добавляю сегодня кое-что еще из наших иных, сохранившихся живых разговоров на эту тему. А также помещаю здесь же последнюю часть моих записей дневникового характера, связанных со съемками «Сталкера».

Андрей Тарковский. Рано еще сейчас говорить о «Сталкере»… Пока еще многое неясного… Вот когда все уляжется…

Ольга Суркова. А когда ясно, тогда нам с вами уже не о чем будет говорить. Когда будет уже все сделано, то другие умные люди будут писать свои исследования…

Тарковский. Не знаю, что там будет писаться потом… Но знаю, что сейчас говорить рано… По-моему, рано… А что бы ты хотела? Может быть, более конкретно…

Суркова. Ну, я хотела бы начать со сценария. Насколько я понимаю, прочитав его, вы внесли изменения главным образом по усечению всего второстепенного для вас и сконцентрировались на одной линии действия, выстраивая ее как столкновение разных целеполагающих идей прежде всего. То есть сценарий по сравнению с романом кажется более камерным, но дышащим особым интеллектуализмом, что ли…

Тарковский. Ну вот! Что это еще такое – «интеллектуализм»…

Суркова. Просто хочу сказать, что вы убираете весь внешний антураж действия, сталкивая в лоб разные точки зрения героев, выстроенных в жесткой конструкции и без каких бы то ни было свойственных вам ретроспекций…

Тарковский. Ну, я согласен с тобой… Но я не согласен в одном, в том, что ты называешь все это «интеллектуализмом»…

Суркова. Ну, прямое столкновение разных точек зрения, разных жизненных, философических установок. Мне кажется, что у вас не было еще сценария настолько строго аскетичного по своей конструкции. Так будет и дальше?

Тарковский. Ну, может быть, еще кое-что изменится… Но в принципе, если внутри уже заложено движение, как основа сюжета, то, конечно, именно это движение идей останется. Может что-то меняться, но в любом случае сюжет будет жестким… Не может исчезнуть главное…

Суркова. А что будет с музыкой? Еще не знаете?

Тарковский. Не знаю… Но, наверное, будут шумы… Чего-то такое должно быть… И должен быть такой кусочек, как бы музыкальный обрыв… Но вообще-то хотелось бы, чтобы музыки там как таковой не было… Но если она возникает… не знаю… то как кусок, как обрывок какой-то, как фраза, буквально как фраза, как человеческая интонация… Тут нужен какой-то новый подход: увертюру нужно делать как-то иначе… А я привык, что берется тема, ставится на увертюру, я придумываю к ней подход, и она звучит вместе с надписями… А потом возникает изображение… А здесь мне этого не хочется… Мне хочется, чтобы музыки вначале не было… начать с нуля… и в общем как-то постепенно действие раскрутить…

Суркова. А девочку вы тоже убираете из сценария и еще многое оставляете за кадром?

Тарковский. Нет, девочка, может быть, будет возникать где-то на общем плане, как фигурка такая… Но, конечно, там не будет никаких антуражей… не будет даже писательской виллы… Сталкер будет подбирать их где-то на дороге…

Суркова. Дешевая картина получается…

Тарковский. Это кажется, что она дешевая… Нет, она дешевая, конечно… Пять копеек стоит… Но написано все так, чтобы побольше денег дали… Если бы я не написал всего этого, то мне бы и этих денег не дали, а дали бы копейки, на которые я крутился бы… А на самом деле многое вылетит, не будет никаких эффектов, ничего такого не будет… И этих транспортеров не будет… Останется только ситуация… И то! Понимаешь, в чем прелесть этой условной ситуации? В том, что в конечном счете никто не знает, есть это место, зона, или ее нет… А? То есть, может, ее нет ни черта. То есть что это значит практически? Может, и не нужно всего этого затевать? Да, еще как-то подчеркнуть в диалоге, когда они будут говорить о Дикобразе, их сомнение по поводу существования этого самого Дикобраза… А он-то был вообще-то? Например, кто-нибудь скажет Сталкеру: «А, может быть, Дикобраз это твой псевдоним? При чем тут Дикобраз-то? Может, это ты сам еще собираешься повеситься?» Ну, что-то в этом духе, понимаешь? Хорошо бы, зритель в конце картины вообще усомнился, что он видел какой-то сюжет… ДА – и НЕТ. В общем-то, может, никакого такого сюжета или какого-то такого заветного места и нет? Да и быть не может? Вот ведь как… Собственно, Писатель довольно отчетливо сказал, что вообще-то не очень во все это верит. У меня там в сценарии все с его текстом исправлено… К сожалению, у меня его сейчас с собой нет, чтобы тебе показать, но Писатель говорит, что вообще-то идет с ними до конца только потому, что ему интересно на все это своими глазами посмотреть – я, говорит, скептик, так что всего этого вовсе нет и быть не может…

Суркова. Сравните, пожалуйста, с романом…

Тарковский. Ну, всех этих диалогов в романе не было, всего этого не было…

Суркова. А сценарий-точей в итоге?

Тарковский. Стругацких.

Суркова. А вы даже не соавтор?

Тарковский. Нет, а зачем мне это?

Суркова. Да я просто вижу по диалогам, что все это настолько ваше…

Тарковский. Ну, нет, это все мне совершенно неважно… Мне это не нужно… Они хорошие ребята… А вот знаешь, есть такая… то ли теплоцентраль, то ли завод какой-то гигантский, который мы отыскали… И там котлованы, залитые водой, пеной… А по ним плавают утки… Я тебе скажу, между прочим, зрелище кошмарное… То есть с одной стороны какие-то ужасные котлованы, а с другой стороны обрыв такой вдоль забора больницы Кащенко, а с третьей стороны – Даниловское кладбище… ну… вид там прямо-таки ужасающий… а еще и помойка, над которой все время летают птицы, огромное количество птиц… что-то такое издыхающее…

Суркова. Хорошенько местечко… сюр!

Тарковский. Нет, какой же это сюр?

Суркова. Ну, тогда это натурализм….

Тарковский. Вот именно…. Какой же это сюр, когда это норма – просто смотришь и видишь, до чего мы довели природу… Это уже готовая Зона… Это то же самое, что мы оставили за собой в Таджикистане…

Суркова. Кошмар! Но расскажите все же, что все-таки было в романе…

Тарковский. Ну, в романе это была история сталкера, которого зовут Редриг Шухтер. Действие происходит в каком-то капиталистическом государстве. И этот профессиональный сталкер попадает в романе в тюрьму… Он работает в какой-то международной команде научно-исследовательского института… там же работает еще какой-то русский сотрудник… Институт стоит прямо в Зоне, которая охраняется… И в этом контексте развивается такая преступно-уголовная линия сталкеров-контрабандистов, история жены одного из них… Ну, и всякие прочие подробности…

Суркова. То есть обычная сюжетная линия…

Тарковский. Ну да, в общем-то все то, что могло произойти с этим человеком до финала всей этой истории… Ученого там никакого нет, кроме одного русского молодого парня…

Суркова. А есть там тема Зоны, комнаты?

Тарковский. Есть герой, идущий к так называемому Золотому кругу…

Суркова. Там исполняются желания?

Тарковский. Да… якобы… И идущий туда в конце концов просит счастья для всех… Что?.. Чего?.. В общем, понтяра такая… Это во-первых… А во-вторых, этот парень идет один с сыном стервятника, который гибнет… или он его убивает… Не помню, но это уже не имеет значения для меня…. Никакого Ученого, никакого, тем более, Писателя там нет… Просто в последней главе этот Редриг с сыном стервятника идет в Зону. Вот и все. Ничего там не происходит из того, что происходит у меня в сценарии… Вообще все в этой истории нужно было упростить… Слушай… в общем, мы выбрали такое место для съемок… там очень интересная железнодорожная насыпь… А ты уже видела фотографии натуры?

Суркова. Нет еще… А есть уже?

Тарковский. Да, где-то есть, может быть даже здесь… Вообще хорошо было бы сделать так, чтобы героям нужно было идти метров двести-триста… Чтобы было при этом видно, куда они направляются, – понимаешь? Видно! А идти очень трудно, и не знают они, дойдут или не дойдут… То есть все действие очень локализовано. Герои выходят утром на рассвете, когда встает солнце, а возвращаются домой, когда уже наступает темнота…

Суркова. Интересно, как удивительно у вас сближаются Стругацкие и Лем, как будто все об одном… Или нет?

Тарковский. Я хочу там толкнуть одну идею гибельную… Куда-нибудь я ее там…

Суркова…впаяете…

Тарковский. Ну да – впаяю… Есть у меня там кое-какие неплохие соображения – что нет никаких «треугольников», например, тоже… Нет, они есть, но, если даже они есть, все равно это скука какая-то… (Смеется)… Просто что-то новенькое, потому и увлекает… Ну, а как только разберемся что к чему, то станет ужасно скучно…

Суркова. Как у Островского: «Хошь бы комета какая…», а?

Тарковский. Да, комета… А знаешь? Да!

Суркова. Это вы о комете, которая может с нами столкнуться?

Тарковский. Да, она прошла уже… очень близко…

Суркова (подначивая, зная его любимые темы). Ну, не задела нас, слава Богу.

Тарковский. Да. Не задела. Но по очень странным обстоятельствам исчезла.

Суркова (смеясь). Ну что? Ждете пришельцев? Скажите честно…

Тарковский. Я, во всяком случае, не удивлюсь…

Суркова. Ая не верю, то есть я верю, что где-то что-то существует, но я не верю, что что-то такое произойдет…

Тарковский. Кстати, скоро в Москве будет съезд всех наших советских людей, кто занимается летающими тарелками…

Суркова. Но это все в тайне. А я читала того мужика, о котором вы говорили.

Тарковский. Ну что значит «не веришь»? Не верить так же глупо, как верить, – это не те категории размышления… «Не верю!».

Суркова. Ну, пока что это в мой личный опыт не входит. Меня это не волнует пока… В том смысле, что пока я об этом не размышляю…

Ну, вот только благодаря ваших фильмам… Говорят, что и видения всякие бывают, но я этого не видела – понимаете?

Тарковский. Я тоже не видел – поэтому я и не знаю ничего…

Суркова. Тогда кажется, что, может быть, люди все это выдумали со скуки… Хочется чего-нибудь такого… необыкновенного…

Тарковский. Ну что значит «хочется»?

Суркова. Но если тарелки начали летать все-таки, то чего бы им не полетать более активно?

Тарковский. Да они очень активно летают. Просто у нас было сделано меньше наблюдений, а потому меньше известно. А вообще-то, все эти сведения запрещено распространять не только нашим правительством… из-за боязни, что начнется хаос. А мне ясно, почему «они» нами заинтересовались – ведь человечество сейчас находится на грани катастрофы. И это вовсе не потому, что «они» такие гуманные и хотят нас спасти, а просто, видимо, потому что судьба Земли настолько связана с судьбой всей вселенной, что это не может кого-то не беспокоить. Это так же, как от состояния одного органа у человека, скажем желудка, зависит здоровье всего организма в целом… А сделали люди две ошибки: мы выдумали двигатели внутреннего сгорания, то есть нефть и атомная энергия. А если мы дальше будем пользоваться такой энергией сжигания, то очень скоро – ты даже не представляешь, как скоро (так и хочется сказать Андрею сегодня, что очень даже представляю себе, увы… – О.С.) — мы сожжем весь кислород до такой степени, что он уменьшится на 5 % по отношению, допустим, к началу века, а этого будет достаточно, чтобы человек просто вымер физически, как вид… Может быть, какие-то растения останутся потом или животные, которым не нужно такого количества кислорода… Может, какой-нибудь новый вид выработается… я не знаю… но человечество погибнет, а может, погибнет вся жизнь на Земле…

Суркова. А атомная энергия…

Тарковский. Это случайно открытая человеком энергия, которой он вообще пользоваться не умеет, а она способна разрушить Землю и все живое…

Суркова. Сколько вы даете на все это времени?

Тарковский. Ну, да мы уже где-то на грани. У меня даже сомнений нет. Это же все видно, все видно… Апокалиптические всякие предсказания… летающие блюдца… Да и вообще факт, что жить-то стало совершенно невозможно. Я об этом прямо в микрофон говорил…

Суркова. Ну, а к «Сталкеру» возвращаясь, какие формальные задачи вы решаете, каким образом собираетесь визуализировать материал?

Тарковский. Мне хотелось бы в этой картине, если удастся… целиком это не удастся… но поставить как раз этот самый вопрос и решить его в некоторой степени… Но я не знаю, в какой степени вообще нужно ставить эту проблему… Я хочу сделать фильм, где между кадрами не будет временного пространства, только внутри склеек. То есть если время проходит, то оно должно проходить…

Суркова…. адекватно…

Тарковский. Не совсем… У меня все-таки все действие происходит с утра до вечера…

Суркова…. тогда почти…

Тарковский. Не совсем «почти»…

Суркова. А как же?

Тарковский. Значит, надо как-то добиться ощущения протекающего времени внутри кадра, условного времени, но не за счет склейки. Склейка должна означать только продолжение действия в буквальном смысле этого слова, начиная всякий раз действие с того же самого места, на котором мы остановились. Например, у меня в картине не может быть, чтобы актер открывал дверь, а выходил уже из станции метро, понимаешь? Поэтому у нас декорация должна быть, скажем, в виде длинного коридора, где мы сняли бы, допустим, 5 полезных метров. Но мы не должны и не можем опустить что-то. Поэтому даже если будет пустой кадр без людей, то, видимо, где-то в конце этого кадра люди должны все равно появляться или… должны появиться в начале, но тогда время должно смотаться в конце. То есть даже если время разрушится внутри кадра, то оно должно замыкаться на следующем кадре, то есть, короче говоря, склейка – это не принцип временного отбора, то есть я не хочу ее использовать по такому принципу. Только в одном месте, когда герои к вечеру оказываются в кафе, одна-единственная скрепка будет видна, потому что иначе здесь ничего не поделаешь. Но это не нарушение. Это только лишний раз подчеркнет главный принцип. Не так важны пропорции и степень использования приема, сколько важен сам прием, чтобы провести его в нужной и жесткой последовательности. Даже нарушения могут помочь воспринимать это нарушение более целостно… посмотрим… посмотрим… И технически мы не знаем пока, как чего делать…

Суркова. А что вы имеете в виду?

Тарковский. Ну вот как, например, «намокает» писатель, а? Я не знаю, как все это делать… Но знаю только одно, что внешне это должно выглядеть так, словно он постарел лет на пять-семь… Но, чтобы все это было сделано негрубо… Во-первых, он облысеет – так что уже сильно изменится, а потом нужно будет сыграть, очевидно, анемию, усталость какую-то, просто влияние какое-то специальное Зоны – в каком-то таком контексте должно все происходить, а не просто «намокнуть» внешне, будто что-то нормальное произошло, под дождь попал… Не знаю… Пока еще не знаю, как это сделать… Не хотелось бы мне допустить никакой условности, но работать на каких-то понятных, доступных вещах… понимаешь? «НАМОКАЕТ» – ну, что тут, казалось бы, такого? А вместе с тем от этого должно быть страшно… Или работающий грузовик, оставшийся в Зоне? Ну чего здесь, в общем-то страшного? А страшно. И не надо научной фантастики… А может, и надо? Черт ее знает… Там в одном месте будет кусок, где они спят, а мы должны панорамировать над ними… так… условно… А потом это все происходит, и неясно… то ли это был сон, то ли просто прием, понимаешь ли? То ли хрен его знает что… Но чтобы за руку нас нельзя было схватить… Вот я хочу снять кадр метров на 150, на пол части(!), как Сталкер спит и что он слышит, то есть сон, который он слышит, но не видит…

Мы смотрим фотографии, и я замечаю, что «все герои – точно! – однотипные, немножко лысенькие сверху, малость облезлые»…

Тарковский. А потом, к концу, они вообще станут друг на друга похожими, точно у них что-то родственное появилось… Как у собак, которые начинают походить на своего хозяина. Идет собака, такая старая, толстая, маленькая, и хозяйка ее идет – старушка с вытаращенными глазами…

Суркова. А иногда старая собака с кривыми ногами, и такой же хозяин или хозяйка еле на ногах держится… самое страшное… и глаз тусклый…

Тарковский. И такое впечатление, что кто-то специально пустил собаку, будто в насмешку, чтобы подчеркнуть…

Суркова. Страшноватенько…

Тарковский (уже о возможной грядущей работе на телевидении в Италии). А вот если бы мне дали в Италии три часа, три часовых передачи по телевидению, то через год из этого можно было бы сделать киновариант…

Суркова. Ну а что это такое у вас там замыслено, Андрей?

Тарковский. Да вот путешествие русского человека по Италии. Суркова. Ну, а какая там проблема?

Тарковский. Мне нравится сценарий. Герой умирает в гостинице. Суркова. Но это еще ничего не означает…

Тарковский. Но он умирает в гостинице, уже собрав все чемоданы, имея билеты… В общем, он умирает оттого, что невозможно перевезти Москву в Рим, а Рим в Москву… Понимаешь? Это такая концепция.

Хочется все соединить, границы разорить, будь они прокляты! Там колоссальный эпизод есть… и еще один совсем средневековый эпизод, совсем древний такой…

Суркова. Я не помню, Гуэрра только один сценарий делал для Феллини? И «Профессию репортер» для Антониони тоже он делал?

Тарковский. «Репортер», «Амаркорд» и еще несколько сценариев… Ну, вообще он сильный сценарист.

Суркова. Вы туда, а у нас собирается Куросава снимать…

Тарковский. А что он собирается снимать?

Суркова. Да, он уже вполне у нас поселился и прописался…

Тарковский. А что плохо ему здесь? Ему даром дают картины снимать, и он еще за прокат получает какой-то процент – ты представляешь вообще, как он устроился?! А? Я только не пойму, зачем нам это нужно? Вот этого я никак не могу понять… Все-таки странные мы ребята…

Суркова. А у нас бывают такие свои «заступники», но зачем им это нужно? Вот, когда Поль Робссон, то это я еще понимаю, но почему Куросава?

Тарковский. Поль Робссон улавливает души восточных интеллигентов…

Суркова. Да, ну их! А у вас уже есть договор, заявка?

Тарковский. Да, договор давно уже есть, и аванс уже прожит давно… ну 25 %… А еще вот предлагают Гофмана сделать совместно…

Суркова. Они прочитали сценарий, да?

Тарковский. Ну да, австрияки хотят – значит, эстонцы хотят сделать совместный фильм с Австрией. А у эстонцев самих ничего нет…

Суркова. Чтобы вы снимали как режиссер, да? Ну что ж? Сценарий хороший…

Тарковский. Надо сначала в Италии сделать – надо денег заработать, понимаешь?

Суркова. А это будет считаться советско-итальянской продукцией или как?

Тарковский. Конечно, итальянской. При чем здесь советские? Надо, во всяком случае, там пожить, написать сценарий… Я думаю, так надо рассчитывать… На театр – ноябрь, декабрь, январь, февраль… месяца четыре. А два-четыре месяца пожить там, посмотреть страну… написать сценарий… а потом, значит, начать снимать… весной…

Суркова. Весной, конечно, хорошо… А там уже и лето…

Из записных книжек

19 января 1977 года

Пробы Нееловой на ролъ жены Сталкера

Андрей Тарковский. Роль эта небольшая, но очень для меня важная.

Марина Неелова. А что вы имеете в виду? Ведь ее можно по-разному повернуть.

Тарковский. Через эту вашу героиню должно стать ясным, что все претензии других наших героев к жизни и ломаного гроша не стоят. Мы хотим доказать, что все их метания «в поисках истины» – только суета. Жена появляется в конце, чтобы самим своим существованием продемонстрировать, что ничего – ни наука, ни искусство – не имеет никакой ценности, кроме простой жизни, как таковой.

Хотелось бы, чтобы через свой монолог вы передали нам отношение к мужчинам, как к заблудшим детям. Ваша героиня все точно о них знает, видит их насквозь. К финалу герои приходят с перебитыми хребтами, и она может утешить их, объяснить им, что к чему. Но в этом ее знании нет превосходства – просто она естественно владеет самым главным секретом жизни, который им пока недоступен. В момент монолога ваша героиня не знает, жив ли ее муж, вернется он или нет, пошел он в Зону один или еще с кем-то. Сегодня проба, и я не хочу наваливать на вас какие-то специальные задачи, но, если бы вам удалось найти нужное состояние… Может быть, начать с испуга, а потом, когда ваша героиня увидит вернувшихся героев, ей захочется их как-то «поднять» над ситуацией. Но в этом не должно быть гордости, как таковой – ею руководит любовь. А все остальное в конечном счете – результат этой любви. Учтите, что более конкретизированная задача может все испортить. Муж вашей героини – человек духовно слабый, но тем не менее она более всего боится потерять его расположение. Нужно, чтобы актриса могла на самом деле испытать это чувство, то есть инстинктивное материнское чувство. Это мудрость, такая интеллигентность крестьянская, идущая как бы от земли, потому что сама она не интеллигентна, но идет от своего живота. А вот «интеллигентная» так не смогла бы – она так не чувствует. Мне хотелось бы только одного – чтобы вы не старались выстраивать монолог умозрительно (как похож этот женский образ на восприятие Тарковским Ларисы! Вот она мечта!).

Неелова. Я хотела бы произнести его одна, чтобы ни от кого не зависеть, не торопиться.

Тарковский. А как вас одеть?

Неелова. Я бы хотела только такой мягкий безликий платок.

Тарковский (глядя на платок, который она хочет накинуть вместо уже предложенного ей). Боюсь, что в этом платке будет что-то такое военное, сентиментальное.

Неелова. А вот в этом нет простоты, он слишком изощренный.

Тарковский. Но и не нужно такой уж полной простоты. Как говорится, простота хуже воровства. В этом платке, по-моему, что-то есть. И вообще, богатая фактура больше дает для лица. А в вязаном платке все завязнет. Лицо завязнет…

Неелова. Ну, а в вашем платке разве нет какой-то зыбкости, вязкости?

Тарковский. Так, может быть, это и хорошо. А тот платок потянет вас на общие вещи. Но, честно говоря, решать это вот так, абстрактно, у меня никогда не получалось. Надо просто взять на площадку все эти платки и там посмотреть. Вне площадки, вне атмосферы я просто не могу решать такие задачи.

Во время грима Нееловой Тарковский предлагает:

«А что, если губы ей сделать потрескавшимися? (Ох, и любит же он потрескавшиеся губы и веснушки на плечах и руках. – О.С.) Они у нее такие большие, поэтому и потрескались, ведь была бессонная ночь. Тогда и глаза трогать не надо: ревела всю ночь, глаза припухли, губы потрескались».

Приходит Саша Кайдановский, исполнитель роли Сталкера. По просьбе Андрея похудел уже на три килограмма…

Неелова не была утверждена на эту роль.

22 января

Встреча по «Книге сопоставлений».

31 января

Просмотр кинопробы Алисы Фрейндлих на роль жены Сталкера. С моей точки зрения, Фрейндлих играет сдержанно, сурово и благородно. Верю, что это уставшая женщина, много пережившая, но поверить, что когда-то и «счастье было», трудно.

Андрей в восторге. Фрейндлих утверждена. Может быть, именно эта проба будет использована в готовом фильме.

(И была использована.)

А во время подготовительного периода «Сталкера» почему-то новый просмотр многострадального «Зеркала».

Я ощущаю огромное, труднообъяснимое напряжение, становясь свидетелем встречи Матери с Прохожим – ведь там за полем, за лесом катятся 30-е годы. Пожар после слов, «как сумасшедший с бритвою в руке». Фактуры: древесина, мокрая от дождя, туфли на босу ногу. Сон мальчика – «папа»… – в нем такая огромная тайна, страшная и величественная… Отец моет матери волосы. Мать кутается в платок и через возрожденческий пейзаж глядится в Марию Ивановну, то есть сама в себя через много лет.

Типография: все не ладится, но возникает на мгновение вместе с льющейся из ржавого душа водой какая-то короткая душевная благость. В разговоре Автора с Натальей камера движется так, что кажется – сейчас увидишь Автора, а видишь лишь отражение все той же Натальи. От хроники стратостатов к Чкалову и к чердаку в Переделкине, где Игнат (Алеша) листает Леонардо, и тут же засушенный листок в книге. А далее: современный Игнат – сын Автора, сын того Алеши из Переделкина. Наталья натыкается на иголку. Мне кажется, что когда-то «все это было», то есть, по Тарковскому: «Было! Было!». Комната автора с появлением Огородниковой. Взгляд современного Игната через десятки лет, вспять, на «Рыжую с потрескавшейся губой», на которую и Военрук заглядывался, и Отец в возрасте Игната. Я вспоминаю это…

Но ведь было и это – говорит экран. Сон: метет ветер, все осыпается, тревога, мальчик бежит спасаться в отчий дом. Трухлявые бревна в кадре – это след самого времени, это само время! И время, и безвременье: стоячая вода в колодце.

Когда смотришь «Зеркало», то самое большое напряжение возникает от ощущения, что перед тобою приоткрыта дверь из реального мира видимостей в мир вечных сущностей. Вот-вот, и ты проскользнешь в него – он здесь, он рядом, он ждет тебя. Ты – возможный счастливый обладатель катарсиса, хотя и остаешься с мучительным чувством несовершившегося, только еще на пороге двух миров, когда реальный мир остался позади, а ты ему больше не доверяешь. Ведь перед тобой расстилается истинный мир, ты еще не обладаешь им, но предчувствуешь это обладание всем своим существом.

27 июня

Приехала в Таллин, в окрестностях которого снимается натура для «Сталкера». Поселилась вместе с группой. В первый день на съемках не была, но Толик Солоницын успел мне сообщить, что такой тщательной обработки каждой детали в кадре никогда раньше еще не было. «Или будет что-то действительно совсем гениальное, или уже не знаю… – добавил он. – Во всяком случае, Машка (М. Чугунова. – О.С.) то все выпалывает, то сажает, то красит…»

28 июня

Приехала на съемочную площадку под Таллином. Дождь. Пока никого нет. Только Тарковский. Он жалуется мне, что какой-то очень важный план у Толи Солоницына ему придется разбить на два куска: «Не тянет он…» – цедит разочарованно… Появляется Маша и сообщает, что Рерберг просил передать, что снимать не будет, пока небо не прояснится.

Съемки должны происходить в здании заброшенной электростанции. Кадры Зоны. В строении сделана декорационная выгородка комнаты: все в этой комнате затянуто столетней паутиной и пылью, валяется тряпье, проломленный стул, все обшарпано до предела. Грим у Толи Солоницына: синяк под глазом, кровь на губе. Словом, «веселенькое дело».

Андрей выглядывает на улицу через узкие окна электростанции и замечает, что где-то снаружи «остались пни от срубленных деревьев, как в парке, это надо убрать». В ожидании, пока подготавливаются к съемкам, нежит у себя на руках котенка и, замечая, что я смотрю на него, точно оправдывается: «Совершенно беззащитное существо!» Указания Солоницыну: «Толя, учти, что когда ты говоришь о лекарствах, то они у тебя должны посыпаться. Надо попробовать, а то, может быть, они разобьются? А почему нет одеяла?» – обращается он к ассистенту. «Оно сушится. Намокло ночью, и сейчас мы его сушим». «Вот это совершенно не важно», – недовольно ворчит Андрей.

Помощники художника моют окна, через которые, видимо, могут стать заметны те самые пни, которые потребовалось убрать, чтобы пейзаж за окном не напоминал парк.

Теперь Андрей строит кадр с Гринько (Ученым) и говорит ему: «На этом плане должны проясниться ваши отношения с партнерами, мы должны понять, мешают они вам или нет. Вы сначала сидите, наклонившись и как бы отрешившись от всего, а потом вроде как сразу прозреваете – знаете, как бывает? Вдруг как-то все увидели».

Высокого Гринько никак не удается поместить в кадр так, как того хочется Андрею. Намучавшись, он смеется: «Этот актер меня допечет…

Николай Григорьевич, вас никак не скомпонуешь!»

Рерберг просит: «Ребята, оттащите тент, он будет отражаться в стекле».

Тарковский: «Начинаем! Принесите пот и кровь».

«Пот и кровь» – единственное, чего, кажется, не хватало в декорации апокалиптических предвидений. Я наблюдала, как кадр готовился буквально часами, а теперь, наконец, генеральная репетиция…

Снято!

В следующем кадре крупный план Гринько. Андрей, как всегда, сам заглядывает в камеру, сам выстраивает кадр и замечает Рербергу: «Важно, чтобы в кадре узнавался тот же интерьер». Рерберг несколько раздраженно отвечает: «Естественно! А почему бы ему не узнаваться?..» Но Андрей продолжает: «Гоша, учти, что в следующем кадре у нас уже больше не будет солнца».

В перерыве Андрей сообщает мне: «Представляешь, в большой полнометражной картине у меня будет не более ста кадров. Для обычного фильма, как правило, это очень мало, но мне кажется, что и сто кадров для моей картины слишком дробно… Видишь, какая здесь капризная погода: выезжали – был дождь, а сейчас от солнца деваться некуда, а оно нам не нужно».

29 июня

Опять солнце шпарит, а все ожидают для съемок пасмурную погоду. Все нежатся на солнышке на съемочной площадке. Маша переносит правку Тарковского с режиссерского экземпляра сценария в экземпляры актеров. Тарковский объясняется с операторской группой, какого эффекта он ожидает от зеркала. Предлагает ввести в кадр цветы, но Рерберг не согласен: «Нет, надо придумать что-то в стиле, а то торчит огромный веник на первом плане». Ну что же тогда делать? «Веник» отброшен в сторону.

«Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет», – напевает свою любимую песенку Толик Солоницын, но ему, кажется, не угрожает помереть «здоровеньким»: сколько его помню, не выпускает сигарету изо рта, да и выпивает порой неплохо…

На солнышке всех разморило. Актерам неспешно делают грим, а Толя с Сашей Кайдановским прикидывают друг с другом текст. Подходит Андрей, и актеры начинают выяснять с ним, с какой интонацией следует произнести фразу «ну, ладно», когда они признаются Сталкеру, что в Зону они не войдут.

Грим сложный. Гример старательно наносит на лица героев следы травм, полученных ими в Зоне. Особенно трудно дается грим Солоницына, которого Сталкер избил в коридоре. У Кайдановского бритая голова с вытравленным белым пятном волос. Все актеры небриты… «Здрасьте, Николай Григорьевич, – обращается Тарковский к подошедшему Гринько. – Ох, как вы обросли за ночь! Надо, чтобы вас побрили для крупного плана, а то будет заметна разница в кадре».

Тарковский с Рербергом подробно обсудили освещение, а теперь Андрей подскочил к Солоницыну, который показывает одну из тех расписных досок, которые мастерит в изобилии. На этот раз с помощью красок он «вмуровывает» в свой рисунок на доске живые листья. Тарковский, как всегда, судит нелицеприятно: «Старик, ну что? Видишь сам недостаток в этой доске?» «Нет. Мне нравится», – оправдывается Толя. Но Андрей всегда ощущает себя учителем, особенно по отношению к тем, с кем работает из картины в картину, особенно к Толе. К Толе – как к «своему ребенку» – он особенно придирчив, потому что особенно к нему привязан, полагая его изделием собственных рук. Так что учит: «Надо, Толя, края заделать, и здесь у тебя слишком много золота. Листья уже не чувствуются живыми, они как из жести. Такие листочки хочется на могилку положить». «Тогда на братскую…» – радостно подхватывают все окружающие, заливаясь смехом…

Делать пока нечего, и мы сидим, болтаем с Толей. Он нахваливает гримера Виталия Петровича Львова, с которым, видно, успел подружиться: «С ним так легко работать! Он сразу понял и специфику картины, и манеру режиссера. У него полное согласие с актерами, потому что все, что он нам предлагал и предлагает, удивительно соответствует нашим представлениям о наших образах. Ты, конечно, знаешь сама обо всех трудностях работы с Андреем, но такой трудной картины по подготовке интерьеров, да и по подготовке самой натуры, еще не было. Конечно, у Тарковского всегда все непросто, но эта картина вообще не похожа на то, что он делал раньше. Его позицию по отношению к актерам ты знаешь: раскройте свое, идите от своего характера. Но в то же время он имеет в виду, что, несмотря на внешнюю похожесть, нужно в своих персонажах все-таки раскрывать разное. Я, признаться, немного озадачен: выясняется, что все свои огромные монологи я произношу на общем плане, так что можно было бы текст и не учить…» Но в это время подходит Тарковский: «Толя, пошли почитаем текст и разберем сцену».

Только начали начитывать текст, как Рерберг командует: «Надо разводить сцену, солнце скоро спрячется, наконец, за тучу». Чтение обрывается на реплике Солоницына: «Что-то сердце болит»…

После обеда Тарковский продолжает репетицию с Кайдановским, Гринько и Солоницыным. Говорит об Ученом: «Он дозревает до своего состояния прямо на наших глазах».

Рерберг ставит свет, подготавливает кадр, который будет сниматься через зеркало, снова и снова передвигает подсветки.

Наконец, генеральная репетиция перед съемками кадра. В последнюю минуту Рерберг еще «фактурит» стену мокрой тряпкой и шумит на гримеров и костюмеров, которые тоже стараются в последний момент подправить кое-какие мелочи: «Побыстрее! Вы забываете, что мы не в павильоне. Там поправляйте, сколько хотите, – потом свет зажгли бы и сняли. А здесь каждую минуту свет меняется, и нам нужно будет все переставлять, если чуть-чуть зазеваемся. Ребята, ну подождите же, не курите пока, а то синий дым стелется в кадре».

Тарковский замечает: «Гоша, но мы ведь уже решили, что один луч будет темным по свету, а все остальное холодным». На что Рерберг отвечает: «А может быть так, чтобы в какой-то определенный момент на этой сцене солнце было светлее, чем на этой?» Тарковский: «Нет!» Рерберг смотрит через объектив в зеркало и говорит: «А в зеркале именно так получается».

В этот момент у меня с коленок кто-то схватил блокнот. Оказывается, он срочно понадобился второму оператору, чтобы отсветить Рербергу еще один дополнительный блик. Так что и мой блокнот пригодился, а то Тарковский добивается таких сложных и тонких световых эффектов, что операторская группа сбилась с ног. Тем более что план этот должен длиться 150 метров!

«Алеша! Рашид! – командует Рерберг. – Открывайте окно!» Вспыхивают два дига.

30 июня

Мы едем с Тарковским на съемочную площадку. Говорим о вчерашнем кадре с зеркалом. Андрей нервничает: «Я вообще не знаю, что это будет на экране, настолько эффект непредсказуем. Половина сцены снимается нормально, а половина через зеркало. Не знаю, заметит что-то зритель или не заметит. Какое это даст ощущение?» Потом переходит к актерам: «Саша Кайдановский – единственный из троих интеллигентный актер. А Толя очень испортился – другой человек! Бездарно пьет – ему просто занять себя нечем. В театре я с ним никогда больше работать не буду. Видит Бог, что я все для него делал. Я с ним, как с сыном родным, возился. А-а-а!» – И досадливо морщится. (Толю к этому моменту, еще до «Гамлета» бросила его первая жена Лариса, и он оставался «бесхозным» до «Сталкера», где он счастливо встретит свою замечательную вторую жену Светлану, работавшую гримером. Именно такую «идеальную» женщину, о которой столько теоретизировал Тарковский. – О. С.).

Сегодня на площадке пасмурно, накрапывает дождь. Андрей готовится снимать панораму, включающую волосы девочки: отошел от группы, задумался, что-то бормочет, а затем, видимо что-то поняв для себя, возвращается удовлетворенным.

Панорама, созданная из «остатков и обломков погибшей цивилизации», выглядит грандиозно. Не случайно мне говорили, что художник, работающий на картине, ведет прямо-таки подвижническую жизнь, просто ночует на декорации. Сейчас к притолоке двери он как бы клеит нечто, что должно изображать плесень. Этот художник Рашид приехал откуда-то из Казани и, кажется, собственными руками создал всю материальную среду фильма.

Ассистенты по реквизиту обращаются к Тарковскому с вопросом: «Гоша просил одеяло побольше обжечь – можно?» Андрей милостиво соглашается, но выражает свое недовольство по другому поводу: «Гоша, мне не нравится эта панорама. Это просто панорама, а мне нужна такая, какая увидена Сталкером!»

Рерберг просит: «Тазик с моей стороны зафактурьте темненьким». А Тарковский уточняет: «Только, пожалуйста, делайте это грязью и олифой, а то, если просто закрасить, будет ужасно».

Когда все точно выполнено, Рерберг, заглядывая в камеру и обводя ею панораму, удовлетворенно тянет: «Кошма-а-ар!»

На что Тарковский отвечает: «Вы, операторы, все одинаковые. Вам чтоб красиво… Ну что, начали? Начали! Приготовились! Сюда фанерку, чтоб не отсвечивало. Где фанерка??? У нас час еще есть, Гоша?»

Рерберг дает последнее наставление съемочной группе: «Значит, вы наезжаете так, словно нам нужно все это рассмотреть, а не просто так, на готовенькое. Поняли?» Тарковский командует: «Мотор!», но камера не заработала! Рерберг сначала цедит сквозь зубы: «Ну, ребята, этого я вам не прощу! Выговор захотели? – И застонал, завыл: – У-у-у!» Ребята стремглав ринулись за новой, запасной камерой.

Наконец, сняли. Стоп. Андрей доволен вторым дублем: «убежден, что этот кадр будет в картине». Но Рерберг настроен более скептически: «Я не убежден. У Сашки свет был на лбу. Никто, черт возьми, ни о чем не думает». Но на этот раз Андрей спокоен: «Хорошо, снимем еще один дубль». Чувствуется, что у Рерберга после этого решения точно гора с плеч.

Ассистент художника, Рашид, создает пейзаж, который теперь предстоит снимать. Он сидит и буквально выкладывает этот «пейзаж», который на пленке будет выглядеть так, точно его сняли с самолета: вот озера, затем песок, песок и валуны.

Все-таки кинематограф так похож иногда на увлекательную детскую игру!..

1 июля

Сегодня я опоздала на съемку. Когда пришла, Андрей уже выстраивал актерам мизансцену. Каждое утро он первый смотрит в камеру. Художники подготовили ландшафт, все выложено мхом с вкрапленными нежными цветочками.

В перерыве я поехала с Сашей Кайдановским и Андреем прокатиться на Сашиной машине: на ней Андрей учится водить машину. Жалуется Кайдановскому: «Очень трудно развести мизансцену с одной точки. Тем более что Сталкер как никогда много движется в этой сцене: туда-сюда…» Потом притормозили машину на опушке леса, Андрей выскочил, пробежался по травке и, обводя взглядом природу, признался, вздохнув: «Вот без этого я не смог бы».

После перерыва продолжается репетиция. Тарковский на этот раз не очень доволен Кайдановским: «Сашуля, ты что-то стал все валить в одну кучу». «Как просили», – отвечает Кайдановский. «Я понимаю, но ты меня не совсем правильно понял…» В этот момент подходит Рерберг: «Есть идея, чтобы вода на плотине останавливалась и все оголялось… Очень хорошо получится! Посмотрите?!» Тарковский говорит Кайдановскому: «Подождите-подождите, Саша, сейчас я с Гошей выясню все насчет его идеи».

2 июля

Художники сегодня просто взвыли: «Андрей Арсеньевич, но это же адов труд! Ведь с девяти утра уже цемент колют, можно сказать, грызут. И все только ради одного кадра! Помилуйте!» Тарковский отвечает: «А представляете себе, если у меня еще брак будет в этом кадре?! Тогда все еще раз, заново придется восстанавливать…»

Пользуясь моментом, спрашиваю Кайдановского о его впечатлении от работы с Тарковским: «До сих пор я снимался у режиссеров, для которых главное – это актер, а не изобразительное решение само по себе. Но я все-таки считаю, что кинематограф – это прежде всего изображение плюс актер. Настоящее кино – когда актер становится одним из органичных компонентов кадра. Конечно, в таком кинематографе актер менее свободен и должен уметь органично вписаться в этот предлагаемый режиссером кадр. Он должен физически переработать возникающую условность и при этом не потерять внутренний настрой, естественную органичность существования в кадре. Мне очень близко требование Тарковского играть не слова, не смысл эпизода, а состояние. Если я правильно его понимаю, то актер не должен доминировать в кадре.

Начало августа 1978 года (уже второй «Сталкер»)

Как странно, что моя последняя запись по «Сталкеру», сделанная год назад, заканчивается предположением Тарковского: «Представляешь, если у меня будет брак…» Тогда он, правда, говорил всего лишь об одном кадре, в который тоже уже были вложены огромные усилия. Что же можно сказать теперь, когда почти вся картина, снятая более чем наполовину, оказалась техническим браком?!!! Такое бывает? Такого не бывает! Но такое случилось с Тарковским…

И хотя, как говорит Андрей, брак изображения связан с технической непригодностью пленки или режима ее проявки, но отношения его с Рербергом разорваны раз и навсегда. Андрей считает, что брак можно было вовремя проконтролировать, если бы Рерберг относился к картине менее формально… если бы он не пил так много… если бы делал не только то, что ему предписано его положением главного оператора, но и то, что просит его душа… А душа его, по мнению Андрея, была холодна. Рерберг, в свою очередь, был возмущен, что Тарковский вменял ему в обязанность осуществлять технический контроль над материалом. После такого рода выяснения отношений Тарковский так и сказал: «Гоша, уходи, и чтобы я тебя больше никогда не видел!»

Тем не менее сейчас уже запущен в производство второй «Сталкер». И в результате всех пертурбаций Лариса Павловна доросла в съемочной группе до второго режиссера (!). (Но это тема, достойная отдельного разговора.) Андрей Арсеньевич является теперь не только постановщиком, но и художником картины. В начале им был Александр Бойм, который был изгнан вслед за Рербергом. После конфликта Тарковского с Рербергом пришел Леонид Калашников, от которого Тарковский был в восторге. Но Калашников очень быстро отказался от участия в фильме. Что-то ему сильно не понравилось в атмосфере съемочной группы…

В итоге новым оператором стал Александр Княжинский.

15 августа 1978 года

Мы снова, год спустя, летим вместе с Тарковским в Таллин на новые съемки старого… Но не совсем… Андрей рассказывает мне о том, что в новом «Сталкере» только аксессуары остаются прежними, но весь смысл сценария меняется кардинально, все причины и следствия меняются местами: «Перечитай в Ветхом Завете Книгу Иова – это очень важно для нашего фильма. Толя стал просто первоклассным актером. Я теперь с ним вообще не разговариваю, ничего не объясняю: он и сам все прекрасно понимает… И в «Гамлете» хочу после сцены “Мышеловки” дать другую версию событий: Гамлет совсем ничего не делает и все же гибнет… Раньше он погибал у меня от подлости, за чужую кровь, которую пролил, а теперь будет погибать из-за слабости характера, из-за того, что он не решается отомстить за отца, восстановить династию, настоять на том, что он – королевский сын! И мы ему так пальцем погрозим… Нет, Шекспир – гений!»

И еще Тарковский вдруг признается: «Я уже многое делаю не из-за своих собственных принципов, а из-за Тяпы, чтобы мне было не стыдно ему в глаза смотреть…»

Тяпа – это домашнее имя второго сына Тарковского – Андрея, родившегося от Ларисы.

У меня всегда сердце кольнет, что Андрей вовсе не упоминает своего старшего сына Арсения…

Вставка

Все забываю записать, что еще 4 апреля 1978 года был какой-то страшный день рождения Тарковского. Стало ясно, как далеко зашла двойная жизнь в его собственном доме. «Прекрасная дама», в интерпретации Тарковского, «жертвенница» Лариса Павловна устроила настоящий шабаш. На дне рождения, кроме меня и моего мужа Димы, была сестра Тарковского Марина со своим мужем, бывшим однокурсником Андрея Сашей Гордоном. Был директор комиссионного мебельного магазина Женя с женой Светланой – он помогал за бесценок обставить дом в деревне и квартиру Тарковских на Мосфильмовской. И была «мафия» Ларисы Павловны (этот термин возник у нее после просмотра группой «Крестного отца»): Маша Чугунова, Володя Седов, второй режиссер Тарковского на «Гамлете», Араик, недавний слушатель Высших режиссерских курсов, вознесенный Ларисой Павловной на первом «Сталкере» на должность второго режиссера, а теперь смещенный Андреем за его полное неумение, но замененный… самой Ларисой Павловной.

Стол, как обычно, ломился от угощений. Но помимо обычного застолья, которое возглавлял виновник торжества, шло второе, нелегальное пиршество в соседней комнате, где хозяйкой дома были «заначены» батареи водки, и посвященные члены «мафии» время от времени выскакивали туда, чтобы, хлебнув от души, оттанцевать с Ларисой очередной танец, до которых она была большой охотницей…

Андрей, как обычно предварявший каждую рюмку длинным тостом-откровением, время от времени удивлялся, куда это все исчезают, властно призывая зычным голосом: «Лариса!»

Тем немногим, кто удерживался за «легальным» столом, он старался объяснить, что его ситуация в жизни и в искусстве уже не выбрана им самим, но навязана ему его зрителем, что он не может поступать иначе, потому что его миссия предопределяется его почитателями: «Я получил такие потрясающие письма от зрителей после «Зеркала», что вдруг по-настоящему почувствовал свою ответственность. Ведь я всерьез хотел бросить кино в этот период, но эти письма мне не позволили!..

А потом, обращаясь только к Марине, упрекал ее в том, что они вместе с мамой всегда чего-то от него требовали, что близкие всегда считали его сильным, «но это было неправильно, я был самым слабым из вас».

Тогда Марина, сдерживая мелькнувшие слезы, намекнула ему на какую-то, видимо, очень больную для всех проблему (может быть, проблему Арсения, его первого сыны и первой жены, которых очень любили родственники Тарковского?). И продолжала, что если, мол, ничего не изменится в их отношениях, то он угробит мать. На это Андрей, нервно передернув плечами, резко ответил, что все будет так, как было, и ничего другого ждать не следует. И еще он сказал с сильной потаенной горечью, что когда он думает о своих родных, то у него никогда не бывает чувства обретения, а всегда возникает «острое чувство потери»…

После этого дня рождения у Андрея, по словам Ларисы, случился инфаркт.

16 августа

Сегодня съемки на самом верху плотины, перегораживающей лесную реку с берегами изумительной красоты: деревья, высокие цветы… Но когда приближаешься к речке, то вдруг начинаешь ощущать совершенно посторонний химический запах, а когда подходишь вплотную, то с ужасом убеждаешься в том, что вода вспенивается блеклыми волнами химических выбросов. Это так страшно, что все «фантастические» ужасы «Сталкера» ничто по сравнению с «реализмом» нашей действительности! Оказывается, какая-то целлюлозная фабрика сбрасывает свои отходы в воды такой красоты. Ужас!

Итак, на самом верху плотины натянут парус, сдерживающий ветер, а там расположилась съемочная группа. Все это очень высоко, заграждений никаких нет, а поскольку я боюсь высоты, то не смогла добраться до съемочной площадки. Мне рассказывали, что сегодня снимают спуск героев в расщелину, на дне которой бурлит вода. Падающая вода, отвратительно бурого цвета с гребешками пены, распространяет вокруг себя удушающий запах преступной «цивилизации»: находясь здесь, даже чувствуешь себя неважно – дышать тяжко.

Тарковский живет в красивом загородном доме. Вся съемочная группа поселена в каком-то общежитии Таллина. Толя Солоницын за истекший год женился на девушке Свете (она работала гримером еще на первом «Сталкере»), и они приехали вместе. Он счастлив. Вместе с ними их недавно родившийся сын Алешка. Может быть, потому что моему собственному первенцу Степе всего полгода, я с ужасом смотрю на этого малыша, бледненького, синюшного, живущего в нелегком климате: комната прокурена, не проветрена, тут же сохнут плохо простиранные пеленки.

Актерам надоело сниматься – второй раз одна и та же картина, да еще по шесть дублей одной и той же сцены.

«Невозможно… тошнит…» – жалуются они. Кайдановский говорит, что никогда больше не будет сниматься у Тарковского. Рассказывает, что съемки были очень тяжелыми: приходилось, например, сидеть по уши в воде (благословляя еще художника по костюмам Нелю Фомина за то, что она придумала какие-то водонепроницаемые поддевки под одежду): «сидим мокрые, грязные, даже закурить не можем, а потом нас водкой отпаивают».

Сам Андрей сильно напуган после инфаркта. Когда летели с ним в самолете, то он все рассказывал нам с Княжинским о своей диете: «Потому что хочу жить, а главное, работать! Да, и Лара с детьми… Кому они нужны? Что с ними будет, если со мной что-нибудь случится?»

Княжинским Андрей очень доволен. Говорит, что он «интеллигентный и спокойный».

О новом «Сталкере» сказал следующее: «Это история крушения идеализма в XX веке. Ситуация, при которой два безбожника-интеллектуала уверяют одного верующего человека, что ничего нет. А он остается со своей верой, но совершенно посторонним в этой жизни, как бы ни при чем, понимаешь?.. В полном говне и еще говорит “спасибо”»…

Ларисы, то есть на сегодня его второго режиссеры, нет!!! Она уехала с Седовым в деревню, и концы в воду…

17 августа

Смотрела в монтажной с Тарковским и Люсей Фейгиновой дубли в черно-белом воспроизведении – чрезвычайно интересно по фактурам и атмосфере. Видать, не зря вчера Рашид целый день, по пояс голый, в резиновых сапогах до бедер, фактурил колонны. Даже сам Тарковский был доволен (все делается по его собственным эскизам), как он накладывает краску, прилепляет мох, создавая ощущение ободранности и заброшенности. Плотина, брызги, скользкие мостки, заводь – все в буро-коричневых, зеленых тонах.

С утра льет дождь. Тарковский говорит, что «хреново себя чувствует», то и дело щупая свой пульс…

Во время просмотра материала раздражался, что механик не держит фокус: «Я так смотреть не могу. Так я просто ничего не понимаю…» Снова щупает пульс, зевает… Делает Люсе замечание по поводу какой-то детали в монтаже, на что она отвечает: «Но зрители этого не заметят». Тарковский парирует: «Зрители вообще ни хрена не заметят, но мы не для них делаем картину… Вы когда-нибудь видели нашу картину в простом, рядовом кинотеатре?» «Видела, и это ужасно», – отвечает Люся. (Так что забота об эталонной копии, а при тиражировании фильма качество изображения резко падает.)

Вместе с нами в просмотровом зале находится Кайдановский. Это означает, что Тарковский очень доверяет ему, потому что обычно он не показывает материал актерам. Кайдановский говорит о Солоницыне, с которым очень сдружился: «Толя совершенно органичен. Он живет в полном согласии с собой. Я ему завидую».

Тарковский рассказывает анекдот о Брессоне, которого он обожает и, кажется, ставит на первое место в мировом кино: «Снимается общий план, и Брессон командует актеру: “Пройдите без фуражки”. Снимает двадцать дублей. “А теперь пройдите в берете!” Еще двадцать дублей. “А теперь пройдите без берета!” «“Но ведь это уже было”, – возражают ему. “Нет, было без фуражки”… Говорят, он такой зануда, – восторженно и со смехом констатирует Тарковский, – что все рядом с ним дохнут…»

Глядя на экран, Тарковский сообщает: «Этот план, где Сталкер в траву ложится, я пересниму… Будет очень красиво! Я туда тысячу раз ходил». Да, наш Тарковский не хуже Брессона!

Пользуясь свободным моментом, я снова подползаю к Андрею с вопросом, где он больше любит снимать, в павильоне или на натуре.

«На натуре труднее работать. Но где лучше? На натуре или в декорации? По-разному. Это зависит от обстоятельств. Вообще лучше в павильоне, потому что процесс съемок более управляем. Сейчас все уже научились в павильоне делать живые фактуры. И с актером легче работать. Хотя в натуре есть своя прелесть».

«Но лучше-то всего ведь монтировать, когда материал уже снят, не правда ли?» – подшучиваю я, намекая, что Андрей столько раз признавался мне в своем предпочтении монтажно-тонировочного периода.

«Нет. В этот момент видишь столько недоделок, сердце разрывается, а сделать, увы, уже ничего нельзя! По первому просмотру кажется, что все вроде бы точно, а потом все больше накладок и неточностей вылезает – кошмар! Брессон мне то же самое говорил. Из четырех дублей отобрать лучший совершенно невозможно, нужно по одному дублю снимать – тогда не будет проблемы! Все будет совершенно ясно. А то в одном дубле лучше одно, а в другом – другое. А Брессон такой старый… удивительный человек! Всех кинематографистов ненавидит – вот в этом мы с ним точно похожи! Алена Рене в упор не видит, когда он со мной соизволил разговаривать, то все французы удивлялись! Вообще, я вам расскажу, как он зал выбирает для своей премьеры. Ходит по Парижу, ищет. Смотрит экраны, слушает звучание динамиков. А потом… Почти никто не ходит на его фильмы! Французы тоже ни хрена не понимают… как и везде… Но разница между мной и им есть: ему дают денег, сколько он хочет, – он национальная гордость! А я должен спрашивать у этого дерьма, Ермаша, буду ли я снимать картину…»

18 августа

Трое – Сталкер, Писатель и Ученый – проходят у стены плотины. Сталкер бросает гайку, чтобы понять, проходима ли эта территория. «Гаечка могла бы быть посветлее по этому случаю», – язвит Андрей, имея в виду, что изображения такой темной гайки не видно, когда ее бросают.

Затем снимается кадр, в котором актеры, одетые в гидрокостюмы, бредут через «гнилую воду» (так она называется в сценарии). Но, наверное, никто и предположить не мог, какой гнилой она окажется, на самом деле!

Ставится новый кадр. Андрей запретил делать лишний шаг по тому месту, которое предстоит снимать, сердится на второго оператора, которому нужно замерить свет: «Нана, я вас умоляю, не влезайте в кадр – здесь все с таким трудом сделали…» А «сделали» травку с вкрапленными в нее крошечными нежными белыми цветочками, как будто бы растущими вдоль насыпи. Сталкеру предстоит припасть к этим цветочкам, вдыхая в себя их аромат, чтобы выяснить, что здесь, в Зоне, цветы, оказывается, не пахнут.

Для того чтобы Кайдановский привалился на насыпь понюхать цветочки, начинают подкладывать доски… На мой недоуменный вопрос, почему бы эти доски не положить заранее, Кайдановский мне поясняет: «Потому что у нас, черт побери, все меняется каждые пятнадцать минут!»

Напряжение висит в воздухе. Площадка из досок наконец сделана, и Андрей просит Кайдановского занять на ней свое место. Глядя в объектив, командует: «Нет, Саша, так плохо. Встань на колени! Ляг! Нет, встань! Руку не очень вытягивай вперед! Рашид, – обращается он теперь к художнику: – убери траву!»

А теперь предлагает Княжинскому: «Может быть, сделаем все наоборот?» Княжинский не возражает. Но за те несколько дней, которые я наблюдаю их совместную работу, у меня складывается впечатление, что Княжинский только покорно исполняет все, чего хочет Тарковский. На съемочной площадке, во всяком случае, он выглядит настолько безучастным, что даже странно, когда Андрей обращается к нему с вопросами. А может быть, с ним так и надо?

Пока я обо всем этом размышляю, из травинок, дерна и цветочков создается новый дивный островок, кусочек природы, в который уткнется Сталкер. Цветочки Андрей распределяет сам. Вообще, когда что-то не получается или делается неточно, Андрей в сердцах бросается все делать сам: пилить ли, вытаптывать землю или, наоборот, рыхлить. Но такое ощущение, что на самом деле все недоделки происходят не по чьей-то злой воле, не потому, что кто-то чего-то не хочет делать, а потому что, действительно, никто не знает, что понадобится и что будет происходить в следующую секунду. За новыми и новыми идеями Тарковского просто никто не поспевает, а его это буквально выводит из себя. Может быть, все неурядицы осложняются тем, что должность второго режиссера, то есть руководящего и управляющего на площадке лица, узурпирована Ларисой Павловной?

19 августа 1978 года

Сегодня вместе с художниками, Рашидом и Володей, я приехала в загородный дом, который снимают для Тарковских. Обсуждается вопрос о красках и покрытиях в павильоне, который готовится для съемок в Москве. Андрей высказывает свои пожелания (ведь он теперь художник фильма!): «Володя, вы были на первой электростанции? Помните ее внешнюю фактуру? Бело-серая такая… шелушащаяся… Но учтите, что водяные краски нельзя использовать: они не держат цвета… становятся такими тухлыми… нужно, чтобы была фактура по бетону… Потом мне не нравится, что плоскость колонн будет грубая, нужно, чтобы они только кое-где были выбиты… Но работу эту ни в коем случае не нужно делать по гипсу, не надо красить ничего… А стекла нужны запыленные и разбитые. Окно из комнаты с телефоном должно быть с запыленным стеклом, и чтобы через это стекло проникал свет… И нужно что-то придумать, чтобы края у бархата, которым прикрывают приборы, не светились… Нужно, чтобы было ощущение, что какая-то сила там все разорвала, но не взрыв…

Мне хотелось бы, чтобы пол павильона походил на волны. Но размеры волн должны соответствовать размерам всего остального, то есть волны должны быть в соответствии с масштабом павильона. Нужно, чтобы колонны двигались, приподнимались на талях… Храм должен быть, то есть речь идет о том, чтобы колонны, их ширина и толщина, напоминали храм… Чего мы боимся? Колонны могут быть разной толщины, более или менее тонкие… чтобы создавался ритм…

Мне еще нужно, чтобы когда Солоницын бросит гайку, которую они все впереди себя бросают, чтобы она в этом месте ударилась так, будто бы о цемент, который лежал здесь и застыл… это даст ощущение всего остального… Фактура в павильоне должна напоминать камень и штукатурку по камню… Штукатурка когда-то будто покрашена была, а теперь шелушится… Словом, я за то, чтобы в этом зале было много деталей…»

Володя. «Я против этого, Андрей. Потому что, если наполнить такую декорацию “деталями”, тогда нужно будет ввести туда по крайней мере десять слонов!»

Андрей. «Но если в этой декорации не будет деталей, то все это будет смотреться липой (надо сказать, что так это и смотрелось потом, этот павильон показался мне самым неудачным, мертвым, без внутренней наполненности. – О.С.). На эскизе это выглядит прилично, потому что это смотрится в отрыве от всего остального. Но даже людишки на этом фоне будут выглядеть неестественно, понимаешь? Нам нужны в этом павильоне вещи: может быть, не для того, чтобы мы их видели, а для того, чтобы не чувствовалась, как бы это сказать – голость… Паутина? Может быть, ее можно делать из путанного капрона… Падуги из проводов с паутиной… А цвета могут быть зеленые, белые, охристые…

А в комнату с телефоном, в бассейн нужно забросить посуду, провода, мебель… Или вода! Под половицами комнаты с телефоном – вот будет прекрасно!..»

20 августа

Я возвращаюсь в Москву поездом. Вместе со мной в купе едет администратор картины Татьяна Глебовна. Всю дорогу она мне рассказывает о том, как медленно работает Андрей. И приводит в пример съемки кадра, в котором запечатлевалось дерево: «Это дерево мы один день снимали пять часов, а на следующий день – еще восемь часов!!! Вначале мы обдирали листья с этого дерева. Потом мы их приклеивали. Потом делали паутину. Потом поливали его водой. Потом мы его красили. Потом припыливали, то есть чуть-чуть, как бы, пылью… Потом Андрей долго кусал усы и, наконец, заявил, что «кадр готов для съемок!». Потом она жаловалась, что Андрей стал груб на площадке (раньше этого не было. – О.С.), кричит и на рабочих, и на актеров – «бестолочи… бараны…» Ну ладно еще на актеров. А ведь рабочие-то… вообще все могут бросить да уехать… им-то что? Кроме того, если Тарковский сам художник-постановщик, то кто виноват в том, что кадр не готов? На кого он кричит? Это художник-постановщик должен был сдать этот кадр в готовом виде режиссеру-постановщику… Вот и сдавал бы! И Княжинский оказывается совершенно не при деле – Андрей сам, лично устанавливает кадр по пять часов, который профессиональный оператор устанавливал бы минут семь… А он все хочет сам, сам!..»

Слушать все это было грустно и тревожно… Андрей после перенесенного инфаркта жил под Таллином, в загородной вилле близ моря, на втором этаже, с верандой… Заделался вегетарианцем, ел все без соли «по

Бреггу», делал часовую дыхательную гимнастику «по йогам» и вообще был полон благих намерений… А Лара пила… как будто бы «втихаря»…

5 декабря 1978 года

Предстоит публикация главы из книги. Поэтому Андрей делает поправки к тем кускам, где речь идет о первом «Сталкере».

Итак, монолог Тарковского:

«Прежде всего, нужно дать ясно понять, что сценарий не имеет ничего общего с повестью. Есть только два слова, два понятия, которые перешли в сценарий из повести: это “зона” и “сталкер”…

У нас в фильме “зона” выглядит так, точно это территория, оставшаяся после “пришельцев”. Существует легенда, что в Зоне есть одно труднодоступное место, где сбываются все желания.

Монтажные склейки должны делаться в картине таким образом, чтобы они не усекали куски времени, чтобы они соединяли реальную длительность, проведенную героями в Зоне. И так вплоть до возвращения в город: этот момент опускается и таким образом возникает единственный разрыв во времени…

Что касается кино и прозы, то это разные искусства, и наивно было бы говорить о том, что у кино больше возможностей, чем у прозы».

Далее следуют рассуждения Тарковского о музыке, литературе и кинематографе, которые вошли в книгу.

«Что касается идеи “Сталкера”, – продолжал Андрей, – то ее нельзя вербально формулировать… Не называй ее, пожалуйста… Так что рассказываю только тебе лично: это трагедия человека, который хочет верить, хочет заставить себя и других во что-то верить, понимаешь? Для этого он ходит в Зону. Он хочет заставить кого-то во что-то поверить в этом насквозь прагматичном мире, но у него ничего не получается из этой затеи. Он сам никому не нужен точно так же, как никому не нужна эта Зона. То есть весь фильм рассказывает о победе материализма в этом мире.

Раньше в “Солярисе” была высказана мысль о том, что “человеку нужен только человек”, и эта мысль была мне необходима. А вот в “Сталкере” та же мысль выворачивается наизнанку: выясняется, что зависимость от других людей, любовь к ним, тем более перерастающая в невозможность своего отдельного, независимого от них существования, – это недостаток, неумение построить свою собственную жизнь без постороннего участия. Настоящая трагедия состоит в том, что, оказывается, человек ничего не может дать человеку!»

Тут Андрей хитро и лукаво улыбнулся, хлопнув по бумаге, на которой я писала:

«Мы ничего исправлять не будем… Вот пусть все так и останется…»

Я в восторге от нового решения, и как это все-таки типично для Андрея – начать с одного категорического заявления: «идею “Сталкера” не говори», а закончить прямо противоположным решением. В этом он весь!

«Но картина совсем другая стала… совсем… – продолжает Тарковский. – Вот монолог о музыке, который теперь звучит… Этот монолог не имеет окончания, но каждый имеющий уши поймет, что речь в нем идет о существовании Бога… А Толя играет лучше всех!»

Слава богу, теперь и «Толя играет лучше всех», а совсем недавно крыл его последними словами – опять типичный Андрей!

«А Кайдановский вам меньше нравится?! – спрашиваю я.

«Нет, так нельзя сказать. Говорят, что он играет неважно, но ведь никто ничего не понимает… У Кайдановского есть такие куски, которые Толя никогда бы не сделал – по напряженности… Правда, я с ужасом думаю, как он их озвучит… Мне казалось, что сейчас самая выигрышная роль у Толи, но думаю… Не знаю… Сталкер?.. Хотя до конца неясно, что он за человек… А вообще у меня уже почти все смонтировалось, только еще много работы с музыкой…»

«А что же вы с музыкой все-таки решили в результате?», – спрашиваю я, потому что помню мечту Тарковского сделать этот фильм вовсе без музыки. «Не знаю еще, но ее будет мало…»

Значит, все-таки музыка будет.

Недатированная запись

Сегодня была в павильоне: две трубы, сильно приподнятые над полом, а между ними резервуар с водой – трубы обшарпанные, заляпанные варом…

Недели две назад я была в двух других павильонах, созданных по проекту Тарковского. Один павильон – со стоячей водой, в которой затонули раскиданные реторты, пробирки и прочий хлам… Другой павильон – это странный, пустынный пейзаж… Улица? С барханами из какого-то белого материала вещества… (Это то самое пространство, о котором Тарковский говорил выше с Володей, предлагая заполнить его вещами и деталями, которых я здесь не вижу. – О.С.). Везде обшарпанность, эрозия, гниение – словом, запустение, неуничтожимые помойки цивилизации.

11 декабря 1978 года

Сегодня последний съемочный день многострадального «Сталкера». По этому поводу мы пришли на студию вместе с моим мужем Димой Шушкаловым. Последнее время снимали постоянно по полторы смены, то есть с 9 утра и до 11 вечера.

Но сегодня, приехав на съемку вечером в начале седьмого, мы, оказывается, уже опоздали. Съемки закончились. Об этом нам поведала Света Рыкалова, которую мы случайно встретили в пустынных коридорах вечернего «Мосфильма». (Света Рыкалова – двоюродная племянница Ларисы. Работала на «Зеркале», будучи приближенной Ларисы Павловны, но затем была отлучена полностью за дружбу с Тереховой. – О. С.).

Света также сообщила нам секретную информацию о том, что вся съемочная группа уже «гуляет» в студийном кабинете Тарковского. Поскольку по новым законам пить на студии было категорически запрещено, то сообщение Рыкаловой носило ценный «конспиративный» характер.

К последнему съемочному дню я несла Тарковскому еще один, дополнительный подарочек – главу «Об образе» из «Книги сопоставлений», уже обработанную мной для публикации в «Искусстве кино». Ведь это тоже событие после затишья в издательстве «Искусство»! Но когда мы с Димой ввалились наконец в кабинет Тарковского, то застали пир уже в полном разгаре. Гуляла вся съемочная группа, включая осветителей и рабочих, все, все… Но более всех, конечно, гуляла Лариса, тут же нам сообщившая, что «для нас она сделала специальную заначку», что было очень мило с ее стороны.

Но Андрей-то не пил… Хотя потом не выдержал и решил все-таки пригубить, впервые после долгого перерыва. Это была настоящая победа Ларисы. Как она ненавидела его трезвость и за его спиной брезгливо презирала его вегетарианство – тем более что, по ее всегдашнему убеждению, он был «здоров как бык» и «бегал как мальчик». В возбуждении Лариса носилась в поисках водки: «Тарковский выпить решил, а водки нет – такого не бывает!». Тем более что и ей «Андрюша разрешил выпить рюмочку».

Розыски водки растягивались через весь стол, сооруженный в длинном и узком кабинете Андрея. Он сам оказался запертым в изголовье этого стола, чтобы Лариса, определившая свое место в противоположном конце у двери, была свободна от его «занудного антиалкогольного контроля». Было ясно, что еще до всякого разрешения Андрея на «рюмку водки», Лариса уже успела самовольно воспользоваться отдаленным присутствием мужа.

Больно было еще раз за смехотворно-унизительное положение Андрея на глазах у всей съемочной группы. Впрочем, именно так было тогда каждый день. Пьянка шла за его спиной, известная всем, но весь этот спектакль всякий раз разыгрывался перед ним, кому надлежало по отведенной ему роли ничего не знать и не замечать. И сегодня Лариса, теряя уже всякое чувство меры и вкуса, кокетливо кричала Андрею через стол, поднимая разрешенную им рюмку: «Андрюша, я пью с вашего разрешения! Так что теперь не нюхайте меня…» И все это под усмешки рабочего люда…

Хотя на этот раз, сколько Лариса не «химичила», Андрею все-таки удалось увести ее домой очень рано. Следом исчезли непьющая Люся Фейгинова и Араик… Последний, надо думать, к Тарковским. Там Андрея уложат «отдыхать», а он продолжит с Ларисой Павловной пир, прерванный по необходимости.

К этому моменту Толя Солоницын, единственный актер на этом торжестве, так как именно его крупные планы доснимались сегодня, уже благополучно спал в углу дивана. Он вообще начал очень быстро пьянеть. Но когда мы продолжали пирушку уже в отсутствие Тарковского, Толик в какой-то момент неожиданно «продрал» воспаленные глаза и заголосил тут же свой любимый припев: «Из полей доносится “налей!”, что означало его готовность еще принять на душу.

В этот вечер Андрей поднял только один тост, но неприятно специфического содержания: «За врагов!», как он его сформулировал. Было грустно, потому что речь шла, видимо, прежде всего, о Рерберге. Все загалдели, что, мол, не стоит и вспоминать этих врагов. Но Андрей был непреклонен, полагая, что вспоминать надо, и вспоминал о том, как осенью прошлого года после брака пленки всей группе пришлось уехать из Таллина, тогда как Андрей с Ларисой еще оставались там одни: «Лара, Араик и я сидели одни, шел осенний дождь, и мы пили, и пили, и пили, и боялись остановиться – так было страшно! Две тысячи метров брака пленки!»

Тарковский снова и снова вспоминал в тот день горькое прошлое первого «Сталкера», снова возвращаясь к событиям давних дней, когда приходилось начинать все заново и с нуля, – говорил с сильной затаенной обидой, что некоторые люди, работавшие тогда, больше не вернулись на второго «Сталкера», и благодарил тех, кто снова, несмотря ни на что, вернулся работать. «И я все-таки снял эту картину!»

Андрей говорил еще о том, что на этой картине окончательно перестал верить в такое понятие, как «русская интеллигенция». Видимо, снова имея в виду прежде всего Рерберга, признавался, что все разговоры о единстве и взаимопонимании на «одном классовом уровне» оказались всего лишь «болтовней». Сетовал, полагая, что «этот человек окончательно спился», а самому Андрею, в конце концов, всех этих «предателей жаль», потому что они потеряли самих себя, затерявшись в толпе…

После этого Маша Чугунова говорила мне в коридоре чуть ли не со слезами на глазах, как неправ Андрей относительно Рерберга. Маша продолжала тайно дружить с ним и, думаю, справедливо уверяла меня (а что было меня уверять?), что Андрей не понимает, что именно Рерберг – «тот единственный человек, который его искренне любит и понимает», что «даже к Ларисе он относится искренне, понимая, что она нужна Андрею как женское начало…». В этот момент Маша махнула рукой на дверь комнаты, за которой продолжалось торжество: «А там всем на самом деле на них совершенно наплевать – над ними все смеются… А что касается Ларисы, то это уже просто болезнь: как только она приходит на студию, то тут же Араик и бутылка! И все это видят! А Рерберг страдает ужасно. Он потерял два года, ничего не снимает, потому что Андрей для него все… Порывается то письмо ему написать, то позвонить…» Да! Это была подлинно драматическая размолвка!

Художник и декоратор Рашид, один из «непредававших» и перекочевавших с одного «Сталкера» на другой, провел все время на натуре и в декорациях, создавая и обрабатывая каждый кусочек кадра от звонка до звонка. Он холил эти декорации собственными руками, выклеивал каждую щербинку, прорисовывал всякую щель, подклеивал кусочки мха и плесени, никогда не жалуясь. А теперь он сидел совершенно ошалевший от своей внезапной свободы! Неужели съемки позади? «Позади! – говорил он пьяно и радостно. – Но как было трудно! Потому что Андрей так часто все меняет, то и дело сам не знает, на чем остановиться. Он скажет идею и требует, чтобы она была выполнена идеально, идеально воплощена. А если сделаешь чуть хуже, то он уже теряет веру в саму идею, теряет интерес к ней, хотя идея-то может быть прекрасной и совершенно ни в чем не виноватой»…

И другой художник, Володя, жаловался на то, как трудно было выстроить на студии все павильоны: «Группа-то уехала на съемки, и оставался на студии только один заместитель директора. На словах все были за, а на деле оказывалось, что все против. Давали такие советы, что, если их послушать, можно было бы все дело погубить. То есть на словах-то все помогали, а на деле чинили всяческие препоны».

Домой мы возвращались вместе с Солоницыным. Он был, как говорится, «готов», и мы предлагали ему, как не раз бывало прежде, заночевать у нас. Но он категорически отказывался и все лепетал, что едет домой к своей «няне», то есть к Свете, своей второй жене, говорил, что совершенно с ней счастлив и живут они в полной гармонии: «ну вот клеточка к клеточке… вы не представляете даже себе!»… А потом, перед тем как нам расстаться на «Киевской», плакал, что его любимая доченька от первого брака Лялька (Лариса) прошла мимо него на «Молдова-фильме», не задержавшись…

Вот так итожился последний съемочный день второго «Сталкера».

19 марта 1979 года

Сегодня был назначен срок сдачи «Сталкера», но картину сдали еще 16 марта, то есть «досрочно», а это означает, что группа должна получить премию. Тарковский мне так и объяснил: «Нужно было дирекции сдать для премии».

Так что, на самом деле, сегодня, 19 марта, он еще сидит в студии перезаписи, как и полторы недели назад: просит добавить басов в финальную фонограмму, просит, чтобы звук движения стакана по столу был тише, не таким ясным и менее членораздельным…

Потом ему успевают показать две части рекламных роликов «Соляриса» и «Зеркала», подготовленных для «Совэкспортфильма»… А после этого Андрей направляется в монтажную, чтобы перемонтировать и переделать четыре части готового фильма…

Недатированная запись

Очередная встреча для разговоров по «Книге сопоставлений». Все начинается с критики Андреем Лотмана – ох, не любит он структуралистов! Но, как часто случается с ним, он быстро перескакивает на другие темы и начисто забывает, с чего мы начали… Сегодня он раскрыл свою сокровенную тетрадь, куда он записывает понравившиеся ему цитаты, и обрушивает их на мою голову просто так, одну за другой…

«Вот Достоевский писал: “Говорят, что творчество должно отражать жизнь и прочее… Все это вздор: писатель (поэт) сам создает жизнь, да еще такую, какой в полном объеме до него и не было!!!”» Андрей в полном восторге, но вдруг почему-то перескакивает на воспоминания о Биби Андерссон, которую он когда-то предполагал снимать в «Зеркале»: «Помнишь, как я Биби собирался снимать в роли Матери? А что? Гениально сыграла бы, а?» Но это ему вспоминается «между прочим», пока он роется в своей тетради в поисках другой цитаты, из Л. Толстого, которую хочет мне зачитать. Но, перелистывая страницы, он увлекается все новыми и новыми премудростями и вот уже читает мне рассуждения китайского философа о взаимосвязи музыки с эпохой…

«А вот смотри, что я еще в 70-м году записал: “Говорят, что Тарковскому разрешили взять на „Солярис“ приговоренного к смерти, чтобы он умирал на экране”?! А? Как? Вот это журналист!.. Вообще замечательно рыться в таких вещах… А вот Достоевский пишет: “Социализм – это отчаяние когда-либо устроить человека”. Он устраивает ему деспотизм и говорит, что это и есть “свобода”… А? Это он говорит о Свидригайлове…»

Постепенно я понимаю, что дело до Толстого не дойдет… «Смотри, Эйнштейн написал, что Достоевский дает ему больше, чем любой мыслитель, больше, чем Гаусс…»

«Да, Россия всегда была Россией», – задумчиво цедит Андрей, продолжая листать дневник. В этих словах, очевидно, реакция еще на какие-то записи, скользящие перед его глазами… Цитату Толстого он так и не находит…

После того как рукопись «Книги сопоставлений» была передана мной в издательство «Искусство», ее переслали на внутренние рецензии Далю Орлову и В. Муриану. Замечания, которые поступили в адрес книги, практически отменяли всю проделанную работу. И если бы Тарковский согласился им последовать, то это означало бы для нас писать новую книгу. Но Тарковский был непреклонен.

Недатированная запись

Мы встретились с ним на этот раз, чтобы он перечислил мне те замечания рецензентов, с которыми он совершенно не согласен и на основании которых мне поручалось написать письмо в издательство. Вот они:

1. Нужно сказать о том, что мы не согласны с предложением рецензентов сократить общефилософские и общеэстетические размышления, укрупнив чисто профессиональную проблематику.

2. Авторам инкриминируется отсутствие в тексте книги анализа произведений советской кинематографии. Действительно, это не входило в круг интересов авторов – точно так же и вполне справедливо можно утверждать, что в книге отсутствует анализ произведений западного кино.

3. Напиши, что у нас вызывает чрезвычайное удивление очень низкий, можно сказать, дилетантский уровень суждений обоих рецензентов книги. В конце концов, мы и не могли ожидать большего от Д. Орлова, который руководит кино, но никогда не являлся профессиональным кинематографистом или искусствоведом. Но, к сожалению, уровень суждений кандидата философских наук В. Муриана также оставляет желать много лучшего.

4. Авторы согласны пересмотреть проблему, связанную с взаимоотношениями художника и зрителя, но пересмотреть ее только для того, чтобы углубить и развить намеченные прежде проблемы.

5. Меня лично удивляет упрек в «субъективизме» моих взглядов на кино – какие иные взгляды может высказывать художник? Мы написали не учебник и не директивы. Как правильно замечают рецензенты, с другими точками зрения читатель может познакомиться в других работах, более того, может воспринимать нашу работу в контексте других идей – и мы даже рассчитываем на это.

6. Задача комментатора книги О. Сурковой состоит в том, чтобы углубить, продолжить и разъяснить точку зрения режиссера, рассказывающего о своем «субъективном» опыте, а вовсе не в том, чтобы поправлять его и указывать путь к истине, как того хотят рецензенты.

В связи с вышеизложенным прошу в кратчайший срок сообщить мнение редакции о возможности нашей дальнейшей совместной работы.

Авторы, то есть мы, удивлены, что в течение двух лет редакция не попыталась прояснить дальнейшие взаимоотношения с нами – или редакция в целом принимала нашу постановку вопроса?

Если теперь редакцию устраивает высказанная нами позиция по отношению к рукописи, то мы готовы сдать новый вариант через месяц.

Народный артист РСФСР

А. Тарковский

В оригинале дневника стоит оригинальная подпись Тарковского, которую он мне дал, как образец – чтобы после его обработки этого текста я могла посылать письмо без него, но от его имени, за него расписавшись.

7 апреля 1980 года

Напутствия Тарковского перед поездкой в Италию.

«Прежде всего, я оставляю тебе для обработки пленки обсуждения “Зеркала” в Академгородке в Новосибирске. Публика говорит о нас гораздо интереснее, чем мы сами о себе говорим. Хотелось бы, чтобы в твоей обработке ушла небрежность некоторых зрительских писем.

Нам не хватает здесь глубокого осмысления того, что есть искусство, взаимоотношений искусства и зрителя, уточнения роли художника.

Ведь по существу искусство призвано размягчить человеческую душу, но оно апеллирует к душам, находящимся на определенном уровне. Публика зреет, растет внутренне для того, чтобы родить из себя художника. Но, являясь гласом народа, художник должен быть верен себе и независим от суждений толпы.

Скороспелые и злободневные вещи гибельны для подлинного искусства. Такое из области периодики и журналистики, но не имеет никакого отношения к искусству. Искусство требует дистанции во времени – таковы «Война и мир» или «Иосиф и его братья», к примеру.

Концепция художника и народа, роль художника в обществе исключительно полно выражена Пушкиным в “Пророке” и «Разговоре с критиком». Поэт и чернь! Как он мог все это написать? Так просто и гениально!

Художник – произведение – зритель – это единый нерасторжимый организм. Это очень существенный момент. Так что когда возникает непонимание и конфликт, то это очень серьезная и сложная проблема.

О красоте. Сейчас мы утеряли критерий прекрасного. Уже лет 60 мы не разрабатываем эстетические концепции.

Точка зрения Чернышевского безумная и вредная.

В соцреализме этот аспект подхода к искусству вовсе отсутствует.

Искусство всегда стремится выразить идеал.

Самое главное для нашего времени – это истина и правда. Какая бы правда ни была, но ее осознание является признаком здоровья нации, и правда никогда не противоречит нравственному идеалу. А сейчас сплошь и рядом делается вид, что правда противоречит нравственному идеалу. Потому что мы путаем эстетические и идеологические категории. Идеология не имеет ничего общего с искусством.

Нравственный идеал и правда. Только правда может перевоплотиться в нравственный идеал – об этом «Рублев»: правда его творчества вырастает из страшного и жестокого мира. Казалось бы, правда жизни находится в противоречии с его каноническим творчеством. Но именно в таком преодолении правды жизни состоит предназначение искусства, как мне кажется. Как может художник выразить нравственный идеал, если он лишен возможности прикоснуться к язвам человечества и преодолеть их в себе?

Искусство не бывает прогрессивным и реакционным. Искусство всегда религиозно. Атеистическое искусство, искусство, идущее вразрез с религией – это не искусство. Искусство выражает религиозную идею.

Скажем, Пикассо – человек глубоко талантливый. Он старался соответствовать тому времени, в которое жил.

Но бездуховное искусство выражает свою собственную трагедию. Потому что даже о бездуховности следует говорить с духовной высоты.

Настоящий художник всегда служит бессмертию. Это, конечно, не значит, что задача художника – обессмертить себя, но задача его – представить мир и человека, как нечто бессмертное.

Художник, не пытающийся найти абсолютную истину, всего лишь временщик, его идеи имеют частное, но не глобальное значение.

Пикассо пытался, как ученый, выразить материальную структуру, а не духовную суть. Это ему не простится. Рерих много говорил о духовности, но ничего не сделал – одна декоративность. Или у Нестерова – предтечи современного Глазунова – вместо любви предложена мастурбация.

Дали! Если бы Параджанов развивался свободно, как он сам того хотел, то это был бы Дали кинематографа. Дали – великий мистификатор. С точки зрения профессии он гигант. Но не об истине идет у него речь, а о ее мистификации. Дали всегда хотел быть только мистификатором и не стремился к истине.

В контексте Дали интересно говорить о свободе и волеизъявлении личности в современном мире. Он хотел бы верить, но в результате создавал его сам мир таким, каким его не мог создать Творец. Он близок миру позитивизма. У него психология преступника. Ему не важны ни традиции, ни корни, ни профессиональные отношения. Все это для него ничего не значит в духовном отношении. Он преступник, то есть человек, который нарушает установленные законы. Ни Учелло, ни Мазаччо, ни Джотто не разрушали общество – то есть они старались не вылезать из своих работ, заботились о том, чтобы уши их не торчали. Дали создает параллельный мир. Он далек от идеи выразить наш мир, но претендует на создание своего мира, его иллюзии и иллюзорности. Он – иллюзионист. Он хочет создать видимость идеи. Ему нет дела до истины, он ее подменяет своей лжеистиной. Он делает вид, что знает что-то другое. На фоне бездуховности XX века кому-то он может показаться даже религиозным. Но он не тянет даже на Люцифера, не то, что на Бога! Видимой сложностью он старается прикрыть свою пустоту. Иллюзия, скрывающая пустоту.

Хотя поразительны его иллюстрации к Данте. Здесь он великий мастер. Эта книга дивной красоты и нежности…»

Недатированная запись

Мой отец, будучи главным редактором «Искусства кино», предложил мне попросить Тарковского наговорить юбилейный текст к 60-летию Федерико Феллини. Тем более, что Тарковский встречался с ним в Италии. Но Феллини не принадлежал все-таки к фаворитам Тарковского. Его мнение менялось даже относительно любимого им фильма «8½». Так что я не рассчитывала на согласие Тарковского. Но он согласился.

Я поинтересовалась тогда: «Почему? Ведь вы его не любите?»

«Все-таки он мастер, – признал Тарковский. – Правда, последнее, что я у него видел, – это очень коммерческая картина “Город женщин”. Должен сказать тебе, кстати, что он прислал мне трогательное письмо»…

Дело происходит у меня дома. Андрей только что пришел, снял ботинки, выбежал с ними на кухню, чтобы стряхнуть песок с каблуков, продолжая: «…Все это – ну, вроде этого письма мне – конечно, не может быть до конца правдивым, потому что все они очень большие пижоны… Ну ладно…»

«Так что ж? Сделаем?» Воцаряется молчание. И вот, что из этого получилось…

«Федерико Феллини, одному из прославленных мастеров мирового кино, исполняется 60 лет! Невозможно сегодня представить себе кино без Феллини, который, с одной стороны, явление типично итальянское, а с другой стороны, он оказал огромное влияние на кинематограф всего мира.

К сожалению, советский зритель знаком с малой частью его работ и может судить о большинстве из них только по статьям наших критиков и киноведов. Хотя такие знаменитые его картины, как “8 %”, “Дорога”, “Ночи Кабирии”, “Клоуны”, “Рим”, “Амаркорд”, “Сладкая жизнь”, “Казанова” или “Репетиция оркестра” останутся в истории кино.

Как всякий истинный художник, Феллини – поэт. И, как всякий поэт, этот художник отличается от других тем, что создает свой собственный мир с целью выразить собственное отношение к современности.

С моей точки зрения, нельзя назвать большим художником того, кто только реконструирует явление, но художник тот, кто создает мир, чтобы выразить свои отношения с реальностью. И чем субъективнее и персональнее оказывается художник, тем глубже проникает он в объективный мир. В этом парадокс искусства, где нет места объективной истине, всегда абсолютной и универсальной.

Творчество Феллини демократично, как сам художник. Его чувства всегда доступны народу. Они не рафинированы. Они просты и доходчивы, потому что он сам простой человек, очень близкий и понятный рядовым итальянцам. В “Амаркорде”, “Ночах Кабирии”, “Дороге” видно знание жизни и отношение к ней. Но внешне более замысловатый “Сатирикон” тоже инспирирован желанием высказаться об окружающем его мире.

Его удивительное барокко, такое насыщенное деталями, щедрое в использовании рубенсовских и снейдеровских начал, выражает его жизнелюбие, широту его натуры и характера, душевное здоровье. Вне всякого сомнения, это жизнеутверждающее творчество, о чем можно было бы умолчать, если бы не мое желание еще раз подтвердить, что творчество любого художника всегда выражает веру, дает духовную перспективу. Даже если художник хотел выразить кризис современного ему общества, как это происходит в “Сладкой жизни” или “Казанове”. Но о духовном кризисе человека там рассказывается с такой любовью, что конечный смысл произведения противоречит его начальному замыслу.

Феллини – очень добрый человек. Еще не было случая, чтобы он не помог, когда к нему обращались за помощью кинематографисты или его товарищи. Это говорит о крупности и духовном бескорыстии личности…»

Тарковский встал, походил по комнате, подушился – все эти действия как будто автоматические, заполняющие паузу для размышлений… И продолжал:

«Когда автор этих строк столкнулся с трудностями, то Феллини первым предложил свою помощь, которую я с благодарностью принял (речь идет о том времени, когда Т. Гуэрра предпринимал немалые усилия, обращаясь к помощи великих режиссеров, чтобы Тарковскому было позволено сделать работу в Италии. – О.С.).

Пожалуй, никто из современных художников не смог так глубоко выразить проблему творческой личности, находящейся в кризисе, как это сделал Феллини в “8/4”. История режиссера, которым овладевали беспомощность и усталость, послужила основанием для создания яркого фильма. Это глубоко лирическая картина, что нисколько не суживает ее роли или значения. Наоборот.

Мне кажется, что это лучшая его картина, где глубина и утонченность замысла соседствуют с простотой народной демократической формы. Во всяком случае, это моя любимая картина.

В общении Феллини очень прост, немногословен – милый, очень нежный человек. И очень обаятельный, не в актерском смысле этого определения, а в человеческом… При этом он знает себе цену, и это еще более повышает ценность его желания предложить свою помощь друзьям. К нему приходят разные люди, с разными просьбами со всей Италии…

Например, пришел человек с просьбой помочь его сыну, находящемуся в заключении. Феллини обратился тогда в соответствующие инстанции и не пожалел времени на разговоры с компетентными людьми. А таких просьб много…

В Италии его знают, узнают, здороваются с ним на улице. Думаю, что он самый знаменитый режиссер в своей стране. Люди преследуют его, и он часто вынужден говорить по телефону женским голосом, как бы от имени прислуги. Причем он сам иногда увлекается своим перевоплощением и ведет иногда длинные мастерские беседы по телефону от чужого имени. Но это из области анекдотов.

А сегодня мне хочется поздравить великого мастера. Пожелать ему много здоровья и возможностей снять как можно больше картин. А все остальное у него есть: и слава, и любовь зрителей.

Каждая следующая картина для меня лично очень важна.

Сочетание в его фильмах обаятельного, зримого, чувственного мира простого человека и поэтического, тонкого, сложного мира художника делает его творчество уникальным, неповторимым и отличным от всего остального кинематографа.

Его человеческая нежность и душевная тонкость просматриваются и в “Клоунах”, и в “Риме” и в “Амаркорде”, где он становится защитником слабых маленьких людей. Вернее, эти люди становятся у Феллини центром созданного им живого мира.

В его трогательной любви к цирку, к грустным клоунам в “Клоунах”, “Дороге”, “Сладкой жизни” выражается его демократизм, тяга к простому, изначальному, почвенному, соседствующему с тонкими и изысканными вещами.

Многим может показаться, что Феллини очень богатый человек. Вероятно, он мог бы быть таковым, если бы принимал выгодные коммерческие предложения от крупнейших итальянских и американских продюсеров. Но он всегда предпочитал расплачиваться сам за свою творческую свободу.

С этой проблемой сталкиваются многие крупнейшие кинорежиссеры, на которых хотят заработать деньги. Однако крупные художники пытаются противостоять такому положению дел. Сейчас итальянское кино переживает трудное время, а вся тяжесть этого времени ложится прежде всего на плечи его великих мастеров, как Антониони или Феллини. Но можно с уверенностью сказать, что, пока Феллини будет делать то, что он хочет, итальянскому кино будет суждено оставаться на должном художественном уровне.

В ситуации, когда нет денег, чтобы снимать подлинно итальянские фильмы, когда никто не хочет заниматься искусством, когда «вывелись» бескорыстные меценаты, все взоры, вся надежда обращена к таким мастерам, как Феллини. И я верю, что итальянское кино найдет в себе силы обрести новое дыхание.

Поздравляя Феллини с 60-летием, я пользуюсь случаем, чтобы выразить ему благодарность и признательность за то, что он открыл перед нами свой мир, блистательный, человеческий, грустный и очень простой…»

Завершая русский период моего общения с Тарковским, публикую его отклик на другой юбилей – теперь уже отечественного режиссера, А. Довженко. Эти строки были написаны им отруки в ответ на вопросы анкеты к юбилею А. Довженко, присланные в «Искусство кино». Позднее эти страницы мне передал отец. Излишне говорить, что опубликованье они не могли быть ни в какой своей части. Точно так же очевидно, что, рассказывая о А. Довженко, Тарковский формулировал свои собственные художественные приоритеты…

1. Прежде всего следует сказать, что для меня весь опыт творчества Довженко сконцентрирован в его немой «Земле» и в некоторых частях «Щорса». Все, что было до «Земли», представляется мне лишь подступами к ней, а все следующее за «Щорсом» – неудавшимися реализациями гениально одаренного кинематографиста. Неудачи же его определены были сталинскими взглядами на смысл творчества и травлей, организованной холуями вокруг имени Довженко.

Так что имя Довженко для меня символизирует в определенной степени трагедию художника, ощущавшего мучительное противоречие между желанием искренне служить народу своим искусством и невозможностью довести до конца свои замыслы, редактированные бюрократами.

Что же касается значения эстетических принципов Александра Петровича для развития советского кино, то оно очевидно: среди своих современников (Пудовкина, Эйзенштейна, Васильевых и др.) он был единственным, кто боролся со схематизмом драматургии и характеров во имя создания гармонии душ своих героев и выражения их связи с природой в самом высоком смысле. Его герои (я имею в виду прежде всего «Землю» и «Щорса», кроме неудачного Самойлова – Щорса) благородны, трепетны и органичны, то есть не выдуманы. Они пришли в фильмы Довженко по велению своего сердца, откликнувшись на призыв автора, который любит их и связан с ними кровными родственными узами. Все это не могло не повлиять на развитие советского кино после смерти Довженко. Рядом с ним все его даже самые талантливые современники (исключая Барнета с его замечательной, несправедливо забытой «Окраиной») так и не могут отделаться от «конструирования» своих фильмов. А Довженко не снимал фильмы – он их создавал. Я, кажется, нашел нужное выражение: Довженко вложил душу в советское кино.

2. В наших условиях наиболее важно сохранить национальные традиции в киноискусстве. Это блестяще преподал опытом своего творчества Александр Петрович. Я боюсь, что национальное в высшем смысле искусство кино сейчас находится в опасности. В этом смысле исключение составляет молодое грузинское кино (Братья Шенгелая, Кокочашвили и др.). Довженко единственный по-настоящему украинский, народный художник, раскрывший душу своих земляков и заставивший меня вместе с Гоголем и Шевченко полюбить Украину и ее народ.

3. На этот вопрос ответ очень прост. Довженко объяснил мне, что фильм не замыкается параметрами схем и рецептами, а так же сложен, как сама жизнь. И как сама жизнь, прост, если это возможно.

4. Больше всего я люблю (и это единственное, что мне нравится у Довженко) – «Земля» и «Щорс».

То, что снимает Ю.И. Солнцева, не имеет никакого отношения к творчеству Александра Довженко. Гения продолжить нельзя. Нельзя его и дополнить, нельзя и развить.

А. Тарковский

С Тарковским на Западе

«Ностальгия»

4 апреля 1982 года Андрею Тарковскому исполнялось 50 лет. Через несколько дней он собирался лететь в Италию на съемки «Ностальгии» – наконец-то командировка его была решена и подписана… Тарковский уже давно привык, что в «родном отечестве» пресса не баловала его вниманием, и все-таки снова был глубоко оскорблен: даже теперь, вопреки принятой и предписанной традиции печатно поздравлять всякого сколько-нибудь известного юбиляра, он не удостоился ни одной юбилейной строки…

Казалось бы, «что ему Гекуба»? Однако всякий раз Андрей снова с болезненным непониманием воспринимал новую попытку вершителей его судьбы исключить его из контекста развития советского искусства, не заметить и замолчать…

Сегодня проще всего сказать, что Тарковского мучило только начальство, уже отставленное сегодня от дел и погребенное в прошлом. Если бы все было так исчерпывающе просто… Но как тогда расценить тот факт, что в одиозно известном обсуждении «Зеркала», организованном Госкино совместно с Союзом кинематографистов и опубликованном потом в «Искусстве кино», послушно приняли участие и нелицеприятно высказались о фильме почти все ведущие кинематографисты, назвавшие фильм этически сомнительным и путаным по форме? Как объяснить, что еще раньше, после первого широкого просмотра «Рублева» на студии, никто не подошел к Тарковскому пожать руку и поддержать его одобряющим словом? Да мало ли что еще требовало своих объяснений?

Во всех своих бедах многих лет Тарковский справедливо винил председателя Госкино Ф. Ермаша. Но всегда ценил помощь тогдашнего генерального директора «Мосфильма» Сизова, пытавшегося, так или иначе, помогать ему вопреки всем наветам.

Так кто же собрался тогда, как потом показало время, за последним, праздничным столом на Мосфильмовской, который всегда была мастерицей сооружать его жена? Могу сказать, что кроме семейных друзей рядом с Андреем сидели политический обозреватель «Известий» Кондрашев и заведующий сектором культуры Шишлин, то есть те, кого называли «номенклатурой», но которых Андрей привычно и доверительно дружески называл «Стасиком» и «Колей». Еще бы! Нет никаких сомнений, что без деятельного участия Шишлина, лично поручившегося в конце концов за лояльное поведение Тарковского в Италии и благополучное возвращение домой, не было бы никаких съемок «Ностальгии», снова и снова обсуждавшихся «в верхах»… Да и вообще, думаю, трудно переоценить доброе участие ныне покойного «Коли» в судьбе Тарковского, как я понимаю, расплатившегося своей карьерой за ощетинившегося «невозвращенца»…

Так или иначе, но 50-летний юбилей Тарковского был грустным. На соседней улице умирал его любимый актер Толя Солоницын, которого он собирался снимать в «Ностальгии», а впереди ожидали новые испытания иным, западным менталитетом. Но самое главное, что вокруг самого Андрея в его отечестве ощутимо воцарялось к этому моменту пустынное пространство.

Впрочем, те пятнадцать лет, которые я наблюдала Тарковского в Москве, он вообще был склонен жить весьма уединенно, подчеркнуто не сливаясь со своими коллегами, избегая популярных в артистической среде салонов и злачных мест… Презирал Дом кино… Брезгливо морщился при упоминании о своеобразной «домкиношной» и «аэропортовской» публике, законодателях художественной моды…

И до поры до времени – пока ему не отказали в Союзе кинематографистов в получении путевки после перенесенного им инфаркта в один из домов творчества – не мыслил себе отдыхать или работать в таких обкатанных публичных местах. Можно с уверенностью сказать, что Андрей сторонился всякой общественной «тусовки» (как ужаснулся бы он этому слову!), был малодоступен, не умел и не хотел завести связи с теми пустыми поклонниками, которые могли бы «шуметь», создавая вокруг него «волну» тех почитателей, что требовали бы громко «примечать» каждое его слово…

Помню, например, как Тарковский в элегантном строгом костюме появился вдруг на съезде кинематографистов, проходившем в Кремле. Он собирался выступать. Ему не дали слова. Будто бы так и было нужно. Мы сидели рядом с ним, и он, как обычно, язвительно улыбался, передергивая плечами и искренне недоумевая по поводу всего происходящего, зализывая таким образом в очередной раз свою рану. При этом, думаете, ему кто-нибудь из «своих» рукоплескал в кулуарах, шептал на ушко нежное словцо, как это случалось с другими? Ничуть не бывало. Все было тихо. Аишь отдельные знакомые время от времени бросали обычные приветствия, а еще чаще просто вскидывали на него любопытствующий взгляд, удивленные его присутствием. Не стяжал он также лавров диссидента.

Почему сегодня мне все это вспоминается? Наверное, для того чтобы сохранить для будущих исследователей ту реальную и правдивую ситуацию вокруг Тарковского, которую мне удалось наблюдать и хотелось бы снова о ней свидетельствовать. Травили всем кагалом! Но это время еще не стало объектом беспристрастной истории, хотя действующие лица той исторической драмы один за другим покидают подмостки сцены своей жизни… Успев даже, порой, обозначиться друзьями Тарковского…

А еще я снова подумала обо всем этом, наткнувшись в своем архиве на одну из магнитофонных пленок, которая напомнила мне о не выполненном когда-то обещании, данном Тарковскому. Речь идет о том, что уже год спустя после своего юбилея, когда он был уже в Риме, в канун конкурсного показа «Ностальгии» в Канне, он неожиданно для себя получил вдруг сильно запоздавшую ту самую юбилейную статью, опубликованную в журнале «Советский фильм», которую он так и не дождался в Москве… Нужно объяснить современному читателю, что «Советский фильм» издавался «Совэкспортфильмом»(!) на нескольких языках, не продавался в открытых киосках и был предназначен главным образом для иностранного читателя.

Соответственно Тарковский сразу понял, находясь в Риме, отчего год спустя возникло вдруг такое «показательное» внимание к его персоне. Культурная политика не отличалась большой тонкостью, протягивая Андрею тот «кусочек сыра», который мог сладостно поманить Андрея поскорее вернуться туда, где его так ждут и помнят! Но просчитались, выбрав для написания статьи совсем не того автора. Тарковский был просто оскорблен, прочитав имя Виктора Дёмина, который прежде не только не жаловал его творчество, но откровенно поносил «Зеркало» с трибуны Белого зала Дома кино тогда, когда картина оказалась фактически под запретом, когда из книг, готовых к печати (как это произошло с книгой Инны Аёвшиной), выбрасывали куски, связанные с «Зеркалом», а для публичных дискуссий эта тема была вовсе закрыта. Нравится фильм или не нравится? Но лежачего порядочные люди не бьют! Хотя Виктор Дёмин был известным критиком, почитаемым многими, и хлебнувшим свою долю неудач в советское время. Почитаемым до такой степени, что оказался с перестройкой президентом гильдии кинокритиков и секретарем в новом руководстве Союза кинематографистов СССР.

Но Тарковский неплохо помнил другое, важное для себя высказывание Дёмина о его многострадальном «Зеркале», опубликованное в его книге «Первое лицо», изданной в 1977 году: «На скромный сюжетный пятачок стянута наимоднейшая кинотехника – ее хватило бы на пять картин… Техническая виртуозность смяла тихий замысел, звавший к простодушной манере рассказа». И добавлял, уличая Тарковского: «Подспудный эстетизм сказывался и в прошлых работах Тарковского: исподволь – в кадрах едкого «Иванова детства», в грандиозной эпической фреске «Рублева», более откровенно – в камерном чистеньком “ Солярисе”».

Взбешенный юбилейной статьей о себе, написанной именно таким недоброжелателем, как Демин, Тарковский легко и естественно для себя прочитывал ее скрытый смысл: «Понятно. В Москве сейчас сидят и думают – вот мы отпустили Тарковского, а что же это он там себе сидит и делает? Вот тут “им” и понадобилось опубликовать эту по видимости “спокойную”, “объективную” статью в рекламном заграничном издании, поручив написать ее не тем, кто через все заслоны пытался говорить обо мне свое доброе слово, а именно не принимавшему моего кинематографа Демину!». Такую «юбилейную» статью он воспринял как брошенную ему перчатку скрытого вызова, желая возмездия.

Теперь на Западе Тарковский мог высказаться публично, попросив меня сделать с ним интервью на эту тему. И непременно где-нибудь опубликовать. Но… высказаться Тарковский, конечно, мог, но кому было теперь и на Западе интересно публиковать такую статью? Кто мог разобраться в деталях ссоры Тарковского с прессой? И кто этот Дёмин?

Сегодня это интервью Тарковского, его раздраженный тон выражают как его подлинное состояние в Италии, так и степень обиды на, казалось бы, «своих», отсутствие реального взаимопонимания. Поэтому мне кажется важной данная публикация, дополняющая подлинный образ режиссера, не говоря уже о моем давнем обещании ему. А потому спустя столько лет я ставлю перед Андреем Тарковским тот самый вопрос, которого он ожидал от меня когда-то:

Неопубликованное интервью как возвращение долга

– Как вы относитесь, Андрей Арсеньевич, к юбилейной статье, посвященной вашему творчеству и опубликованной в журнале «Советский фильм»?

И живой голос Тарковского, сохранившийся на магнитофонной пленке с 1983 года, отвечает мне:

– Ну, в общем, статья эта кажется мне очень странной… Какая-то безответственная, написанная – ну, как бы это сказать? – недобросовестно. Во всяком случае, мне ясно, что она написана по заказу, потому что автор совершенно не понимает моих задач, не понимает, чего я хочу, не понимает того, о чем он пишет…

Далее Тарковский по ходу нашего разговора заново пробегает глазами текст статьи, которая цитируется здесь с его голоса.

– Ну вот, по поводу снов, которые мне снятся… Пусть это будет на его совести… «Таков этот человек!» – безапелляционно заявляет обо мне Демин. Но как про меня, например, можно сказать: «он весь смятение, порыв, неожиданность»? Кроме того, что это, простите, дикая пошлость, это еще и совершенно не соответствует действительности…

Ну, действительно, о каком «смятении и неожиданности» идет речь, когда Тарковский отчетливо принадлежит той категории художников, которыми владеет идея (им даже отчетливо вербально формулируемая), для выражения которой создается их эстетика, изобретается необходимый язык? Или «неожиданность и смятение» – это мучительные поиски Тарковским выразительных средств, длины кадра, внутрикадрового монтажа и склеивания кусков для выражения смысла картины? Но в этом контексте имеет смысл скорее говорить о графически точной соподчиненности всей сотворенной Тарковским собственной жизни в соответствии с главной его Идеей и Смыслом его творчества. Какие уж тут романтические «неожиданности» и, добавим, «смятение» ума?

– А дальше, смотри-ка, он пишет: «Тарковский делает фильм сам, ему не нужны…» Но каждый делает фильм сам, а если он его не делает, значит, он не режиссер – такова моя точка зрения! Теперь дальше: «ему нужны не сотоварищи, не единомышленники, а только квалифицированные исполнители его воли. Оператору он диктует границы кадра… указания его немногословны»… Слушай, но ведь он совершенно не знает моих взаимоотношений с группой. Наоборот все. И когда мне приходилось выступать перед зрителями и отвечать на вопрос о том, как я работаю над фильмом, я никогда не говорил такой чепухи. А вот если бы Демин соблаговолил поговорить с кем-то, с кем я работаю, то никогда не написал бы сам такую чушь, понимаешь? Как раз мне для работы нужны в первую очередь товарищи и единомышленники, разделяющие мой замысел, то есть ТАКОЕ говорить просто означает ничего не понимать… Я не знаю, с кем он разговаривал… Он ни с кем не разговаривал… Кроме того, совершенно безапелляционно им ставится в кавычки следующая фраза, как будто бы мною ему сказанная: «Талантливому человеку не приходится ничего разжевывать». Я никогда не говорил таких слов! Я не мог так сказать! Потому что для того, чтобы твой товарищ по работе мог понять твой замысел, приходится неделями и месяцами работать с ним вместе, объяснять ему, приучать к моему замыслу, сживаться с ним, как со своим. Я никогда бы не мог себе позволить такую безответственность в работе со своими коллегами…

Он пишет: «Это звучит как приказ: понимать указания с полуслова или, точнее, настроиться на нужную волну, угадать то, что необходимо будущему фильму, угадать его автора, как тень и надежду» —??? Но это уже какая-то мистика. Тут я уже ничего не понимаю. Если мой товарищ не знает, что ему делать, не понимает смысл того, что ему нужно делать, так он никогда не сможет ничего сделать!.. Как я могу рассчитывать на то, что кто-то должен ловить мои слова или что-то угадывать? Ведь я не министр и не председатель Госкино, а мой коллега – не мой заместитель, чтобы ловить и угадывать каждое мое слово. Мои творческие контакты строятся совершенно иначе. Такая оценка моих взаимоотношений с членами группы меня даже оскорбляет. Если бы он поговорил с кем-то из них, то не смог бы этого написать.

А дальше: «Как человек, как художник он прежде всего и главным образом неожиданность». Какая «неожиданность»? И дальше: «…когда один актер бунтовал на площадке… даже те, кто называют свою работу у Тарковского трудной, отнявшей у них много нервов…» – ну, это я согласен: трудная работа! Потому что она у меня для самого себя очень трудная… Что же касается «бунта на площадке»? Что-то я такого не помню, сколько ни работал. Двадцать с лишним лет уже работаю в кино, но БУНТ на площадке актеров!.. Или кого-либо еще… Я что-то такого не припомню. Это инсинуация!

Хоть бы поговорил с людьми, которые со мной работали, поинтересовался бы, что да как… А за всеми этими словами прочитывается только какая-то такая наглая претензия, создается такое ощущение, будто бы этот человек много со мной разговаривал… Понимаешь, он ведь кавычки ставит, а?

Или вот еще об «Ивановом детстве», посмотри-ка на весь этот стиль: «взметенное повествование обжигающим действием легло на любую душу», а?! Да-а-а… Такая пошлость, я ничего подобного вообще давно не читал: «прозаические подробности норовят… – подумай-ка, «НОРОВЯТ»! – норовят сорваться в символику»… Только уже какой-то Евтушенко может сравниться с ним по безвкусице… Это чудовищно!

А еще по поводу «Иванова детства»: «В меру известный режиссер зашел в тупик…» Ну, смотри, что он пишет… прямо-таки как в зоопарке… но читатель-то должен воспринимать все это как факт, его историю о том, как возникло «Иваново детство»: «Другой режиссер зашел в тупик, он явно портил сценарий, снимая никудышный, неинтересный, весьма приблизительный материал…»

Ну, во-первых, сценарий был таким чудовищным, что его нельзя было испортить. Во-вторых, режиссер был не «в меру известный», а совсем неизвестный! А в-третьих, никакой Михаил Ромм не советовал никому «приглашать своего талантливого ученика на эту картину»… На самом деле все было по-другому. Переработать эту картину было предложено всем режиссерам студии «Мосфильм», но никто не брался за такую работу, потому что никто не хотел делать картину в половину сметы, потому что первая-то половина была уже потрачена! Никто не хотел взваливать на себя такой груз, и обратились потому к никому не известному, так сказать, никому не нужному вгиковцу, который где-то там в детском объединении сделал короткометражку. Понимаешь? – в детском объединении. И я взялся, потому что выбора у меня не было и тут можно было начать какую-то свою работу. И никакой Ромм и все прочие здесь совершенно ни при чем… Мне остается только поражаться недобросовестности человека и журналиста, который все это пишет… Зачем ему понадобилось все это вранье?

«Тарковскому дали три дня на размышления»… Такие подробности сообщает, что можно подумать, будто бы он был в курсе дела… Но ничего этого не было.

Смотри-ка, что пишет далее этот наглец: «Ему (то есть мне!) предложили закончить картину при оставшейся смете, хорошо бы с минимальными заменами по части исполнителей и декорации»… Так не стоял вопрос. Все было сделано заново: никаких прежних декораций или исполнителей…

«Через три дня он нашел спасительную мысль: она состояла в снах»… Что за чушь! То есть он хочет сказать, что когда я придумал сны, то тогда решился снимать картину? Но это несерьезно. Я просто согласился снимать картину за те же деньги, если мне дадут снимать ее совершенно заново. То есть если мне дадут возможность снимать совершенно новую картину, переписав весь сценарий. Тогда мы с Андроном Кончаловским весь старый сценарий переписали. Так что все, что пишет Демин, совершенно не соответствует действительности…

…Та-а-ак… (продолжая проглядывать текст. – О.С.).

…А вот тут Демин высказывает свое мнение, и я уважаю мнение другого, хотя могу с ним не соглашаться… Вот оно: «Упрямство и строптивость в характере Тарковского ведут к тому, что экранизация кого бы то ни было становится для него спором с автором»… То есть получается, например, что я сделал фильм не по Станиславу Лему, а против него в силу своего дурного характера? То есть создается впечатление, что мною руководит упрямство, из-за которого я делаю свои картины. Но подобное утверждение означает только то, что Демин не понимает – саму психологию творчества – как можно что-либо создавать только из-за упрямства? Из-за упрямства ничего создавать нельзя. Из-за упрямства можно чего-то выжидать, можно чего-то добиться, но нельзя из-за упрямства что-то создавать, понимаешь? Это не эстетическая категория и не категория творчества. Из-за упрямства делать что-то только наоборот и вопреки… То есть получается, что я могу делать картину только тогда, когда придумаю что-то «против»… А если бы я был согласен, то и картины не получится? Так, что ли? Но это смешно, понимаешь?

«Упрямство и строптивость в характере Тарковского ведут к тому, что экранизация становится спором с автором»… Ааа??? Но это не строптивость характера, а мои внутренние убеждения! Вот в чем дело! У меня несколько иные взгляды на вещи: если я беру какое-то литературное произведение, то стараюсь его прочесть, так сказать, то есть, другими словами, высказать, в связи с этим произведением свои мысли, а не повторять то, что уже было сказано Богомоловым или Лемом – для моей собственной работы они неинтересны мне сами по себе. То есть любая экранизация является для меня толчком для развития собственного взгляда на вещи и явления – иначе то, чем я занимаюсь, едва ли можно было бы назвать творчеством. Уже гораздо раньше я более остро высказывался на эту тему, полагая, что даже оригинально задуманный и специально написанный сценарий настоящий режиссер должен непременно переосмыслить в соответствии со своими взглядами. Если же в своем фильме он только точно повторит концепцию, уже созданную до него сценаристом, то это будет другое, не мое кино… ну, я не знаю… это будет другой уровень работы… Словом, это будет обычный проходной фильм, снятый по какому-то сценарию, далекий от авторского кино… Вот в чем дело.

Я очень много размышлял об этом в своих статьях, которые Демин, видимо, не удосужился даже прочитать. Но если он пишет о кино, то должен тогда что-то об этом знать, читать что-то. Мне видится в этой статье недобросовестность, смешанная с таким… как бы это сказать?., не слишком хорошим отношением ко мне… без понимания и без сочувствия к моим картинам. Видно, ему приказали написать обо мне какую-то хвалебную статью, поскольку ничего другого не опубликовали к моему 50-летию… А теперь, спустя год, будто опомнились и начинают вдруг что-то писать… Только для того, наверное, чтобы создать здесь, на Западе, впечатление, что и в Советском Союзе все-таки пишут что-то приличное о Тарковском. В общем, все это в целом носит какой-то сомнительный характер…

– В каком виде вы хотите это видеть: в газете, в форме интервью или оригинальной статьи?

– Нет, начинай так: вот только что в мартовском номере «Советского фильма» я прочитала статью о вашем творчестве – как вы к ней относитесь? И объясни, что вопрос этот, мол, я задаю потому, что о вас очень мало пишут, почти ничего не пишут…

– Ну, понятно. Хорошо.

– Я так думаю, а?

– Хорошо-хорошо… Конечно… Я согласна! Почему бы нет? Мне все ясно: просто это будет один из вопросов, вам заданный, а я его поставлю уже в какое-то соответствие со всем остальным текстом…

И снова Андрей возвращается к своей обиде:

– Просто не было никогда такого, чтобы кто-то со мной работал однажды, а потом работать больше не захотел… кроме Рерберга… которого я просто выгнал со своей картины… И, скажем, кроме Калашникова, который убежал от нас в испуге, почувствовав, что… ну, так сказать, что его ждут неприятности на этой картине, поскольку съемки «Сталкера» затягивались и прочее и прочее… (речь шла о том времени, когда трагически приостановилась работа над первым «Сталкером» и были еще не совсем ясны дальнейшие перспективы. – О.С.). В тот момент нас закрыли, и надо было ждать, пока нас снова откроют, начиная всю картину заново. Тогда Калашников просто убежал, даже перестал здороваться со мной в коридоре студии – если видел меня, то просто смывался… Ну, просто струсил, как трусят дети… (Характеристики двух замечательных операторов, Рерберга и Калашникова, безусловно, продиктованы личной обидой Тарковского, потому что в профессиональном отношении он высоко ценил и того и другого. Просто сам Тарковский оказался в атмосфере ощущения лжи и предательства, которая специально культивировалась вокруг него его супругой и которую он, поддаваясь ее наветам, переживал очень болезненно. См. мою книгу «Дневник пионерки». – О.С.)

Может быть, это они сказали Демину? Но они тоже не могли такого сказать: в общем Калашников был со мною вежлив всегда и как-то старался… Ну, а какие актеры могли такое сказать? Какие актеры могли сказать, что я диктатор, что не даю никому слова сказать, что я не требую сопонимания задачи, не объясняю замысла?.. Это такая нелепость! Чтобы писать такие вещи, нужно вовсе не понимать, что такое режиссура. Я тебе скажу, что подобное поведение было бы не просто непрофессиональным, но сплошным хамством. Но у режиссера, в конце концов, существует профессиональная необходимость в общении со своими товарищами и коллегами…

А то, что я сижу без работы по пять лет?.. Это тоже, наверное, из-за моего плохого характера? Иначе зачем это Демину заводить разговор о моем трудном характере, а? Да с ним-то самим я вообще никогда в жизни двух слов не сказал, чтобы он мог судить о моем плохом характере!

– А вот у Пырьева был совершенно замечательный характер, да? И особенно «замечательный» на съемочной площадке, как широко известно…

– Вот именно у Пырьева был тот «замечательный» характер, который не помешал ему стать народным артистом СССР, вся грудь в орденах… Быть директором студии. У него был «замечательный» характер, когда он снимал штаны и мочился посреди главной площади в городе… После этого еще была статья в «Правде», как сейчас помню… Вот это был «замечательный» и «чудесный» характер! «Наш» человек! Советский! Простой!

– …Непосредственный…

– И матом обкладывал массовку! После чего и было отправлено это письмо в «Правду»!.. Вот так, видно, надо! Тогда все будут говорить, что ты молодец! Ведь что удивляет в статье Демина? Этакая расхлябанность… Знаешь? Такая… Все как бы можно так написать: цитаты, кавычки, то есть якобы ему Тарковский что-то сказал… И создается такое впечатление, что он меня почему-то по плечу похлопывает, что он вроде бы хорошо меня знает: уж я-то, мол, его знаю… ну а как же? Будто бы вот он, как сейчас помнит: подошел ко мне Тарковский на «Мосфильме» и сказал, что «талантливому человеку не надо ничего разжевывать»… Но когда я говорил такие пошлости? «Талантливому человеку»?.. Я вообще таких слов не употребляю – «ТАЛАНТЛИВЫЙ»!..

А дальше мы продолжали разговор, спровоцированный не только статьей Демина, но самым первым просмотром «Ностальгии»…

И в дальнейшей беседе со мной после просмотра «Ностальгии»

– Нет, ты понимаешь, как они боятся, что отпустили меня? Прямо-таки не знают, чего от меня ожидать… Представляешь, в каком они там состоянии? Так вот! А у меня такое впечатление, что они сейчас за эту картину должны мне дать Ленинскую премию. Но вышло все это вовсе не потому, что я хотел сделать картину такой, какой она получилась… Я хотел сделать свою картину, независимую от них, безо всякого заказа, без ничего… ты понимаешь меня? Ну, как, впрочем, всегда…

Но получилось так, что позиции наши… нет, не позиции наши совпали, но результат в виде готовой картины оказался для меня самого неожиданным… Но для них… Для них это, по-моему, что-то вроде осуществленной мечты: вот если они хотели получить правдивую картину о том, как чувствует себя советский, русский человек за границей, тогда вот они ее и получили. Картину о том, что нам там жить нельзя, что там наш человек умирает от ностальгии. И единственно, с кем там может общаться наш герой – это Доменико… А кто это?.. Ну, как тебе сказать?.. А? Тыс этим согласна?

– Да (тихо).

– Или не согласна?

– Согласна!

– И этот человек ЕДИНСТВЕННЫЙ! Горчаков может общаться только с этим несчастным Доменико, с сумасшедшим, который чувствует себя таким же неустроенным и тоже мучается таким же образом, понимаешь? Хотелось бы очень, чтобы именно это понимали и знали в Москве. Вот о чем следует тебе поговорить по телефону с родными и друзьями, а слухи разносятся быстро. То есть это первое, что тебе надо сказать, как «там», так и «не там» – совершенно неважно. А второе: хотелось бы сообщить в Москву, что у меня и здесь возник конфликт с оценкой картины. Ну, конечно, не такой конфликт, как бывало с Ермашом по поводу оценки картины в целом или в связи с ее идеологическим звучанием, но все-таки они здесь не очень довольны вот такой картиной…

– То есть вашим видением Италии, насколько я понимаю? Были озадачены в первый момент неожиданным для них образом «мрачной» Италии, который читается с экрана? Ну ладно, Андрей. Я все поняла и все, что смогу, скажу…

– Да, и чем скорее, тем лучше…

– Тогда я могу хоть сейчас заказать Москву и поговорить пока что с отцом…

– Я уже заказал, но пока не дают…

– Скажу ему так: вот только что смотрела картину и нахожусь под первым впечатлением. Все прошло блистательно… и прочие подробности… А папа, конечно, сообразит, что этот наш разговор следует запустить в нужные круги, где что-то решается…

– Ну, то, что он сделает в этой ситуации, ясно…

– А я скажу: «Пап, послушай, не могу молчать… вот я только что видела картину Тарковского…»

– Ну, про картину ты расскажешь. А теперь так, Ольга: у меня такое впечатление, что нужно как можно скорее написать еще одну главу для книжки или две главы, если у нас будут письма – Лариса! – зрительские…

Обращение к Ларисе означало, что она ответственна за переправку в Италию из Москвы нужных писем из зрительской почты, которыми очень дорожил Тарковский. Рукопись книги уже была переправлена мне через голландского друга, вполне профессионально зашитая моим мужем с помощью Неи Марковны Зоркой в большого плюшевого мешку – «подарок» нашим деткам из «Детского мира»!

– А когда вы думаете начинать работать над книгой, Андрей? После Канн или уже сейчас?

– Нет, после Канн, конечно. Ну, когда же сейчас этим заниматься? Одну главу нам нужно сделать о «Ностальгии», а другую о зрительских письмах, которую – помнишь? – мы не могли в полной мере развернуть там. То есть чтобы была действительно полноценная часть…

В этом контексте надо заметить, что Тарковский всегда необычайно трепетно относился к зрительским письмам. Они точно врачевали его глубокую рану от как будто бы уже само собою разумеющегося, определенного ему клейма – «элитарный художник». Он считал эту формулировку невежественной и для себя оскорбительной. Зло недоумевал: «А кто эта элита? Зрители Дома кино?» В письмах, приходивших к нему самотеком, он видел фундаментальную и фактическую основу для доказательства своего признания у широкого, не ангажированного «элитой» зрителя. Поэтому ему казался еще недостаточным тот монтаж из фрагментов зрительских писем, который я уже сделала к тому времени еще в Москве. Он жаждал самоутверждения и трогательной уверенности в своей «народной» значимости.

– Ну а у вас эти письма с собой есть?

– Нет, здесь нет. Вот их и надо как-нибудь..

– …Переправить надо…

– Да! Оля, но вчера на просмотре «Ностальгии» единственное, что я почувствовал, – это испуг. Ты понимаешь? Первый раз в жизни я вчера перепугался серьезно. Я сейчас вообще нахожусь в очень тяжелом состоянии, но вчера я просто перепугался. Потому что одно дело – чувствовать себя таким образом субъективно, а другое дело – посмотреть на себя в зеркало и вдруг увидеть вместо нормального, человеческого лица лицо прокаженного – понимаешь, да? – на лице вот такая язва… вот это страшно было. До сих пор я этого не ощущал, а вчера, когда в третий раз смотрел целиком картину, впервые возникло такое чувство…

– Но, видимо, это говорит о том, что вы шли в том направлении и развивались таким образом в овладении языком кино, как средством собственного выражения, что этот язык начал уже владеть вами…

– Я не знаю… Я не понимаю, как это получилось… Потому что драматургия… Да какая там драматургия? Ты же видишь, что в фильме ничего не происходит, там ничего нет такого, что можно было бы всерьез назвать драматургией, ты понимаешь, да? Драматургии, которая бы объясняла смысл произведения, была рычагом для управления зрительской мыслью, с одной стороны, а с другой стороны, мыслью самого произведения, – ты понимаешь, да? Нет там драматургии, оформляющей замысел… Там нет формы…

Я смеюсь, передразнивая замечания советских чиновников: вот поэтому вас и повело в сторону, что нет формы…

– Адекватной замыслу… Нет, это то, что мне нужно было… Я давно говорил…

Андрей, ведомый своими размышлениями, как обычно, не ухватывает мою шутку, и я, оправдываясь, уточняю:

– Нет, Андрей, я шучу, шучу…

– Ну, в общем, я сам сделал и сам испугался…

– Не бойтесь (я продолжаю шутить). Во всяком случае, я считаю, что после такого фильма вам бояться совершенно нечего… Хотя и страшно, может быть, увидеть себя на фотографии… Помните мою нянечку, Елизавету Степановну? Так вот она рассказывала когда-то, что сделала у фотографа паспортную фотографию, а когда пришла ее забирать, то ужаснулась, не узнав себя, и спрашивает его: «А чего это я здесь такая страшная?» А фотограф ей отвечает: «Так это же фотография! Какая есть, такая и есть!» Нянечке моей этот аргумент показался тогда очень убедительным: «И правда! Какая есть, такая я и есть…»

– …На фотографии…

Со своей обычной темой в разговор вступает Лариса:

– Но Андрей мне точно так же ответил, когда снимал меня в «Зеркале». Точно такими же словами… Знаешь, когда Рерберг поставил меня прямо перед камерой, а Андрей мне говорит: «Какая есть, такая и есть! Что вы, красивая, что ли?»

– Что? (нервно) Это где, в какой картине? В «Зеркале»? Оль, но она удивительно красивая там на крупном плане, правда?

Я отвечаю: Да. Конечно! Димка для своей работы все детали оттуда и взял: и платок, и хитон какой-то греческий получился…

Речь шла о большой живописной работе моего мужа, посвященной Тарковскому.

Итак, настал черед моей первой публикации о Тарковском на Западе. Голландцам было любопытно узнать, что это за «Ностальгия» такая снимается в Италии таинственным «русским» режиссером? Так что я получила командировку от голландской газеты «de Volkskrant», от Питера фан Ъюрена. Интервью было переведено и опубликовано в газете 28.01.1983 года. К этому моменту я проживала в Амстердаме всего три месяца…

«Моими фильмами мне хотелось дать почувствовать людям, что они не одиноки в этом мире»

Не скрою, что, собираясь на интервью к русскому режиссеру Андрею Тарковскому, завершающему сегодня в Италии свой новый фильм «Ностальгия», я была несколько озадачена, чтобы не сказать взволнована. Ведь мне посчастливилось быть свидетелем работы этого режиссера, уже начиная с «Андрея Рублева». А затем, транзитом: «Солярис» – «Зеркало» – «Сталкер». О каждой из этих картин я разговаривала с Тарковским, а также имела возможность следить за всем процессом создания его картин всегда на Мосфильме, то есть у себя дома. Натура также снималась в родных и знакомых российских городах, на улицах Москвы и подмосковных деревнях, в пригородах, наконец, тогда еще «нашего» Таллина. Я видела, как возводились в павильонах крупнейшей российской (тогда еще советской. – О. С.) киностудии декорации гигантской орбитальной космической станции, просторной московской квартиры, как возникали скромные выгородки крестьянской избы или странные руинированные очертания Зоны…

А теперь Тарковский снимает в Риме… Впервые за пределами своей страны… Конечно, есть в этом обстоятельстве что-то особое, будирующее интерес и дополнительное любопытство. Как ему работается в новых условиях? Ведь казалось не только мне, но и многим моим западным коллегам, что Тарковский отчетливо воспринимается именно в контексте российской культурной традиции, а картины его уходят своими корнями в национальную почву, по-особому обильно питаясь соками родной земли. Кажется, что его экран будто бы вобрал в себя грустное необъятное русское раздолье, которое почти магически ощущается в зрительном зале запахами лесов, полей, костерка, тронутой осенним тлением опавшей листвы, душным полдневным зноем или промозглой сыростью закатов. А главное – экран Тарковского всегда полнился по-своему прочувствованным российским страданием и той особой истовостью в поисках Идеала, Веры и Добра, которые накрепко связали его с собственным историческим прошлым, собственными корнями, его Домом и его Землей. И в этом смысле ничего не менялось от того, что действие могло перемещаться из исторического прошлого Древней Руси в будущее человечества или концентрироваться в современной городской квартире. Художественное служение Тарковского всегда развивалось в русле наиболее устойчивых традиций русской культуры, впитанной им как будто бы с молоком матери… Потому мой первый вопрос был сформулирован следующим образом:

– Каким образом ваша новая «итальянская» картина связана с предыдущими работами? В каком контексте закономерно для вас возник замысел «Ностальгии»?

– Я думаю, что в самом названии – «Ностальгия»! – уже в большой части содержится ответ на твой вопрос. Русская ностальгия – это особое специфическое состояние нашей души, ее особый настрой. Русские, мне кажется, по-особому прочно связаны со своими корнями и своим прошлым, со своими близкими, своим бытом, своим привычным укладом жизни. Русские не умеют равняться на других, а, скорее, других сравнивают с собою – вольно или невольно в свою пользу. Им трудно соответствовать новому образу жизни. Со мной согласятся все, кто хотя бы отчасти знаком с историей первой русской эмиграции. Наша неспособность к ассимиляции, как правило, драматична.

То есть фильм «Ностальгия», который я сейчас уже монтирую в Риме, всегда был и остается для меня глубоко русским во всех своих аспектах: моральных, нравственных, политических и эмоциональных. А какое иное кино могу снимать я, русский человек? А потому Италия, которая должна возникнуть на экране в итоге нашей работы, окажется увиденной глазами современного советского интеллигента, приехавшего сюда в длительную командировку. Мне самому приходилось прежде неоднократно бывать за рубежом – и страстно захотелось однажды передать кинематографическими средствами то состояние души, которое меня томило, как «постороннего» на чужом празднике жизни, воспринимать который в полной мере мне мешали преследующие и давящие меня воспоминания прошлого, лица родных и близких, знакомые и привычные домашние запахи.

Ведь ты знаешь, что для меня принципиально важно, делая картину, руководствоваться только своим собственным жизненным опытом, как эмоциональным, так и интеллектуальным. Ибо фильм должен выражать в итоге индивидуальность художника со своим поэтическим языком, своей лирической интонацией, своим опытом и видением. Собрание настоящих фильмов означает для меня собрание визуально выраженных примеров всякий раз уникального человеческого опыта, а не просто более или менее профессиональный пересказ каких-то «посторонних» историй или сюжетов. Так что сама претензия сделать фильм «из итальянской жизни» кажется мне совершенно нелепой и бессмысленной.

Другое дело – попытаться рассказать о собственном пережитом опыте столкновения с чужой действительностью: о своем не слишком удавшемся намерении постараться в нее вжиться, но в итоге почувствовать свою чужеродность. Речь идет о состоянии, которое настигало меня, когда самые сильные туристические впечатления начинали вытесняться впечатлениями совершенно другого, отторгающего меня повседневного ряда, определившегося совершенно другим социальным, историческим, культурным, наконец, географическим контекстом.

По сравнению с Россией меня поразила на Западе степень разреженности духовной атмосферы. Естественно, речь не идет о соревновании крупнейших мыслителей, художников или ученых разных стран и континентов. Но я имею в виду такую вот усредненную, повседневную, цепко укоренившуюся в быту бездуховность. Или, может быть, точнее – обездуховленность быта! Во всяком случае, именно эта особенность окружающей жизни все более угнетает героя моего фильма Горчакова. У нас, русских людей, возникает на Западе ощущение какой-то чрезмерной сытости, излишней и губительной для личности душевной комфортности. Может быть, потому что для русских интеллигентов характерен иной градус общественного и социального неравнодушия, особое внимательное сострадание к «сирым» и слабым в этом мире, униженным и обездоленным, к судьбе которых они чувствуют себя сопричастными.

Поэтому столь определяюще важной оказывается для Горчакова встреча с итальянским «чудаком» Доменико. Вот именно с ним, наконец, возникает у героя подлинная духовная общность! С человеком как будто бы напуганным, незащищенным, но на самом деле готовым представить цивилизации гамбургский счет, заявить во всеуслышание, что человечество стоит на грани катастрофы. Бывший учитель математики, решившийся порвать всякие социальные контакты с обществом, чтобы призвать людей к тотальному сопротивлению грядущему хаосу. Но так называемые «нормальные» люди считают Доменико просто «сумасшедшим». А Горчаков, в конце концов, полностью разделяет его глубоко выстраданную идею необходимости общего, а не индивидуального спасения людей от воцарившегося вокруг безумия механизированного мира.

Я полагаю, что все мои фильмы говорят, в сущности, об одном и том же: люди не одиноки в этом мире и не брошены в пустом мироздании на произвол судьбы. Напротив. Они связаны бесчисленными нитями с прошлым и будущим, а всякая отдельная судьба так или иначе вписана в контекст развития всего человечества. Но надежда на осмысленную значимость каждой человеческой жизни и всякого поступка, в ней совершенного, на самом деле бесконечно повышает индивидуальную ответственность перед самым общим развитием Бытия.

В мире, где угроза войны – реальность, где социальные бедствия поражают своим размахом, а человеческие страдания вопиют, нельзя оставаться только безучастными свидетелями. Потому что каждый человек и человечество в целом несет свою святую ответственность перед собственным будущим. Так что именно Доменико видится Горчакову тем бескорыстным провидцем, который готов поступиться собственным внешним для него благополучием, чтобы возвестить сытому и слепому большинству неотвратимое на этом пути падение в пропасть.

В Горчакове таится та специфически русская тоска, то томление духа, которые раздражают и одновременно влекут к нему работающую с ним переводчицу-итальянку. Наш герой видится ей «русским медведем», неподвижным, лишенным светской легкости, который почему-то не может, отказывается пуститься с ней в легкое, ни к чему не обязывающее любовное приключение. Оказывается, что не для него такая простая интрижка, но ей непонятно, отчего так связывает его какая-то «старомодная» верность семье, дому, которые для нее вовсе не помеха? Вместо этого она видит в Горчакове странное для нее, особое чувство стыдливости и чрезмерной ответственности перед родными (или перед собою?), неумение насладиться жизнью в одиночку. Эти «странности» русского становятся источником драматического напряжения в отношениях двух персонажей. И чем острее их взаимонепонимание, тем фатальнее и невыносимее воспринимается Горчаковым поразивший его недуг – НОСТАЛЬГИЯ, как физическое заболевание…

– Правомерно ли воспринимать Горчакова вашим «alter ego», если вы всегда стремились к лирической, исповедальной интонации своих картин?

– Конечно, отчасти так оно и есть. Я не отступаю от своего утверждения, что мой личный опыт чрезвычайно важен для меня при создании фильма. Ностальгия – это глубоко пережитое мною собственное состояние духа, которое не покидало меня, когда я оказывался далеко от своего дома и своей земли. Но при этом все же попытка полностью отождествить меня, как частное лицо, с героем фильма Горчаковым была бы слишком прямолинейной и неточной. Ох, уж эта старая, как мир, проблема авторских прототипов!

Конечно, делая свою работу, я непременно опираюсь на собственные жизненные впечатления, не имея, понятно, другого опыта. Но это еще не основание для полной идентификации автора с персонажем. Более того, надо признаться, не желая разочаровывать зрителей, что лирический опыт автора не всегда соответствует практической или бытовой стороне его жизни.

Поэтическое авторское начало, будучи результатом переживания автором окружающей его действительности, может подниматься над этой действительностью, спорить с ней, входить в непримиримый конфликт. Но самое важное и всегда парадоксальное состоит в том, что этот конфликт возникает не только с «внеположенной действительностью», но и с действительностью в самом себе. Например, как считают многие исследователи, Достоевский открывал бездны в себе самом – а его святые, равно как и негодяи, это как бы он сам. Но в то же время ни один персонаж не равен ему, как таковому. Каждый характер итожил его жизненные впечатления и размышления, но ни один не вбирал в себя его самого, во всей объемности и полноте его человеческой индивидуальности.

– А разница в работе над картиной у себя дома и здесь, в Италии? Вы ее замечали?

– Конечно, замечал и даже очень. В Италии мне пришлось привыкать к новому характеру трудностей – это постоянное экономическое давление, с которым приходится считаться. А поскольку средства на фильм выделены весьма скромные, то это вынуждает меня все время корректировать свои замыслы в соответствии с их постановочной стоимостью. Например, ты помнишь, что в Москве на «Сталкере» у нас был большой процент технического брака пленки, но, тем не менее и в конце концов, мне дали еще одну возможность снимать ту же картину практически второй раз. Здесь этого нельзя себе даже представить – конец всей затеи, да и только! (здесь, правда, стоит вспомнить, как на съемках «Жертвоприношения» шведы выстроили Тарковскому новую декорацию до времени сгоревшего дома! – О.С.).

При работе в Италии над «Ностальгией» в силу целого ряда причин очень затянулся подготовительный период. Из-за этого тут же пришлось отменить запланированные раньше съемки в Москве. Потому что решение всякой проблемы здесь упирается только в один-единственный, а именно денежный вопрос. Так что приходится все время выкручиваться, а от этого тоже очень устаешь. Если, снимая на натуре, ты тратишь время, чтобы дождаться нужного освещения ради необходимого тебе эффекта в кадре, то в другом кадре тебя непременно попросят как-то ужаться, чтобы компенсировать уже допущенный перерасход денег, не заботясь о том, что качество картины может от этого пострадать. Словом, как говорил поэт, «покой нам только снится»…

Но фильм при всех сложностях был так или иначе отснят полностью в соответствии с планом, то есть за 48 съемочных дней! Но ценою каких усилий! Мне кажется, что так я никогда не уставал…

Трудности еще, несомненно, усугублялись тем, что рядом не было моих сотрудников, работавших со мной в Москве из картины в картину. Той съемочной группы, которая понимала меня с полуслова. А здесь пришлось устанавливать все контакты с нуля. А потому было сложнее концентрироваться на съемочной площадке, сохраняя и удерживая необходимый для съемки душевный настрой.

Работая над картинами в России, я во многом полагался на свою жену Ларису Павловну Тарковскую, второго режиссера, моего незаменимого друга и помощника. Например, прежде подбором исполнителей практически занималась она. А в Италию она добралась только тогда, когда все актеры были уже утверждены.

Но, приближаясь к завершению работы, я чувствую тем не менее не только усталость, но и вполне определенное удовлетворение. Новый для меня опыт совместной работы, конечно, во многих отношениях не только сложен, но и очень плодотворен. С одной стороны, получена возможность оценить самого себя заново, в других параметрах и исчислениях. А с другой стороны, переоценить и пересмотреть многое, к чему в Союзе мы относились как к само собою разумеющейся данности. Существенный опыт для человека!

– А что вы можете сказать об актерах, снимающихся в «Ностальгии»?

– Отвечая на этот вопрос, приходится начать с огромной потери, которая предшествовала съемкам: в Москве умер замечательный актер Анатолий Солоницын, на которого писался этот сценарий. Для меня это был не просто любимый актер, но близкий мне человек и друг. Начиная с главной роли в «Андрее Рублеве», он снимался в каждом моем фильме. Играл Гамлета в моей театральной постановке… И вот такая история…

Хотя сейчас главную роль исполняет очень известный в России, как в театре, так и в кино, замечательный актер Олег Янковский. Надо сказать, что его слава заслужена. Работая с ним, мне пришлось убедиться, что я имею дело с профессионалом очень высокого класса, гибким и тонким русским актером. Я получил огромное удовольствие от работы и общения с ним, хотя сценарий приходилось переделывать, приспосабливая к новой актерской индивидуальности…

Кстати, сценарий мы писали вместе с замечательным итальянским писателем и поэтом Тонино Гуэрра, работавшим прежде с Феллини и Антониони. Он оказался моим добрым другом и очень помогал на всех этапах работы.

Доменико играет шведский актер Эрланд Юзефссон, прославившийся на весь мир в фильмах Бергмана. Мне очень нравится его Доменико – точно найдены взгляд, походка и пластика большого, незащищенного ребенка.

А вот героиню фильма играет начинающая итальянская актриса Домициана Джордано. Она сама пришла к нам на пробы, будучи еще студенткой театральной академии. До этого успела сняться только в одном эпизоде в фильме Коменчини «Мои друзья».

А еще, поскольку я снимаю итальянскую картину, то вынужден был считаться с некоторыми неожиданными для меня правилами. Оказывается, в фильме итальянского производства должен быть непременно занят определенный процент итальянских актеров. Поэтому мне пришлось отказаться от мысли пригласить на работу каких-то других русских или французских актеров. Потому русские персонажи, возникающие в памяти героя, волею обстоятельств исполняются итальянцами…

Так что пришлось постараться объединить в единый ансамбль актеров разных национальностей, разного опыта, разных школ, чтобы обеспечить целостную атмосферу фильма.

Тарковский выглядел очень усталым, я бы даже сказала – изнуренным. Он приблизился к завершающему этапу работы над фильмом: монтаж-но-тонировочному периоду. Это всегда был для него самый тяжелый и ответственный момент. Например, фильм «Зеркало» имел И вариантов монтажа. Зная его метод работы, могу сказать, что именно в этот период происходит у него действительное рождение фильма, как правило, мучительное для него и исполненное сомнений. Кажется, он буквально ваяет фильм из разрозненных кусков пленки, которые часто объединяются не прямыми действенными связями, а таинственной ассоциативной и поэтической логикой, которая зачастую возникает прямо здесь, за монтажным столом…

Для Тарковского всегда важен дом, куда он возвращается после работы… Когда я поднялась в его итальянскую квартиру, расположенную в верхнем этаже старого римского дома XV века, то не смогла сдержать улыбки. Кажется, что попади я в эту квартиру случайно, то и тогда немедленно догадалась бы, кто ее хозяева, – такими привычными и знакомыми были все интерьеры, предметы, запахи, которые удивительным образом немедленно поселялись там, где хотя бы ненадолго останавливался Тарковский, точно такие же, как и в его постоянной квартире в Москве. Снова резкие темные силуэты старой деревянной мебели на фоне побеленных стен… Снова череда неслучайных предметов, образующих бесконечные натюрморты, вновь и вновь перевоссоздаваемые хозяином… Цветы в больших прозрачных сосудах простого стекла, большие корзины фруктов, связки перца и чеснока на стенах кухни… А на других стенах в точных композициях расположились фотографии, любимые репродукции, литографии, и отдельные старинные вещицы тоже уютно пристроились в нужном месте… Тарковский ценит в предметах то, что несет на себе, как говорят японцы, знак «патины», то есть следы существования вещи во времени, зазубрины долгой судьбы.

Квартиру наполняют запахи вкусной еды, которая готовится в доме у Тарковских с любовью, обстоятельно и изобретательно – творчески – с тем особым значением, которое издавна придавали «трапезе» наши деды и прадеды… Потому что здесь находится жена Тарковского Лариса Павловна, которая умудряется с поражающей неутомимостью вновь и вновь окружать своего мужа всем тем, что ему привычно и дорого. Крепость домашних стен мгновенно возводится ею там, где даже на самое незначительное время останавливается Тарковский в своих рабочих передвижениях, будь то гостиница, случайная деревенская изба или арендуемый этаж в таллинском предместье. Теперь камин Тарковского, который он так любит разжигать в своем деревенском доме каждый вечер, засветился и в Риме… И, сидя у этого камина, я уже нисколько не удивлялась тому, что Тарковский снимает фильм в Италии… Это был еще один кусочек мира, который оказался в магнитном поле Андрея Тарковского.

А спустя несколько месяцев, в мае 1983 года, «Ностальгия» будет представлена итальянцами в конкурс кинофестиваля в Канне, где когда-то боролся за награду «Солярис». На этот раз Андрей ожидал решение жюри с особым и, может быть, чрезмерным напряжением, словно решалась вся его судьба… Да так, собственно, и было… «Гран-при» мог бы стать полным и самым убедительным реваншем за все пережитое у себя дома и сильно облегчить его дальнейшую творческую судьбу. Но… не случилось…

Так что, не вдаваясь в детали тех фестивальных событий, подробно описанных мною в другой книге, «Тарковский и я» или «Тарковский против Тарковского», остается лишь сказать, что «Ностальгия», как до нее «Солярис» и как позднее «Жертвоприношение», получали те же самые три премии: Специальный приз жюри, экуминический приз и международную премию кинокритиков ФИПРЕССИ. Каннская ветвь ни разу не была вручена Тарковскому, хотя многие пишут теперь о каких-то Гран-при в Каннах… И это было для него очень болезненно…

«Счастье ль хорошо иль правда лучше?»

(Беседа А. Тарковского с Г. Панфиловым в Риме)

В конце 1982 года, когда я гостила у Тарковских в Риме, произошла нежданно-негаданно моя встреча с итальянскими гостями из Москвы, Вадимом Абдрашитовым и Глебом Панфиловым, оказавшимися там в командировке одновременно со мной. Тарковский принимал их в ресторане, куда пригласил еще Янковского и меня, сообщив, что ресторан этот не простой, а облюбованный итальянскими кинематографистами, в том числе знаменитой четой Феллини. Надо заметить, что Москву я сама покинула совсем недавно, и не было предела тому удивлению и восторгу, с которым отреагировали командированные Панфилов и Абдрашитов на столь неожиданную для них встречу со мной… Ведь это было еще советское время!

Начав пировать, русские вообще, как правило, останавливаются не скоро – тем более в Тиме, куда нас занесло в таком составе вовсе чудесным образом, и беседа не имела конца. Кстати, недавно Вадим напомнил мне, что за нашим столом даже оказалась Джульетта Мазина, но, честно говоря, у меня это совершенно выветрилось из памяти…

Так или иначе, но после ресторана поехали догуливать к Тарковским на Виа де Монсерато, откуда через некоторое время удалились шататься по Тиму Абдрашитов с Янковским, который до этого двавжды снимался в его картинах. А Тарковский с Панфиловым получили возможность побеседовать с глазу на глаз, если не считать меня и Ларису Тарковскую. Но мы, собственно, в расчет никак не принимались…

Отношения двух крупных художников еще в Тоссии имели давний, длительный и неровный характер. «Гамлет» Тарковского, где Офелию блистательно сыграла Чурикова, стал, в силу целого ряда обстоятельств, спектаклем, далеко разведшим этих мастеров, ярких и разных, трудно воспринимавших друг друга в контексте собственных художественных претензий и ревностных амбиций, так часто сопутствующих крупным художникам, тем более обитающим рядом.

В Тиме сложность былых отношений не рассеялась, но осталась за кордоном – так что в разговоре превалировали дружески-коллегиаль-ные интересы. Тазговор Тарковского с Панфиловым носил частный характер, хотя мне было дозволено записывать его на пленку…

Или можно теперь сказать иначе – мне в очередной раз выпало счастье не только слушать, но и записать для всех эту речь, непроизвольно скользившую из уст в уста. Тем не менее за каждым словом крылся свой особый смысл и тот особый, выстраданный каждым из мастеров контекст, который составлял суть каждого из них. Так что хочется вспомнить знаменитое – «они сошлись, волна и камень, стихи и проза, лед и пламень…». Так может показаться по внешней канве разговора, прорисованной, однако, у каждого из них сжигающими внутренними страстями. Как выразительно покружились они, будто бы в легком, но очень существенном и показательном для каждого из них поединке, вокруг известной всем грустной тезы: «правда хорошо, а счастье лучше», не случайно в перевернутом виде вынесенной мною в заглавие.

Итак, записи начинаются с разговора об особенностях работы Тарковского на Западе в связи со съемками «Ностальгии». Он признается Панфилову, что впервые в жизни ему пришлось снимать весь фильм, с начала и до конца, ни разу не посмотрев за это время материал: «получалось, что я не мог внести по ходу дела никаких поправок или корректив в свою работу, понимаешь?»…

Глеб Панфилов. То есть ты хочешь сказать, что были определенные внешние обстоятельства, вынуждавшие тебя к подобному методу работы, или эти обстоятельства совпадали с твоим внутренним творческим волеизъявлением?

Андрей Тарковский. Видишь ли, когда мы снимаем картину, то что-то нам в ней нравится, что-то нет. Мы бываем в плохом настроении, бываем в хорошем, и, проглядывая отснятый материал, мы имеем возможность корректировать себя. Мы успокаиваемся, когда нам что-то нравится…

Панфилов. А в здешних условиях съемок время на это не предусмотрено?

Тарковский. Нет, здесь на это времени нет, и с непривычки меня не покидал страх, правильно ли я работаю? Тем не менее проверить себя было нельзя, может быть, усомниться и начать работать по-другому… Здесь я должен был работать, как танк, двигаться в одном, едином направлении. Знаешь, как человек, который идет по минному полю: налево пойдет – может взорваться, а прямо пойдет – тоже может взорваться. Так что выбора не остается и идешь прямо, хотя твоему пути сопутствует страх…

Панфилов. Короче, выбора нет, и человек идет самым коротким путем…

Тарковский. …Который выглядит, как путь героя, но на самом-то деле (смеется)… просто нет другого выхода, как ни крути…

Панфилов (со своей сдержанной итожащей иронией). Действительно, зачем вилять? Разумно идти прямо, потому что это короче.

Тарковский. Словом, ситуация ужасная, как ты понимаешь, но должен сознаться, что ситуация эта себя окупила… Ну, в каком смысле… Я не знаю… Но мое состояние летом во время съемок…

Панфилов…Уникальное!

Тарковский. Прежде всего, очень страшное… И, честно говоря, мне никогда не было так тяжело, хотя некому было в этом признаться, потому что в целом они все здесь так работают. Но они-то привыкли к такому стилю работы…

Панфилов. Для них это родное…

Тарковский. А я-то не привык, но, тем не менее, попал в эти условия… И убедился еще раз в справедливости своих теоретических соображений: искусство создается прежде всего в соответствии с твоей собственной системой, даже если эта система неверная… Но, в конце концов, в искусстве все фикция…

Панфилов. То есть верное в искусстве достигается благодаря системе…

Тарковский. Лишь бы она у тебя была…

Панфилов. Но иногда последовательное отсутствие системы может дать неожиданный интересный результат…

Тарковский. Конечно… Конечно! Но тогда само отсутствие системы должно быть последовательным… А это очень трудно… Отсутствие системы должно быть органичным и полным – до конца! Понимаешь? Но если система то появляется, то исчезает…

Панфилов. Андрей, она либо есть, либо ее нет.

Тарковский. Во всяком случае, я проверил себя в этом смысле на «Ностальгии». Мне впервые пришлось увидеть свой собственный материал, Глеб, сразу и скопом, полностью, не скорректированным моими же собственными страхами и сомнениями в процессе съемок. Я не знал заранее, понравится мне или не понравится потом уже закрепленное мною в пленке, а в итоге, к своему удивлению, получил материал одного качества (Тарковский говорил мне тогда, что материал почти испугал его, запечатлев фотографически точно паническое состояние его души, как на рентгеновском снимке. – О.С.)… Представляешь?

Панфилов. Конечно!

Тарковский. У меня был кадр… Точнее, были две важные сцены, ключевые по отношению ко всему сценарию. Одна сцена решалась простым реалистическим ходом, а другая – из области снов. И вот сон я снимал очень сложной панорамой… То есть, с одной стороны, для удобства оператора это была простая, абсолютно вертикальная панорама, а то пришлось бы менять фокус…

Панфилов. Прости, «фокус менять»? А объектив был трансфокатор или сокатор?

Тарковский. Нет, Глеб, суть в том, что технических проблем здесь у операторской группы не было; представь себе, что ассистент, который был на фокусе… ну… у нас просто таких нет: он не наврал в картине НИ РАЗУ! Даже без кадров-дублей!

Панфилов. Непонятно, как это у них происходит…

Тарковский. Да, здесь все более жестко! У нас в этом отношении все более демократично, более гуманно: у нас можно простить…

Панфилов. Ну да – тебя прощают, и ты продолжаешь работать…

Тарковский. Вот именно!.. Словом, я снимал кадр вертикальной панорамой, который начинался с натюрморта, а потом в этом кадре у меня было около 50 (!) с лишним световых эффектов! То есть один свет зажигался, другой гас, и это все надо было отрепетировать вместе с бригадиром осветителей и оператором одновременно, отрепетировать их синхронные действия. Таких сцен у нас было две, и одна из них с актером. Когда мы снимали, то все казалось нормальным, но когда мы закончили сцену, то все закричали «УРА!», зааплодировали – ну, знаешь, итальянцы!.. Более того, когда я смотрел материал на пленке, то он оказался даже лучше, чем я представлял себе во время съемки: в нем оказались такие неожиданности, которые я даже не заметил во время съемок, от меня ускользнули какие-то дополнительные связи…

Панфилов…Которые обнаружились в просмотровом зале.

Тарковский. Угу! Когда я снял вторую подобную по сложности сцену, то были такие же бурные, продолжительные аплодисменты. Словом, здесь любят кино, и у меня сложились потрясающие взаимоотношения в группе… Потом расскажу… Словом, были аплодисменты и восторг, хотя снимали мы этот кадр целую смену – 250 метров!

Панфилов. А кассета была в 300 метров?

Тарковский. Да, заряжается на съемку 300 метров, а в кинотеатрах (кивнув на меня, видимо, имея в виду Голландию) на севере, например, по 600 метров, то есть без конца… Но, признаюсь, когда я посмотрел этот второй кадр на экране, то вижу – ПОЗОР!

Панфилов. Почему?

Тарковский. Во всех отношениях позор! Как будто я задумал хороший кадр или сцену, сон, например, пережитый в определенном состоянии, и рассказал бы все это, как свою выдумку, вгиковцу для его короткометражки. Я придумал, рассказал и написал – он все понял и снял, а на просмотре… Боже Праведный! Кошмар!

Панфилов. Что же случилось?

Тарковский. Не знаю.

Панфилов. Невероятно. Но ты все-таки используешь эту сцену?

Тарковский. Я ее разрезал и использовал в другом качестве.

Панфилов. Вот! Именно то, что я хотел сказать! Иногда какие-то куски кажутся отвратительными, чувствуешь по отношению к ним прямо-таки отторжение. Но самое смешное, что потом привыкаешь к ним и находишь возможность их использовать. Ведь не всегда можно просто выбросить их в корзину…

Тарковский. Вот этот кусок, где на кровати лежит беременная жена…

Панфилов. Ты нашел ему новое место и решение…

Тарковский. Нет, Глеб, речь не идет об отдельных фазах, которые не получились бы, и не о том, что все вместе было отвратительно… Я говорю о том, что произошло…

Панфилов. Но ты не объяснил, почему это произошло: ведь ты должен разобраться, понять почему…

Тарковский. Почему? Я-то понял почему! По нескольким причинам. Первая причина была в камере – не в операторе, а в камере как таковой. Начальная фаза, скажем, не получилась потому, что камера, чтобы потом все изображение привести к общему знаменателю в движении, сделала первую фазу общей или общее, чем оно должно быть… А кадр строился таким образом: был круглый стеклянный сосуд с водой, за которым горела свеча. А в нем был кусок, что-то вроде букета, как бы одна веточка… И когда не было видно краев этого сосуда, когда в кадре была только вода и линия воды…

Панфилов…было странно…

Тарковский. …настолько неконкретно было, абстрактно… Особенно было хорошо, когда камера опускалась и свеча проглядывала насквозь через сферу с водой, – камера делала очень странное движение – она опускалась… нет, она поднималась снизу вверх, то есть возникал обратный оптический эффект…

Панфилов. Все ясно!

Тарковский. Оптический эффект остался, но появилась банка, стоящая в пространстве, круглая банка с водой. То есть оказалась видимой в кадре часть, которая не должна быть видимой, – значит, разрушилась атмосфера, в кадре появилось слишком много буквального – понимаешь? Неправильная крупность! И третья фаза не получилась, хотя были отрепетированы и синхронизированы движение камеры, ритм самого движения и световые эффекты. Но световых эффектов было очень много, и все развалилось до такой степени, как у меня еще не было в жизни…

Панфилов. Еще бы! Крупность! Она может либо собрать кадр, либо его разрушить…

Тарковский. Тем не менее, справедливости ради, даже на фоне этой неудачи должен тебе признаться, что в «Ностальгии» были кадры, которые я ни за что не взялся бы снимать на «Мосфильме» в силу очень трудной их организации. Все-таки здесь, в Италии, не только директор, но и вся техническая группа были просто удивительны!.. Когда позднее интервьюировали техническую группу, то они признались, что ТАКОГО еще никогда не снимали, то есть по трудности поставленных перед ними задач. И не потому, Глеб, что эти люди привыкли снимать какие-то простые вещи… Я даже не знаю, о чем я хотел тебе сказать?.. Но, во-первых, мы снимаем здесь в ателье, где делали искусственный дождь…

Лариса. Это очень трудные съемки!

Тарковский. Ну да… худая крыша, через которую льет дождь…

Панфилов. То есть крыша не была худой, но нужно было добиться эффекта худой крыши?

Тарковский. Нет, не «эффекта худой крыши», она действительно была худая, но, Глеб, изобразить в кадре натурально протекающую крышу просто нельзя или было очень трудно сделать, да еще совместить с разными другими эффектами! Словом, я знаю одно: в Москве я на такие кадры не решился бы, потому что они не могли получиться. Я ведь знаю, КАК это там делается… Я помню…

Лариса. Да, дом Доменико было очень трудно снимать.

Тарковский. И еще я тебе скажу, Глеб: в съемочной группе говорили потом, что работать со мной им было очень трудно, но интересно. Причем, Глеб, им было настолько интересно, что они работали даже в выходные дни… Это невероятно…

Лариса. И не только в выходные дни, но и в рабочие – с 8 утра до 12 ночи! Ведь это действительно невероятно!

Тарковский. Конечно, они могли отказаться. Но, замученные и усталые, они все-таки соглашались, оператор просто падал с ног…

Лариса. Ой, какой он дивный! Как он мне нравится!

Панфилов. Молодой оператор?

Лариса. Молодой.

Панфилов. Ну, сколько лет?

Лариса. Не знаю… Но вообще, Глеб, вся группа была просто потрясающая: они так уважали Андрея!

Тарковский. Нет-нет, Глеб, понимаешь, что было приятно?..

Лариса. Они говорили, что с ним интересно работать…

Тарковский. Нет, Глеб, дело не в том, что они меня «уважали», они меня совершенно не знали, им просто понравилась наша манера работы с группой. Здесь как работают? Приходит на площадку гений, мэтр, и все должны угадывать его мысли. А если мысли не угадываешь, то тебя выгоняют. А когда ты с ними попросту разговариваешь: сидит осветитель, бригадир осветителей, сидят оператор, художник, а ты рассказываешь, как ты хочешь снять сцену… Потом каждый из них высказывает свои соображения, как, с их точки зрения, добиться лучшего результата… Для меня это нормально, но в группе говорили, что впервые участвуют в таких съемках, что почувствовали к себе…

Панфилов…Уважение…

Тарковский (шутливо). Уважение? Что значит «уважение»? А какое у меня к ним может быть неуважение, если я от них завишу, а? Как же? Конечно, уважение!

Панфилов. То есть они начинают осознавать себя…

Тарковский. …Соавторами! А как же иначе? Но тем не менее, признаться честно, я никогда не получал такой отдачи от общения с группой в Москве… Никогда! Мне даже казалось иногда, что это все им вовсе не нужно, что они… Ну, да ладно!.. В Москве как было? У тебя есть оператор – вот ты с ним и разговаривай! В Москве члены группы как бы не хотели вмешиваться в «чужие» дела – это все их как бы не касалось. Хотя часто мне было крайне необходимо согласовывать действия, и я все же добивался этого, но не в такой степени, как здесь. Нет. Может быть оттого, что я вообще толком не знал, как здесь работают, не знал, как добиваться здесь нужного мне результата? Как найти взаимопонимание?

Панфилов. Еще бы! В первый-то раз!

Тарковский. Может быть, поэтому я делал какие-то вещи, превосходившие то, что от меня требовалось? Но…

Панфилов. Большие, чем дома?

Тарковский. Да. Потому что здесь страшнее…

Панфилов. Да-да-да! И потому получал эффект…

Тарковский. Они соглашались со мной, потому что – как тебе сказать? – их «купила» моя отдача, а отдача никогда не пропадает.

Лариса. Феллини тоже непростые кадры снимает, но он всегда снимает в интерьере, в павильоне…

Тарковский. Вот и сейчас он так снимает «Пароход идет»…

Лариса…Да он вообще все в павильоне снимает: и «Пароход идет», и «Казанову»…

Панфилов. Ну, «Казанова» вообще не имеет себе равных!

Тарковский. Ты видел?

Панфилов. Да, видел.

Тарковский. Удивительной красоты картина!

Панфилов. Одно поле из полиэтилена чего стоит!

Лариса. Просто замечательно! Так вот, кстати, многие из тех, что работали с Феллини, были членами и нашей съемочной группы. Так они мне признавались – а врать им было ни к чему, никто их об этом не просил, – что с Андреем им было работать значительно интереснее!

Тарковский. Нет, Глеб, дело в том, что Феллини на площадке…

Лариса…Они сказали мне: «Андрей – маэстро»!

Тарковский. Нет-нет-нет…

Лариса (с усилением). «Гранде-маэстро»!

Тарковский. Лар! Лар!

Лариса. Ну, Андрей, я, в конце концов, говорю то, что мне говорят. Глеб, поверь, мне говорили, что с Андреем работать им творчески просто интереснее…

Тарковский. Лара, ну… Ну, может быть – ведь я поставил своей целью их заинтересовать. Поэтому они так и говорят… Понимаешь, Глеб, Феллини на съемочной площадке…

Лариса…Говорят, что он зверь…

Тарковский. Нет, не «зверь»! Просто он топчет всех ногами, всех презирает. Он на площадке как Женя Евтушенко: если он снимает на улице, то он демонстрирует себя. Вокруг собираются толпы, чтобы поглазеть, как снимает Феллини, останавливается движение – а он в этой ситуации купается… А если, например, его помощник (здесь так называют второго режиссера) сделал какую-то ошибку, то он его может взять и ткнуть мордой в лужу и будет мазать его час! Он его уничтожит. Вот вам Феллини!..

Панфилов. Он злой?

Тарковский. Ужасно! Несправедливый и деспотичный в самом дурном смысле этого слова. Конечно, когда мне здесь рассказали все эти подробности, то я просто не поверил – вообще-то я знаю его много лет. Скорее я мог ожидать такого от Антониони…

Лариса. А он наоборот…

Тарковский. Я мог бы предположить подобное в Антониони, исходя из психологических особенностей, как его самого, так и его фильмов. Или Брессон, которого я так люблю, но говорят, что с ним невозможно работать. Он может сидеть и гундосить актеру одну и ту же фразу: «Же ву при», без конца нашептывать ему на ухо одну и ту же интонацию: «Же ву при, же ву при». Поэтому все актеры говорят у него мертвыми, патефонными голосами и двигаются как манекены – но это СТИЛЬ! Это специально сделано! Хотя сами актеры через час начинают его тихо ненавидеть, да не только актеры… А вот Антониони, действительно, обаятельнейший человек…

Лариса…Со всеми ровный.

Тарковский (посмеиваясь). Ну, со мной, конечно, тоже случаются конфузы. Вот, например, когда я снимал первый кадр у церкви в «Ностальгии», осветители никак не могли поставить нужный свет – и я на них так орал! Великое счастье, что понимать меня до конца могла только переводчица Люда, сама дикая матерщинница. Я так орал (хохочет), не называя теперь слов, так орал… Прежде я никогда так плохо не вел себя на площадке, и никогда больше такого со мной не случится, но тогда у меня точно что-то сломалось внутри, иссякло… А знаешь из-за чего? Страшная вещь! У меня оказался так называемый специалист по эффектам, который делает дымы и тому подобное, очень невысокого класса, низкооплачиваемый – меня просто обманули с ним. Дым-то идет уже, а я вижу ошибки прямо-таки детские… Как я кричал на них! Что я нес! Какими словами их обзывал! Топал ногами и на Нормана, и на Казатти… Так было стыдно потом, и я только просил Люду: ради Бога, не говори им все до конца…

Панфилов (смеется)…. не переводи!

Тарковский. Ну да, даже из опасения сплетен, так стыдно… Люда! Не «продавай» меня, хотя… наверное, продала уже тысячу раз..

Лариса. Ну что вы, Андрей! Она все-таки…

Тарковский. Да бросьте вы… Они все этим занимаются.

Лариса (не понимая, видно, намека на доносительство). Нет, Люда не итальянка…

Тарковский (возвращаясь к своей теме). Хотя обычно на площадке со мной таких срывов не бывает – правда, Лариса? Ну, вы-то знаете, разве я когда-нибудь кричал?

Лариса. Еще КАК кричали, извините меня. Еще КАК!

Все хохочут, и Андрей тоже смеется с лукавством:

«Я что-то не помню…»

Лариса. Зато я помню.

Панфилов (поддерживая шутку). В забытьи значит, был…

Тарковский. Не знаю… Но, во всяком случае, на этой картине это случилось единственный раз. Зато тот день мне запомнился хорошо…

Лариса. Могу тебе сознаться, Глеб, что на этой картине Андрей проявлял такое терпение, которое его группе в Москве и не снилось: нас бы он там разнес за одну четверть, что происходило у него на площадке здесь…

Тарковский (задумчиво). Это верно… Это тоже верно… Потому что здесь – и это очень важно – у меня было ощущение дебюта…

Панфилов. Это я как раз понимаю…

Лариса (ко мне). Знаешь, Оля, КАКИЕ ляпы он здесь им прощал!

Панфилов. Потому что работать здесь впервые то же самое, как получить возможность снять свой первый полнометражный фильм на студии после института… Да еще фильм, о котором ты мечтал…

Тарковский. Да, и начинать-то нужно было работать с группой, которую совершенно не знаешь, и не знаешь вообще, как они работают здесь…

Панфилов. Я помню это чувство на съемках «В огне брода нет». Ты – дебютант и как бы впервые изобретаешь свои отношения на картине…

Тарковский. Вот это точно! Именно так!

Панфилов. Когда ты понимаешь, что именно ТЕБЕ дали ШАНС, тебе ПОВЕЗЛО и ты получил УНИКАЛЬНУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ, сильно увеличивающую твой запас терпимости…

Тарковский. Понимаешь, какая штука… Нужно учитывать, что я совершенно не знал и не мог увидеть то, что снимал вчера, – для меня это было мучительно. К счастью, в картине окупилась затраченная на нее нервная энергия. Оказывается, ничто все-таки не затрачивается зря. Ты отдаешь – ты получаешь!

Панфилов. Конечно. Материализуясь в фильм, эта энергия, собственно, и составляет его содержание…

Тарковский. Поэтому снимать кино в таком состоянии может быть и опасно… Возникает некоторая двусмысленная ситуация, чреватая неизвестным результатом… Боже мой, как все-таки страшно снимать кино…

Панфилов. А не снимать его, то есть не работать, как ты понимаешь, еще страшнее…

Тарковский. Причем это странное чувство, возникающее у тебя, передается и твоим сподвижникам по работе. Например, странная ситуация возникла не только с Рербергом, но и с Юсовым, с которым мы снимали все мои фильмы, начиная с диплома и до «Соляриса». Возникающее в общей работе некое творческое родство почему-то начинает одновременно вызывать подозрение, как будто здесь что-то нечисто. Оборвались наши отношения с Юсовым, который настаивал на том, что наша совместная работа должна непременно включать и его жену, звукооператора, которая заявила своему мужу: «Хватит тебе делать фильмы для Тарковского. Ты за него делаешь картины, а он ездит на фестивали получать премии». Но это, конечно, Глеб, не главное в наших взаимоотношениях – мало ли что сказала жена! Это так естественно для бабы. Но когда сам Юсов, оператор-постановщик всех моих картин, просто не явился на худсовет по «Зеркалу», будучи, естественно, туда приглашенным… Вот это был номер! Мы сидим, обсуждаем сценарий, он заглядывает в комнату. Я говорю: «Ну заходи же, мы тебя ждем», а он просит меня выйти к нему…

Лариса. Нет, Андрей, это было позднее, не при обсуждении литературного сценария, а уже при запуске картины.

Тарковский. Да-да. Он решил со мной порвать в тот день, когда должны были подписать акт о запуске картины…

Лариса. Поэтому ведь фильм тогда не запустили!

Тарковский. Погодите, Лара, погодите! Тогда Юсов сказал мне: «Андрей, я не буду снимать твою картину», то есть это было сознательное предательство, рассчитанное на мой провал, – не снимать же фильм без оператора, а? Чтобы выйти из этого положения, мне нужно было бы хватать кого-то первого попавшегося. Но Бог есть! Ты знаешь, у меня всегда в самых страшных обстоятельствах возникают какие-то особые внутренние силы, и я, не моргнув глазом, отвечаю ему: «Ну что же делать? Хорошо!» Он начинает объясняться, что обещал снимать какому-то болгарину, хотя ясно, что мне-то он обещал сотрудничество раньше. О какой же неувязке может идти речь? Словом, лепит мне какую-то явную чепуху, глядя в глаза и прекрасно понимая, что оставляет меня одного. А я ему повторяю: «Хорошо-хорошо!»

Лариса. Нет, Андрей, вы ему сказали тогда, что уже пригласили Рерберга.

Тарковский. Нет! Нет! И нет!

Лариса. Ну как же нет? В этот же день…

Тарковский. Нет, Лариса, я не мог ему этого сказать, потому что с Рербергом еще на разговаривал.

Лариса. Нет, вы разговаривали! А я Рербергу в этот момент уже звонила, и он уже ехал к вам – ведь этот вопрос решался в одном часе… Ну? Помните?

Тарковский (осененный памятью). А-а-а!!!

Лариса. Ну что вы так кричите?

Тарковский. Да, правильно – «в одном часе»! Бог есть! Я как раз встретил Рерберга на студии до худсовета, спросил, что он сейчас делает. Признаться, он мне давно был интересен как оператор, а тогда же он мне ответил, что закончил картину и пока ничего не делает. Мы с ним еще поговорили, что, мол, да как… И, знаешь, возникла такая атмосфера, как бывает с девушкой, которая ожидает, что ее пригласят танцевать, а ты уже идешь на свидание к другой – понимаешь? Ситуация такая неловкая: понравились на секунду друг другу, и я пошел на свой худсовет…

Панфилов. Значит, зацепка внутренняя уже возникла…

Тарковский. Да, именно так – зацепка неожиданная уже была, и я говорю тогда Юсову: «Ничего-ничего, все будет у тебя нормально, ничего страшного и… до свидания; мне некогда, меня ждут на худсовете». Юсов стоял при этом белый как полотно, а я ему говорю: «Работай, работай с болгарином!» Видно, он-то рассчитывал на другой эффект, ну, что я упаду к нему в ноги и буду умолять…

Панфилов. Сдохнуть можно!..

Тарковский. Послушай! А я говорю тогда худсовету, чтобы они отложили решение на пару дней, пока я найду оператора…

Лариса. Нет, Андрюша, ну, честное слово, вы все забыли… Начался худсовет, и мне позвонила Тамара…

Тарковский. Какая Тамара?.. А-а-а, директор объединения Огородникова!

Лариса. Звонит Тамара и говорит мне: «Лариса, а где Вадим? Ищи его где хочешь: сегодня последний день, когда мы еще можем подписать акт о запуске». Это было связано с Ермашом, с какими-то денежными делами.

Панфилов. Это уже были времена, когда договора появились? Или их еще все-таки не было?

Лариса. Нет, это была еще старая система. А Андрей до этого часто говорил: «Рерберг! Рерберг! Рерберг!» И вдруг!.. Это, как говорит Андрей, его действительно в этой ситуации Бог спас!

Панфилов. Очень хороший рассказ: бывает так, что ты и не думаешь, что будешь разводиться, хотя возникло новое чувство, которое тебе симпатично, и ты подумал: вот, если бы я не был женат, то я мог бы на ней жениться…

Тарковский. Да-да! Точно!

Панфилов. А спустя час после этого жена неожиданно говорит: «Дорогой, я с тобой развожусь и отбываю с другим»… И ты остаешься один, потрясенный, но…

Тарковский. Совершенно верно!

Лариса. Глеб, секундочку, послушай, как все же интересно все получилось. Когда Тамара мне позвонила в поисках Вадима, то я, естественно, позвонила ему домой, а Ира, его жена, говорит мне, что он в ванной! Я оторопела и спрашиваю его, когда он подошел к телефону: «Что случилось, Вадим? Почему ты дома?» А он мне говорит: «Ты знаешь, я не буду работать на этой картине». Я первая узнала об этом и позвонила тогда Андрею, на что он мне сказал быстро: «Звоните Рербергу!» Я удивилась, а он говорит: «Звоните!» Тогда я позвонила, и Рерберг был дома. И он тут же приехал на студию.

Тарковский. Нет, Ларочка, вы простите, но я сам сговорился с Рербергом на студии, когда Юсов сказал, что работать со мной не будет.

Лариса. Правильно! Но он пришел на студию после моего звонка. Так что я знала уже, что он к вам поехал.

Тарковский. А-а-а, ну понятно.

Лариса. Вот так все это было! Тут ведь минуты все решали. Юсову-то идти до студии 20 минут, а в это время уже Гоша ехал на машине…

Панфилов. Прекрасно! Красивая история!

Тарковский. Понимаешь, Глеб, Юсов мне хотел доказать, что я без него никто…

Лариса. Да, Андрюша, конечно! И он здорово осекся! Он-то надеялся, что вы будете его просить, уговаривать…

Тарковский. Да-а-а… ну понятно… Но вот недавно после всего случившегося, когда я с ним разговаривал, то он мне признался, что сожалеет о том, что мы больше не работаем вместе…

Лариса. И не только он…

Панфилов. А ведь действительно все эти отношения с оператором похожи на брак…

Тарковский. Конечно! Оператор! Да ты что?!..

Панфилов. Брак распался, и все!

Тарковский. Даже если бы он оставался таким, каким был раньше, и то… обратно уже нельзя, возврат возможен очень редко…

Панфилов. Эта метафора, сравнение – очень точное, обоснованное. В отношениях этих действительно есть что-то интимное, очень сложное, капризное, ранимое, нежное… Может быть, в этих отношениях наш характер проявляется так же, как в отношениях с женщиной?!

Тарковский. Абсолютно так же: за операторами тоже надо ухаживать.

Панфилов. В таком сотрудничестве проявляется натура…

Лариса. Но вы-то, Андрей, за «ними» уж слишком ухаживали!

Тарковский. Да. Я за всеми за ними ухаживал.

Лариса. Чересчур! Чересчур! Поэтому с Вадимом так и случилось: они слишком много начинают о себе думать!..

Панфилов. Я, тем не менее, согласен с Андреем, если, конечно, к фильму относиться серьезно.

Тарковский (смеется). Глеб, да просто выхода нет.

Лариса (имитируя Андрея). «Гошенька! Гоша! А как ты, Гошенька, думаешь, так или эдак?»…

Тарковский. Потому что я знаю этого человека. Я его хорошо знаю. Он – хам! И, если с ним обращаться иначе, он вообще ничего не будет делать, понятно? И, тем не менее, на середине «Сталкера» мне ему пришлось сказать, чтобы он убирался вон…

Лариса. Да-а-а… Как он себя вел на «Сталкере»! Это страшно!

Панфилов. Странно, но Андрон говорил мне о нем то же самое. Он ведь первым когда-то начинал с ним работать, и я спросил его: «Андрон, а почему ты расстался с Рербергом?», на что он мне ответил: «Он гений, а я не могу работать с гениями. Понимаешь, два гения на одной площадке, не слишком ли?»…

Все хохочут, и через смех пробивается одобрение Андреем Андрона: «Это хорошо!»

Панфилов. А поскольку он «гений», как рассказывал мне Андрон, то всякое его слово он подвергал не просто сомнению, но чем далее, тем чаще и отрицанию: «Рерберг считал, что все, что он знает и думает, безоговорочно гениально – вот и все!» Эти доводы Кончаловского меня вполне убедили и сняли мои вопросы.

Тарковский. Нет, как раз ТОЧНО ТАКОГО у меня с ним не было.

Лариса. ТАКОГО действительно не было – наоборот: он очень слушался Андрея.

Тарковский. Было другое, может быть, и похуже…

Аариса смеется понимающе, а Глеб Анатольевич в недоумении.

Панфилов. А что же может быть хуже?

Тарковский. Хуже! Хуже… То есть на «Зеркале» все еще было хорошо. А вот на «Сталкере», когда пришел брак пленки, а я спросил у Рерберга, как могло такое произойти, вот этот дикий брак пленки? То есть я спросил: «Гоша, почему ты не сделал пробу пленки до выезда на съемки в Эстонию?»…

Панфилов. Значит, ты считаешь, что причина брака была все-таки в пленке, да?

Тарковский. Конечно. Ведь есть заключение технической комиссии!

Панфилов. Ну? А я об этом даже не знал…

Тарковский. Как же… Даже виновник был найден: покойный главный инженер Коноплев. Короче, я спросил тогда у Рерберга: «Почему все-таки ты сам не сделал пробы?», на что последовал его возмущенный ответ: «Что? Я? Чтобы я сам делал пробы? Да пусть об этом студия беспокоится. Это их проблемы!» Я попытался тогда вразумить его: «Послушай, но ты все-таки оператор, работающий на СОВЕТСКОЙ студии. Ты разве не знаешь, как у нас все происходит? Или ты думаешь, что тебе все принесут они сами на блюдечке с голубой каемочкой, а?» Но он заявил: «А вот это меня уже совершенно не касается. И брак этот от меня не зависел.

Это вина тех, кто обрабатывал пленку. И на будущее учти: никаких проб в подобной ситуации я устраивать не буду»… Ну и так далее, и в том же духе… А после того, как я его спросил еще раз: «Так, значит, ты действительно считаешь, что это не твое дело?» (а он пришел ко мне «поддавши», с какой-то потаскухой). И разошелся: «Все, Андрей, хватит! Больше я с вами не работаю! Только за границей!»… Причем я до сих пор помню его лицо, такое злобное, мелкое… лицо человека, обиженного на весь свет, что в нем гения не признают. Он, видите ли, «только за границей» будет работать! И столько в нем было убежденности в собственной непогрешимости, а ведь сколько он наляпал в этой картине! Не как оператор-постановщик, а как оператор-наставник, технический руководитель… Понимаешь меня, Глеб?.. Тогда-то я ему и ответил: «Ах, за границей ты хочешь работать? Тогда давай вставай и уходи отсюда». Причем он еще матерился при этой посторонней девке. Так что я его выгнал и просил больше не появляться. Тогда в Таллине мы снимали номер в гостинице, куда он позвонил на следующий день, делая вид, что ничего не помнит: «Андрей, я тебе, кажется, что-то вчера наговорил?», но я просил его больше мне не звонить и забыть, как меня зовут, – вот и все! «Так что можешь теперь ехать в Москву, можешь продолжать пить здесь, в Таллине, – дело твое, но, так или иначе, в работе мы с тобой больше не встретимся и руки я тебе больше не подам» – таков был финал. С тех пор я с ним больше не здороваюсь, потому что он поступил, как предатель. Так нельзя!

Лариса. Все усугублялось еще тем, что он затеял весь скандал перед девочкой, с которой он был…

Тарковский. Что ты?.. Как он гулял!.. Он гений! Что там Тарковский? Чего? Да разве дело в Тарковском?.. Словом, мне было очень жаль, но пришлось его выгнать, а тут явился еще один…

Лариса…еще один гений…

Тарковский. Наш «друг» Калашников, который невыносим вместе со своей женой…

Лариса. Калашников просто испугался, что он не справится с нашей картиной, с изобразительными задачами…

Тарковский. Да, он испугался, просто отказался от картины после съемок нескольких кадров. И тогда картину прикрыли до новых решений.

Ольга Суркова. Андрей, но ведь Калашников вам нравился очень, насколько я помню…

Тарковский. Ты знаешь, отснятый им материал был неплох… пожалуй, даже лучше, чем у Рерберга. Но материал был именно «НЕПЛОХИМ» – понимаешь? Калашников хороший профессионал. Но не более того. Это меня не устраивало: там было кое-что меня раздражавшее.

А ему не нравился мой стиль работы… Разошлись… Но зато работа с Княжинским, который снимал потом второго «Сталкера», пожалуй, лучшее время в моей профессиональной жизни, в общениях с оператором. Какое он солнышко! Какой это нежнейший, интеллигентнейший человек! Какой верный! Доверчивый! Для меня Княжинский просто идеальный оператор!

Панфилов. Ты с ним будешь работать в Москве?

Тарковский. Только!

Панфилов. Кроме талантов и профессионализма тебе, очевидно, импонируют в нем еще и человеческие качества. Иногда это, может быть, важнее всего остального – «остальное» может еще прийти…

Тарковский. Нет, Глеб, для меня в нем есть решающее качество: он ТВОРЧЕСКИЙ человек! Если он тебе поверил, то ему больше ничего не нужно, он разобьется ради тебя в лепешку. И считает вести себя таким образом за достоинство! Не то, что этот говнюк… Рерберг! Кстати, он уже никогда ничего путного не снимет. Он разучился снимать, потому что сам себя скушал. Как он чудовищно снял «Звездопад». А на «Зеркале» было время, когда он весь отдавался работе: верил, слушал, старался сделать все, чего от него хотели и ожидали… это очень важно! Он верил и искал, ночами не спал, но находил решение! Тогда у нас с ним было взаимное уважение. Я доверял ему, отдавая на откуп свою картину, а он доверял мне, то есть верил в мой замысел. Конечно, возникали и сомнения во время съемок, и у него, и у меня. Но мы вместе тогда находили какое-то третье решение…

Панфилов. Ау меня вот то же самое чувство с Калашниковым, понимаешь?

Тарковский. Очень может быть…

Панфилов. То же самое ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ чувство, о котором ты говорил. Я ему очень признателен!

Тарковский. Это необычайно важно! Как с женщиной, которая тебе нравится, и ты с ней живешь, как с женой…

Панфилов. Да. И ты счастлив!

Тарковский. Я понимаю тебя. Очень рад, и дай-то Бог! Но знаешь, что странно, Глеб? Впервые на «Сталкере» я почувствовал, что значит получать удовольствие от работы в кино… Я даже не думал…

Панфилов. Потому-то на «Сталкере» у вас возникло творческое родство с оператором…

Тарковский. Я, правда, не думал даже, что возможны такие отношения с оператором. Честное слово! Клянусь тебе! Вот как если бы моя жена убежала с другим, а я бился бы головой об стенку, катался в припадке по полу, а потом вдруг встретил бы какую-то случайную женщину и понял бы… И мы поженились, и я подумал: Боже мой, чего ж это я раньше с ней не жил, а все с предыдущей, а?.. Да просто не понимал ничего! Потрясающе!

Панфилов. Да, ребята, это так!

Тарковский. А вообще, как это все странно! Какая вся наша жизнь странная!

Лариса (уязвленная, с интимным намеком). Так что ничего не надо бояться, Андрей! Надо все менять!

Панфилов (продолжая тему с Тарковским). Нет, бояться, конечно, надо, это совершенно естественно. Но надо быть готовым к переменам.

Лариса. Конечно!

Тарковский. Нет, бояться потери, конечно, надо, нельзя не бояться – иначе потеряешь чувствительность. Если у тебя не будет чувства боли, то ты просто сгоришь…

Панфилов…погибнешь… Странно, нужна некоторая предохраняющая сила, иногда убивающая, но чаще всего предохраняющая…

Тарковский. Простите, но если в кровь впрыснуть слишком много адреналина…

Лариса. О-о-ох!

Тарковский. …То можно и помереть. Адреналин может предохранить, а может и инфаркт вызвать…

Панфилов…Может парализовать, может вызвать инфаркт – все что угодно…

Тарковский. Учтите, Лара, что при постоянных напряжениях и стрессах адреналин выбрасывается в кровь! Адреналин! Адреналин! (Через паузу.) Глеб, а что ты сейчас собираешься делать?

Панфилов. Ты знаешь, Андрей, что я собираюсь делать?.. Боюсь ужасно, а вместе с тем тянет, прямо-таки влечет… «Мать» Горького.

Некоторое замешательство и возгласы удивления.

Лариса. Когда ты сегодня утром мне об этом сказал, то я подумала, что речь идет об оригинальном сценарии. Я никак не могла подумать, что это Горький…

Панфилов. По мотивам… По мотивам, конечно, Горького. История эта вся будет изрядно перетасована, так сказать… Будет, понимаешь ли, неузнаваемо знакомой. Вот такая, видишь ли, история… А еще… Еще мне очень хочется сделать «Гамлета»! Я об этом сказал Ермашу, но он прямо-таки захохотал…

Тарковский (напрягаясь, так как это его собственная заветная мечта). Почему?

Панфилов (захохотал нервно). Ну, я не знаю «почему», но это выглядело так, точно я попросил его выплатить мне годовую зарплату в валюте… Вот так вот! Дико! Глупо! Понимаешь?..

Тарковский (углубляясь в свой собственный анализ ситуации). Ну, понятно-понятно… действительно – такая ГЛУПОСТЬ!

Панфилов. Ну, знаешь, просто заржал?! А это было моей главной темой свидания с ним…

Тарковский (бормоча себе в усы). Это очень хорошо, что ты мне сказал…

Панфилов. Да. Ермаш относится к этой теме нелегко, как к баловству. Не скрою от тебя, что под впечатлением того, как ты работал над «Гамлетом» в Ленкоме, а я оказался как бы внутренним соучастником этого процесса, поскольку у тебя Инна играла, то этот спектакль стал для меня двойным событием, понимаешь?.. Я много раз видел спектакль…

Тарковский (скрывая досаду). Ну да, понятно…

Панфилов….И размышляя о причинах моих ощущений от спектакля, анализировал их. Тогда у меня прорезалось решение, которое постепенно превратилось в определенную систему… Вот и все! Конечно, очень жаль, что твой спектакль больше не идет…

Тарковский. Ну, ты же знаешь, в чем там было дело…

Панфилов. Идиоты! Жалко, конечно… Вообще должен тебе сказать, что кино при всех своих жутких недостатках все же прекрасно тем, что оно остается, а спектакль, как дым… эфемерен…

Тарковский (мечтательно). Зато там есть другая прелесть… Когда работаешь в театре, то существуют твои отношения с ним, отношения с актерами, отношения с публикой… Это нечто совершенно изумительное для меня…

Панфилов. И спектакль совершенно иначе созревает, чем фильм: он живет, он набирает силу…

Тарковский. Ты знаешь, что я тебе должен сказать? Независимо от результатов той работы, которую я провел в театре с актерами, с публикой, с огромным количеством людей, это все равно был для меня настоящий творческий процесс, без всякой технологии, без всей этой кинематографической фигни! Спектакль у тебя рождается на глазах… на глазах! Понимаешь? Это, как растение, существо, которое на твоих глазах вырастает из семечки… и потом еще публика… Поверь, я понимаю! Я понимаю, что такое театр! Теперь уже и кожей ощущаю, какая это ценная и прекрасная вещь!

Панфилов. Ну, я догадываюсь, потому что…

Тарковский. Глеб, это невероятно интересно! А сама возможность проследить за спектаклем и обкатать его на публике… Если бы такая возможность с «Гамлетом» оказалась еще раз реальной!

Панфилов. Так попробуй сейчас…

Тарковский. А что? В театре-то еще есть кто-нибудь из актеров, которые были заняты в моем «Гамлете»?

Панфилов (уверенно). Конечно! И все с удовольствием будут играть – ты подумай! (позднее Панфилов сделает у Захарова своего Гамлета с Янковским и Чуриковой в роли Гертруды. – О.С.).

Тарковский. Правда, в той постановке мне на самом деле не хватало актеров.

Панфилов. Гильденстерна…

Тарковский. И для Розенкранца тоже мне нужны были хорошие актеры, а их, увы, не было…

Панфилов. Ну, сейчас там есть новые имена, и ты смог бы кого-нибудь набрать… Вот вернешься, и пойди посмотри… А то жалко просто так бросить…

Тарковский. Понимаешь, Глеб, у меня испорчены отношения с Захаровым.

Панфилов. Ну, Захаров настолько мудрый и гибкий человек, что он забудет все, как только ты ему позвонишь, если уже и так все не забыл…

Тарковский. Но, видишь ли, он-то, может быть, все и забыл, а я не могу забыть!

Панфилов. Но у тебя в его театре есть свой собственный интерес – ТВОЕ дело должно жить, а не умирать. Все-таки столько сделано! И спектакль должен жить, он имеет своего зрителя…

Тарковский. Может быть, ты и прав…

Панфилов. Я много тогда смотрел этот спектакль… Это был период, вероятно, перед гастролями. Я, наверное, посмотрел тогда пять-шесть спектаклей подряд, и мне реакции зрителей очень нравились. А главное, что сейчас ты сам уже все это в новом качестве восстановишь. Потому что ты сам стал другим, изменились твои взгляды и тому подобное… Это очень важно!

Тарковский. Есть еще одна очень важная вещь, Глеб. Работая над этим спектаклем, я понял, что театр, как и любое другое искусство, как и кино, кстати, тоже, не терпит и не прощает гастролеров! Театр не любит этого просто потому, что требует полной отдачи. Так что добиться истинных достижений в театре, как режиссеру, можно только тогда, когда у тебя есть СВОИ театр, СВОЯ труппа. Только тогда возникает настоящее взаимопонимание между людьми. Театр становится единым организмом. А падать с неба в чужой коллектив – это не серьезно… Это же театр!

Панфилов. Во всяком случае, я хочу тебе сказать, что в театре, тем не менее, есть группа актеров, которые нуждаются в тебе и твоем спектакле. Многие все-таки не работают у Захарова всерьез, в полную силу, как это обычно бывает в театрах, понимаешь? Вот для них работа с тобой была бы настоящей внутренней потребностью, а к тебе самому с их стороны – самое благородное отношение.

Тарковский. Может быть, так оно и есть, но сам я чувствую по отношению к ним СОБСТВЕННУЮ ущербность – моральную, нравственную, – если я появляюсь у них только как гастролер. Чтобы сделать настоящие спектакли, нужно делить жизнь с театром…

Панфилов. Ну нет! Почему? Если ты придешь в театр и сделаешь то, что ты сам хочешь. А сейчас, тем более, ты пришел бы уже, как свой человек, а не какой-нибудь «гастролер»… Пришел спустя время, но как свой, уже знакомый им человек…

Тарковский (задумчиво, сворачивая болезненную для себя тему). Посмотрим… Может быть, ты и прав…

Панфилов. Мне просто жалко…

Тарковский (все же меняя тему). Ну, «Матерью» ты меня, признаться, немного удивил…

Панфилов. Да, потому что ты ее со школьной скамьи не перечитывал.

Тарковский. Думаю, что я ее достаточно помню. И что это значит «перечитывал»? Я помню структуру романа, характеры. Безусловно, я могу не помнить какие-то детали… Но дело в том, что у меня вообще довольно странное отношение к Горькому – не нравится мне основоположник социалистического реализма хотя бы еще и потому, что сам-то он ни строчки не написал о советской действительности, понимаешь меня?

Панфилов. Это факт!

Тарковский. Но ты обращаешь внимание на этот факт?

Панфилов. Вот ПОТОМУ и НЕ написал. Потому что, по существу-то, сам Горький оставался по ТУ сторону и только ОСНОВОПОЛАГАЛ революцию, понимаешь? Ведь «социалистический реализм» он не для себя придумал, а для других…

Тарковский. Вот именно!

Панфилов. Конечно, он не такой дурак, чтобы самому его исповедовать. Сам-то он работал, как нормальный представитель русской реалистической школы, как крепкий такой реалист! Поэтому мне его интересно делать. Для меня это не шутейный материал. Это тебе не Вася любит Машу, а, по существу! Другое дело, что он бывает малоинтересен концепционно.

Тарковский. Поэтому, видно, к нему и обращаются многие наши кинематографисты… То есть не «многие», но по крайней мере двое…

Ольга Суркова. Пудовкин и Донской…

Панфилов. Кстати, тут недавно был вечер Пудовкина, и я пошел посмотреть «Мать», а вместо «Матери» показывали «Потомок Чингис-Хана»… Так там были вещи просто впечатляющие… Иногда полезно посмотреть стариков… Мощный фильм! Ощущение мощи нешутейное…

Тарковский. Эта картина неплохая, наверное, лучшая его картина! А все остальное я смотрел с удивлением: «Суворов», например… Это ужасно!

Панфилов. Правильно, а вот «Потомок Чингис-Хана» – мощная картина.

Суркова. Ая как-то случайно вошла в зал, не зная, что там «крутят», и неожиданно для себя не могла оторваться от экрана: оказался довженковский «Арсенал»…

Панфилов. А «Земля» у него какая!..

Тарковский. Ну, «Земля»! «Земля» – гениальная! Меня как раз сейчас пригласили в Милан прочитать лекцию на семинаре о Довженко.

Панфилов. Довженко – святой человек! Великий!

Тарковский. Да-да-да, пожалуй, единственный из всех! Ни Пудовкин, ни Эйзенштейн мне лично не близки. Но мне, к сожалению, как и большинству, не удалось никогда посмотреть первый вариант его «Мичурина», но, говорят, что когда его показывали в Доме кино, то это было НЕЧТО!

Панфилов. А ты знаешь, что роль Мичурина играл брат моей бабушки?

Тарковский. Этот? Как его?

Панфилов. Белов!

Суркова. Это по линии матери?

Панфилов. Нет, по линии отца, то есть я его внучатый племянник.

Тарковский. Я не знаю, что это была за картина, но говорят, что все зрители рыдали на просмотре в Доме кино, рыдали горючими слезами. Был настоящий триумф! А потом Сталин посмотрел картину, и на этом все закончилось! Она была переделана на 90 процентов: переснята, перемонтирована, и когда я видел ее уже переделанной, то это было что-то ужасное…

Панфилов. Ведь даже копии первоначального варианта не сохранились…

Тарковский. НИЧЕГО! СТАЛИН сказал переделать!

Панфилов. Да, можно только сострадать… посочувствовать…

Тарковский. А какие есть куски в его «Щорсе»! Это вообще странная картина. Там есть удивительные вещи по красоте, по поэтичности, по благородству, так сказать… По критерию настоящего искусства! Как обидно!.. А сейчас наше кино…

Панфилов. Послушай, а ты видел фильмы Сокурова? Есть такой парень в Ленинграде… Ты можешь о нем что-нибудь рассказать? А то я не видел его картины…

Тарковский. Да, я могу тебе сказать! Не знаю, правда, что тебе сказать по поводу его картин, но по поводу одной его картины: она может нравиться или не нравиться, и там есть недостатки, но эта картина сделана гением, и это недостатки гениального человека… Там есть буквально провальные сцены, но это провалы гениального человека…

Панфилов. Ну а там, где НЕ провал?

Тарковский. Я еще раз говорю, что местами это явный провал…

Панфилов. Ну а в остальном-то? Там, где не провалено?

Тарковский. А ты не видел? Посмотри картину, которая называется «Голос одинокого человека». Я тебе сейчас расскажу. Это игровой фильм. Хотя до этого Сокуров учился в мастерской у Згуриди и его курсовая работа «Лисички и зайцы» – о том, как существуют волки и тому подобное… То есть он был научпоповцем, анималистом. С самим Згуриди у меня прекрасные отношения: он человек трусливый, но добрый. По поводу Сокурова я с ним тоже общался. В свое время Сокуров уехал в экспедицию, где собирался снять документальный фильм о Платонове, где-то на Волге… А привез оттуда полнометражный игровой фильм – шесть-семь частей вместо предполагавшихся двух частей документального фильма. Играют у него в этом фильме не актеры и даже не любители, а просто люди с улицы. При этом там есть какой-то странный стиль, срез, какие-то странные аспекты, там есть куски, которым я просто, не скрывая, завидую, потому что мне так никогда не снять… Я могу сказать, что в каких-то других сценах я мог бы подняться и выше, но ТАКОГО я никогда не делал, какого бы высокого мнения я о себе ни был: ведь каждый из нас о себе высокого мнения! Ты этого не будешь отрицать, правда? Иначе мы просто не смогли бы работать – ты понимаешь, Глеб? А у Сокурова там есть одна сцена… Все это сделано по мотивам платоновской «Реки Потудань»… Помнишь? О солдате, который возвращается с Гражданской войны, любит девушку, но он импотент…

Суркова. Но главное в том, что он ее ЛЮБИТ!

Тарковский. Ну да, он ее слишком любит… А вокруг голод… Такая невероятная, потрясающая история…

Суркова…Просто душераздирающая…

Тарковский. …Душераздирающая, гениальная проза, пронзительно русская… Я вообще обожаю Платонова… И вот, Глеб, я смотрел картину и должен тебе сказать, что ее, конечно, можно было как угодно пинать ногами, что и проделывал неоднократно Герасимов, но…

Панфилов. Герасимов эту картину пинал? Зачем?

Суркова. Наверное, потому что Сокуров талантливый человек…

Тарковский. Он действительно талантливый…

Панфилов. Но обычно начинающих еще не боятся…

Суркова. Но надо их различить вовремя, и придушить на корню!

Тарковский. Они на нюх заранее чувствуют, что вот этого пускать нельзя…

Панфилов. Ну да, на корню…

Тарковский. Где талант-то есть, чувствуется…

Суркова. А если упустить, то еще, глядишь, что-то сделает, и справляться будет все труднее…

Тарковский. У них ведь уже есть «печальный» опыт общения с талантливыми людьми… Ну, о картине-то Сокурова… ты помнишь сюжет?

Панфилов. Помню хорошо…

Тарковский. Там есть сцена, когда герой убегает из дома и находит его в городе старик отец… Он спит на базаре, на каких-то автобазах, за какими-то ящиками у помойки, куда сбрасывают мясо… Помнишь, какие там чудовищные вещи? Настолько натуралистически-страшные, что они уже превращаются в поэзию… И вот, Глеб, там есть кусок, чернобелый, снятый рапидом и… немой… Глеб!

Панфилов. Ну, расскажи…

Тарковский. Глеб, это даже не один кадр. Там четыре гениальных кадра!

Панфилов. Ну, расскажи!

Тарковский. Глеб, ты знаешь, что только за одну эту картину… Ты помнишь Виго? Он сделал две картины…

Панфилов. «Аталанта» – это потрясающе…

Тарковский. Он сделал две картины, и он уже гений, он остался в веках… Уровень!!! Ты помнишь «Ноль по поведению»? Ведь там есть странные вещи, необъяснимые, даже глупые, непонятные вроде, несвязанные… Но гений! Рука Гения!

Лариса предлагает чай или кофе, но Панфилов отказывается.

Панфилов. На ночь я боюсь. С утра я бы это с удовольствием выпил, а сейчас поздно, если только пополам с водой…

Тарковский. Да, Лара, немножко горьковатый сделала… Но послушай меня, Глеб, – это безумно интересно, о фильме сокуровском интересно разговаривать… Значит, там есть такая сцена, состоящая из нескольких кадров. Фильм черно-белый, снятый на…

Панфилов. Весь черно-белый или есть цвет?

Тарковский. Там есть еще черно-белая хроника, и эта сцена снята на 16 кадров, а потом…

Панфилов…остальное на 24?

Тарковский. А потом удвоено по кадру…

Панфилов. А-а-а, теперь понятно, какое движение получается…

Тарковский. Возникает эффект как бы восстанавливаемого старого документа…

Лариса. Глеб, мед тоже попробуй…

Тарковский. Это удивительный мед, который можно есть отдельно…

Панфилов. Это что, горный мед?

Тарковский. Нет, не горный, но просто очень хорошего качества…

Лариса. Это из монастыря…

Тарковский. Там разные травы и розмарин…

Лариса. Да-да, розмарин…

Тарковский. Глеб, ну, значит, такой кадр: торговые крытые ряды, типичные такие для волжского городка, с двумя рядами лавок… то есть не лавок, а как это называется? Прилавков! Прилавки справа и слева…

Панфилов. Каменные или деревянные?

Тарковский. Деревянные! И с такими еще – знаешь? – деревянными тротуарами внизу, там внутри под длинными навесами… При этом такой размытый, нерезкий фон и очень яркий… Такой интенсивности, что даже почти ничего нельзя понять, так забивает все свет… И стоит такая женщина, баба, которая торгует внутренностями: перед ней разложены какие-то там части, не знаю… желудок лежит, и вот она все это перебирает руками… Про скорость я тебе уже объяснил. Значит, кадр, в котором эта женщина делает свое дело. Да, а в первом кадре в уборной скалывают лед… И все это рядом с какой-то помойкой, где-то у кирпичной стены… А внутри, с обратной стороны лестницы со ступеньками – знаешь, как бывает? – выгребная яма. То есть по одну сторону лестница, а по другую сторону выгребная яма… Так что фактура, сам понимаешь, соответствующая, а герой там чего-то возится с ломом… И все это снято так же, как я тебе сказал… Потом второй кадр с бабой…

Панфилов. Какой план? Общий, средний, с наездом, простой?

Тарковский. Статичный общий план чуть-чуть сверху, без наезда, без ничего… Очень глубокая тень, и потому, когда герой работает, то он попадает то в свет, то в тень. Например: он поворачивается и оказывается сразу ослеплен светом. И снято все это еще с небольшой передержкой: он там что-то колет, колет, а кто-то выходит в это время на ступеньки и выливает воду почти на него… И он поворачивается – знаешь? – как слепой, как больной, как умирающий от страшной раны человек, который глядит на солнце… Понимаешь?.. Вот такое ощущение…

Панфилов. Ну да, тут еще характер…

Тарковский. Да нет, я говорю о простом впечатлении… После этого идет кадр с мясом на среднем плане: здесь все идет с антуражем, женщина через прилавок, а на переднем плане мясо. Это черно-белый кадр. А на следующем плане, кажется, какой-то мужик, точнее, старик играет на гармошке – он идет в сопоставлении с той бабой-торговкой… А потом в кадре в ряду между прилавками отплясывает бабка, одетая соответственно по-платоновски, то есть бог знает как… Такой натурализм! Уже страшнейший! Она танцует, а потом все снова возвращается к герою, который падает, – за кадром музыка, гармошка такая, а он падает и лежит там среди всего этого… точно падаль… Вот такой вот вариант! Но, конечно, рассказать на самом деле ничего нельзя…

Панфилов. Да это надо увидеть…

Тарковский. Послушай, но в этом случае я должен тебе сказать с полной ответственностью… При этом я человек – ну, как тебе сказать?..

Панфилов…Трезвый.

Тарковский. Ну да: я комплимента зря не сделаю. У меня…

Панфилов…Хрен дождешься.

Лариса хохочет.

Тарковский. Ну правда, я редко склонен хвалить…

Лариса. Но в данном случае Андрей после просмотра был просто в восторге.

Тарковский. Глеб, ты знаешь, как трудно во всех смыслах делать экранизацию, даже если ты пытаешься делать точную экранизацию, ты все равно отталкиваешься от произведения, то есть легкого пути нет. Но, Глеб, представь себе, насколько трудно снимать экранизацию Платонова?! К нему испытываешь такое огромное уважение, даже пиетет, тем более его испытывают авторы фильма…

Панфилов. А Сокуров испытывает к Платонову пиетет?

Тарковский. Он его обожает просто… Сам он происхождением из Горького…

Панфилов. Ах, он из Горького?

Тарковский. Ну да. Это русский мальчик, настоящий такой, русо-пятый. Так что должен тебе сказать, Глеб, что эти кадры и некоторые другие у него просто НЕЧТО, с моей точки зрения. Может быть, я ошибаюсь, ты посмотри. Но мне кажется, что это равно самому Платонову: конечно, все сделано другими средствами, но идет точно по пятам Платонова.

Панфилов. То есть в образном смысле это эквивалентно…

Тарковский. Именно эквивалентно! Это тебе не «Попрыгунья», сделанная Самсоновым. Это нечто совершенно новое, сделанное новыми средствами. Но это соответствует тому, что хотел сказать Платонов, а в этом я вижу достоинство фильма и его автора.

Панфилов. Ая советую вам здесь посмотреть работы Сережи Овчарова. Он закончил режиссерские курсы, учился у меня в мастерской… Совершенно удивительная, самобытная личность…

Тарковский. А какую он картину сделал?

Панфилов. Называется «Нескладуха»…

Тарковский. Что-то я не слышал…

Панфилов. Он сам писал сценарий, сам снимал. Такой лубок. Две части. Больше ничего говорить не буду.

Тарковский. Как его фамилия?

Панфилов. Овчаров. Я вчера узнавал, что эта картина есть у нас в Совэкспортфильме у Валерия Борзова.

Тарковский. Надо посмотреть… (неуверенно тянет Андрей, опасавшийся уже к тому времени Совэкспортфильма и предпочитавший уже обходить его стороной. – О.С.).

Панфилов. Он может показать эту картину, он ее нашел у себя после того, как я ему сказал в Болонье: «Вот вы носитесь тут все время с грузинским кино: ГРУЗИНСКОЕ КИНО! ГРУЗИНСКОЕ КИНО! А чего ж не замечаете вовсе своего РУССКОГО?»

Тарковский. Да, ни фига они тут не понимают…

Панфилов. Овчаров молодой РУССКИЙ автор, очаровательный молодой человек, внешне похожий на Гринева из «Капитанской дочки». Его просто можно было бы снимать в этой роли. Юный. Ему 21 год. Окончил он Институт культуры. А потом притащил на режиссерские курсы папки своих рисунков. Он прекрасный художник и снимает так, как рисует. Я расскажу вам два кадра из картины: начинается она как беспечный русский лубок, а оканчивается как притча… Как мудрая прекрасная притча! Начинается фильм с того, что такой неброский, загульный русский голос поет частушку. А под эту частушку идет мужик с завязанным ухом, в простой рубахе, обросший такой…

Тарковский. Современный мужик?

Панфилов. Нет-нет. Это дореволюционное время, к нам не имеет никакого отношения!

Тарковский. Дело происходит в Сибири?

Панфилов. Нет, это средняя полоса… Словом, к нам это никакого отношения не имеет. Идет себе в кадре мужик, сеет или делает движения, поначалу не очень понятные. Камера медленно отъезжает…

Тарковский. Обгоняет его?

Панфилов. Нет, движется перед ним, а потом просто использует трансфокатор: камера таким образом отдаляется от него, открывая окружающий его пейзаж. Тогда оказывается, что он идет по пояс в воде и сеет, сеет – понимаешь?.. Вокруг него такая серая гладь… Уходит все дальше, дальше, и вот под ту же частушку появляется такой же волосатый мужик: он сидит с топором и сноровисто так рубит. Камера отъезжает снова, и мы видим, что он рубит сук, на котором сам сидит…

Тарковский. А-а-а!

Панфилов. Причем кадр продолжает развиваться под эту частушку: и мы видим, что сидят два мудака на суку и рубят… И наконец нашему взору открывается огромное прекрасное дерево, точно плодами красиво усыпанное мужиками, а внизу еще два мудака, которые пилят это дерево…

Все хохочут.

Панфилов. А дальше я не буду рассказывать, вы лучше посмотрите. Это такая удивительная, добрая вещь, светлая, ужасно пронзительная, сделанная красивым, добрым молодым человеком… Он просто внешне очень хорош… Нежный такой, кроткий голубь, понимаешь? Тип инока: вот такие расписывали соборы… Он и художник, рисует замечательно. Удивительная персона… Иконописный лик…

Тарковский. Не обязательно, конечно, чтобы у него было лицо инока…

Панфилов. Но в данном случае это поразительным образом соединяется в одном человеке… Ты же понимаешь, как я далек от идеализации, но в данном случае просто все так совпало, так все природа создала и устроила. Ну, замечательный молодой человек!

Тарковский. А Саша Сокуров…

Панфилов. Сережу Овчарова я люблю, как сына. А что же ты не помог Сокурову?

Тарковский (глубоко вздыхая). А я тебе скажу, почему?

Панфилов. Именно потому, что любишь, как сына?..

Тарковский. Не-е-ет…

Панфилов. Ну, а в чем дело? Неужели нельзя было помочь?

Тарковский. Я ходил…

Лариса. Андрей помог ему…

Тарковский. …Я ходил к Ермашу. Разговаривал в обкоме в Ленинграде…

Панфилов. С кем?

Тарковский. Я скажу тебе… с заместителем Романова то ли по пропаганде, то ли по идеологии…

Панфилов (более осведомленный). Он один, секретарь-то! С каким секретарем?

Тарковский. С секретарем… ну, как его?..

Панфилов. Был Андреев. Потом он ушел…

Тарковский. Это было… А когда это было по времени, Лар?

Лариса. Мы были там прошлой зимой. Не этой зимой, а прошлой…

Тарковский. Нет-нет, позапрошлой!

Лариса. Ну как же, Андрей? Прошлой.

Тарковский. Да. Именно прошлой!

Лариса. Мы были прошлой зимой.

Тарковский. Да, да, да. В 82-м году? Да?

Панфилов. В 81-м, наверное?..

Тарковский. Погоди: наверное, в 81-м… Это было что-то накануне Нового года.

Лариса. А после Нового года мы были в Тбилиси…

Тарковский. Да, совершенно верно!

Лариса. Мы были в Ленинграде, а потом поехали в Тбилиси встречать Новый год.

Тарковский. Ну да, встречать Новый год. И там, Глеб, короче говоря, я сделал все, что от меня зависело. Но… Я должен тебе признаться, что Ермаш меня просто ненавидит!

Панфилов. Почему?

Тарковский. Я даже заметил, что мне опасно за кого-то ходатайствовать, пытаться помогать…

Суркова. Это имеет, увы, обратное действие…

Тарковский. Именно что – «обратное действие».

Суркова. Тарковский ведь для него не авторитет, а повод для неприятностей и склок.

Тарковский. По этому поводу была как-то сказана и много раз повторена одна летучая фраза… У меня есть один ученик – Баграт… Ну, как его?..

Суркова. Оганесян.

Тарковский. Ну да! Оганесян! Из Еревана! Который сделал «Осеннее солнце». Эта картина мне очень нравилась!

Суркова. «Дикий виноград»…

Тарковский. И «Дикий виноград» тоже… Именно тогда Ермашом была сказана крылатая фраза: «Хватит с нас одного Тарковского», с намеком на те проблемы, которые я ставлю перед начальством. Людям, которые мне нравятся, это начальство говорит, что выпендриваться, мол, хватит. Хотя сейчас появилась новая манера снимать, которая на самом деле не имеет никакого отношения к Тарковскому: это совершенно самобытные ребята, понимаешь? Но чтобы убить сразу двух зайцев, на них навешивают клеймо, вроде «последователя Тарковского». Ясно? Чтобы еще больше прояснить тебе отношение ко мне начальства и КОЛЛЕГ ТОЖЕ, я расскажу тебе историю семейную. У нас была проблема с нашей дочерью (дочерью Ларисы от первого брака Лялькой-Ольгой. – О.С.), которая захотела стать актрисой и учиться во ВГИКе. Честно говоря, я был против этой затеи, потому что не вижу в ней никаких способностей. Я этого не хотел. Но, тем не менее, поскольку она очень настаивала (по-моему, больше всего настаивала Лариса. – О.С.), то я попросил прослушать ее этого… Бондарчука. Он набирал курс.

Лариса. Ну, не «прослушать»: она сразу с первого тура прошла на третий!

Тарковский. То есть она сразу прошла на третий тур, пока это не зависело лично от Бондарчука и Скобцевой. Но как только они узнали, что Ольга имеет к нам отношение, а они не могли этого не знать, потому что я послал телеграмму Сергею…

Лариса. Это потом…

Тарковский. Неважно. Просто, когда я к нему обратился, как коллега к коллеге, то Ольгу сразу же отчислили.

Лариса. И мало того, они сказали, что не возьмут ее, хотя она им нравится, что она способная, красивая девочка…

Панфилов. А почему вы не обратились к Герасимову?

Тарковский. Господи, когда это все было?! Прошло уже столько лет…

Лариса. Прямо так и сказали; мы ее не возьмем!

Тарковский. Более того, они потом все вывернули еще таким образом, чтобы рассказывать повсюду, что не взяли к себе на курс дочку Тарковского, проявляя «принципиальность»…

Панфилов (не врубаясь в обычную Ларисину околесицу, наплетенную вокруг. – О.С.). Но о какой «принципиальности» может идти речь, если она им нравилась, как вы говорите…

Тарковский. Таким образом мне дали понять, что не желают иметь со мной никакого дела, что яблоко от яблони недалеко падает, и эта ягода моего, а не их поля…

Лариса. Да! Вот так!

Тарковский. Вот почему до сих пор я не смог помочь Сокурову. Он сделал потом еще документальный фильм о Шостаковиче. Я видел его в первом варианте, поскольку он просил меня специально приехать и посмотреть. Ну, что тебе сказать? Я не скажу, что это гениально, но есть трогательные, удивительные куски. Это монтажный фильм. Но пойти в прокат он не мог: там есть эпизод, где Жданов смонтирован с физкультурниками. Знаешь, были такие парады физкультурников? Они делают всяческие спортивно-военные упражнения, а Жданов на трибуне… Глеб! Это что-то!

Панфилов. Как же? Помню такие парады…

Тарковский. Ольга, а ты не можешь себе вообразить… В реакции Жданова есть и удовлетворение, и еще что-то… Я вообще много раз видел хронику Сталина. Недавно и здесь, в Италии, к годовщине его смерти была тоже показана длиннющая программа на два часа о Сталине и сталинизме. Но даже в ней не было этого кадра, хотя за всю свою жизнь я все-таки не видел столько, сколько было в ней показано. Глеб, есть такой кадр, один из портретов Сталина. Он только смотрит в этом кадре. Ради того, чтобы иметь возможность включить этот кадр, можно сделать двадцать фильмов. Глеб, этот взгляд без комментариев объясняет все! Можно слышать миллионы анекдотов о Сталине, рассказы очевидцев, читать Солженицына – но ничто не идет ни в какое сравнение с одним этим крупным планом, длиною в четыре с половиной метра. Пускай это не имеет прямого отношения к режиссуре, как таковой, но умение выбрать этот план многое говорит о достоинстве человека… Ты понимаешь меня? Отвлекаясь сейчас от Сокурова, я рассказываю тебе об одном кадре из фильма о Шостаковиче… Когда я впервые увидел этот взгляд Жданова, то прямо-таки содрогнулся… Слушай… На него страшно смотреть из 80-х годов, из просмотрового зала, спустя тридцать лет после его смерти!..

Панфилов. Ау меня есть потрясающий снимок, который я получил по случаю: разглядел его среди бумаг на одном редакционном столе и попросил отдать его мне – ведь, говорю, вы все равно его потеряете. И они отдали. Там есть как раз все то, о чем ты сейчас говорил, есть все, но при этом взгляд не страшный и не демонический…

Тарковский. Улыбка? Да?

Панфилов. Да. Скорее улыбка. Снимок сделан в Свердловском зале, где они обычно проводили заседания Политбюро. За пределом снимка чувствуется стол, а за столом три человека: Жданов, Ворошилов и Сталин. Ворошилов, если смотреть на снимок, находится справа, а Жданов слева. Сталин в центре между ними, рука в кармане, и все они смотрят в одном направлении. Смотрят слева направо – для выступающих трибуна всегда справа. То есть на трибуне кто-то находится…

Тарковский. …неизвестнокто…

Панфилов. Первое впечатление от фотографии: у Сталина глубокий взгляд хозяина, который пристально и внимательно смотрит на выступающего, и взгляд его говорит: «Ну-ну, продолжай, говори-говори теперь-то всем все ясно, а не только мне». То есть ясно, что человек этот приговорен.

Тарковский. Понятно…

Панфилов. Ворошилов – с таким взглядом доброго холуя, понимаешь?

Тарковский. Он еще как бы не понимает ближайшую судьбу выступающего?

Панфилов. Нет! Все понимает! И даже сострадает как-то: ведь сгорел человек! А помочь ему уже ничем нельзя!

Тарковский. Значит, так: «Помочь я тебе не могу, но что же ты наделал, что же ты наделал?» Так? «Простецкий» такой был человек, этот Ворошилов, да?

Панфилов. А у Жданова лицо грызуна, хищника, ему хорошо и приятно, что кто-то сгорел. Как же, мол, ты так? Ведь вчера собирались, договаривались, а теперь что же? Теперь ничего уже не поделаешь… Сам виноват! Понимаешь? Какой снимок грандиозный!

Тарковский. Кстати, у меня дома есть полное собрание сочинений Сталина. А вот моя записная книжка: так у меня в каждой из записных книжек вклеен портрет Сталина…

Панфилов. Ты молодец какой!

Тарковский. Потому что я не должен все это забывать… Мы должны помнить об этом все время…

Панфилов. Да уж! Ух-ух-ух! Мне надо бы копию этого снимка сделать, чтобы однажды он вовсе не исчез с лица земли… Глядя на этот снимок, становится понятно, как это все тогда происходило, возникает образ времени!

Тарковский. Безусловно! Фотография великая вещь!

Панфилов. Схватывает время, фотография все проницает в нем. Фотографию можно анализировать, потому что она обладает своей собственной раскрывающей способностью, понимаешь?

Тарковский. Если фотография фиксирует правду, тогда она становится…

Панфилов…Искусством.

Тарковский. Нет, в отдельных случаях, когда что-то получилось особенно удачно.

Панфилов. Вот фотография, о которой я тебе рассказал: это скромнейший снимок, очень низкая, неконтрастная гамма, сделанный с очень среднего негатива, и… Изумление! Изумление подчеркивается тем, что изображение совершенно объективно: никто не шаманил, не искал лучшую бумагу. Просто так кто-то щелкнул, схватив момент. Кто-то другой отпечатал этот снимок и отбросил в сторону, и он завалялся среди бумаг… Ух, как здорово! Могуче! Пожалуй, я тоже возьму этот снимок себе в записную книжку: там у меня сейчас мама, Инна, дети, и все… Надо и эту фотографию положить…

Тарковский (хохотком). А как же?

Панфилов (меняя тему). А этот ленинградский мальчик Сокуров – он сейчас без работы, да?

Лариса. Сейчас ему дают делать картину…

Тарковский. Да. Вспомнил. Ему, кажется, дают сейчас возможность сделать фильм по Шоу «Дом, где разбиваются сердца»… Но вот этого я вообще не понимаю: почему этот настоящий русский мальчик, поэт, должен вдруг делать Бернарда Шоу (?!)… Мне это совершенно неясно… Ты знаешь, Глеб, а ведь у меня была мечта сделать фильм по Достоевскому… Была такая задумка! И заявка была написана, которая уже много лет лежит у Ермаша… А он не дает мне делать этот фильм… НЕ РАЗРЕШАЕТ! А? А дает делать фильм о Достоевском Зархи с явной целью, конечно, закрыть эту тему для меня. То есть главное – не позволить мне, даже ценой разрушения самой темы Достоевского. Но зато, когда я нахожусь здесь, то мне неожиданно звонит Ирина Александровна с сообщением, что у них есть договоренность с Понти о совместной работе над фильмом о Достоевском, о его жизни. Но я соглашусь на это только с одним условием…

Панфилов. Слово за слово, конечно, но факт в том, что Зархи все же сделал «26 дней из жизни Достоевского», действительно разменяв тему, понимаешь?

Тарковский. Ну, а я сделаю «27 дней…».

Все хохочут.

Панфилов. Ас Понти ты повторишь то, что хотел делать раньше?

Тарковский. К сожалению, не думаю, что с Понти мне удастся это сделать…

Панфилов. То есть, сделаешь ли ты просто нормальную картину или… Ой, а это какой чай? Грейп, да? Я чувствую, что здесь грейп…

Тарковский. Да, здесь грейп и еще всякая смесь…

Лариса. Манго еще!

Панфилов. Потрясающе! Потрясающе!

Тарковский (тяжко вздыхая). Хороший чай, да?

Панфилов. Просто роскошный чай!.. Ну, ребятки, большое вам спасибо… Очень интересно было поговорить…

Тарковский. Да, и мне самому было… Я ведь ни с кем здесь на эту тему не разговаривал… Как все это странно… И как ужасно, что все у нас, Глеб, происходит после дикого долголетнего кровопролития… Так у нас все, к сожалению…

Лариса. Странно… но почему все так?

Тарковский. Да потому, что никакой закономерности ни в чем нет – наоборот, все происходит вопреки здравому смыслу…

Панфилов. Точно: вопреки… вопреки…

Тарковский. Мы договорились, Глеб, только об одном: жизнь управляется не законами, а исключениями из этих законов – вот так! НАРУШЕНИЕ закона имеет решающее значение для развития событий…

Панфилов. Странно, но действительно что-то стоящее, настоящее создается в нарушении чего-то… Вот ты чему-то сопротивляешься, а сопротивления не было бы, если бы ты шел в одном ряду, плыл в общем потоке, но стоящее хоть чего-то возникает в зоне этого самого нарушения. Но потом постепенно самое новое воспринимается закономерным – вот и весь процесс! Но если человек все же решился однажды на этот путь, то он обречен, понимаешь?..

Тарковский (вяло). Ну да…

Панфилов. Я вот задумывался над смыслом поговорки «Правда хорошо, а счастье лучше»! Ну а если человек обречен?! Тогда это оказывается верным только в общем случае…

Тарковский. Нет, мне кажется, что счастье и правду нельзя противопоставлять..

Панфилов. Это зависит от того, ЧТО человек считает счастьем. Если человек считает для себя счастьем говорить правду и только в этом испытывает счастье, то эти понятия естественно сливаются воедино. Но в обычном житейском смысле эти понятия расходятся, распадаются на противоположности: тот, кто ищет правду, тот несчастен, а счастлив тот, кто вопреки правде умеет говорить и делать то, что нужно… По крайней мере именно так обстоит дело в нашей области. Доказывать тут нечего, все очевидно. Есть люди, которые органически не могут врать, понимаешь? А художник? Это не только человек, который творит прекрасное, но который еще не умеет врать. А если он врет, то он уже не художник. Вот и все! Бывают у художников счастливые судьбы, но чаще они несчастны…

Тарковский. Словом, счастья нам ждать неоткуда…

Панфилов. Смотри, как интересно получается, если говорить о художниках. Мы, конечно, не будем говорить о себе или друг о друге – речь пойдет о настоящем искусстве, которое мы проанализируем в меру наших способностей… О нас, может быть, будут говорить другие, если мы оставим им повод для разговора… Но это уже не наша компетенция… Любопытно, что гениальный художник заведомо совершенно бессознательно ощущает новую тенденцию, верно?

Тарковский. Художник ощущает будущее почти как пророк, как собака, которая начинает выть первой при приближении землетрясения, грубо говоря…

Панфилов. Не собака, а мышь! Собака далеко не первая, совсем не первая, а первыми замечают самые простые создания – об этом нам предстоит еще, видимо, многое узнать, разобраться, в чем здесь дело…

Тарковский. Во всяком случае, именно художник ощущает все катаклизмы раньше других и потому впадает в немилость: ведь он говорит о вещах, скрытых от огромного большинства. И тем самым объективно служит катализатором развития общества, первым подмечает опасности того направления, по которому это общество устремляется… Понимаешь, о чем я говорю? ПРЕДУПРЕЖДАЕТ! А предупреждая, художник, естественно, становится неугодным…

Панфилов…Неудобным…

Тарковский. Неугодным, неудобным и так далее…

Панфилов. Несносным!

Тарковский. Боже! Ну конечно! И общество ему за это мстит, потому что не желает, не хочет видеть в общем своем развитии то, что сумел подметить художник раньше: какую-то опасность, тенденцию, сама мысль о которых показалась бы современникам дикой нелепостью. Как будто художник допускает несправедливую бестактность в отношении общества и самих себя. Но художник иначе не мог поступить: он просто делал то, что он делал… как Пушкин, который, кстати, при жизни был не таким уж знаменитым. Да каким уж там «знаменитым»? Вспомни! О «Борисе Годунове» почти ничего не говорили. Только сам воскликнул, когда написал «Годунова»: «Ай, да Пушкин! Ай, да сукин сын!» А другие-то пропустили все это мимо ушей – ну, были какие-то среды с чтениями новых кусков… ну и что? Ничего ТАКОГО не происходило ведь. Знаменит был тогда Жуковский, еще более – покойный Державин, Баратынский… То есть знаменитее-то были другие! А Бах? Извини меня – БАХ! – умер в полном забвении! После его смерти сын был известнее, а еще при жизни отца именно сын был «настоящим Бахом», сыном какого-то Иоганна Себастьяна… Ну что это такое? А? Что это такое? Разве люди меньше понимали в музыке? Нет! Просто не понимаю, что происходит… Ведь сейчас нам очевидно, каким гением был БАХ, а?.. А Достоевский? Ну, кому-то нравился, кому-то не нравился – правда, к концу жизни он сорвал аплодисменты, особенно после Пушкинской речи, но… Но стоит как раз проанализировать эту самую Пушкинскую речь, как заметишь, что все в ней разваливается… Правда, там есть кое-какие откровения…

Панфилов. Есть!

Тарковский. Ну конечно, не буду этого отрицать, но вместе с тем, скажем, Тургенев был знаменитее Достоевского…

Панфилов. Намного!

Тарковский. А Гоголь?! Его топтали ногами! Что с ним сделал Белинский за его «Мертвые души»?.. Да, Белинский был вообще страшный тип, но не будем об этом говорить… То есть, что я хочу сказать? Что гении всегда служили своему народу, а народ этот всегда принимал их в штыки. Ну, конечно, и в народе была какая-то сознательная часть, потому что сам художник тоже, в конце концов, народ… Да, не об этом сейчас… Мы о взаимоотношениях современников, об общественном мнении, о людях, которые являлись, скажем, цветом своего времени… Но в результате возникает странная картина: чем талантливее человек, который выражает свое время…

Панфилов. Чем лучше он его выражает…

Тарковский. И лучше, и правильнее, и нужнее, казалось бы, для своего времени, тем оказывается он невыносимее, нестерпимее для этого же времени, тем ужаснее его судьба… Что говорить?.. Этот бедный, затравленный Гоголь, который мечтал уехать в Италию и жить здесь из-за климата: ведь он действительно был болен, не переносил зиму и боялся ее, кстати, как мой отец… Ведь Гоголь писал царю, объяснял, почему он хотел бы жить в теплых краях, а его не пускали! Пушкин НИ РАЗУ не был за границей! Ха-ха! То есть можешь себе представить, сколько бы он еще написал, если бы все-таки выбрался? Но его заклинило на его Натали Гончаровой, заклинила эта страшная придворная хреновина, его камерюнкерство… А если бы в это время – представь себе! – он мог бы выехать за границу, пожить там свободно и пописать?! Он не остановился бы тогда на «Маленьких трагедиях» и «Дон-Жуане»…

Панфилов. Ну, этого мы не знаем… А может быть, он разменялся бы, и все?.. Трудно сейчас об этом говорить…

Тарковский. Мне трудно поверить, что Пушкин мог бы разменяться…

Панфилов. Увлекся бы…

Тарковский. В37лет?

Панфилов. Да. А почему бы нет? Растратился бы на другое. И может быть, именно потому, что ему было некуда деваться, все для него было перекрыто, он находил выход в поэзии… Это сложно… Тут я не убежден в твоей правоте…

Тарковский. Ну, не знаю… У Пушкина вообще был очень легкий характер, и он перестал творить только тогда, когда заболел манией преследования: ведь, по существу, вся его история с Натали…

Панфилов…Ужасная история…

Тарковский. Именно ужасная! Создается впечатление, что он просто искал свою смерть, точно ему нужно было умереть в 37…

Панфилов. А Лермонтов?

Тарковский. Да-а-а… А ты читал сценарий Хуциева о Пушкине?

Панфилов. Читал.

Тарковский. Какое великое счастье, что Бог уберег его, и он не поставил этот фильм!

Панфилов. А Бунин?

Тарковский. Я Бунина очень люблю.

Панфилов. Сколько у него отличных вещей!

Тарковский. Это был единственный русский писатель, который сказал недвусмысленную правду о русском человеке, крестьянине деревенском, о простом русском человеке, о «богоносце»… А? Ну, еще Чехов об этом говорил… Но Толстой, конечно, со своим Каратаевым, по существу, ничего не сказал на эту тему, ни Достоевский, ни Тургенев… Они все описывали идеализированных мужиков… Никто из них ничего в них не понимал. Толстой, собственно, писал, что ничего не понимает в русском мужике… А как страшно обернулось для России это незнание русского мужика! И вина в том тех «знатоков» русской истории и русского народа, которые были переполнены так называемой «любовью» к нему. А вот Бунин как бы ненавидел русского мужика… В двух словах хочу напомнить тебе один его гениальный рассказ, выражающий его понимание русского характера. Сюжет следующий: в лесу живет один совершенно обедневший и одичавший русский мужик. Он сторожит лес, следит за ним и живет по течению, потому что ему просто деваться некуда… Зима… Ему страшно, что однажды придет к нему грабитель и убьет его… Боязнь… Однажды он приходит со своего хутора в село… Как это называется? С хутора или с кордона? Приходит, чтобы специально распространить слух, будто бы он у себя в доме прячет деньги… Делает вид, что проболтался об этом по пьянке, пробалтывается специально в присутствии известного вора… А затем уходит обратно к себе в лес, где живет крайне бедно, на самом деле у него всего-то там одна скамейка и окно, заложенное подушкой, потому что стекло давно выбито и туда наметает с улицы снег да грязь… Вернувшись домой, он берет свою берданку, заряжает ее патроном на медведя, просовывает ее через дырку в окне, привязывает к курку веревку, протягивает эту веревку в угол, где он скрывается, и сидит ждет свою жертву псевдопьяного рассказа…

Панфилов. То есть автомат сделал…

Тарковский. Ну, как бы да! Грабитель, конечно, приходит, и этот нищий мужик убивает его из берданки наповал! Представляешь, какую надо проявить изобретательность во имя совершенно фантастической цели, возникшей из его неполноценности и мании преследования. Его мысль направлена не к тому, чтобы попытаться разбогатеть, но напротив – на разрушение и убийство! Не защитить себя при помощи созидания, а при помощи разрушения… а?.. Каково? убийство, спровоцированное изобретенной идеей…

Панфилов… Защита несуществующего богатства.

Тарковский. И какая изощренная, я бы сказал, «азиатская» идея?!

Панфилов. Причем, смотри, не рассчитывал ведь на руку, веревочку привязал… Изобретательный ум! Потрясающе!

Тарковский. Еще, Глеб, есть одна интереснейшая деталь в одном из его первых рассказов или в повести… Речь идет о женщине, БАБЕ, из богатой семьи, которая износила роскошную шаль наизнанку… а? Боялась, что она выгорит на солнце, так что износила ДОТЛА НАИЗНАНКУ…

Панфилов. Потрясающе! Всю жизнь «наизнанку», так и не поносив налицо… Все в ожидании чего-то… износить наизнанку!?. Это здорово! Да-а-а, но было еще время, когда я был совершенно убежден, что жизнь развивается в прогрессивном направлении. Я был даже уверен в начале 60-х, что жизнь развивается к лучшему и материально, и нравственно, как угодно… Я верил…

Тарковский. Все в это тогда верили, только вера иссякла на разных этапах у каждого по-своему…

Панфилов. Во всяком случае, во времена, когда полетел Гагарин…

Тарковский. Да. Это воспринималось как нечто идеальное! А Хрущев?

Панфилов. И Хрущев! А потом вдруг так быстро выяснилось, что апогей уже позади…

Тарковский. Явто время был на севере…

Панфилов. Это было время совершенно искренней убежденности…

Тарковский. А после «Иванова детства», где-то в те же времена, я был приглашен на одну из знаменитых встреч Хрущева с интеллигенцией…

Панфилов. Помню-помню эту встречу. На Воробьевых горах?

Тарковский. Нет, две было встречи: одна на Воробьевых горах, а другая в Свердловском зале в Кремле. Так вот на встрече в Кремле, помню, столы были выстроены в форме буквы «Ш», а во главе стола был президиум с Хрущевым и трибуна для выступающих. А за соседним от меня столом, там, где стол почти что упирался в президиум, сидели Твардовский и Солженицын…

Панфилов. А тебе нравится Солженицын?

Тарковский. Подожди, об этом потом… А тогда его безумно хвалили за «Ивана Денисовича», отмечая, что он первым в нашей литературе коснулся такой важной темы…

Суркова. Правильной дорогой пошел…

Тарковский. …Пошел правильной дорогой, то есть разоблачил культ личности и так далее… Что же касается литературы Солженицына, то должен сказать, что я не в восторге. По языку он кажется мне вычурным, немножко надуманным и как бы псевдорусским… Манерный такой язычок при публицистической конструктивности, а сама-то конструкция простенькая… Нет в нем поэтичности, полета, оторванности…

Панфилов…От материала…

Тарковский. …От материала, от среды, которая заставляет, например, парить в воздухе прозу Гоголя или Толстого… Другое дело, что Солженицын, конечно, удивительный человек. Я его уважаю за его гражданскую позицию, за то, что он не боялся говорить правду. А в наше время, извини меня, это…

Панфилов…За то, что он выстоял и не сломался!

Тарковский. Это чудо! А ты знаешь, что когда его спросили, каким образом ему удалось вылечиться от рака, то он ответил… Знаешь эту байку?

Панфилов. Нет, а что он ответил?

Тарковский. «Для того, чтобы не умереть от рака, нужно иметь чистую совесть». Вот так!

Панфилов. Это хорошо!

Тарковский. Мы ведь немногое о нем знаем…

Панфилов. Он высокого роста?

Тарковский. Нет, невысокого… рыжеватый, мешковатый – типичный провинциальный учитель. С веснушками на руках, на лице, с такой рыжей шкиперской бородкой, без усов. Норвежская такая борода… Тип немножко странный… Чрезмерно вежливый… Неприятно вежливый… Я с ним столкнулся там на перерыве, где нас бесплатно угощали бутербродами с маслом и красной икрой, и жидким чаем с лимоном. Я стоял в буфете за мраморным столиком, а он стоял за соседним. Я поздоровался с ним из чувства глубокого к нему уважения. Он ответил мне: «Здравствуйте. Простите, с кем я имею честь?»

Панфилов. Так и спросил?

Тарковский. Да, он должен знать, с кем он здоровается: он же был ЗЭКОМ – так что всегда все записывал, и его нельзя было взять голыми руками! Я сказал, что поздоровался с ним, потому что читал его книги, что мы незнакомы, но мне показалось естественным с ним поздороваться…

Панфилов. А он что?

Тарковский. Да ничего – просто кивнул в ответ и отошел в сторону. Он не подошел к моему столику, чтобы что-то спросить… в этом было что-то от провинциальной вежливости… Знаешь какой? Эмигрантского типа… тип вежливости, такой противненький…

Панфилов. Просто это его практика бывшего зэка…

Тарковский. Ну да – он должен знать, кто, что, зачем, с кем поздоровался…

Панфилов. А Шаламов?

Тарковский. Не читал его. Я почти ничего здесь не читаю в этом роде…

Суркова. Ав воспоминаниях Лидии Чуковской о том, как ее исключали из Союза писателей, она очень интересно пишет о том, как у них в домике на даче в Переделкине жил Солженицын, что он никогда не садился с ними за стол, не терпел никакого панибратства, не шел ни на какое сближение, ел из своей кастрюльки на своей отдельной тарелке…

Тарковский. Так он живет и здесь, в эмиграции, своим домом, своей жизнью, работает по 18 часов в день – так что дружеские отношения его только отягощали бы…

Панфилов. Ему нужно чувство дистанции, ведь он пишет толстые тома… А чтобы успевать их писать, нужно время: или-или! Интересно, что и в Америке сейчас он ведет себя очень независимо. Учит американцев, как жить, – прямо-таки хлещет их! Это не робкие замечания директора второго канала. Он их прямо-таки публично по морде… на банкете, где собираются по нескольку тысяч человек, все правду-матку кроет… Пророк!.. А вы даже не знаете «Колымских рассказов» Варлама Шаламова? Он тоже бывший учитель и очень скромный человек…

Тарковский. У него такие маленькие короткие рассказы, да?

Панфилов. Рассказы маленькие, но у него их около девятисот… Меня они совершенно потрясли! Кстати, Солженицын очень тепло пишет о нем в своем «Теленке», как о старшем зэке, человеке старшего поколения, который к тому же много больше отсидел…

Тарковский. Да, я читал!

Панфилов. Меня потрясает в нем прямо-таки библейская простота формы…

Тарковский. Это очень важно.

Панфилов. Летая «НАД», он пишет обо всем как бы отрешенно – понимаешь? То есть для сравнения, к примеру: недавно был разговор об «Ожоге», «Острове Крым» – и это все такое яркое, интересное, выстраданное…

Тарковский. Я не читал.

Панфилов. Это надо прочитать! Потому что в этих романах он решился перешагнуть, переступить. И сделав это честно, последовательно, он добился очень важного результата: серьезный, зрелый, мощный писатель в рамках своей собственной индивидуальности – ни в чем себе не изменяет, понимаешь? В «Ожоге» сказал правду в форме такого романтического героя, существующего одновременно в нескольких ипостасях. Он одновременно и музыкант, и врач, и ханыга у ларька – понимаешь? Это очень здорово!.. Сделано замечательно… А вот у Шаламова библейская простота изложения. Например, меня прямо-таки ошеломил рассказ «Последний бой майора Пугачева», как зэки подготавливают побег… Как они сумели все точно по-военному осуществить, какие были при этом осложнения, как они все-таки ушли в лес и как их там случайно засекли…

Тарковский. Случайно?

Панфилов. Да. И стали выбивать. Последнее, что там описано, как один из них ел… не помню, кажется, бруснику, схваченную морозцем, понимая, что он обречен. Он спокойно смотрел, как гибли товарищи, потому что сам он оказался на возвышении, а другие рассыпались по полю, за стогами: как их истребляли одного за одним. По-моему, он был уже даже ранен, но совершенно спокоен. Понимаешь: настоящий военный, он знал, на что шел… В его сознании возникает образ его учительницы из деревенской школы, которая его очень любила… Потом война… потом судьба, в результате которой он оказался здесь. Понимаешь? Такими ретроспекциями сделано… И это конец! А главное, что он абсолютно ни на кого не обижен, ни на кого не зол…

Тарковский. Спокойная констатация.

Панфилов. Нет, это не просто констатация. Все согрето огромным чувством любви к каждому, кто там был, а там были не только интеллигенты, но и подонки, и уголовники – весь социальный спектр… Но с каким благородством истинно интеллигентного человека описывает это сам Шаламов! Великий писатель! ВЕЛИКИЙ! И скромнейший! Там совершенно нет ни показного артистизма, ни тщеславия, ни желания продемонстрировать себя во что бы то ни стало… Удивительно!

Тарковский. Я читал несколько рассказов, я помню…

Панфилов. Последние годы он ослеп и совершенно исчез из жизни. К нему ездили какие-то его поклонники, люди, которые его высоко почитают, и помогали ему. Но он совершенно одинок и сейчас, через 25 лет после заключения… Замечательный человек… Душа у него замечательная, удивительная… У него такие сюжеты! Как заключенные на полосе потихонечку собирали ягоды, чтобы их не заметили: ведь нельзя было уклониться ни вправо, ни влево… А когда один из заключенных вдруг обнаружил поляну земляники и потянулся к ягодам, то его тут же беспощадно убили. БЕС-ПО-ЩАДНО! А банка с ягодами опрокинулась и покатилась… Да. «Туда» нельзя. Суровая, мужественная и нежная проза!

Суркова. Словом, это НАША отечественная «земляничная поляна»…

Тарковский. Ха-ха… Страшно! «Сюда нельзя»! А куда можно?

Панфилов. Все, ребята, я ухожу… Я должен ехать, а то завтра на работу…

«Борис Годунов»

К сожалению, как обычно происходит с большинством театральных спектаклей, почти ничего оригинального не сохранилось от замечательной постановки Тарковского оперы Мусоргского «Борис Годунов» в лондонском Ковент-Гардене. Как и полагается на Западе такого рода масштабным и дорогостоящим элитным проектам (дирижер Клаудио Аббадо!), спектакль был показан публике с огромным успехом шесть раз, чтобы затем уступить сцену следующей постановке. Мне посчастливилось побывать не только на генеральной репетиции этого выдающегося спектакля, но и на его премьере, о которой тогда же удалось опубликовать рецензию в той же голландской газете «de Volkskrant» от 4 ноября 1983 года. Потом эта рецензия с некоторыми вариациями была напечатана еще дважды: в сборнике «Мир и фильмы Андрея Тарковского» (издательство «Искусство») и в «Киноведческих записках».

На сцене Ковент-Гардена

Тарковский согласился на постановку оперы «Борис Годунов» в Ковент-Гардене не без внутренних колебаний. Естественно, ему, режиссеру молодого, преимущественно визуального искусства киноэкрана, предстояло столкнуться с давно укоренившимися традициями классической оперы, как известно, наиболее трудно поддающимися модернизирующим веяниям времени. Однако, согласившись, Тарковский заявил, что собирается с максимальным уважением отнестись к специфике оперной сцены и не пытаться деформировать эту специфику извне привнесенным и чужеродным для нее вольнодумством.

Думаю, что Тарковский вышел победителем из этой ситуации, сумев все-таки блестяще разнообразить интерпретационные возможности оперной сцены, став не просто режиссером-постановщиком, а режиссером нового авторского прочтения оперы. Он органически вписал своего «Бориса Годунова» в контекст своих собственных размышлений или тяжких дум. Так что привычная формулировка, гласящая, что оперу «слушают», а не «смотрят», в данном случае нуждалась в серьезной корректировке. Вся визуальная сторона спектакля – декорации, мизансцены, цвет и, наконец, свет – выражали в целом тот сущностно-смысловой образ, который был задуман Тарковским.

В оперном спектакле режиссер полностью отказался от занавеса. Переход из одной картины в другую отбивался простым затемнением, а все действие разворачивалось в одной декорации, которая, однако, благодаря освещению и нескольким скупым и точным деталям приобретала всякий раз как бы новое очертание, новое смысловое значение. Это было похоже на чудо!

Основной сценический станок представлял собой пышно вознесшийся дворцовый замок, который при более внимательном взгляде казался, скорее, остовом, руинами пошатнувшегося великолепия. Помост, спускавшийся от ворот замка к авансцене, был основной игровой площадкой, на которой разворачивалось действие. Это сценическое сооружение давало богатые возможности для дополнительных боковых выходов.

Виртуозно разработанное Тарковским сценическое пространство позволяло реализовать тот второй план, который выражал суть его трактовки. Для этого им были особым образом организованы массовые сцены. Они могли быть «задействованы» на разных уровнях, начиная с «подполья», в котором предназначалось находиться толпе – столь существенному герою трагедии Пушкина и оперы Мусоргского. Эта масса людей – народ, – как единое существо, жила и пульсировала на сцене в своем собственном ритме. Толпа негодовала, приветствовала, требовала, просила, молила, смутьянствовала, иногда вырывалась на помост, в победном похмелье взмывая на стены замка, но всякий раз возвращалась на издревле уготованное ей место только у его подножия. Эта толпа, этот стоглавый организм мог сообщать власти силу и мощь, а мог ее ослаблять, как бы вовсе ей перекрывая дыхание. Это не народ «Андрея Рублева», стонущий под игом «книжников и фарисеев», народ-страдалец, способный, однако, к духовному возрождению, высокому художнически-гражданскому порыву, как это происходит в финале «Колокола». В «Борисе Годунове» народ и щедр, и жесток, но, главное, в конце концов, непредсказуем, не ведая сам, что он творит: разрушительно и самоистребляюще. Последнее заклинание, на которое решался Тарковский в финале (о котором речь впереди), вербально можно было бы сформулировать знаменитым «Господи, прости им, ибо они не ведают, что творят»…

На наших глазах сцена преображалась из преддворцовой площади, кипящей жизнью, в царские покои, из уединенной кельи старца Пимена, ведущего свою летопись времени и фиксирующего его драму, в пышную роскошь польского двора. Тесные и низкие боярские палаты сменялись вольным простором вокруг корчмы, затерявшейся на русско-литовской границе…

Все рецензенты отмечали необыкновенно изобретательное использование света (художник по свету Роберт Брайн), с помощью которого расставлялись многие смысловые акценты. Одна из рецензий так и называлась: «Жестокость толпы под прожектором» («Таймс», 1983, 2 февр.). «Удивительно, что при помощи света и специального движения мизансцены Тарковскому удавалось, кажется, буквально соответствовать пушкинским определениям: “народ идет, рассыпавшись, назад” или “но знаешь сам: бессмысленная чернь изменчива, мятежна, суеверна”».

В сцене разговора Годунова с Федором и Ксенией Борис одет в простую нижнюю рубаху, в которой царь выглядит по бытовому доступным. Но с приходом князя Шуйского Годунов оказывается «закованным» в царские одежды, тут же отделяющие его от обыденного мира простых смертных. Последняя сцена происходила на роскошном ковре, устилавшем пол, ковре, который являлся как бы продолжением ниспадающего полога. Зрителю было понятно, что изысканный рисунок этого полога-ковра есть ничто иное, как карта России, на которой свободно размещаются лишь члены царской семьи. Здесь творятся ее границы, когда все остальные персонажи не смеют ступить в это пространство. Только умному, изворотливому противнику Годунова Шуйскому удавалось будто бы невзначай сдвигать ногой по чуть-чуть этот замысловатый «ковер», сокращая вотчину Годунова.

В польском дворе Мнишек царит совсем другая атмосфера. Здесь – европейский блеск, изысканность, аллея элегантных садовых скульптур с двух сторон центрального помоста. Но неожиданно оказывалось, что их изображают статисты. Когда, шевельнувшись вдруг, эти «скульптуры» начинали застывать в новых и новых позах в зависимости от происходящего на сцене, то это помогало создавать вибрирующее ощущение холодной и вымороченной светскости, лишенной всякого человеческого тепла. (Подчеркиваю, что первое движение застывших скульптур неизменно сопровождалось почти испуганным «ах» в зрительном зале.)

Атмосферу мирной, исполненной гармонии жизни воздистские монастырской кельи создавала возникающая в тиши огромная «Троица», спроецированная на сценический задник и сиявшая над всем грешным миром надмирным покоем и красотой. Как уже говорилось, глубина сценического пространства давала возможность вводить в действие особые дополнительные детали ассоциативного ряда. Так тишина и уединенность монастырской кельи оказывалась относительной: за ее стенами притаилась грубая и жестокая жизнь. Это ощущение подчеркивалось слабо высвечиваемым, почти неясным, но все более угрожающе расползающимся, тревожным движением толпы, копошащейся по обе стороны помоста. Тоненькая фигура мальчика в белой длинной рубашонке, тускло освещенная, неожиданно мелькала то в одной, то в другой части сцены и казалась то убиенным царевичем, то невинной душой персонажей оперы, погрязших в земных грехах, то заставляла вспомнить что-то вроде размышлений Достоевского о «капле слезиночки невинного младенца», которой не могут (не имеют права) быть оплачены никакие блага кровавых политических манипуляций.

За царскими вратами (на заднем плане сцены) в нескольких эпизодах ритмично раскачивался маятник с огромным круглым шаром. Он неумолимо отсчитывал время «быстротекущей жизни». В сцене смерти Годунова, в последние мгновения его жизни, это неумолимое движение маятника наталкивало на мысль о тщете человеческих амбиций перед лицом Вечности. И когда, как бы с последним ударом сердца Бориса, маятник застывал в неподвижности, возникало сложное, почти физическое ощущение, что душа Бориса присоединяется к абсолютному, лишенному времени пространству. В этот момент спиною к зрителю замирала сидящая фигурка все того же мальчика в рубашонке – то ли последний укор Борису за его самый тяжкий грех, то ли боль его души, тоскующей по утерянной чистоте, расплескавшейся в юдоли земной скорби.

Имеет смысл в этом контексте вспомнить, как мне представляется, недооцененную постановку Тарковским «Гамлета» в Лейкома. Там режиссер тоже дополнил или расширил изображением драматургию пьесы, дорисовав свой дополнительный финал. После того, как заканчивалось действие шекспировской трагедия, Тарковский продлевал это действие, как бы воскрешая на сцене трупы как самих убийц, так и невинно убиенных, оплакивая утраченную невинность их душ, оскверненных соприкосновением с уродующей и деформирующей грубоматериальной реальностью жизни.

Этот авторский жест также соответствовал последним высказываниям Тарковского, в которых он настаивал на своей все более доминирующей у него теме: цивилизация заплуталась давно и безнадежно, а освобождение человека должно идти по пути высвобождения его духовных сил и нравственного самосовершенствования.

Скептицизм Тарковского в отношении исторического прогресса и участия в нем народных масс выражен наиболее полно в образе Юродивого в финале оперы.

Сам Тарковский говорил в интервью газете “Таймс” (1983, 31 окт.): «Есть тенденция представлять Юродивого как «характер», и это означает, что чем больше у него личностного, тем лучше. Он сродни Мышкину и Дон-Кихоту. Он тоже одинок, и его задача – акцентировать ошибочность пути, по которому идут люди».

Партия Юродивого была блистательно спета и сыграна австралийским певцом Патриком Пауэром – он исполнял ее, надевая на голову мешок. Этой важной для Тарковского деталью подчеркивалась мнимая слепота персонажа, глядящего внутрь и существо вещей. Ведь у Пушкина и у Мусоргского Юродивый прозревал за видимой, внешней оболочкой кроющуюся за ней суть земных баталий, выводя пред «народные очи» тайные механизмы преступлений, творимых за высокими царскими стенами: «нельзя молиться за царя Ирода». Но мнимо слепой Юродивый Тарковского подчеркивал полемически заостренную ассоциацию с подлинно «Слепыми» Брейгеля, обреченными в своей слепоте, следуя друг за другом, срываться в одну и ту же бездну: «если слепой ведет слепого, то оба они упадут в яму».

Пал изуродованный духовно и раздавленный всей тяжестью власти царь Годунов. Народ, так радостно приветствовавший его в начале оперы, в финале приветствует уже нового, «законного» царя Дмитрия… Бушевавшие на сцене страсти утихли, толпа медленно опускается и ложится на пол и друг на друга, как бы образуя своими телами горы застывших трупов. Затем эти горы словно бы сглаживаются, и кажется, что перед нами только серо-бурая земля, напитавшаяся человеческой кровью. Тихо падает снег на опустевшую землю. На авансцене появляется неприкаянный, одинокий Юродивый. Ему холодно. Он ищет, чем бы прикрыться, и ничего не находит, кроме какой-то окровавленной тряпки. (Парафраз «Рублеву» – сцена в разрушенном храме. Но Рублёв с этой страшной минуты начинал путь к новому обретению истины, глубинному, умудренному пониманием своего предназначения творить для народа и ради народа.)

Сцена Юродивого венчает финал оперы. Итак, набрасывая окровавленную тряпку на плечи и повернувшись к залу спиной, Юродивый стягивал с лица мешок. И что же? Поднимая голову к небесам, он узревал прекрасного золотисто-голубого Ангела, раскинувшего свои крылья над полем человеческой брани…

Цельность и художественная убедительность этой постановки Тарковского для меня бесспорны. Также английская пресса отзывалась о спектакле с явным воодушевлением, хотя также высказывались сомнения. В цитированной уже статье из «Таймс» Паул Грифите писал, что, очень высоко оценивая спектакль в целом, он сомневается в правомочности финала, который, с его точки зрения, «вносит фальшивую ноту», ибо в опере Мусоргского «нет того религиозного обещания», которое делает финал «господина Тарковского облегченно позитивным». Грифите избегает такого важного здесь слова – катарсис!

Этим высказыванием обозначается важное и характерное сомнение западной публики в привлекательности религиозных идей, все более настойчиво провозглашаемых Тарковским, но во многом девальвированных развитием западного мира. Думаю, что призывы Тарковского обращаться к жизни духа, все более крепнущая проповедническая интонация его произведений роднят его более с русскими национальными и культурными традициями, приобретающими сегодня именно в России свое новое значение. Но в контексте современной западной культуры и доминирующих ныне умонастроений Тарковский покоряет прежде всего изобразительной мощью этих произведений, их чувственной неоспоримостью, но кажется несколько старомодной и догматичной в своем философском и религиозном пафосе…

Эта следующая публикация в голландской газете «deVolkskrant» от 13 июля 1984 года оповещала читателей об открытой для журналистов пресс-конференции Тарковского в Милане, где он сообщал о своей возможной готовности остаться на Западе. Эту пресс-конференцию подготовил тогда для него главный редактор журнала «Континент» и воинствующий диссидент В. Максимов. Мне удалось без труда получить командировку от газеты для освещения на ее страницах этого важного события. Как сообщали в газете: «Андрей Тарковский никогда больше не пройдется по русским улицам».

И действительно, с этого момента география дальнейшей жизни Андрея должна была определиться в границах Италии, откуда он выберется однажды на кинофестиваль в Роттердам. А потом мне еще посчастливится вместе с Андреем и Ларисой совершить несколько поездок в Англию. Более того, посетить еще маленький кинофестиваль в США, в горах Телорайда, щедрый путь к которому лежал для нас через Лас-Вегас, поселения мормонов, индейские резервации и каньоны.

«Ностальгия – это заболевание, нередко чреватое смертельным исходом»

(Пресс-конференция в Милане)

Во вторник крупнейший русский кинорежиссер Андрей Тарковский заявил в Милане о том, что он и его жена окончательно остаются на Западе. Советские власти не разрешают его 13-летнему сыну покинуть страну. Наш корреспондент О. Суркова провела несколько дней рядом с Тарковским в Италии. «В России конфликт искусства с бюрократическими властями неминуем», – сказал Тарковский, который не хочет быть причисленным к диссидентам. Виолончелист Ростропович сказал о нем: «Его искусство еще раз обессмертит имя его народа».

Пожалуй, можно с уверенностью сказать, что не было в мировом кинематографе режиссера, у которого фильмы были бы до такой степени связаны и увязаны с фактами его личной жизни или, еще точнее, с его личной, интимной, духовной ситуацией, как это происходит в кинематографе Андрея Тарковского. Это, пожалуй, единственный режиссер мирового кино, последовательно и целеустремленно уподобляющий кинокамеру лирическому перу поэта. Именно поэтому обстоятельства личной жизни Андрея Тарковского: взаимоотношения с его родными и близкими, его родителями и его детьми, его домом и его городом, его родиной, наконец, имеют для него чрезвычайное интимное и лирическое значение, питающее все его творчество. Странный парадокс его теперешней трагедии, разворачивающейся на наших глазах, состоит в том, что именно этому художнику в силу целого ряда обстоятельств, становящихся часто фатальными для подлинных талантов, работающих в современной России, именно ему обрубают связи со своей землей и своими близкими, запрещая воссоединиться с 13-летним сыном и 82-летней тещей, физически нуждающимися в опеке…

Западные зрители, которым повезло больше, чем зрителям Тарковского у него на родине, могли посмотреть его фильм «Зеркало», в котором режиссер, опираясь на факты своей личной биографии, рассказывал о трагедии ребенка, оставленного отцом, трагедии безысходной вины перед своими близкими, о мучительном осознании потери целостного мироощущения, разрушаемого у ребенка внешним миром. В последнем своем фильме «Ностальгия», идущем уже более двух месяцев в Амстердаме и удостоенном трех премий в Канне в 1983 году, Тарковский рассказывал о ностальгии, которую он определял как болезнь, поражающую русского человека, обреченного на потерю своей родины и своих корней, и чреватую часто «смертельным исходом»…

Вдумаемся тогда, что же в действительности означает для режиссера принятое им решение НАВСЕГДА остаться вне пределов своей родины?.. Какими душевными, да и физическими силами предстоит ему расплатиться за этот бесконечно им выстраданный и вынужденный шаг?.. А если еще сопоставить случившееся с сюжетом следующего фильма Тарковского «Жертвоприношение», над которым он начинает работать в Швеции, то становится вовсе не по себе. В форме сложно разветвленной притчи режиссер собирается рассказать историю человека, решившегося взвалить на себя бремя личной ответственности за несовершенство мира. Но карающий людей меч может быть остановлен им лишь ценою отказа от любимого дома, семьи и (sic!) сына, с которым он чувствует особую внутреннюю связь…

Неужели и этому киносюжету, снова ставшему следствием трагедии, переживаемой Тарковским и его женой более года вдали от своих близких, суждено до конца реализоваться в их жизни? В XX веке? В «цивилизованном мире»!

Неужели художественному измышлению суждено стать слишком точным прообразом реальной действительности, лишь отразившейся на экране?

Тарковский рассказывает, что за тридцать лет своей работы в кино ему с трудом удалось снять у себя дома, на родине, только пять фильмов. Он дебютировал в 1958 году «Ивановым детством», сразу завоевавшим в Венеции «Золотого льва». А затем последовали «Андрей Рублев», «Солярис», «Зеркало» и «Сталкер». Шестой фильм – «Ностальгия» – сделан уже в Италии. Тарковский объяснял на пресс-конференции, что такое «малокартинье» и что означает для него вынужденная необходимость долгой борьбы сначала за запуск своей картины в производство, а затем за прокат каждой следующей работы.

Тарковский особенно подчеркнул изменения в своей творческой ситуации с того момента, когда председателем Госкино СССР стал Ф.Т. Ермаш. Две последние работы режиссера в Советском Союзе («Зеркало» и «Сталкер») были запущены в производство при сопротивлении Ермаша и только благодаря письмам, которые писал сам режиссер в Президиум XXIV и XXV съездов КПСС. «Можно сказать, что моя работа проходила под лозунгом: “От съезда к съезду”, – невесело пошутил Тарковский, имея в виду распространенные в Советской России лозунги, призывающие работать все лучше от съезда к съезду КПСС.

«Вы, может быть, не поверите, – сказал Тарковский, – но иногда я был вынужден идти пешком только потому, что у меня не было пяти копеек на автобус. Бывали периоды, хронически повторявшиеся, когда речь для меня шла о буквальном выживании моей семьи. И сейчас они находятся в Союзе без всяких средств к существованию! Уверяю вас, что если в Союзе появляется мало-мальски талантливое произведение, то его конфликт с руководящей искусством бюрократией практически неизбежен. Более того: чем совершеннее произведение искусства, тем более невыносимо оно для начальства – в этом смысле можно только поражаться их «чутью» на подлинно значительные произведения! Я не берусь определить, что же вся эта ситуация означает, но для меня за всем этим, несомненно, кроется нечто, в высшей степени многозначительное!»

Перечисляя проблемы, которые в конце концов вынудили его искать работу на Западе, Тарковский говорил еще о замалчивании его фильмов в советской прессе, практическом отсутствии всяких публикаций о них. Говорил также о злонамеренном ограничении проката его картин, невзирая на то, что отдельные их показы проходили всегда в переполненных залах. Например, на каждую премьеру фильма Тарковского в Москве вызывались наряды милиции (даже конной порою), чтобы сдерживать толпы людей, пытавшихся прорваться на просмотр. С горечью и обидой рассказывал Тарковский о том, что даже в Союзе кинематографистов СССР, объединяющем разных работников кино, ему отказали в денежной ссуде на лечение в санатории после перенесенного им инфаркта. А на последнем съезде кинематографистов, проходившем в Москве, отказали даже в простом выступлении…

«С тех пор, как Ермаш пришел к власти, – продолжал перечислять свои «беды и обиды» Тарковский, – ни один из моих фильмов не был награжден ни одной из многочисленных кинематографических или государственных премий, которые по традиции щедро раздаются каждый год советским кинематографистам. Точно также никак не был отмечен мой 50-летний юбилей, который в Советском Союзе принято отмечать публично и широко. Но я не получил ни одной официальной телеграммы, не удостоен был ни одной строчки в прессе. И наконец, после того как мой соотечественник кинорежиссер Сергей Бондарчук, безгранично поддерживаемый властями, “сражался как лев” против моей картины «Ностальгия», будучи единственным представителем Союза в жюри Каннского фестиваля, мне стало до конца ясно, сколь нежелательно мое присутствие в советском кинематографе… Я в полной мере представил себе и оценил, сколь трудно будет теперь, вернувшись из поездки, получить возможность работы… гораздо труднее, чем было прежде, а может быть, вовсе невозможно»…

В этой ситуации, как рассказывает Тарковский, он решился написать свое первое письмо Ермашу, в котором попросил у него разрешения остаться поработать на Западе еще три года, чтобы поставить здесь оперу «Борис Годунов» и реализовать в кино давний замысел «Гамлета». Объясняя это свое намерение задержаться на Западе, Тарковский напоминал министру кинематографии, сколь нежелательными для официальных лиц оказывались его фильмы, сделанные на родине. При этом Тарковский сообщал в письме о своем решительном намерении оставаться советским гражданином, а потому просил власти о продлении ему визы для пребывания за границей на три года в связи с намеченной здесь работой. В том же письме Тарковский писал, что в свои 52 года ему кажется уже «нерасчетливым» снова тратить время и силы на борьбу за воплощение своих замыслов с советским кинематографическим руководством, которую он и так вел уже практически всю свою жизнь. Он заверял министра, что единственная задача, которой он руководствуется, состоит в том, чтобы успеть снять задуманные им фильмы, «как всегда совершенно нейтральные в политическом отношении».

Ответом на это письмо стало гробовое молчание министра. И далее еще в течение года Тарковский тщетно ожидал ответов на свои последующие письма, поочередно направляя им в адрес ЦК КПСС и главам правительства: Андропову и Черненко. На свою просьбу продлить визу Тарковский не только не получил желанного ответа из советского консульства в Риме, но даже не удостоился хотя бы официального отказа.

«Я для них просто не существую!» – много раз растерянно повторял Тарковский: всякая попытка вступить в диалог с советскими властями оказывалась тщетной, и никто, похоже, не хотел, видимо, позволить режиссеру оставаться работать на Западе, «в нормальных человеческих условиях». Тарковский подчеркивал, что не собирается менять гражданство, остается гражданином своей страны, которому по закону должно быть позволено воссоединиться здесь с собственной семьей… Но, увы…

Лариса Тарковская, жена режиссера и его постоянный сотрудник, как и он, насильственно разделенная с сыном и своей матерью, находится сейчас на пределе человеческих сил. Она говорит: «Как бы не было нам трудно сегодня, как бы не шел наш сегодняшний шаг вразрез со всеми нашими убеждениями, идеями всей нашей жизни, кажется немыслимой для нас за пределами нашей России, тем не менее мы были вынуждены принять это решение и принять нашу новую судьбу сознательно! Но как можно заставлять страдать нашего ребенка?

20 лет передо мной стояла проблема физического выживания нашей семьи. Потому сегодняшний наш поступок является лишь результатом тех, как мы теперь убеждены, целенаправленных действий со стороны советской бюрократии, которая не давала нам возможности ни жить, ни работать в своей собственной стране. Мы были поставлены перед альтернативой: либо практическая безработица у себя на родине, то есть творческая смерть моего мужа, либо работа на Западе.

Мы выбрали последнее, прекрасно понимая, что это трудный и бесконечно мучительный для нас выбор. Мы знаем, что здесь нет “капиталистического рая”, и трудно представить наши страдания, вызванные решением оставаться здесь навсегда. Ведь до последней минуты мы ждали и надеялись, что советские авторитеты все-таки не захотят, не решатся, наконец, навсегда расставаться с русским художником Тарковским. Мы надеялись, что власти все-таки осознают его значение и коренную принадлежность русской культуре. Но нам продемонстрировали прямо и недвусмысленно, что Тарковский не нужен на своей родине тем, кто решает эти вопросы официально и, увы, является единственным работодателем. Но в таком случае позвольте нам хотя бы жить по-человечески! Отдайте нам нашего сына и старуху мать! В конце концов, это просто бесчеловечно!

Ведь всем своим творчеством Тарковский уже доказал безупречность своей нравственной позиции в искусстве. Он никогда не был диссидентом, но всегда был подлинным патриотом России в отличие от многих других режиссеров, официально приближенных и обласканных Ермашом, которые держатся только за свои привилегии. Но сегодня почему-то именно Тарковского изгоняют из его родного дома?!..

Я взываю к сердцу каждой матери, прошу каждую из них посмотреть на своего ребенка и представить себе, какие муки она должна была бы пережить, если бы ее вынуждали к разлуке с ним, которая длится для нас уже полтора года!

Советским государством было подписано хельсинкское соглашение о воссоединении семьи. Я умоляю мировую общественность, всех тех, у кого есть сердце, и кто понимает, что значит для родителей ребенок и родители для ребенка, помочь нам соединиться! Я не могу читать писем своего сына, когда он пишет: “Мама, как хорошо, когда все вместе…” Это невыносимо… Поверьте…»

На пресс-конференции в Милане присутствовали также другие крупнейшие представители русской культуры, выдворенные из своей страны и вынужденные теперь жить на Западе.

Первая виолончель мира Мстислав Ростропович, лишенный советского гражданства десять лет назад, представлял рядом с Андреем Тарковским крупнейшего российского театрального режиссера Юрия Любимова и писателя Владимира Максимова. Он сказал присутствующим в зале журналистам, что сегодня перед ними находится не кучка русских диссидентов, а «великие деятели культуры моей страны».

Ростропович продолжал: «Когда, еще живя в Советском Союзе, я писал письмо в защиту Солженицына, то ссылался на горестный опыт других русских художников, напоминая о трагических судьбах Шостаковича, Прокофьева, Цветаевой, Ахматовой, Зощенко и… теперь перед нами судьба Тарковского! Если бы вы могли представить себе, сколько поклонников у сидящих здесь перед вами художников осталось у них на родине, в России! И они хотели служить своему народу, но только на уровне того таланта, которым их одарил Бог. Сегодня еще одна борьба закончилась катастрофой!

В моей стране существует только один, официально разрешенный метод в искусстве “социалистический реализм”, который сами художники в шутку расшифровывают как метод, при помощи которого поощряется “прославлять правительство в доступных ему формах”. Талантливые люди логикой данного им Богом таланта не умеют и не хотят этого делать. У них другие, свои собственные художественные задачи!»…

Юрий Любимов сказал, что во время выступления Тарковского Ростропович шепнул ему на ухо: «Вот так и ты мог часами перечислять те обиды, которые тебе были нанесены». Ростропович был прав, и мне трудно было слушать сейчас снова в пересказе Тарковского о тех бесчисленных ранах сердца, которые были нанесены крупнейшему русскому художнику мелкими чиновниками. Но почему именно так всегда случается в моей стране? Может быть, вся ее культурная политика должна быть изменена в самом корне?..

О Тарковском

И последнее, самое общее, написанное мной о Тарковском… Из того, о чем мне приходилось писать или высказаться в разных выступлениях в разных местах. Здесь хронология нарушается, и поначалу я предлагаю читателям ознакомиться с моими соображениями, посвященными Тарковскому, в контексте симпозиума на тему «Художественная жизнь России 1970-х», организованного Государственным институтом искусствознания в Москве в 1999 году.

Тарковский как культовая фигура 70-х

Мне кажется, что сегодня мы находимся в ситуации сложной и часто сильно упрощающей наше недавнее прошлое. Наверное потому, что всего лишь двадцатилетие отделяет нас от этого самого «прошлого». Можно сформулировать более «эпохально»: почти четверть века! Ну что ж? Для родившихся во второй половине 70-х годов это время уже принадлежит истории. Для таких, как я, старших и сравнительно более молодых, советское время разных периодов состоит соответственно из периодов разной напряженности, по-своему вписавшихся в каждую уникальную и единственную жизнь. Существует наше общее время и общее бремя, тогда как отдельные периоды нашей жизни будут еще многократно осваиваться нынешним молодняком и грядущими за ними.

А пока что мы сами – увы, и чаще всего – оказываемся не столько объективными исследователями самих себя в былом времени, сколько скорее неравнодушными свидетелями былого, а потому часто весьма пристрастными друг к другу и нашему общему прошлому. Это соображение мне хотелось высказать прежде, чем я перейду к непосредственному предмету моего сообщения – Андрею Тарковскому 70-х годов.

Мне кажется принципиально важным сегодня расценить его судьбу, уже опираясь на опыт его работы за рубежом и наш собственный опыт жизни после него и до сих пор. Тогда нам придется многое пересмотреть в привычной ныне оценке его судьбы – только гонимого страдальца или вечного страстотерпца на родимой земле. Ведь не случайно, судя по всему, что, живя уже на Западе, Тарковский признался одному из интервьюеров, что «художник всегда испытывает давление, какое-то излучение… Можно сказать, что искусство существует лишь потому, что мир плохо устроен». То есть, по Тарковскому, плохо устроен весь мир. И потому, наверное, «давление», которое сродни насилию над художником, Тарковский соотносит с «излучением», похожим, видимо, на благодать извне… То есть уравнивает противоположности в новом горестном осознании, что для полного «счастья планета наша мало оборудована»…

И, пытаясь, следуя за ним, додумать его ответ сегодня, я рискую предположить, что нелегкий на свой лад опыт работы Тарковского за рубежом заставил бы его кое-что передумать и переоценить в своем собственном прошлом тоже. Нет. Он не смог бы, конечно, простить тех своих соотечественников, и прежде всего Ермаша, которые, с его точки зрения, были особенно виноваты в тягостях его судьбы. Получая незаслуженные удары, он не был уже готов подставлять свою вторую щеку. Так что все случившееся с ним было слишком близко, слишком больно, слишком горестно и обидно – слишком его жизнью. Но, тем не менее, становилась все более очевидной справедливость его давнего предположения, что Запад, увы, не предлагает ему в итоге настоящего спасения без насилия или давления иного рода.

Ведь Тарковский на самом деле несколько лет думал об эмиграции и страшился ее. Я знаю, что в конце 70-х он примеривался, но не решался стать «невозвращенцем» из Швеции, где ему уже был подготовлен перелет в Америку. Помню, как после этой поездки, нервно подбрасывая дровишки в камин своего деревенского дома в Мясном, подальше от всеслышащей Москвы, Тарковский страстно передумывал ситуацию, убеждая не столько меня с мужем, сколько самого себя и свою супругу, что его настоящий зритель – в России и только на родине его подлинное место.

В связи с темой данной конференции естественно обращает на себя внимание книга В. Фомина «Кино и власть». В ней собраны, кажется, все документы, иллюстрирующие в деталях преследования советскими чиновниками наших кинематографистов разного калибра. Обращаю внимание, что книга издана уже в середине 90-х годов, в период не лучшего состояния так называемого «постсоветского» российского кино, а потому производит отчасти странное впечатление (злость – дьявольская, а наивность для этого времени – прямо-таки детская). Злость автора, понятно, от боли нешутейной за нелегкие судьбы многих наших кинематографистов. Но откуда такая неподвластная опыту нового времени наивность, когда уже не взаимоотношения кино и власти, а взаимоотношения кино и денег привели наш кинематограф к новым сложностям, порою грозящим почти полным его исчезновением? Вот реальный, достаточно трагический парадокс, в котором мы сегодня существуем и в свете которого, как мне кажется, имеет смысл оглянуться на прошлое или попытаться прогнозировать будущее. А были ли вообще времена, когда художник не сражался с обществом, если не старался или не умел верно служить ему?

Только антисоветский и антибюрократический пафос книги Фомина – из другого времени и был бы уместнее в 70-е годы, когда многие из нас, не слишком советские душой, ненавидели советскую идеологию, тормозящую наши мысли и возможности, и с умилением смотрели на Запад, где, с нашей точки зрения, справедливо процветали ум, разум и талант. Правда, в те былые времена книжка Фомина могла быть издана только Самиздатом, а ему светила бы лишь решетка, за которую он, видимо, не спешил попасть, балансируя на грани дозволенного, что делали многие, в чем я сама его очень понимаю.

Но теперь и нам, «сирым» прежде, стало очевидно, что взаимоотношения художников с предложенной им от рождения реальностью везде и повсюду по-своему сложноваты: что здесь, что там, то есть в «цивилизованном» мире. Это настолько в наших русских традициях: бить, не подумав, но и желать всего, сразу и сполна. Но уже не секрет, что искусство везде сложно взаимодействует с другой идеологией, филистерами, mass-media, рынком и очень зависимо от денег. Особенно такое дорогостоящее, как кинематограф. Увы, но все более очевидно, что сатана главным образом «правит бал» там, где так мечталось понежиться в райских кущах.

Может показаться смешным, но Генрик Ибсен уверял в своем разговоре с Г. Брандесом в 1874 году, что Россия прямо-таки «чудная страна, такой в ней восхитительный гнет! Какую чудную любовь к свободе он рождает! А потому эта страна занимает такое высокое место в отношении поэзии и искусства». Русского гнета не хватало бедному Ибсену, но драматургия его, как известно, складывалась в нелегких трениях со своей собственной средой.

Насмерть сражаясь у себя на родине за свое кино, свое понимание искусства и его предназначения со своими соотечественниками и в своей среде, Тарковский в реальной жизни едва ли мог разделить патетический восторг чужеземца Ибсена. Тем более что, увы, надо признать, что не только с советскими держимордами сражался Тарковский, но и со своей собственной профессиональной средой, своими коллегами и «несвоими» зрителями. Свидетельств тому много, как запечатленных на бумаге, так и сохранившихся еще пока в памяти. А как не выразить удивление в контексте судьбы Тарковского, что именно В. Дёмину посвящает свою книжку В. Фомин, то есть критику, который, будучи «свободомыслящим» в то нелегкое время, с упоением раскурочивал «Зеркало» Тарковского сначала с трибуны Белого зала Дома кино, когда на защиту этого фильма был наложен безоговорочный запрет сверху? Другой, может быть, не такой «свободомыслящий», поостерегся бы более в подобной ситуации. Но, напротив, в 1977 году в своей книжке «Первое лицо» Дёмин продолжал развенчивать «миф» Тарковского, упрекая его, например, в «подспудном эстетизме» или «несогласованности мотивов» его картин, когда не пришли еще времена для других книг, чем далее, тем длиннее выстраивающихся на полке. Мы были свидетелями по-своему сложной и неоднозначной реальности 70-х годов, когда случалось, что и «свои» били со страстью, преисполненные жаждой «правды» и «справедливости». А вот официальный выезд Тарковского на съемки в Италию был подготовлен в тяжкой борьбе в верхних эшелонах власти «партийным чиновником»(!) и просто замечательным человеком Николаем Шишлиным, которому потом в первую очередь и влепили немало розог за нашего «невозвращенца»… Так что карты порой путались в колоде… И крапленых иной раз не заметишь…

До сих пор меня удивляют в биографии Тарковского, творимой заново, некоторые неясные для меня пропуски. Например, в библиографии, составленной к книжке «Андрей Тарковский: начало и пути», позабыт его сценарий «Гофманиана», опубликованный в «Искусстве кино»; мои интервью с Тарковским, собранные в «Книге сопоставлений»; позабыта первая книжка о Тарковском Татьяны Эльманович, пускай изданная на эстонском языке, но в границах тогдашнего СССР, свободная, своеобразная, претерпевшая в те времена столько невзгод.

Это еще некоторые дополнительные куцые иллюстрации к началу моего выступления, свидетельствующие о неостывших и пристрастных отношениях современников к своему прошлому.

А мне кажется, что с дистанции нашего сегодняшнего опыта важно осознать, что как ни парадоксально, но именно специальное отношение начальства к Тарковскому – то раздраженное, то испуганное, то гневное, то заискивающее, – несомненно, создавало дополнительный, особый, чрезвычайный интерес и к нему, и, конечно же, к его творчеству. Каждая судьба своеобразна, и своеобразны отношения каждого художника со своим обществом.

С определенного момента Тарковский чурался «дружеской» кинематографической общественной жизни, никогда и принципиально не был диссидентом, не рвался в прямой идеологический бой, засучив рукава. Всегда считал себя не только «народным», но долгое время даже «советским» художником. А потому по неизжитой детской наивности своей так же искренне не понимал смысла преследований. Ведь он хотел создавать всего лишь «чистое искусство» в лучших русских традициях, справедливо полагал, что упрочивает тем самым славу советского кино, и не догадывался, в чем же он все-таки, оказывается, провинился… Поэтому жизнь по непонятным для него причинам не баловала его всеобщим успехом, оборачивалась вечной борьбой и полнилась лишениями. От непонимания он тем более страдал, но ощущал специфическую особность своей судьбы: прижизненный классик, уставший от подозрительности к нему. Всякий раз не переставал удивляться: «Ничего не понимаю. У меня полное ощущение, что я разговариваю с ними на разных языках. Чего они от меня хотят?» Все болезненнее недоумевал, почему его не пускают к его зрителю. Но парадокс состоял в том, что, чем «менее» его пускали к нему, тем более зрители к нему стремились, тем громче и значительнее звучало его имя. По известному закону всякое действие и здесь было чревато противодействием.

В субъективном восприятии режиссера прежде всего гонения были его реальной тяжкой долей. Но, пытаясь оценить сегодня ситуацию объективно и с некоторой дистанции, думаю, придется констатировать ее двойственность. После того как джинн, по счастливому недосмотру, был уже выпущен из бутылки, страсти вокруг Тарковского лишь укрупняли внутренний и международный интерес к его имени.

Как писал Ницше: «Вплотную рядом с мировым горем, и часто на вулканической почве, человек развел свои маленькие сады счастья… и при том тем более счастья, чем вулканичнее была почва; но было бы смешно говорить, что этим счастьем оправдано само страдание».

Самому Тарковскому казалось с горечью, что не удалось ему развести для себя и малюсенького садика счастья. Он как будто и не искал его. Не уставал возражать Короленко, что человек-де рожден вовсе не для счастья. Не сумел обжить даже маленьких его островков. Обожал цитировать своего отца: «Я – свеча, а сгорел на пиру. Соберите мой воск поутру»… Это была как бы естественно принятая им судьба русского художника, не отвернувшего своего лица ото всей горечи мира.

Но он слишком любил элегантную одежду, красивые вещи и с годами все более мечтал о комфорте, который ни здесь, ни тем более за рубежом не мог обеспечить ему его кинематограф. Парадокс его личности в целом, не только художнической, но и бытовой, состоял в жажде полного и всестороннего счастья и успеха, не «продаваясь» при этом ни в коем случае… Откуда такой парадокс, также доставивший ему немало страданий? Как это быть могло с таким мировоззренчески цельным художником? Ловцом душ! Пожелавшим за это серебряники? Отчасти по наивности. Отчасти от чрезмерности претензий. А в целом одно зависело от другого. Потому Тарковский мало замечал – впрочем, как и мы все тогда, – что на самом деле кое-какое счастье ему все же перепадало: хотя и в сражениях, хотя и с потерями, но в СССР и при советской цензуре все-таки возник и расцвел художественный мир Андрея Тарковского, требовавший для своей реализации немалых денег. Увы, без «Идиота» и «Гамлета», но если мы все-таки говорим о 70-х годах, то все равно с великими «Солярисом», «Зеркалом» и «Сталкером», которые, кстати сказать, вкупе с «Рублевым», «Ивановым детством» и особой загадочной атмосферой, витавшей вокруг его имени, открывали ему дорогу на Запад. Оказалось, очень сложную и чреватую для него иными, но все же многими неожиданностями.

Ведь и на Западе, из-за дороговизны проекта Тарковскому едва ли тогда светила постановка «Гамлета» или «Идиота». И только неконтролируемым русским самодурством можно объяснить, почему «Зеркало» или «Сталкер» могли показаться Ермашу менее угрожающими, чем тот же «Гамлет» или фильм о Достоевском? О Русь моя!..

Соображения Запада точны и однозначны: нет денег для фильма, который рискует стать убыточным. Доказательства тому в дневнике самого Тарковского: «Получил очень строгое письмо от директора Киноинститута и ответил очень холодно, что не понимаю его позиции: или он хочет фильм Тарковского, или какой-нибудь коммерческий фильм длиной на полтора часа». И это в связи с самым дешевым в постановочном отношении «Жертвоприношением»… А если добавить к этому, что в канун съемок проект отказались субсидировать японцы… По счастью, ситуацию спасли французы. Стало ясно, как день, что трудности, переживаемые здесь некоммерческими режиссерами, как правило, чрезвычайны, а будущее неопределенно. Поиски денег для следующей постановки всегда тяжелый и сложный процесс, который, порой, длится годами!

Положение Тарковского в России того времени спасала еще, как всегда, непредсказуемая чересполосица чиновной русско-советской «логики»: то пряником, то кнутом. Хоть и через раз, да везение: в Венеции, по случаю, «Золотой лев»(!), «Рублева» всеми силами пытаются вернуть из Канн в родные пенаты, «Солярису» дозволено представлять опять же в Канне советское кино. «Зеркало» ни за что пустить туда невозможно, вплоть до разрыва с тем же фестивалем. «Сталкер» идет в России неограниченным широким прокатом, но далее «Ностальгия» и «Жертвоприношение» участвуют в конкурсе все на том же Лазурном побережье уже вопреки и без разрешения советских властей, получая ровно те же три награды, которые достались однажды «Солярису».

Но художественная и личная ситуация Тарковского, увы, складывается для него всякий раз достаточно двусмысленно и горько. «Пальмовая ветвь» – в его глазах единственный подлинный реванш родине за все унижения. И, между прочим, экономическая благодать! Но «Ветвь» эта, как известно, фатально ускользала из его рук. Даже перед смертью: он мог ее получить за совокупность творчества, например… Когда казалось, что даже тень трагической «Полынь-звезды» Чернобыля подтвердила в канун фестиваля неслучайность опасений Тарковского, высказанных в «Жертвоприношении», как предостережение потомкам прямо-таки в форме «время близко»… Нет! Опять обычная для него совокупность трех призов – очень высоких, почетных, но не главный!

Как ребенка, уговаривали мы его в Канне, что в целом его три премии значительнее одного Гран-при, который и получать порядочному художнику даже негоже. Но подумайте тем не менее, какой удар по самолюбию ожидал его всякий раз! Какой там Бондарчук?! Просто деньги даются не только в Америке, но и в американизированной Европе, увы, в основном тем, на ком можно заработать. А достижения классика замечают, отмечают и уважают – но далеко не всегда платят, лишь помогая укрепиться в истории. Ведь настоящие любители киноискусства непременно увидят все достижения кино в специальных элитарных кинотеатрах. Их никто прятать не будет. Но не на «Оскара» же, в конце концов, выдвигать Тарковского? И это трагическая правда нашего времени, которую Тарковскому изначально и природно не дано было перехитрить.

Ведь после «Ностальгии» и во время съемок этой картины у Тарковского на самом деле не было никаких предложений оставаться работать за границей. Еще до демонстрации фильма в Канне он побаивался действовать сам в поисках работы, равно боялся возвращения назад и просил меня найти заказчиков, чтобы иметь официальный повод задержаться на Западе. Мои «высокие» связи ограничивались шведскими авторитетами. Анна-Лена Вибум (продюсер, заместитель директора Шведского киноинститута), с которой я дружила тогда и связалась с ней без опасений огласки ситуации, сразу же заявила, что о «Гамлете» не может быть и речи: что-нибудь камерное и недорогостоящее. А когда она прилетела в Рим на представительский просмотр «Ностальгии», чтобы решить дальнейшие взаимоотношения с Тарковским, то, поздравив его с премьерой, выразила пожелание, которое я никогда не забуду: «Надеюсь, что в сценарии, который ты для нас сделаешь, будет побольше чувства юмора»… Это у Тарковского!? Каково?

Счастья у Тарковского не было, потому что не свершались его главные замыслы: ни творческие, ни приоритетные. Усталость копилась, разочарования множились по мере роста художнических и материальных амбиций. Он выглядел горделиво-одиноким. Но все более путался между мессианскими, не требующими материального вознаграждения намерениями и болезненно возрастающими вполне земными аппетитами.

Оглядываясь назад, я полагаю, что, несмотря на самые драматические издержки, 70-е годы, так или иначе, по сути, осчастливили Тарковского полным и окончательным признанием его как классика и исторически важной фигуры в истории киноискусства. Но все мы дети своего времени, повязанные его особенностями. И потому все, в конце концов, относительно. А мы были максималистами. И тогда все виделось нам в ореоле возможности какого-то полного и справедливого, с нашей точки зрения, решения всего. И в этом смысле мы были вполне продуктами своего времени и своей идеологии, теоретически предоставляющей искусству очень важную и значительную роль. Художники ощущали себя Творцами. Но сложно было в реальности этим творцам придаваться «упопению в бою у страшной бездны на краю». Так что недостаточное признание и дефицит денег воспринимались особенно болезненно и как незаслуженное наказание.

Ведь не радоваться же было Тарковскому в то время, что «Рублева», скажем, помучили вдоволь, но ведь не уничтожили вовсе, как «Бежин луг» Эйзенштейна, например. Но поводом для серьезной обиды стало для Тарковского присвоение ему звания народного артиста РСФСР, а не СССР, как хотелось бы для полного официального признания. Осталась точившая его горечь от того, что не было отмечено, как полагалось тогда, его 50-летие! А ведь как любил повторять Тарковский, что он «не золотой рубль, чтобы всем нравиться»… И вот нате вам! Обиделся, как ребенок!

А ведь понимал, что нравится не всем… Далеко не всем… Но отчего-то не сравнивал свою непростую, конечно, ситуацию с судьбой, скажем, Куросавы в Японии, где того обвиняли в коммерческой европеизации национального кинематографа. А Бергмана в Швеции также окрестили «шведом на экспорт» и немало долбали в его тихой стране… И в нищете жить ему очень даже приходилось, оплачивая свое право на свое искусство постоянной борьбой…

Но глубокое отличие западного художника от русского состоит в том, что первый сознательно выбирает свою личную персональную судьбу в полной собственной за нее ответственности. Сам борется, сам отвечает за плоды трудов своих. Мы были тогда в иной ситуации. С художниками нянькались хорошие или плохие няньки, навязав им тем самым соответствующее ощущение самодостаточности своего присутствия в обществе, требующего особого внимания. Так что фактом своего рождения суждено было Тарковскому быть не только русским, но и советским художником со всеми соответствующими этому положению особыми обстоятельствами. Ведь его положение определялось не только идеологической, но и вкусовой зависимостью от чиновника, раздававшего немалые деньги. Именно от них, при всем презрении к ним, с трепетом ожидалась непременно хвала, которая обеспечивала бы полную и окончательную поддержку, страдая от трагической для себя хулы, лишавшей больших привилегий, доступных другим.

Избегая таких крайностей, надо сегодня признать, что судьба Тарковского в советской России могла быть драматичной, но не трагичной, как тогда казалось ему и нам тоже. Ведь удалось ему все-таки устоять на своем и делать то, что хотелось, оставив за собой собственную территорию «киномира Андрея Тарковского», несмотря ни на что, – а ведь сколькие ломались и шли на компромиссы! Или погибали в безвестности! Ожидая расправы, не пришлось Тарковскому падать в обмороки от неожиданной ласки Генералиссимуса, как другим советским классикам в другие советские времена… Да и в русской истории примеров хватает… Мы вообще специальные «ребята», не слишком годные к сравнению с другими…

Никогда не забуду встречи Шлёндорфа с Тарковским, которую организовала по его просьбе, с таким трудом уговорив Андрея пообщаться с ним, воспользовавшись моим переводом… Тогда Шлёндорф, привыкший бороться за свое существование сам, но совершенно в других условиях, в которых потом окажется Тарковский, непомерно удивил его как характером своих социальных и международных интересов, нам недоступных тогда, так и своим восторгом по поводу существования в Союзе специального министерства кинематографии. «Подумай только, – восклицал он, – у вас целое министерство озабочено вашей судьбой, субсидирует картины! Вы знаете, куда обратиться! И такие студии!» Но студии и государственное, безвозмездное субсидирование воспринималось, как должное и само собою разумеющееся, а личное отношение Тарковского к министерству, естественно, не требует здесь комментариев. Так что его изумлению не было предела, когда он растерянно резюмировал встречу: «Переведи ему!

Там, где немцу хорошо, там русскому капут, и наоборот. Понятно?»

Что довольно долго подтверждалось в 90-е годы. Да, и теперь остается непростым вопросом! Потому мне показался чуть запоздалым пафос книги Фомина «Кино и власть», отказавшего себе в возможности проанализировать 70-е годы в свете уже свершившегося исторического опыта и сложностей, выпавших на долю «нового русского» кино в 90-е годы. Взаимоотношения художника и власти (пусть это будут авторитеты или деньги), художника и действительности, как таковой, почти всегда драматичны, если не ставить себя сознательно и умело(!) на службу идеологическому или коммерческому рынку.

Валерием Фоминым, конечно, проделана огромная, благородная и кропотливая работа. Им собрано множество документов, в деталях изобличающих то «лобное место», на котором помучили вдоволь многих наших известных кинематографистов. Но созданный В. Фоминым образ только жестоких мучителей и непокорных детей, существующих вне времени и пространства, все-таки упрощен. Впрочем, как всякой изолированной стране, нам свойственно многого не видеть за пределами своих границ. Конечно, с прекрасной «перестройкой», безусловно, расцвели выдающиеся имена А. Сокурова или К. Муратовой. Но нельзя забывать и о горьких потерях. Совершенно потерялся в новом пространстве первый бунтарь Элем Климов. Безработным оказался незаслуженно забытый ныне автор замечательной картины «Принципиальный и жалостливый взгляд» Александр Сухочев, в конце концов покончивший с собой. Долго не работал в 90-е не слишком обласканный еще советской цензурой Г. Панфилов. Долго продолжал молчать в свободном пространстве А. Смирнов. А куда успел исчезнуть так ярко заявивший о себе после «перестройки» ученик Тарковского К. Лапушанский? Отчего до сих пор так трудно живется кинематографу Р. Хамдамова, который каждый раз по копейке собирает деньги на свои выдающиеся картины, а его «Анна Карамазоф» так и затерялась, между прочим, у французского продюсера! Но ведь это огромная драма! Куда вообще надолго подевался мощный поток собственных отечественных фильмов, мирно и надолго уступивших свое место американским? Отчего замолчал В. Абдрашитов, умевший, воспользовавшись государственными деньгами, поведать зрителям наши горькие общественно-социальные драмы, чтобы не сказать, порою – трагедии? А чем помешало прежнее Госкино С. Соловьеву, Н. Михалкову, Рязанову или еще работавшему в Советском Союзе А. Кончаловскому? Были проблемы с «Асей Клячиной»? Были, конечно, у многих и всякие другие проблемы! И немалые! Но, к великому сожалению, всегда нужно уметь договариваться и убеждать, тогда и теперь: всякое время предлагает свой ворох проблем, с которыми приходится бороться с большим или меньшим успехом.

Правда состоит в том, что все мы были тогда родными детьми и пасынками расцвета и заката советского кино, которое все-таки существовало и которое пытается с такими трудами возрождаться заново, в другом обличии под названием «российского», усеченного надолго целым рядом очень ярких бывших республиканских кинематографий. Тоже все-таки, может быть, оправданная с точки зрения общего развития истории, но все же огромная потеря для всей нашей культуры. Хотя вопросы эти, конечно, не такие простые, и негде теперь искать виновных в потерянных людях и потерянном для кино времени?

Думается мне с грустью, что ранняя кончина благородно оградила Тарковского от соблазна в тех новых условиях неожиданно свалившейся идеологической свободы вновь попробовать добиваться субсидирования своих картин. И позднее – в соревнованиях с более умелыми и более сообразительными коллегами. Увы, не всегда более талантливыми. Ведь искусство стало индивидуальным занятием. И трудно представить теперь реакцию Тарковского на изменение роли интеллигенции в современном русском обществе, когда фильмы все чаще стали возвращаться к своему, так смущавшему его «ярмарочному происхождению». Когда само имя Тарковского стало рыночным брендом для тех, кто старается на космическом корабле «Солярис» запустить на международный рынок неизвестные доселе имена незнакомых ему и никак им не чтимых художников, пристегнутых на этих выставках к его международной известности, чтобы повысить цену сохраненных картин пока местного, ценностного значения.

Как писал Кьеркегор: «Как непрошеные гости, исключаются все, кто думает, что смерть – величайшее несчастье, все те, кто стали несчастны, потому что боятся смерти, мы знаем худшее несчастье, и прежде всего несчастье жить… Несчастный, стало быть, тот, чей идеал, чье содержание жизни, чья полнота сознания, чья настоящая сущность так или иначе лежит вне его. Несчастный всегда отторгнут от самого себя, никогда не слит с самим собой»… То, что «мешает» личности «жить надеждой, есть воспоминание, а то, что мешает жить воспоминанием, есть надежда»… Мне кажется, это и о нас, живших тогда и стремившихся снова к иллюзорной полноте свершений…

Далее можно прочитать текст моего выступления в Англии, в Хэрроугейте, в июле 1990 года, неожиданно для меня превратившегося в статью. Случилось так, что я была приглашена в Херроугейт рассказать «Об автобиографических мотивах в творчестве Тарковского». К тому моменту, проживая уже многие годы в Амстердаме, я оказалась постепенно вовсе оторванной от своих московских коллег и сотрудников, с которыми я прежде работала в Институте теории и истории кино. А теперь мне предоставилась неожиданная короткая возможность оказаться в изысканном обществе Майи Туровской, Леонида Козлова и Виктора Аистова. С Туровской нас поселили в одной гостинице, и как-то так получилось, что мы с ней почти не расставались. Майя Иосифовна также почтила мое выступление своим присутствием, попросив затем, к моему удивлению, оставить ей копию этого текста?! Через некоторое время, уже вернувшись домой в Амстердам, я неожиданно получила тогда еще обыкновенной почтой письмо из Москвы, прочитав на конверте, к еще большему удивлению, имя отправителя, Леонида Козлова. С чего бы это ему вдруг мне писать? Но когда я начала читать это письмо, то удивление мое сменилось прямо-таки смятением. Конечно, мне было приятно, что Лёня так высоко оценивал мою работу, но меня прямо-таки потрясло, с какой с горечью писал он в этом письме о странной и специфической атмосфере, воцарившейся вокруг имени Тарковского на его родине. Той атмосфере, которая, увы, часто окутывает в России художников, сильно пострадавших при жизни, но истерически обожаемых после их кончины, когда здравому смыслу и трезвому анализу более не находится места. Как говорил когда-то Грановский: «В русской голове нет места, куда могло бы уложиться чувство меры. Теперь, когда мыслям дана свобода и страсти разгорелись, такое свойство русской натуры стало еще ощутительнее, для нее нет середины между крайностями, то есть истины». Выло тем более важно, что драматизм новой ситуации вокруг имени Тарковского описывался в письме не посторонним Тарковскому человеком, но именно Леонидом Козловым, с которым Тарковский когда-то, после «Иванова детства», начинал обдумывать и делать наброски диалогичной по форме «Книги сопоставлений». Их диалог не сложился и был к тому моменту уже давно передоверен Тарковским мне, но возвращаясь сегодня к опасениям Козлова, высказанным в его письме, могу с той же горечью констатировать по истечении стольких лет, как быстро развивался этот процесс во времени. С какой нарастающей скоростью возгонялась все последующие годы коммерциализация имени Тарковского, становясь уже просто брендом, который повышает рыночную стоимость других художников.

Вот это письмо замечательного историка и теоретика кино Леонида Козлова:

«Москва, 16. VIII. 90

Дорогая Оля,

после наших лондонских встреч (и увы, слишком коротких бесед), о которых у меня осталось очень теплое воспоминание, после возвращения Майи Туровской – я получил текст Вашего доклада об автобиографических мотивах в кинематографе А.Т.

И должен Вам сказать, что этот текст произвел на меня сильнейшее впечатление. И вызвал чувство восхищения автором.

Я поздравляю Вас и от души благодарю.

Ценность того, что Вы изложили, – не только в исследовательской стороне дела. Хотя и в ней тоже. Наблюдения над фильмами, интерпретации мотивов – прекрасны (при том, что отдельные, по-моему, немногие, места могут показаться небесспорными; впрочем, это не важно, ибо не это важно). А Ваша разгадка мотива жертвоприношения в “Жертвоприношении”, Ваше открытие внутренней мнимости, в этом мотиве заложенной, – это просто великолепно. Вы объяснили мне мои собственные ощущения некоей сомнительности и ущербности, тот непонятный вопросительный осадок (“тут что-то не то!”), который оставался у меня после просмотров этого – по-своему замечательного – фильма.

Но, повторяю, дело не столько в этом. Главное, из чего вытекают все прочие достоинства Вашего текста, – суть нравственная свобода и бесстрашие мысли. То, что Вы сделали, есть поступок честного человека, сполна оплаченный и выстраданный. Горькая и, казалось бы, безжалостная искренность, ради которой вовсе не приходилось отрекаться от “былой любви”, но которая выражает собою новую ступень этой любви к предмету, ее преображение, – вот что прекрасно в особенности. Это и есть главное.

Скажу Вам больше. Вы сделали для меня очевидной мою собственную внутреннюю несвободу, долго тяготевшую над моими попытками что-то писать или что-то говорить об Андрее и о его кинематографе. Я слишком долго глушил, если не душил, в себе все те “нет” и все те “но”, все несогласия и неприятия, без которых мое восприятие и приятие творчества Андрея не могли быть полно и внятно осмыслены и выражены.

Сейчас я вспоминаю ту московскую конференцию. Она была чудовищно странной, в ней было немало прекрасных и значительных, и трогательных минут, и в то же время в воздухе витали флюиды некоего морока, нечто темное и болезненное, нечто извращенное – смешанный дух ярмарки интеллектуального тщеславия и идолопоклоннического капища. Эти темные флюиды захватывали даже и тех, кто мог бы быть чист и свободен в своей преданности “герою” этого собрания. Мне – время от времени – становилось очень тягостно. Есть известный психопатологический термин “сверхценность”. Наверное, можно было бы написать небезынтересное исследование “АТ как сверхценность современных интеллектуалов”. Так вот, о конференции, на которой Андрея так превозносили (как гуру, как пророка, как избранника, достигшего высших степеней духовного совершенства). Признаюсь Вам: после закрытия этого сборища, придя домой, я почувствовал жуткую потребность отринуть нечто и изрыгнуть это нечто из себя – и все завершилось приступом диких рыданий (я ревел и выл, как баба, в течение нескольких минут). На другое утро Оксана сказала мне: “С этой конференцией что-то не то: меня словно преследуют какие-то темные силы”. Я ей ответил: “Прочитайте вслух 90-й псалом, несколько раз подряд”

К чему я обо всем этом вспоминаю? Вот к чему. Долгое время вокруг творчества Андрея, его судьбы и его памяти нарастало некое облако наваждений, прельстительных и ядовитых. Можно было противостоять этим наваждениям просто в силу внутренней и духовной независимости, в силу естественного иммунитета (как у Ирмы, у Марины). Но еще никто, как мне кажется, не попытался начать разгонять и развеивать это облако сознательным волевым действием. Изрекались предостережения, но они не в счет. Вы – первая, кто вступил в активное противостояние и выразил это противостояние прямым высказыванием, прямым разговором об Андрее на таких нравственных основаниях, на которые, насколько я знаю, до Вас никто не рисковал становиться.

Поэтому Ваш текст означает (для меня по крайней мере) начало подведения очень важной черты под целым этапом “тарковсковедения” и “тарковскианства”.

Повторяю: для меня это стало большим подарком – встретиться на читаемых мною страницах с автором, пребывающим в состоянии такого независимого и такого высокого бесстрашия.

Текст написан очень просто. Но, кажется, Иван Кашкин любил чей-то афоризм: «Простота – это ясность. Ясность – это честность. Честность – это смелость».

Еще раз спасибо Вам.

С сердечными пожеланиями всего наилучшего ЛК

P.S. Прочитав Ваш текст, я немедля передал его Ирине Шиловой (ведущей очередной выпуск “Записок”) с напутствием – в том смысле, что я решительно за, и это надо печатать при условии мелкой косметической правки некоторых отдельных слов (я ведь редактор въедливый до крайности, особенно если текст мне интересен). Ира прочитала текст и категорически заявила: “Не менять ни одной запятой!!!”

Текст идет в 9-й выпуск “Записок”, который должен быть утвержден к печатанию в сентябре».

А вот и сама статья, которая, действительно, была опубликована в «Киноведческих записках» (№ 9, 1991), в разделе, озаглавленном «Пересматривая Тарковского». В этот раздел был включен еще ряд статей, предваряемых редакционным вступлением, большую часть которого можно прочитать ниже.

«Любовность наблюдений – вот что выразилось, так или иначе, во всех публикуемых текстах. Это относится и к работе О.Е. Сурковой. Тем не менее данный текст требует, на наш взгляд, некоторых предварительных замечаний – поскольку он заметно отличается от остальных: отличается не только темой, но и подходом к теме. Не только прямым обращением к фактам личной биографии Андрея Тарковского, преломленным в его фильмах, но и непривычным для нас отказом автора от деликатных умолчаний относительно тех или иных интимно-биографических реалий, их жестокого драматизма, порождавшего внутренние противоречия личности – такие противоречия, которые не нашли желанного разрешения в художественном мире Тарковского. Напомним, что Ольга Суркова – давняя и преданная исследовательница творчества режиссера, сохранявшая верность своему предмету независимо от любых ситуаций', здесь не может быть никаких сомнений в знании предмета и в любви к предмету. Теперь она взяла на себя смелость и ответственность к новой постановке темы, не боясь поверхностных упреков в “ниспровержении кумира”, хотя и очевидно воспротивившись той апологетической инерции, что накопилась за последние годы в отношении к Тарковскому, уже заметно мешая действительному пониманию его творчества и его судьбы. Работа Ольги Сурковой – не просто одно из исследований о Тарковском, но также источник для историков его творчества. Эта работа достойна серьезного внимания и благодаря некоторым новым сведениям, которые она содержит, и – главное – как новый шаг к более глубокому пониманию. В ее исследовательском опыте не все бесспорно, в нем есть утверждения, которые наверняка вызовут несогласие. Спор, который может и должен возникнуть по этому поводу, будет плодотворным – при условии, что будут должным образом оценены исходные мотивы этой искренней и выстраданной работы (на что мы и надеемся, публикуя данный текст в одном ряду с остальными).

Пленка как проявленный снимок души

Посвящается светлой памяти моего дорого учителя Владимира Яковлевича Бахмутского с робкой надеждой, что он научил меня мыслить неординарно…»

В самом начале своего выступления хочу предупредить, что тема, вынесенная в заглавие, никоим образом не исчерпывается для меня выяснением тех непосредственных фактов из жизни Андрея Тарковского, которые получили прямое отражение в его работах. Тем более, что факты эти, как правило, хорошо известны всем тем, кто специально занимался его творчеством – особенно в связи с фильмом «Зеркало». Потому что именно этот фильм был задуман как «исповедь» Автора перед своими зрителями и в этом своем качестве является, насколько мне известно, беспрецедентным в истории кинематографа. Впрочем, столь же беспрецедентным представляется мне одно из главных положений Тарковского-теоретика, настаивающего на том, что «подлинный» кинематографист непременно должен стремиться к тому, чтобы кинокамера в его руках уподобилась «перу лирического поэта». При этом сам Тарковский проводил эту свою мысль в свою же художественную практику сознательно, последовательно, а иногда, может быть, даже излишне целеустремленно…

Поэтому у меня есть все основания рассматривать кинематограф Тарковского – особенно начиная с «Зеркала», когда до конца оформляется его теоретическая мысль, – как своеобразное отражение на пленке, если можно так выразиться, трения души художника с внешним миром. Тогда каждый следующий фильм Тарковского видится мне все более отчетливо пропечатываемым рентгеновским снимком его души. Но чем более совершенен рентгеновский снимок и чем более искусен доктор в его прочтении, тем, увы, более шансов у его пациента получить самый серьезный и порою совершенно неожиданный диагноз…

Помните, с каким восхищенным трепетом хранил Ганс Касторп рентгеновский снимок обожаемой им «русской», мадам Шоша, рассматривая который он получал двусмысленную в этическом смысле, но тем более захватывающую возможность вступить с ней, помимо ее воли, в какую-то самую полную, интимную и таинственную связь?..

Парадоксальность ситуации Тарковского состоит в том, что, следуя своей поначалу достаточно умозрительно сконструированной тезе, настаивающей на непременной самой искренней исповедальности кинокамеры, неожиданно для себя он «переступил» тот самый «порог», который не решались переступить герои его «Сталкера», начинающие подозревать, что «комната в Зоне» исполняет не вербально-формулируемые желания, но желания самые сокровенные и потаенные, способные испугать их самих, развенчать перед собою…

Я думаю, что декларируемые Тарковским намерения чем дальше, тем больше расходились с конечным продуктом этого намерения – фильмом! От этого его фильмы не становились хуже или лучше – я только призываю его исследователей не слишком безоглядно доверяться его собственным широковещательным заявлениям. Чтобы понять личность самого художника, мне кажется гораздо более плодотворным сосредоточиться на разночтениях замысла и результата.

Работая над фильмом «Зеркало», который тогда еще назывался «Белый день», Тарковский задавался вопросом: «Сумеем ли мы быть честными перед зрителями и перед собою, сумеем ли “раздать” себя до конца, чтобы фильм стал для нас самих своего рода очистительным нравственным поступком?»

Но выполнил ли Тарковский задачу, поставленную перед собой и объявленную другим? Нет. Или, во всяком случае, не в полной мере, слукавив и сделав иной фильм, не в полной мере исповедальный…

Для этого я хочу обратить внимание на тот факт, что в фильме «Зеркало» задействованы в сюжет лишь внешние биографические факты, случившиеся в трех поколениях семейства Тарковских, но трактованные режиссером (что очень важно!) вне конкретики их психологического индивидуального наполнения. Но почему именно так обстоит дело и что, собственно, я имею в виду?

В начале «Анны Карениной» есть известное рассуждение Толстого о том, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а вот всякая несчастливая семья несчастлива по-своему. Но чем же особенным в разных поколениях была несчастлива семья Тарковских и что особенного происходило с ней в разные времена, остается почти полностью скрытым от постороннего, то есть, в данном случае зрительского, взгляда. В фильме отразилась канва чисто внешних событий, детерминированных у режиссера Роком, Историей, Первородным грехом… чем угодно, но только не теми вполне реальными бытийственными, психологическими и социальными причинами, которые на самом деле, как правило, тоже очень даже могут определять несчастье каждой конкретной семьи.

Знание некоторых биографических данных режиссера действительно помогает нам разобраться в причудливых хитросплетениях сюжета – оно, однако, не допускает нас в действительную реальность его существования, замешенную, как и у всякого человека, на определенных психологических комплексах, порою вполне прозаических проблемах и не всегда одинаково благовидных поступках. Другое дело, что само умолчание порою оказывается разоблачительнее и красноречивее любых слов…

Пока ограничимся перечислением тех биографических данных режиссера, которые положены им в основу фильма «Зеркало».

Андрей Тарковский – сын замечательного русского поэта Арсения Тарковского – был оставлен своим отцом, когда ему было всего четыре года, а его сестре Марине – два. Он тем более тяжело пережил разрыв отца с семьей, так как всю жизнь испытывал на себе его огромное художественное влияние.

Мать режиссера – Мария Ивановна Вишнякова, окончившая вместе с отцом Высшие литературные курсы, – была вынуждена одна зарабатывать на жизнь семьи, работая корректором в московской типографии, воспитывая детей в тяжелые военные годы, сохраняя при этом удивительное достоинство и непреклонность. Однако о ее реальных каждодневных проблемах, о тех же сложностях взаимоотношений с сыном Андреем, который, как говорят, был очень «трудным ребенком», мы можем узнать скорее из опубликованных воспоминаний ее дочери и сестры режиссера, близких и друзей, нежели из собственно кинематографического повествования о ее судьбе.

Трагически пережив предательство отцом семьи и сохраняя поэтому определенную дистанцию в отношениях с ним всю жизнь, Андрей Тарковский, однако, зеркально точно повторил внешнюю линию одного из самых важных поступков его собственной личной жизни. Он также оставил свою первую жену Ирму Рауш, с которой учился на одном курсе режиссерского факультета ВГИКа, и своего первого сына, названного в честь деда Арсением. Далее Андрей Тарковский так же, как и его отец, вступил в свой второй брак, в котором ему так же, как и отцу, было суждено прожить потом до конца его дней. Сходна также женская судьба матери и первой жены Андрея Тарковского – они обе больше никогда не выходили замуж, храня верность своей первой, хотя и несостоявшейся семье. Ирма Рауш производит впечатление человека столь же цельного, глубокого и интеллигентного, как и Мария Ивановна Вишнякова – недаром они сохраняли самые близкие отношения и после развода с ней Тарковского.

Далее внешняя канва схожести заканчивается, потому что от второго брака Андрей Тарковский к моменту создания «Зеркала» уже имеет другого сына, названного теперь в его честь Андреем, а Арсений Тарковский более никогда не имел детей. Кроме того, я не вижу ничего общего между второй женой Арсения Тарковского Татьяной Алексеевной Озерской, которую я, хотя и видела, но знаю больше по рассказам друзей, и второй женой Андрея Тарковского Ларисой Павловной Егоркиной, которую я знала слишком хорошо…

Во всяком случае, примечательно, что, снимая «Зеркало» уже тогда, когда родился Андрей-младший, Тарковский ни слова не говорит о своей второй семье. Он рассказывает нам о своем детстве, матери и отце, первой жене и первом сыне, которых он оставил. Герой фильма, лирическое alter ego Автора, не сообщает нам никаких подробностей своей дальнейшей жизни. Он появляется на экране только один раз в момент своей, похоже, смертельной болезни, ибо душа его в виде птички отлетает от него на наших глазах. Момент судьбоносного предательства несет с собою неодолимый разлад его душе, который сближает его с собственным концом. Возникает вопрос: предавая свою первую семью и прощаясь с детством, всерьез ли он ставил на себе крест в моральном и этическом смысле?

Тарковский утверждал, повторяю, что снимает исповедь, оправдывая это свое намерение «прелюдно покаяться» той «предельной» искренностью, с которой он намеревался обратиться к зрителям.

Но что такое исповедь в христианском смысле? Это попытка самого полного и бесконечного раскаяния в несовершенстве, а то и порочности не только своих действий, но даже мыслей. А если говорить об исповеди как художественном жанре, то давно были отмечены его двусмысленность и лукавство. Как точно замечает Достоевский в «Подростке»: «Надо быть слишком подло влюбленным в себя, чтобы писать без стыда о самом себе». Переиначивая Достоевского, предположу, что Тарковскому было чего «стыдиться в себе», будучи «подло в себя влюбленным», а потому умолчание возникало естественно…

Я очень сомневаюсь в том, что, истово призывая к «редельной искренности», сам Тарковский, подобно Раскольникову, был действительно готов к тому, чтобы выйти на перекресток, поклониться людям на все четыре стороны и сказать: «Я убил старушку!» Это особое и очень специально-выстраданное состояние, которого Тарковский не достигает в своей работе.

Но от этого фильм «Зеркало» нисколько не стал хуже, хотя с несомненной для меня очевидностью демонстрирует важный зазор между намерением Автора и его конечным художественным продуктом. Потому что зазор этот является следствием глубокого драматического разлада, поселившегося в душе художника, когда, как говорит Писатель в «Сталкере», «проповедуется вегетарианство, а мечтается о куске сочного мяса»…

«Вегетарианство» Тарковского – это область художественного и возвышенного. «Сочное мясо» – это та чувственная плоть жизни, которой он бежал в мечтах и действительным пленником которой являлся. Он создавал себя как художника, и такое ощущение, что он попросту не доверял себе как простому частному человеку. Поэтому, даже рассказывая свою собственную историю и историю своей семьи, он спешит отослать нас к вечным проблемам Бытия, всякий раз включая отдельного человека, совершенно неинтересного ему в своих личностных, конкретных, бытийственных и индивидуальных приметах, в некий всеобщий Микрокосм, где каждому движению Человека вторит поступь Истории. Здесь Тарковский не знает себе равных, и в этом контексте он законный наследник классической традиции не только любимого им Довженко, но и нелюбимого Эйзенштейна, которых никогда не интересовал быт или индивидуальная человеческая психология, но интересовала История, вершителем или жертвой которой становился этот человек.

Эта верность традиции тем более поразительна, что поэтика Довженко и Эйзенштейна складывалась во времена исторической и социальной эйфории, а Тарковский творил в эпоху глубочайшего социального пессимизма и усталости. Однако подлинному разочарованию современного человека он вознамерился противопоставить Идеалы, дающие Веру и Надежду, продемонстрировав надличностный смысл человеческого существования. Разочаровавшись в социальных переустройствах и научном прогрессе, он искал эту Надежду в сферах Абстрактного и Божественного. Поражаясь «надмирности Баха», уходя в своих эстетических привязанностях все дальше в глубь веков, он сам, как частная личность, был равно далек и от средневекового аскетизма, и от полнокровия возрожденческого бытия, и уж тем более от революционного фанатизма своих предшественников. То были эпохи, рождавшие цельных людей. Тарковский не был цельным человеком – так же, как в конце концов не смогло быть цельным его искусство. Оно кровоточит противоречиями, которые Тарковский старается «уладить» красивым вымыслом. Испытывая брезгливое недоверие к современному больному и разуверившемуся сознанию, он из последних сил старается оттолкнуться от него, во что бы то ни стало «связать распавшуюся связь времен». Воздвигая поэтический монумент новой религии, с которой он все более отождествляет свой кинематограф и свою собственную роль в этом процессе, он все более откровенно начинает воспринимать ее чуть ли не мессианской.

Как художник Тарковский ставил перед собою задачи, достойные титанов прошлого. Как частный человек он полностью принадлежал тому времени, которое брезгливо отрицал, с подозрением относясь не только к психологическому опыту современного человека, но и ко всему современному искусству. В этом был источник постоянной дисгармонии его существа, питавший, однако, его творчество. В этом, если хотите, была его глубокая личная трагедия. Увы, но он все-таки не был Атлантом, способным удерживать замысленное им сооружение. Он был скорее профессором Ашенбахом из «Смерти в Венеции», который, зная, что слаб здоровьем, каждое утро подставлял свое тело под леденящие струи воды.

Позднее «грязная житейская практика», которой так чурался Тарковский в своем искусстве, а в жизни почти полностью передоверял своей второй жене, все-таки отомстит ему за решительное нежелание с ней считаться и предательски выползет на экран, как мне кажется, со всей очевидностью в его последнем фильме… Но это случится позднее…

А пока в «Зеркале» автобиографические мотивы служат режиссеру для того, чтобы заразить нас, зрителей, всепронизывающей тоской Автора о своем прошлом, о детстве, о быстротекучести жизни, о невозвратности потерь, о неизбежности конца и дать нам надежду на бесконечность нашего существования: в круговерти ли повторений, в новых ли воплощениях, в единственном ли и навеки грядущем Воскресении из мертвых. Вот в этой своей надежде Тарковский действительно бесконечно искренен, а потому завораживающе-притягателен. И беззащитен. Отсутствие психологической конкретизации расширяет восприятие его фильмов до любых, доступных каждому пределов – потому что не существует человека, который не тосковал бы на этой Земле, ощущая свою непереносимо обидную временность, и не надеялся… На что? Тарковский предлагает весь спектр надежд в самых разных философских и религиозных интерпретациях.

Сейчас принято говорить о «провидческих» свойствах произведений Тарковского. Особенно в России и в тех «русских умах», где, как утверждал Грановский, «нет места, куда могло бы уложиться чувство меры». А граф В.А. Сологуб в этой связи делился своим умозаключением: «Теперь, когда мыслям дана свобода и страсти разгорелись, такое свойство русской натуры стало еще ощутительнее. Для нее нет середины между крайностями, то есть истины. Чрезмерный восторг сталкивается с чрезмерным негодованием»… Может быть, поэтому сегодня в апологетическом ажиотаже утверждается, что Тарковский «провидел» и свой собственный конец. Фильмы его, однако, свидетельствуют о том, что он неоднократно «примеривал» на себя свой конец, а умирают все же однажды. И смерть его настигла не так и не тогда, когда он предполагал, «репетируя» свой конец от сердечного приступа сначала в «Зеркале», а потом в «Ностальгии». Ведь умер он, как известно, от другого заболевания и уже после «Жертвоприношения», когда сформулировал свою готовность очиститься и принести свою Жертву «во спасение»…

Другое дело, что Жертва, на которую решается Александр в «Жерво-приношении», лично для меня выглядит совершенно неубедительной, а потому смерть художника только в этом метафизическом смысле становится как бы закономерной в параметрах всего его творчества и человеческой судьбы…

Бросается в глаза повторяемость тем и мотивов в фильмах Тарковского. Так что в контексте данного выступления я хочу выделить в его картинах тему эволюции его внутрисемейных отношений. Тарковский с необычайной остротой ощущал драматизм зависимости от тех, кого больше всего любишь, свою собственную уязвимость перед лицом этой зависимости. С одной стороны, он боялся несчастий, которые могут настигнуть нас и наших близких, перед которыми мы беззащитны. С другой стороны, он боялся, что не умеет соответствовать той мере собственной ответственности, которая накладывается на человека его близкими, – и был прав в том, что, действительно, не соответствовал…

Герой «Сталкера», вслушиваясь в бесконечно притягательную для него тишину Зоны, далекую от суеты и волнений обыденного мира, мечтательно произносит: «Взять бы жену и Мартышку и перебраться сюда: никого нет… никто их не обидит…» При этом, тяжело переживая бездуховность современного мира, он даже не замечает, что более всего несчастья своей жене приносит он сам, поглощенный своим собственным страданием, которому «хорошая» жена, по Тарковскому, должна априори сострадать. Невольно вспомнишь предостережение апостола Иоанна: «Не всякому духу верьте… Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец»…

Герой «Ностальгии» Горчаков понимает и сочувствует «безумной» затее Доменико, решившегося просто физически изолировать семью от внешнего мира в ожидании Конца Света.

Потому что именно семья, в каком-то изначальном и патриархальном смысле, становится из фильма в фильм последним прибежищем героев Тарковского, изуверившихся в научном прогрессе, социальных преобразованиях, исторической справедливости и всех тех понятиях, которые выработало Просвещение. Так что в «Солярисе» Отчий дом, куда возвращается Блудный сын, заплутавшийся на путях научного познания мира, вырастает до понятия Земли, как Дома Человеческого.

Но все-таки в «Сталкере» уже последний раз жена, как носительница Рода, представляется герою последней и несомненной сущностной ценностью, готовая жертвовать всем в безоглядной и бескорыстной любви к мужу и ребенку. Потому что именно в «Сталкере» впервые возникают сомнения в ее действительной духовной состоятельности. Когда Сталкер, еще раз разочарованный человеческой мелкостью и несовершенством, неумением и нежеланием верить, восклицает: «Кого же мне водить туда?» (имея в виду Зону), а жена предлагает ему: «Ну, хочешь я пойду туда с тобой, хочешь?», то Сталкер испуганно останавливает ее: «Нет… Это нельзя… Нет… А вдруг у тебя тоже ничего не выйдет?» Тогда это последний и полный крах, не оставляющий более никакой надежды, а Сталкеру важнее сохранить все-таки хотя бы иллюзию, нежели получить шанс, чреватый последним разочарованием. Однако два последних фильма Тарковского дают все основания полагать, что сам он был настигнут подобным разочарованием безжалостно и непоправимо.

Камера Тарковского, уподобленная им «лирическому перу», демонстрирует это разочарование в последнем фильме на том уровне, который, увы, разрушает весь художественный замысел.

Движение Тарковского от «Иванова детства», «Андрея Рублева», «Соляриса», а потом через «Зеркало» и «Сталкера» к «Ностальгии» и «Жертвоприношению» можно проследить как движение к овладению камерой как «лирическим пером»…

После просмотра материала «Ностальгии» Тарковский признавался мне: «Когда я посмотрел материал – сразу, весь, полностью, скопом, то был поражен: как бы совершенно независимо от меня и помимо меня на пленке запечатлелось мое собственное душевное состояние – я увидел перед собой точно фотографию своей души. Все это произошло на каком-то бессознательном уровне».

В этом фильме тяга героя к своему прошлому, к своему дому, к своим близким и родным на этой земле инспирирует его навязчивые сны, порою сны наяву, не приносящие отдохновения. Видения родного дома и родных людей больше не вплетаются в фильм контрастирующим светлым началом, как это было, скажем, в «Солярисе»…

Напротив, теперь прошлое цепко держит и не отпускает героя, предопределяя его судьбу, которую, кажется, он хотел бы переиначить заново, подобно тем японским художникам, которые проживали до пяти разных художнических биографий под разными именами, работая в разных стилях, и которыми так часто восхищался Тарковский. Привязанность к истокам и корням осознается героем «Ностальгии», как нечто непреодолимое в его личности и мироощущении, как путы, мешающие его движению. Ностальгия – как рок, как фатум, как болезнь, не поддающаяся никакому врачеванию, концентрирующаяся до невыносимого страдания и предопределяющая скорый конец.

Я согласна с тем, что творчество Тарковского, с одной стороны, чрезвычайно цельно – его почерк различим в любом кадре, круг волнующих его проблем резко очерчен, пристрастие к одним и тем же фактурам предметного мира общеизвестно и бросается в глаза, сфера философских интересов если и эклектична, то по-своему и уникальна, препарированная его собственной человеческой и художнической индивидуальностью. С другой стороны, можно говорить о глубочайшей коренной эволюции, которую претерпело все мироощущение художника. Простите, что я цитирую в этом контексте своего отца, критика Евгения Суркова, который писал, что «в ранних картинах Тарковского интроспекции не поглощали огромный и накаленный страстями мир. А в “Сталкере” мира, истории ровно бы уже не существует. В нем только одно пространство – пространство души самого художника»…

Тем более эта характеристика, с моей точки зрения, относится к «Ностальгии» и «Жертвоприношению», в которых уже само пространство этой души еще более обеспложивалось в утрачивании одной иллюзии за другой, иссушивалось все большим отсечением всяких мирских контактов. Поэтому в «Жертвоприношении» Тарковский сталкивает Александра лицом к лицу с последней и единственной оставшейся для него ценностью – лицом к лицу с Богом.

Образ Отчего дома, как последнего спасительного прибежища, Тарковскому так и не удалось законсервировать в неприкосновенности, как не удалось Доменико удержать свою семью в девственной непричастности к миру, заперев ее на семь замков. Уже в «Ностальгии», независимо от высказываний режиссера, на подсознательном, эмоциональном уровне, семья героя, являющаяся ему в воспоминаниях, воспринимается им как путы, тяготящие его и препятствующие его развитию, – иначе откуда такой тягостно-мрачный колорит? Откуда ощущение обреченности?

В «Жертвоприношении» Александр просто сжигает свой дом, сжигает не на алтаре рублевского всепрощающего Господа, а на алтаре феофановского карающего Бога, который не останавливает спичку в руках Александра. Но почему, как я уже говорила выше, Жертва, приносимая Александром, вовсе не выглядит для меня столь тотально убедительной, как хотелось бы режиссеру, а его собственно художественный замысел разрушается литературной умозрительностью?

Потому что нельзя принести в Жертву то, что давно уже не любишь, с чем расстаешься, на самом деле, с радостью. Дело все в том, что еще задолго до «атомной катастрофы» или испытания, посланного лично Александру, его дом предстает в этом фильме таким холодным и бездушным, таким безлюбовным, что его сожжение начинает восприниматься, вопреки художественным намерениям автора, скорее личным возмездием героя своей насквозь пропитавшейся фальшью семье, нежели актом, предпринятым во спасение «всего человечества»…

Реальность души художника, его чисто человеческий итог проявились на пленке, как на том самом рентгеновском снимке, с той технически безупречной отчетливостью, которая не позволяла далее сомневаться и медлить с «диагнозом»… Вспомните, как отчужденно и неуютно чувствует себя Александр среди своих домочадцев, и прежде всего рядом со своей бездуховной, фальшивой и истеричной женой… А теперь сравните декоративно выверенную, холодную, я бы сказала, скандинавски холодную красоту этого дома с домом Отца в финале «Соляриса», «замусоренным» книгами, освященным его беззащитно-доброй улыбкой. Тогда вы наглядно представите себе, как далеко ушел Тарковский в разъедающем душу разочаровании, в порою им же самим создаваемых иллюзиях. Как искусственно он «возгонял» их все более и более ригористично к концу жизни, чтобы, в конце концов, подобно ибсеновскому Брандту, увести своего героя в те запредельные выси служения Абсолюту, где Истина начинает выглядеть не просто надличностной, но и бесчеловечной.

Если «Ностальгия» еще была пропитана вся каким-то предсмертным ощущением: «душа скорбит смертельно»… то в «Жертвоприношении» точно сама душа вовсе исчезла, я не нахожу в кадре следов ее тоскующего присутствия, точно она предательски отлетела от художника прежде, чем он успел сориентироваться в этой новой для себя ситуации, из которой, впрочем, ему не дано было выйти живым…

* * *

Мне хотелось бы в знак бесконечной благодарности еще раз вспомнить внимание, проявленное к моей статье ныне уже покойными, великой Майей Туровской и замечательным киноведом, историком кино Леонидом Козловым, с такой неожиданной для меня деятельностью откликнувшимися на мое выступление тогда, когда мне казалось, что я давно уже выбыла из профессиональных игр, забытая в Москве своими коллегами напрочь и навсегда… Не по их «вине», а по многолетнему отсутствию моего имени в прессе в связи с переменой места жительства еще в советские времена, когда подобное перемещение воспринималось непросто… Письмо Леонида Константиновича точно реанимировало меня саму в тот момент к новой самооценке и новой профессиональной жизни в России…

Тарковский и Бергман

Статью о христианских мотивах в творчестве Тарковского и Бергмана меня впервые попросили написать для журнала «Сеанс» (№ 13), посвященного Бергману. Но поскольку к моменту написания данной статьи мои личные отношения с главным редактором журнала Любовью Аркус резко изменились, то и опубликованной эта статья оказалась небольшими отрывками, хотя среди более чем достойных имен. Тем не менее в собранном Аркус обширном номере, посвященном персонально Бергману и сделанном по лекалу моей полностью опубликованной диссертации о шведском кино, моя обширная глава о Бергмане, называвшаяся «Ингмар Бергман и кризис индивидуалистического миропонимания» (ИК,№ 7,1979), вовсе не была упомянута ни одной строкой даже среди нескольких крошечных публикаций в специальном разделе «Советская критика о Бергмане». Бот вам пример, казалось бы, не обремененной цензурой «свободной» прессы! Что хочу, то и ворочу! Ну, не захотелось Любови Аркус вспоминать разочаровавшую ее былую «сестричку» Суркову, с трудом пробивавшую в семидесятые годы тему своей диссертации, очень непростую для советского времени. Захотелось стереть ее из памяти, изобразив себя первопроходцем на этом пути, уже свободном от каких бы то ни было побочных проблем, но никогда не свободном от собственной совести.

Второй раз меня попросили написать статью о христианских мотивах в творчестве Бергмана для «Искусства кино» (№ 12, 2000). Но там нужен был Бергман без Тарковского, о котором писал другой автор. Однако, годы спустя, тема Бергмана снова замаячила на моем горизонте в 2018 году, когда мне предложили написать вступительную статью к каталогу ретроспективы работ Бергмана, собранных к 100-летию со дня его рождения и показанных на Московском кинофестивале. Тема Бергмана будто преследовала меня, невольно переплетаясь всякий раз с моими вполне свободно возникавшими у меня ассоциациями с Тарковским. Моими снами о них. Моих любимых режиссеров, отчетливо взаимодействующих в этих снах, которые записались двумя эскизными работами, написанными в разное время.

Религия как эмоциональное и интеллектуальное переживание

(Наброски сравнительного анализа)

Как полагал когда-то один из первых религиозных экзистенциалистов Сёрен Кьеркегор, «наимучительнейшим несчастьем» является сама необходимость жить. Наш выдающийся современник Ингмар Бергман, как известно, необычайно тесно связан философически со своим датским предтечей. Воспринимая и изображая жизнь в ее самых непривлекательных, но, увы, основополагающих элементах, он настойчиво обращается в своих работах к прямому диалогу со смертью, пугающей, но избавительной от еще более пугающего и неясного мира. А смерть – та единственная несомненная реальность, которая всегда с нами и которая всегда неоспорима, как неизбежная, равно уготованная всем данность.

В «Земляничной поляне» не только старый профессор Исак Борг настойчиво видит во сне то, в чем не хочет себе признаться наяву – «я уже мертв, заживо мертв». Но и его сын Эвальд, в расцвете сил и карьеры, еще более решителен в своем неприятии жизни: «Я не хочу детей… Я в здравом уме, но жить на этом свете – нелепо и бессмысленно, но еще более бессмысленно плодить себе подобных, и всего смехотворней и нелепей – думать, что они могут быть хоть чуточку счастливее нас… Так что моя потребность – быть мертвым. Абсолютно, совершенно мертвым»…

Как отличается в этом контексте нравственная позиция Александра, героя фильма Тарковского «Жертвоприношение», готового принести в жертву свой дом и свою будто бы вполне определившуюся жизнь во имя спасения и полноценного существования на этой земле как своего сына, так и человечества в целом. Или Доменико в «Ностальгии», решившегося во спасение человечества ценою собственной жизни взывать к переустройству этого опасного мира, которому он не может доверить свою семью. И Горчаков, который вслед за самосожжением своего друг Доменико подхватывает доверенную ему свечу, чтобы превозмогая себя, из последних сил нести ее, как свет, этому погрязшему в грехах человечеству, также оплачивая поддержание этого ритуального огня-света ценою уже своей собственной жизни…

Что говорить? Наш выдающийся соотечественник А. Тарковский – художник нашего, русского замеса. Так стоит ли вообще размышлять о взаимодействии, взаимовлиянии и взаимоотталкивании таких разных художников, питающихся вроде бы разными культурными традициями, тем более в контексте христианских мотивов в их творчестве? Несомненно! Думаю, что однажды это станет поводом для крупного тщательного исследования, а пока может быть представлено лишь данным беглым очерком, только намечающим возможности дальнейших дискуссий и обсуждений этого вопроса.

На самом деле сравнивать этих художников можно не только на уровне философски-мировоззренческом, но и производственно-профессиональном, последний из которых, кажется, проще и очевиднее. Тарковский всегда очень высоко ценил фильмы Бергмана. Достаточно вспомнить, что в списке десяти лучших картин мира, по Тарковскому, 2, 4 и 8-е места принадлежат соответственно «Причастию», «Земляничной поляне» и «Персоне».

О Тарковском широко известны и часто цитируются два замечательных откровения Бергмана, которые я привожу здесь в отрывках: «Знакомство с первым фильмом Тарковского оставило впечатление чуда. Тарковский – величайший мастер кино, создатель нового органичного киноязыка, в котором жизнь предстает как зеркало, как сон». И еще: «Тарковский – самый великий из всех. Для него сновидения самоочевидны, он ничего не объясняет, да и что, кстати сказать, ему объяснять? Он – ясновидец… Феллини, Куросава и Бунюэль обитают в том же пространстве, что и Тарковский».

Хотя когда-то, очень давно, во времена запертого «на полке» «Андрея Рублева», Тарковский только недоуменно и смущенно хихикнул, когда я торжественно продемонстрировала ему номер журнала «Кайе дю синема», в списке лучших фильмов которого на первом месте красовался «Рублев», а фильм Бергмана терялся где-то на восьмом месте. «Фу, какая глупость», – поморщился он… С такой щемяще-благородной скромностью…

Но все-таки самое главное состояло в том, что – почти по Заратустре – великие, несомненно, переговаривались не через века и континенты, а через границы и разные культуры. Разные культуры! Это так важно в кажущейся ныне маленькой и «дряхлой» Европе. Каждый видел в другом то, чего недоставало ему самому: просто как своеобразной индивидуальности и как представителю другого социально-культурного национального контекста.

Вспоминается, какое огромное впечатление произвела на Тарковского «Персона». Сколько раз и как придирчиво пересматривал он эту картину, подготавливаясь к «Зеркалу»… Сколько раз повторял мне: «Вот увидишь я в “Зеркале” такой двойной портрет залужу, что Бергману и не снилось». Этим двойным портретом стала двойная экспозиция крупного плана М. Тереховой и Л. Тарковской, примеривающей сережки, – очевидная реминисценция «Персоны». Но сама идея «двойника», так увлекавшая Тарковского, также глубоко укоренена, конечно, и в русской культуре, например у Достоевского или Гоголя…

Хотя именно визуально оформленный образ, как бы единства двух противоположностей, все-таки именно у Бергмана в «Персоне» достигает своей полной, отчасти ошарашивающе-убедительной наглядной психологической глубины. Двойной портрет Тарковского в «Зеркале» кажется мне скорее только сияющим изумительно осмысленной красотой, ренессансной, полной, достойной живописного полотна. Однако с двойными женскими портретами бергмановской «Персоны» скорее может конкурировать истинное чудо тройного мужского портрета в «Сталкере», в длинном кадре проезда в Зону на дрезине, – точно треглавый кентавр, треглавый дракон, размышляющий параллельно, тяжело и трудно каждой своей головой о своем, все-таки соединяющемся где-то там… в невидимом нам общем теле…

Тарковский дивился бергмановским актерам, удивительной слаженности их исполнения. Признавался, что ему самому такого единства подчас не хватает. Подспудная идея соперничества с Бергманом, видимо, не давала ему покоя – не случайно за границей он дважды снимал именно бергмановского Иозефссона. А на последней картине работал с бергмановским оператором Свеном Нюквистом. Не случайно одной из возможных исполнительниц роли Матери в «Зеркале» рассматривалась Биби Андерссон, а Лив Ульман казалась Тарковскому всегда не только редкой актрисой высочайшего класса, но и изумительной женщиной, с плечами, усыпанными веснушками, как у его жены Ларисы Павловны…

Ведь, по Тарковскому, «все эти американские виртуозы», вроде Николсона или Брандо, не идут ни в какое сравнение с актерами Бергмана, способными будто бы просто жить той жизнью, какой ее ощущает Автор фильма. Их состояние целостно и неповторимо, не ограничено рамками экрана. В их молчание на экране можно вслушиваться – оно емко по значимости у Бергмана точно так же, как, кстати, и у Тарковского. А вот знаменитые американцы – лицедеи и универсалы – «только» блестящие профессионалы, способные добротно сыграть у любого режиссера. В то время как актеры Бергмана созданы, по Тарковскому, только и исключительно для Него. Я думаю, что более поздний опыт работы самого Тарковского с Иозефссоном, увы, подтверждает справедливость его догадки, так как не думаю, чтобы в «Ностальгии» и «Жертвоприношении» он достигал уровня своих лучших работ у Бергмана. По существу, видимо, справедливо, что актеры Бергмана созданы или воспитаны им более всего для себя, как дети при пастыре. Потому столь уникально их общее создание – Фильм.

Тарковский тоже обрел своих постоянных «кровных детей», правда только в лице А. Солоницына и Н. Гринько, которые умели полностью и доверчиво полагаться лишь на Отца своего в лице Тарковского. С другими ему либо не очень везло, с его точки зрения, либо единственная плодотворная встреча не имела шанса подтвердиться в дальнейшей совместной работе. Так что М. Терехова и А. Кайдановский, которыми он был очень доволен, увы, оказались его только единожды использованными в кино «приблудными» чадами (хотя Терехова еще играла у него на театре Гертруду)…

Однако, если Тарковский, как и Бергман, нуждался в «своих» родных исполнителях, то метод их работы с актерами был прямо противоположным. Речь идет прежде всего о месте для импровизации. Бергман был подлинно строгим наставником своих «детей», ставил перед ними задачи точно и определенно, работал сжато и быстро. Его главный принцип, по Вильготу Шёману, был известен еще до начала съемок: «Держись крепко того, что ты увидел, пока создавал свои сцены. Не изменяй увиденному!»…

Тарковский не мыслил своей съемочной площадки без импровизации, полагая замысел и даже готовый сценарий лишь толчком для последующей работы. «Артисты, заучив свои реплики, – говорил Тарковский, – точно знают, что, когда я начну снимать, все они изменятся»… При возможности он предпочитал даже вовсе не знакомить актеров со сценарием в целом, таил от них развитие сюжета, чтобы они ненароком не могли отыграть результат, «создавая образ» в соответствии с театральной традицией. Работая равно плодотворно в театре и в кино, Бергман, напротив, нисколько не чурался своего театрального опыта. Его актеры, как это обычно бывает в театре, много думали вслед за ним и вместе с ним о будущем Целом. Тарковский призывал актеров не мудрствовать лукаво и не терять простодушия – быть лишь искренними в каждой конкретной сцене. Тем не менее именно у Бергмана Тарковского продолжала восхищать редкая, целенаправленная слаженность актерского ансамбля.

Например, как ему казалось, Максу фон Сюдову в фильме «Стыд» «удается нигде “не выдать” замысел режиссера». То есть Тарковского привлекает в бергмановском актере именно отсутствие хотя бы капли тенденциозности. А потому про слабохарактерного музыканта, которого он играет, нельзя сказать ничего оценочно-определенного, то есть плох он или хорош. Он находится в крайней экзистенциальной ситуации. Война испытывает его между жизнью и смертью, обнаруживая в нем также укрытого где-то далеко негодяя. Хотя «поначалу он не может убить даже курицу (не случайно именно этот образ материализовался в «Зеркале». – О. С.). Но как только он находит способ защититься от предложенной ему жизни, то становится жестоким циником». Бергман погружает актера в эту ситуацию, не позволяя, к восторгу Тарковского, быть выше обстоятельств, в которые он поставлен. В этом ему видится не «позитивизм» Бергмана, а воплощенная шведом на экране его собственная мечта: «В кино режиссер должен вдохнуть в актера жизнь, а не превращать его в рупор своих идей». Независимо от совершенно разных методов достижения этой цели.

При этом, как мне кажется, отчасти ревнивое отношение Тарковского к актерам Бергмана было продиктовано его собственной определенной недостаточностью в исследовании реальной психологической глубины своих персонажей. Он не умел разработать психологическую партитуру характеров так же глубоко, сложно и многозначно, как это делал Бергман. Он этого не умел, и ему это было не нужно! У него были свои собственные иные чарующие достоинства, недоступные Бергману. А главное – целостность идеального, которая кажется уже недоступной «разорванному», тем более североевропейскому сознанию. В результате их экраны полнятся разными, противоположными мироощущениями, рождающими антагонистические мировоззрения.

Самый глубокий психологизм Бергмана, его понимание как человеческих страданий, так и человеческой низости идет об руку с трезвым взглядом протестанта, обращенным к Богу без елея и без недомолвок. А Тарковский пытался поставить культуру на место религии, развивая особо типичную русскую идею, так доступно выраженную и нашим современником: «Поэт в России больше, чем поэт»»!

Бергман с интересом исследователя опускался на самое дно и тайное тайных человеческой души. А Сталкер, вслед за своим ваятелем Тарковским, опасался разочарования в своей жене, если допустить ее в Зону, возможно, разрушив тем самым свою романтически-идеальную мечту о ней. Тарковский, как явление, вызревал в сложном противодействии двух разных начал. С одной стороны, он обладал необычайно сильнодействующим свойством интуитивного и иррационального восприятия, одушевляющего окружающий его мир. А, с другой стороны, он же настойчиво жаждал непременно обуздать это свое Богом ему данное иррациональное восприятие умозрительным анализом в намерении непременно вычислить и продемонстрировать в этом вселенском пантеистическом хаосе позитивную идею, вербально формулируемую.

Мир, представленный Бергманом, всегда дисгармоничен – только короткие мгновения присутствия Божественного разряжают тягостную, вязкую атмосферу большинства его фильмов. Интересно, что, приступая к съемкам «Сталкера», Тарковский неожиданно признался мне, как начал его тяготить пессимизм Бергмана, демонстрация той человеческой низости, которая чаще всего не оставляет места сколько-нибудь утешительным иллюзиям. В этом контексте он особенно высоко оценил тогда в «Шепотах и крике» следующий эпизод, записанный мною с его слов: «Две сестры приезжают в отчий дом, где умирает их третья сестра. Оставшись наедине, они вдруг ощущают в себе тот прилив родственной близости, ту человеческую тягу друг к другу, которые еще не подозревали в себе за минуту до этого. И тут же возникает ощущение человечности, которое тем более волнует, что в фильмах Бергмана такие мгновения мимолетны, скоротечны. Люди в его фильмах ищут и не могут найти контакта. Также в “Шепотах и крике” сестры тоже по существу ничего не могут простить друг другу, не могут помириться даже перед лицом смерти одной из них. Но чем более исступленно предаются они взаимным истязаниям и ненависти, тем острее и разительнее впечатление, которое производит сцена их встречного душевного порыва. К тому же в этот момент вместо реплик Бергман заставляет звучать виолончельную сюиту Баха, что сообщает особую емкость и глубину всему, что происходит на экране, придает покоряющую убедительность стремлению режиссера недвусмысленно выразить здесь то позитивное начало, которое обычно едва прослушивается в его суровых и горьких картинах. Благодаря Баху и отказу от реплик персонажей в сцене возникает тот вакуум, то свободное пространство, которое открывает зрителю возможность заполнить прежнюю духовную пустоту, ощутить дыхание идеала. Пусть у Бергмана это знак того, чего быть не может. Но если зритель получает хоть какую-то опору для надежды, то перед ним открывается возможность катарсиса, духовного очищения, того нравственного освобождения, которое призвано пробудить искусство».

Как недвусмысленно и категорично сформулировано Тарковским, но Бергман – северный аскет и слишком протестант, чтобы предаваться сколько-нибудь утешительным иллюзиям. В то время, как катарсис и непременное духовное очищение становятся сверхзадачей всякого приемлемого для Тарковского искусства. А Бергман в «Седьмой печати» будто бы всерьез оставляет на земле только невинное «святое семейство» милых, чистых, наивных, не искушенных рефлексиями бродячих комедиантов, лишь слегка ощутивших холод ангела смерти. Но для Бергмана это только лишь утешительный сказочный конец баллады, как жанра, в который нельзя поверить всерьез, тот простодушный идеал, который утерян человеком навек с изгнанием из рая. Как сказано в Покаянном каноне, бергмановский человек и впрямь гораздо чаще «якоже свиния лежит в калу»…

А потому в той же «Седьмой печати» на фоне не слишком приветливого пространства, соединяющего за горизонтом океан с низким северным небом, на побережье, усеянном из вечности сохранившимися камнями, вернувшийся из далеких странствий рыцарь Блок сталкивается лицом к лицу прежде всего с той самой Смертью, которая услужливо заверяет его, что «давно ходит за ним». «Давно» – это равносильно Всегда. И это не страшилка, а Страх – всего лишь обыденная, но неохватная в полной мере для человеческого сознания реальность. Поэтому Блок не может примириться с таинственным молчанием Бога, оставаясь существовать, как «свиния в калу»… Ибо мы «не можем сами преодолеть страха и думаем о Боге… Он должен подать нам руку»… Иначе все слишком бессмысленно.

Но в какой же все-таки мере обращение к Небесам средневекового рыцаря Блока соответствует взаимоотношениям с Господом самого автора фильма Ингмара Бергмана, так или иначе, сына протестантского священника? В этой связи чаще всего вспоминают о том, что «блудный сын» нередко богохульствовал, отрекаясь от своих протестантских корней, но не уставал в то же время в соответствии с протестантской же идеей задавать Богу свои вопросы напрямую и безо всяких посредников. Шведскому журналисту, которому финал «Земляничной поляны» виделся в «теологическом свете», Бергман признавался: «Я никогда не стремился к католичеству. Я вообще не связан никакими религиозными догмами и обычаями. Фильм мой, однако, базируется на подспудной религиозной основе, которая, конечно, существенна для меня. Но ни в коей мере не определяет мой подход к общим психологическим проблемам… Католики на несколько лет внесли меня в черный список… Назойливость их интерпретаций моих картин, признаться, довольно утомительна». Журналист уточняет: «То есть вы никогда не чувствовали склонности сменить концессию?» – «Нет, я никогда не чувствовал никакой личной привязанности к католицизму. Хотя думаю, что там кроются свои привлекательные стороны. В то время как протестантизм – это просто жалкий сумбур»…

Я не думаю, что Тарковский ощущал специальную привязанность к русскому православию. Во всяком случае, я не вижу в его фильмах, как не знала и в его жизни, специального тому подтверждения. Но человек, представленный в фильмах Тарковского, чувствует себя естественной и органичной частью этого природно-прекрасного мира, изувеченного лишь цивилизацией. Ответственным перед поколениями за поддержание его гармонической целостности. Хотя «возлюби ближнего своего» становится в этом контексте высшей ценностью человеческих отношений…

Работая над «Сталкером», Тарковский стремился довести до высшей кондиции мысль о том, что только бескорыстная любовь, на которую, по Тарковскому, способна лишь женщина, есть то бесспорное и главное реальное чудо, которое противостоит любому сухому теоретизированию о безнадежности мира и фатальной отчужденности людей. Но формулировка Тарковского, к счастью, как правило, гораздо уже того, чем одаривает нас его экран. То есть так или иначе, но изначально мир Тарковского остается более гуманным и гармоничным, нежели мир Бергмана. Его положительный заряд может быть поддержан усилием личности и осознанной людьми взаимоответственностью.

Мир Бергмана жестче и безнадежнее, это скорее не сон прекрасный, но театр, в котором каждый определяет себе сам или ему определяется кем-то соответствующая роль, чаще всего нежеланная и трудно обживаемая. Недаром он определил эту жизнь как «хихикающий шедевр», над которым он склонен поиздеваться и поерничать вволю. Но кажется еще большая прелесть для него провинциальный театр, а еще лучше балаган с масками, клоунами и цирковыми акробатами, немудрящий и бескорыстный, как в «Лице» или «Вечере шутов».

Но любая видимость у Бергмана обманчива, скрывая неистребимую мистическую боль. Так что если сорвать маски с лицедеев, разыгрывающих жизненные коллизии в разных жанрах, то откроется подлинное лицо, всегда истерзанное одинокой борьбой с жизнью, такое же беспомощное, как маленькое тельце улитки, которой сломали панцирь. Но обращено ли это лицо с немым вопросом к «пустым небесам» или все-таки скорее к Богу о причинах невыносимого страдания и отсутствия Благодати? О чем спрашивать пустоту? Хотя сомнения не покидают как самого Бергмана, так и его героев. Но нельзя сомневаться в том, чего априори уже не существует. Уж скорее, чем ниже падают герои Бергмана, тем более жаждут, подобно нашему Митеньке Карамазову, лобызать белоснежные ризы Господни.

Потому что, не любимый Бергманом сладкий, полнящийся терпкими запахами мир театральных кулис господствует, в конце концов, на его экране, а подлинный мир, оставленный человечеству после изгнания из рая, может быть, слишком кровоточащий для него человеческим бессилием и страданием? Нравственные силы его героев чаще всего иссякли в безнадежных ожиданиях ответа на Главный вопрос о Смысле всего, который требуется от Бога уже сейчас, здесь, на Земле, до неминуемой смерти. Поэтому рыцарь Блок не устает задаваться вопросом: «Почему Бог прячется? Мне нужно, чтобы Бог подал мне руку!.. Мы не можем сами преодолеть страха и потому думаем о Боге… Хотя мир так ужасно устроен, что мысль о присутствии Бога поражает»…

Ну, прямо-таки опять по нашему Достоевскому: «Бог есть боль страха смерти»… Без Бога человек обречен только на самого себя. Самое страшное наказание, которое грозит Исаку Боргу, называется одиночеством. Вот в чем дело! И рыцарь Блок вынужден признаться, что его «единственный скучный спутник – он сам». И от этого самого тягостного ига самого себя поможет освободиться только смерть, единственная пугающая и реальная избавительница. И только на этой последней грани надежда кроется, конечно, не в бродячих невинных шутах, а в озарении последней спутницы оруженосца Блока, истово возгласившей в момент смерти судьбоносно величественное, Господнее: «Совершилось!»

Так что все-таки два крупных художника, постоянно присматриваясь друг к другу, оказывались чаще антагонистами. И если можно говорить о том, что Тарковскому не хватало психологической глубины Бергмана или, можно сказать, он не решался нырять слишком глубоко на дно человеческой души, оставаясь и в жизни подчас обидчивым и беспомощным ребенком, то Бергману никогда не дано было одухотворить наш вещественный мир так, как это самым естественным образом делал Тарковский, давая почувствовать его теплое и живое, по-особому тревожащее непосредственное дыхание.

Впрочем, можно сформулировать иначе и более определенно: Тарковскому не нужен был психологизм Бергмана точно так же, как Бергман не нуждался в почти мистической одухотворенности окружающего мира Тарковского. Такой мир уже не наказание, а создание Господне, уповающее на тебя с надеждой. В некоторых лучших сценах Тарковского, как сон Сталкера, например, присутствие Бога ощутимо почти буквально. А у Бергмана Божественное запрятано нестерпимо глубоко. Потому, как справедливо замечает Тарковский, так значительно его редко ощущаемое присутствие. Как это происходит, например, снова в «Шепотах и крике», но уже в сцене «пиеты», когда служанка, белотелая, округлая, как сама земля, буквально согревает своим теплом измученную и истощенную болезнью Агнес.

Тем не менее, размышляя далее, есть ли у нас основания полагать, что более гуманный в своей окончательной концепции человека Тарковский ближе к христианскому Богу? Я в этом не уверена. Тарковский серьезен всегда в своем мистическом ощущении жизни – это правда. Бергман склонен поерничать, поиздеваться над предложенной нам сценой нашей жизни, не щадя нас, дурных комедиантов в дурном театре. Как характеризовал Скандинавию Бальмонт: «Там кричит альбатрос, длиннокрылая птица, из далекой, из вольной, из мертвой страны». Из страны, где жизнь течет внешне слишком размеренно и безсобытийно… Так что, может быть, только театр способен отчасти ее расцвечивать…

Так что, приходится вновь задуматься о том, что оба художника принадлежат все-таки разным национальным культурам, разному художественному и социальному контексту, начиная с личностного самоощущения и ощущения самого статуса Художника в России и Скандинавии.

И то, и другое очень разнится. Хотя, конечно, больно может быть одинаково всем, и Бергман тоже пережил свою глубокую обиду, когда на глазах у изумленных актеров на него, как на простого смертного и будто бы уличенного преступника, во время репетиции взяли да надели наручники и повезли в полицейский участок выяснять его налоговые дела.

В определенном смысле и глубоком подсознании шведы равны между собой. В Швеции всегда нелицеприятно критиковали своих самых амбициозных сынов – не только Бергмана, но и Стриндберга, как в Норвегии на свой лад мучили Ибсена при молчаливом согласии большинства. Традиционно шведские сограждане не любят, когда кто-то слишком высовывается! И это есть подлинная демократическая идея, может быть, с нашей точки зрения, слишком прямым и непосредственным образом воплощенная в культурную жизнь. А читающая и мыслящая Россия пестует, создает и превозносит подвижничество художника, его готовность пострадать во имя общей правды и справедливости, но чаще всего слишком поздно, после его смерти. Но художник надеется и верит в причитающееся ему «народное признание», которое его однажды все равно настигнет его в полной мере.

Бергман воспринимает свой художественный труд, как тяжелый крест, который он взвалил на себя по доброй воле и тащит его тоже по собственному желанию без особой надежды на вознаграждение. Это его выбор и его собственная ответственность. Здесь в самоощущении нет места избранничеству. В голову не приходит претендовать на собственную исключительную особость, приподнимающую над другими. А вот у Тарковского мессианская идея укрепляется все сильнее и родилась не на пустом месте. Бергман пишет в своих мемуарах столько нелестного о себе, подчас физиологически подробного и иронически неприязненного, ориентируясь только на правду и вне расчета кому бы то ни было специально понравиться. Тарковский никогда не был готов к душевному стриптизу, даже не задумывался о такой возможности. Не интимное, но только Всеобщее становилось координатами его размышлений.

Бергмана можно назвать художником, можно фигляром, но не избранником же Божественным, не Мессией. Его искусство требовало денег, за которые он всегда боролся, приходилось жить и в безденежье, и в бедности. Всего лишь тяжелая проза жизни, не позволяющая расслабиться. Но ведь все это в соответствии с собственным выбором, личной жаждой реализации собственного дарования, предопределившими его личную судьбу. Этот выбор должен был естественно для Бергмана оплачиваться великим трудом, который был вложен в десятки фильмов и десятки спектаклей. Времени на отдых не было…

Чрезмерно затягивавшийся «отдых» Тарковского предопределялся культурной политикой его государства. Но эта же советская культурная политика с самого начала воспитывала его в сознании, за «нужное» искусство, «понятное народу», непременно воздается не только славой, но и денежным эквивалентом. А Тарковский ощущал себя крупным русским художником, творившим именно для своего народа и полагавшим в соответствии со своим гражданским опытом, что художник должен оплачиваться в соответствии со своими заслугами, получая «по труду», добавим – великому! Но рангом своим он, по непонятным для него причинам, не выходил для держателей государственных денег на уровень Бондарчука или Герасимова. Это его оскорбляло. И не соответствовали выделяемые ему деньги ощущаемой им собственной значительности, когда даже младшему, только начинавшему свой режиссерский путь Михалкову пленку давали получше…

Идея мессианства в силу известной русской традиции с годами становилась у него все более настойчивой, вступая при этом в некоторое противоречие с самосознанием христианина. Не случайны, в конце концов, сомнения Льва Николаевича Толстого, не дьявол ли совращает вообще к занятиям искусством? Ведь, в сущности, само намерение быть непременно художником (а по Тарковскому, «демиургом реальности») свойственно все-таки людям честолюбивым, стремящимся увековечить память о себе на этой земле. Это, в конце концов, называется искушением и, если ты назвался христианином, то как можно не отягощаться сомнениями разного рода, окрашенными размышлениями, прежде всего о собственной греховной сущности и чрезмерности гордыни – не памятника же, в конце концов, прижизненного ожидать верующему человеку на своем коротком пути к Вечному Бытию?!

Но к чему я, собственно, говорю здесь о наших общих простых человеческих слабостях, мешающих противостоять таким естественно притягательным соблазнам? Уж не в назидание, конечно, а лишь раздумывая вполне мировоззренчески о христианских намерениях в кинематографе Бергмана и Тарковского. Не более того! И здесь нужно заметить, что по мере того, как у Тарковского все более отчетливо формировалась идея непременно назидательного творчества, ответственно поддерживающего в человеке Надежду, то пессимизм в искусстве воспринимался им все более критично. Он любил пошутить, что «пессимизм себе может позволить только глубокий оптимист». Как это ни парадоксально, но официальная советская критика, формулируя принципы социалистического реализма и уличая художников в искажении этих принципов, полагала именно что-то сходное: «Критиковать-то легко, а вот покажи, где выход искать!» Вот какими неожиданными совпадениями одаривают нас историческое время и его гонимый антагонист! Впрочем, и христианство полагает уныние грехом…

Тарковский искал гармонию мира в музыке не позднее баховской, в живописцах не позднее Возрождения, не слишком жаловал «упаднический» модерн, полагая, что любой кризис – лишь повод к новому цельному перевоссозданию мира художником-демиургом.

Тарковский, без сомнения, уравнивал восприятие искусства с восприятием Божественного (хотя – согласитесь! – что искусство все-таки чаще соблазняет, нежели врачует), теперь уже, думаю, ошибочно полагая, что восприятие шедевра и Веры равно требует одинаковой особой напряженности, особого склада души. На вопрос интервьюера из «Русской мысли», считает ли Андрей Арсеньевич себя верующим человеком, он отвечал риторическим вопросом: «А как вы думаете, мог ли снять “Жертвоприношение” неверующий человек?» То есть признавался в своей Вере, но в какой? То, что он верил в Мир Иной, не вызывает сомнений. Но христианские ценности, как и любые другие, своеобразны на свой лад, точно так же, как и метод их присвоения, требуя соответствующих личных усилий.

Тарковский принципиально возражал против отмеченного многими влияния на «Жертвоприношение» Бергмана, которое напрашивается без долгих раздумий уже из-за родного Бергману шведского пейзажа и заимствованного у него оператора Свена Нюквиста. Но сам Тарковский настаивает на главном и сущностном для него различии между ними, полагая, что у Бергмана Бог всегда молчит. В то время как у него как бы открыт к общению. То есть в контексте восприятия Тарковского кинематографу Бергмана отказано в Божественном начале.

Однако, размышляя о взаимодействии двух художников, вопрос можно поставить иначе. В «Жертвоприношении» Тарковский попытался впрямую заимствовать у Бергмана тот самый психологически сложный и болезненно напряженный микромир семьи, которому он по-своему противопоставляет главного героя Александра: холодная истеричная жена, ее любовник доктор, в которого вслед за матерью также влюблена ее дочь… Но все это прорисовано так неясно по сравнению с Бергманом, не побоюсь сказать, даже неумело, что хочется попросту развести двух художников в разные пространства микро– и макрокосмоса, в каждом из которых они совершенно раздельно властвуют так естественно для самих себя…

Но… Для дальнейшего разговора разделим религиозное и Божественное восприятие мира. К Божественному восприятию мира Тарковский был предрасположен с самого начала, настаивая на этом от картины к картине, отчасти все более умозрительно-сухо… Для меня… Особенно после «Сталкера» к “Жертвоприношению”».

Хотя конкретно христианское миропонимание, то есть христианские взаимоотношения с миром, выражено у Бергмана гораздо более полно, определенно, последовательно, но и более драматично, нежели в фильмах Тарковского. Таких героев, как Сталкер, Доменико или Александр, Тарковский хочет представить в языческой целокупности с Общим, противопоставленным сомнительному для него конкретному. В то время как Бергман не смеет отвернуться от конкретных реалий, в которых влачит свое земное существование человек, в грехе и в поте лица своего добывающий Хлеб души своей…

У Бергмана – почти безуспешно! Так что наиболее ощутимая болевая точка его картин в трагическом ощущении заброшенности и беспомощности греховного, страдающего, одинокого человека под пустыми небесами, которые не отвечают ему. Мучительная неспособность современного человека сохранить Веру в страданиях Иова без прямой и ощутимой помощи сверху. Но разве можно страдать об отсутствии того, чего для тебя вовсе не существует?

Как писал отец А. Мень в письме отцу С. Желудкову: «Все попытки объяснить человека без его глубокой духовной болезни потерпели крах. Демоническое начало неизменно выглядывало из-за маски “человека, доброго по природе”… Христос вовсе не учил нас морали (хотя она и является неотъемлемой частью его учения), но он учил нас тому, что мы находимся во власти темных сил, от которых он нас спасет. Не мораль основа Евангелия, ее вы найдете и у Будды, и у Сократа. Нас спасет тот, кто сказал: «“Я видел Сатану, спадшего на землю, как молния”… Во всем добром в современном мире проявляется начало Христово, но это еще не есть христианство».

Страх греха и жажда раскаяния, все более глубокое осознание своей мелкости и ничтожности, бессилия, чрезмерности своих амбиций, неспособности раздать себя миру по нитке, как того Он ожидает от нас, – нормальное сопутствующее самоощущение христианина как такового. Это означает прежде всего не поучение других, а самое глубокое недовольство самим собой.

Еще раз вспомним о том, что Бергман родился в семье протестантского пастора, так что азы христианства в его протестантских формах вдалбливались в его голову с младенчества, и, видимо, слишком навязчиво для него. Так что отчий свой дом поначалу он постарался не любить, а потому много раз, сопротивляясь привычному с детства, откровенно богохульствовал. Тем не менее позднее признавался: «Всю сознательную жизнь я боролся со своим отношением к Богу – мучительным и безрадостным. Вера и неверие, вина, наказание, милосердие и осуждение были неизбежной реальностью. Мои молитвы смердели страхом, мольбой, проклятием, благодарностью, надеждой, отвращением и отчаянием: Бог говорил, Бог молчал. НЕ ОТВРАЩАЙ ОТ МЕНЯ ЛИКА ТВОЕГО»…

При этом творчество Бергмана в полной мере подтверждает снова и снова отсутствие его пиетета перед какой-либо церковью вообще, ее служителями и соответствующими ей ритуалами. Скорее, наоборот, он склонен к обвинениям и нелицеприятным разоблачениям. В «Седьмой печати», например, церковь только прагматически эксплуатирует эпидемию чумы, чтобы под угрозой страшного конца заманить в свои сети как можно больше прихожан. А в «Земляничной поляне» будущие теолог и биолог, молодые студенты, споря о существовании Бога и не имея более убедительных «аргументов» в пользу Веры и неверия, просто по-мальчишески дубасят друг друга. Наконец, в «Фанни и Александре» дети получают в отчимы протестантского священника, организовавшего свой дом как тюрьму, духовно беспомощного, но иезуитски последовательного в наказаниях якобы во имя «высшей истины» и просто «правильного поведения».

В этом контексте снова ссылаются на взаимоотношения Бергмана со своим отцом, в неприятии которого он, действительно, признавался: с детства, без обольщения, слишком хорошо знал как парадную, так и изнаночную сторону жизни пасторского дома. Крестины, причастия, венчания или отпевания, как и другие праздники, вошли естественной составляющей частью в формирование маленького Ингмара. Ссоры матери и отца. Тем не менее подлинная сложность проблемы состоит в том, что неприязнь сына к отцу столь же болезненно напряжена, сколь и противоречиво значительна для его формирования, точно так же, как его взаимоотношения с Богом. Ведь он сам признается, что «мой отец и мать, безусловно, чрезвычайно важны для меня, не только сами по себе, но и потому, что создали для меня мир, против которого я восстал. В моей семье царила дружеская, сердечная атмосфера, которую я, чувствительный молодой стебелек, презирал, против которой восставал. Но этот строгий среднебуржуазный дом, который я бомбардировал… в то же время многому меня научил».

Кинематограф Бергмана, в конце концов, проецирует на экран именно те смуты душевные, те психологические борения, которым было суждено сопутствовать ему с детства. Противоречия, намертво переплетенные и в зрелой его душе, возникают на экране в расщепленных для зрителя образах. Можно предположить, например, что образ вероломного и нищего духом пастора, жестокого отчима Фанни и Александра, спровоцирован непосредственно отцом режиссера. Но не бывает все так однозначно в «датском королевстве». Тот же Бергман, с другой стороны, в лице своего героя Исака Борга склонен, когда ему «не по себе, тревожно или просто, грустно, вызывать воспоминания детства, которые успокаивают»… Добавлю, что, конечно, успокаивают временно, не давая подлинного удовлетворения, потому что сам процесс жизни, как таковой, точно на свой вертел, все более плотно нанизывает «проклятые вопросы» Бытия, неразрешимые для бергмановского человека без Бога. Как остроумно заметил искусствовед-теолог и католический кинокритик А. Ейфр: «У Дрейера присутствие Бога указывает на присутствие Бога. У Бунюэля отсутствие Бога указывает на отсутствие Бога. У Феллини присутствие Бога указывает на отсутствие Бога. У Бергмана отсутствие Бога указывает на присутствие Бога».

Но похоже, с рождения Бергман был обречен провести свою жизнь в параметрах веры-неверия, сомнений-мольбы, в желаемом или нежелаемом диалоге с Богом, выяснении отношений с Ним. Каждый нюанс этих отношений легко просматривается в его фильмах, созданных в этом диалоге.

В «Молчании», скажем, Создатель неразличим, а потому героини обречены существовать как бы в предсмертных конвульсиях, мучительных и безнадежных, а покинутый Им человек беспомощен под пустыми небесами. Бергман не способен предложить человеку иные ценности, близкие подлинному атеисту, способному рассматривать земную жизнь в иных вполне земных ценностных параметрах. Напротив, в «Источнике» на месте совершенного чудовищного человеческого греха, на месте насилия и убийства невинной девочки пробивается все-таки святой источник, то есть муки девочки искупаются благодатью Божьей, на которую все же уповает создатель этой картины. Старому добропорядочному врачу и закоренелому холодному эгоисту Исаку Боргу дано осознать в конце своей жизни собственную духовную задолженность перед своими близкими и раскаяться в конце своей жизни. Мучительно умирающая Агнес в «Шепотах и крике» способна в последний момент испытать благодарность к Создателю за последнюю минуту счастья на этой земле, когда боль отпустила и свежий ветерок в луче солнца еще раз дохнул ей в лицо благодатной свежестью…

Сам Бергман полностью подтверждает эту точку зрения: «Мне кажется, что религиозные проблемы всегда живы. Я никогда не переставал ими заниматься… Но это происходит на интеллектуальном уровне, а не эмоциональном», в противоположность Тарковскому, ощущавшему кожей присутствие Божественного уже на этой земле. Но последнему заявлению Бергмана тоже не стоит доверять полностью. Мне кажется, данная формулировка – скорее попытка своеобразной самозащиты от современных ему западных интеллектуалов, склонных проповедовать атеизм и неизбежность более прагматических взаимоотношений с миром, полагая размышления о Божественном слишком старомодными, исторически изжитым уделом чудаков. Что-то более тревожно-интимное, чем самые общие «интеллектуальные» соображения, чудится мне, например, в размышлениях Бергмана об особенностях взаимоотношений искусства и религии в современном обществе: «Не принимая во внимание мои собственные убеждения и сомнения, которые неважны в данной связи, я считаю, что искусство утратило свой творческий стимул в тот момент, когда оно порвало с религией. Оно разорвало свою пуповину и сейчас живет собственной бесплодной жизнью, порождая само себя и вырождаясь. В прежние времена художник оставался неизвестным, он работал во славу Господа. Он жил и умирал, будучи не более и не менее значительным, чем другие ремесленники; “вечные ценности”, “бессмертие”, “шедевр” – все эти термины были к нему неприменимы. Способность творить была даром. В те времена процветала непоколебимая Вера и естественное смирение». А потому Тарковский стремится назад в попытке воссоздания былого целостного образа мира, с которым его герой остается связанным самой пуповиной. И не случайно. Потому что он сам, как личность, является продуктом своего извращенного времени, строившегося по видимости на вполне теоретически целостном атеистическом коммунистическом мировоззрении, оказавшемся совершенно неприемлемым в реальной практике. Глубокое разочарование в поисках иной ценности стало уделом поколения, которому принадлежит Тарковский, раздвоенного по определению, тоскующего по утешению.

И Бергман тоже в своей собственной, иной, уже давно отстоявшейся и даже выпавшей для него в осадок ситуации, конечно, чувствует себя неуютно, как интеллектуально, так и эмоционально: «Художник считает свою изолированность, свою субъективность, свой индивидуализм почти святым. Так, в конце концов, все мы собираемся в одном большом загоне, где стоим и блеем о нашем одиночестве, не слушая друг друга и не понимая, что мы душим друг друга насмерть. Индивидуалисты смотрят пристально один другому в глаза и все же отрицают существование друг друга».

Куда как более полно выражена у Бергмана тоска об ушедшем в далекое прошлое цельном и едином человеке, не познавшем еще страдания неприкаянной и раздвоенной души современного человека. На осознании этого поистине трагического внутреннего противоречия строится весь кинематограф Бергмана, зеркально точно воспроизводящий характер его сомнений в контексте развития западного искусства и культуры последнего столетия. Покинутый, сомневающийся одинокий человек скитается в этом мире в поисках пристанища своей душе. В последнем кадре «Фанни и Александр» Бергман предлагает отказаться от той, как бы простой, немудрящей реальности, которой удовлетворяется обыденное филистерское сознание. Так что Александр, отчасти явное alter ego маленького Ингмара, уютно засыпает на коленях у своей бабушки под чтение Стриндберга, открывающего ему ту подлинную тайну мира, которую ему теперь предстоит осваивать впредь вновь и вновь: «Все может случиться. Все возможно и вероятно. Не существует ни времени, ни пространства. Реальность лишь только основа, на которой воображение сплетает новые узоры»…

Значит жизнь снова видится Бергману не только как театр, но и как сон – чаще неутешительный, сплетаемый нашим подчас беспомощным воображением. Ведь в «Земляничной поляне» ученый цитировал Шопенгауэра: «Сны – разновидность безумия, и безумие – разновидность сна». «Тогда и жизнь, верно, разновидность сна?» Но Исак Борг, которому адресован этот вопрос, признавался: «Знаешь, я просто перестал размышлять на эти метафизические темы. Все равно не сегодня-завтра истина нам откроется… Ой, как мы удивимся»… (Кстати, явившийся Рублеву покойный Феофан Грек тоже сообщает таинственное: «Эх, да Там совсем не так, как вы все здесь думаете»…) А пока воображение в попытках преодолеть доступную обыденность во сне и наяву «сплетает» все новые и новые неожиданные узоры: реже облегчающие душу, чаще отягощающие ее грехом и неведением. В снах светлое, наивное и трогательное, пропахшее земляникой детство соседствует с беспощадной констатацией вечно ранящей правды: «Тебе, заслуженному профессору, надо бы знать, отчего тебе больно. Но ты не знаешь. Потому что при всех своих знаниях ты не знаешь ровно ничего». Воображение велит вернуться в дом детства, таящий сладкое, как будто безгрешное прошлое, но руку старого профессора, в судорожной надежде потянувшуюся к звонку той двери, что ведет в тот рай, больно ранит гвоздем…

В противоположность Бергману Тарковский, как я уже сказала чуть выше, родился в стране программного атеизма. Хотя всех верующих уничтожить не удалось. Они, конечно, сохранялись всегда в этой стране, как в официальной, так и в катакомбной церкви, как в лагерях, так и на воле. Но верили не слишком громко. В такой семье, скажем, вырос Александр Мень. А что касается семьи Тарковских, то я никогда не слышала, чтобы она была изначально и принципиально религиозной. Так что я сомневаюсь, что в 30-е, 40-е, 50-е и даже 60-е годы внутренний взор Тарковского был впрямую направлен к христианству…

А как же тогда его фильм «Андрей Рублев», который многие считают религиозным? И речь в нем идет об иконописце… Но я бы сказала, что не столько об иконописце, сколько о Художнике и о художественной, а не монашеской судьбе, о высоком художественном предназначении. Не о Божественном служении, но о великой миссии Художника перед своим народом и многострадальной историей России. Можно также говорить, вспоминая «Рублёва», о мотиве богооставленности этого народа. Но в новелле «Колокол» по мере продвижения этого могучего фильма к финалу мотив этот в полной мере снимается усилием личностного художественного подвига Бориски и Рублева во имя судьбы народной, давая нам в полной мере пережить такой важный для Тарковского катарсис.

При всем том очень важно, что Бергман и Тарковский, каждый на свой лад, боролись, спорили, сопротивлялись своей собственной естественной среде обитания, демонстрируя тем самым свою родовую принадлежность к ней.

Воспитанный в жестких протестантских традициях и без лирических сантиментов, Бергман стал почти патологоанатомом своих персонажей, расчленяя их до последней клеточки в поисках души, не склонный уверовать в какой бы то ни было очищающий ее, «возвышающий обман». Человек Бергмана не в силах решать сам вопросы своего Бытия. Мать и дочь в «Осенней сонате» не способны понять друг друга, маясь, по Камю, «в одиночных камерах своих шкур». Или по Сартру: «Ад – это мы сами» или «ад – это другие». Люди безнадежно запутались в себе и своих собственных грехах, не в силах понять другого и обуздать себя, если небеса и впрямь пусты. Шведу, так или иначе воспитанному протестантской культурой и выросшему в холодном, неприветливом климате, в принципе чужд наивный идеализм и бесплодные, утешительные мечтания. Перед лицом Божьим Бергман видится мне аскетически-суровым, трезвым реалистом, не смеющим быть лицеприятным как к грехам человеческим, так и к своим собственным.

В данном случае следует заметить, что Тарковский обратился к образу Рублева, иконописца, в 60-е годы советского возрождения, но при цветущей советской власти, когда сам факт такого обращения многим казался предосудительным. В этом была его несомненная гражданская смелость. Но в то же время решение Тарковского в союзе с Кончаловским (всегда гораздо более земным и практичным!) обратиться в то время именно к образу Рублева было продиктовано все той же особой культурно-политической ситуацией в стране в ее взаимодействии с западным миром. А ведь еще до революции, посетив Россию в 1911 году, знаменитый Анри Матисс провозгласил русскую икону самым высоким художественным достижением русских, у которых и французским живописцам есть чему поучиться, изучая русскую иконопись. Так что глазами «французиков из Бордо» русские с удивлением разглядели в своих лучших иконах не православный смысл, таящийся для верующего в каждой иконе, а огромную художественную ценность, потенциально значимую для развития искусства.

Русская икона имела мировое признание и как художественная ценность заняла в 60-е годы лучшие стенки лучших национальных музеев. Искусствоведам было теперь разрешено начать свои исследовательские работы, посвященные русской иконописи, религиозное значение которой умалчивалось в пользу художественного совершенства. А бородатые шестидесятники начали свой поход в русскую глубинку в поисках заброшенных «досок» с разными целями. Как писал по этому поводу малоизвестный, но много отсидевший по лагерям вполне христианский поэт А. Солодовников:

Ценители ввели Рублева

В круг великанов мировых

Но инок тот глядит сурово

На почитателей своих

Его непонятое слово

Неуяснимо для глухих

Оценивая сегодня фильм «Андрей Рублев» в историческом контексте времени его создания, надо признаться, что идея Тарковского – Кончаловского зрела в контексте и под влиянием новых веяний, воспринятых лучшей частью советской интеллигенции и искусствоведческой мысли, высоко оценившей прежде всего великого русского художника Андрея Рублева. Таковым и виделся он в первую очередь Тарковскому, когда гениальному Рублеву противопоставлялся бесталанный монах Кирилл (чит. Моцарт и Сальери). Но какой же монах станет сокрушаться на тему своей бесталанности, когда в монастырях понятия и речи не было о «плохой» и «хорошей» иконе. Ведь икона имела только культовое предназначение: она вовсе не подписывалась. От иконы не ожидали самовыражения иконописца или свежей новой трактовки Святого образа. Существовали каноны, особенно жесткие в православии, а любая освященная икона оставалась лишь окном в тот иной, вечный Божественный мир, который не смеет затемнять ничто простое и тварное.

Так что неверно и невозможно рассматривать кинофреску Тарковского «Андрей Рублев» в контексте ее возможного чисто христианского предназначения. Другое дело, что, живя в материалистическом и грубо-атеистическом обществе, Тарковский всегда последовательно и определенно отдавал безусловное предпочтение в каждой своей работе духовному над материальным. Тем самым отталкиваясь от положенной ему реальности и волей-неволей противопоставляя себя официальному искусству. Мистические переживания, оккультизм и магия разного рода религиозных учений сопутствовали ему всегда и легко прочитываются в его кадре. Так, языческий праздник в «Андрее Рублеве», например, – точно такое же сильное и лично переживаемое Тарковским явление, равноценное и равнозначимое для него в духовном смысле.

В финале «Сталкера» Мартышка читает изумительного Тютчева, демонстрируя нам одновременно естественную легкость своих спиритических возможностей, равных высокой духовности. Но в других кадрах того же «Сталкера» присутствие Божественного в нашем мире почти физически ощутимо на каком-то детском, почти бессознательном уровне, когда чуть задремавшему Сталкеру видится сон, в котором человек будто бы покоится на руках у Бога, им хранимый, но не осознавший полностью и до конца свою ответственность перед Ним…

Чисто христианская идея взаимоотношений греховного человека с Богом и Создателем возможна для Тарковского, но также легко взаимозаменяется им столь же увлекающими его иными идеями, связанными, скажем, с инопланетянами, пришельцами или материализованными фантомами личных грехов, посылаемых Солярисом. Невозможность духовно соотнестись с другими мирами, другой, может быть, более совершенной цивилизацией в силу собственного нравственного несовершенства осознается земными героями Тарковского на трагическом уровне. При том что герои Соляриса отправляются на другую планету в поисках научных истин, получая взамен вполне материальные внешне игрушки-лакмусы, вынуждающие их к переоценке собственных духовных ценностей или нравственных категорий.

Так же герои «Сталкера» отправляются в Зону, оставленную пришельцами, чтобы разобраться в себе и в своих подлинных духовных возможностях. А весь путь в Зону ознаменован скорее взаимоотношениями с языческими Богами, которым следует угодить, «выслужиться», угадывая их пожелания, дабы их не разгневать или выполнить в поисках их благоволения определенные мистические действия. Жертвы нужны, чтобы удовлетворить языческих Богов, что выглядит с христианской точки зрения неуместным парадоксом, заимствованным из других религиозных реалий. В конце концов речь сводится к несоответствию человеческой нравственности какой-то другой, неведомой, более высокой цивилизации. Божественная личность олицетворяется той якобы Божественной комнатой, в пределах которой кроется какая-то надличностная или безличная сила, у которой нет контакта с людьми, что снова сильно отличает ее от христианской сверхценности каждого человека. С Саваофом, который так возлюбил людей, что послал к ним Сына своего единородного. Тогда как в «Сталкере» возмездие грядет человеку в виде абстрактной и вполне механистической силы.

Бергман копается и докапывается до самого неприглядного дна человеческой души, а Тарковский поднимает человека до фигуры почти Божественной. Так что в позднем творчестве, даже обрамленная тонкими деталями, эта самая общая идея все больше упрощается, иногда становясь почти абсурдной с позиции христианства в «Ностальгии» и «Жертвоприношении».

Как можно представить себе праведным с христианской точки зрения самосожжение в «Ностальгии» главного носителя положительной идеи, то есть самоубийцу, призывающего людей таким образом вспомнить о грехах своих и грядущем «Страшном суде»? Очевидна эклектика с буддизмом прежде всего или с мусульманством? Что можно сказать о чисто христианском мировоззрении Тарковского, если герою «Жертвоприношения» предлагается изменить своей жене и переспать с «ведьмой» во имя спасения человечества? «Иди и переспи с ней!» – кажется, слишком настойчиво и чрезмерно определенно требует от героя некий, будто у Гофмана заимствованный персонаж, которого предлагается воспринимать посланником Божьим, доверившись его убежденности, что «ангел коснулся» его своим крылом…

Нельзя представить себе суховатого, холодного, слишком трезво глядящего на мир шведа Ингмара Бергмана из пасторской семьи уверовавшим в такие простые, подчас детски-трогательные возможности решений проклятых и вечных вопросов Бытия. Герои Бергмана запутались в грехах своих надолго и безнадежно, разуверившись в себе самих или блаженную помощь сверху под «пустыми небесами».

Тарковский все-таки и прежде всего бесконечный идеалист, и его искусство не существует без веры в некое, какое-нибудь высшее начало. Швед не может быть идеалистом.

Я готова немедленно согласиться с Неей Зоркой, писавшей, что в снах «Зеркала» многое почерпнуто из «Земляничной поляны» Бергмана, но еще важнее этого сходства принципиальное различие. Маленький герой «Зеркала» возвращается в снах в детство, тревожное, но всегда окутанное щемяще-притягательным лирическим ощущением: ребенку можно почти впорхнуть в дверь, за которой Мать ждет его всегда, полная грусти и всепрощающей любви. Пытаясь в последнем сне переступить порог большого родового дома, протягивая руку к звонку, Исак Борг натыкается на тот ржавый гвоздь, который вполне отрезвляет его сладкие грезы. Время у Бергмана, в отличие от Тарковского, сурово и беспощадно, необратимо, а возвраты лишь иллюзорны и невозможны без боли даже в мечтах. Чистота уже и насовсем отягощена слишком тяжелым житейским грузом, который давит нещадно. Помочь могло бы только искупление грехов и путь к Спасителю. Но где Он?

В «Седьмой печати» Рыцарь играет со Смертью в шахматы, пытаясь отсрочить свой переход в мир иной для того, чтобы все-таки попытаться еще раз и во что бы то ни стало добиться доказательства существования Бога уже здесь и сейчас, на Земле, при жизни. Бергман – раб логического мышления, то есть дитя суховатого, аскетичного протестантизма. Ему, как католику или православному, не нужны никакие земные подпорки в общении с Богом в виде римского папы или священников. В разговор с Богом он вынужден вступать сам, один на один…

Тарковский же в поисках идеального разрешения конфликта жизни со смертью мечется в детской Вере между христианством и буддизмом, предлагающим перевоплощения, йогами и медитациями, готовый всерьез довериться контактам своей реальной жены с инопланетянами. Как ни странно, но в этой вере он крепче стоит на земле, примиренный возможностью собственного полного ответственного личностного самоо-существления.

Повторяю, Бергман воспитан в христианских традициях. Он расчленяет своих героев до последней клеточки в поисках души. А Тарковский, учившийся в одной школе с Александром Менем, кажется, никогда не испытал потребности потом, в дальнейшем, обсудить с ним или с каким-нибудь другим священником оттенки православия, пообщаться всерьез и по существу не только с каким-нибудь священником, но и теологом. Через случайно приоткрывшуюся дверь мне приходилось иногда видеть его за медитациями, но я никогда не видела его простым прихожанином в церкви, приклонившим колено и затерявшимся среди прочих «простых» прихожан. Я помню, что крестик он начал носить католический, золотой – подарок Тонино Гуэрра. Но я никогда не заметила в нем воцерковленности или интереса к обрядовой стороне жизни христианина.

Так что если Тарковский для меня скорее мистик, то Бергман – аскетически-суровый, трезвый реалист, если можно быть слишком реалистичным реалистом перед лицом Божьим… Так или иначе, но Бергман не желает пред Ликом Его быть утешительно лицеприятным, как к грехам человеческим, так и к своим собственным… Если из книги Тарковского «Запечатленное время», которую он благословил к публикации, мы не узнаем ровно ничего о нем лично, то в книге Бергмана «Латерна магика», автор, кажется, ничего не утаивает о себе, не скрывает, не прячется за более благопристойной маской, рассказывая самую нелицеприятную правду о себе и своих взаимоотношениях с другими… Ему доверяешь, как на исповеди, которой не назовешь «Зеркало» Тарковского, имеющего свою собственную особую ценность.

Исповедническая истовость – не из арсенала подлинных намерений Андрея Арсеньевича. Его произведения становятся опосредованной формой раскаяния, прикрывая Высоким все повседневно-низменное и стыдное. Как форма эскапизма. Не его задача поведать о внутренних смутах человека без прикрас, не всегда замешанных на чистоте помыслов, признаваясь при этом, что не доверяет героям «Сталкера» переступить порог Комнаты, исполняющей заветные желания. Страшно за них. Не оправдают своих собственных надежд. Но душевная чистота априори задана жене Сталкера – в нее следует поверить, но поверить ей до конца муж не решается. Потому что Тарковский в своем творчестве тяготеет к идеальной мечте о человеке, который победит в сражении с собой, желая уподобиться Образу Божию, выдюжит, не готовый признаться или возвестить другим о своем несовершенстве, а то и ничтожестве…

Конечно, в условном «реализме» Бергмана тоже легко усмотреть элементы мистики – скажем, в «Лице», «Вечере шутов» или той же «Седьмой печати». Но здесь мистика будто бы несерьезна и скорее сродни шутовской театральности, чтобы затем сорвать маску и показать за ней реального, больного, истерзанного и загнанного, как зверь, одинокого человека, не имеющего больше никакой надежды. Но где же тогда Бог? – спрашивает Бергман. И за что мы так страшно страдаем?

Недавно я прочитала статью священника Чистякова, который работает с обреченными детьми, больными раком, подготавливая их к кончине! Свою поразительную, душераздирающую статью он начинает вопросом: существует ли Бог, если обречены на такие страдания эти невинные существа? И вспоминает мальчика, который незадолго до смерти задал ему самый простой и самый страшный вопрос: «А что, если Воскресения не будет?» И, конечно, отец Чистяков подтвердил естественность такого сомнения, думая не без оснований, что нет, наверное, человека, который бы в этом вовсе никогда не усомнился, полностью полагаясь на последующую жизнь. Но мы стараемся поверить Богу, ничего не представляя собою без него, – вот в чем дело. Так что наша земная жизнь – лишь испытание перед вечностью.

Точно так же, в таких же реальных сомнениях Бергмана Бог присутствует априори. А у Тарковского сверхъестественное помогает людям не опуститься до реальной грязи, сохранить собственные белоснежные ризы. Если удастся…

Отражения и отторжения

(Заметки с комментариями)

В первом, издании этого сборника уже была опубликована моя статья о перекличках разного рода в творчестве и жизни Тарковского и Бергмана. В 2018 году отмечалось столетие со дня рождения шведского режиссера, а я оказалась приглашенной сороковым Московским кинофестивалем представить ретроспективу его картин, как письменно, так и устно. Для этого пришлось вернуться к далекому прошлому, когда я еще писала диссертацию о Бергмане, и перелопатить заново как свои собственные работы о нем, так и разные иные публикации. Читая и перечитывая их сегодня, у меня снова невольно, но настойчиво возникали новые сопоставления с Тарковским, отмечая которые, становилось жалко просто выбросить их на помойку. Мне подумалось, что более плодотворно, не расширяя свою прежнюю сравнительную статью о религиозных мотивах у Тарковского и Бергмана, еще раз поделиться возникшими у меня новыми соображениями, помеченными на полях их текстов. Может быть, они заинтересуют моего читателя или пригодятся тем, кто соберется по-настоящему глубоко копнуть эту богатейшую тему. Возможно, здесь встретятся повторы с моей предыдущей работой, но надеюсь все-таки, что новые заметки окрасились новым опытом моего пристального внимания к творчеству двух великих режиссеров. Может показаться, что в этих заметках я более объемно представляю художественный мир Бергмана, нежели Тарковского. Но некоторый перекос в сторону Бергмана я позволила себе потому, что вся остальная книга посвящена именно и только Тарковскому.

Всем известно, что последняя картина Тарковского «Жертвоприношение» снималась не где-нибудь, но именно в Швеции. А всякий поклонник Тарковского не раз столкнулся с ныне широко рекламируемым высказыванием Бергмана, назвавшим Тарковского «самым великим из нас, сумевшим открыть ту дверь», которая не открывалась другим режиссерам. Дверь, за которой располагалось такое реальное для Тарковского пространство сновидений, похожих на ясновидение. Ведь сам Бергман тоже не раз обращался к изображению снов в своих фильмах, но что же такое особенное привлекло его в сновиденческом пространстве Тарковского?

Сам Тарковский не раз проявлял свой исключительный интерес к Бергману, поместив в своем списке десятка лучших фильмов мира на второе, четвертое и восьмое место соответственно «Причастие», «Земляничную поляну» и «Персону». Тогда как первое место все же отдавалось «Дневнику сельского священника» Брессона, восхищение которым разделялось с ним Бергманом. Однако, упоминая Бергмана в разных контекстах и очень пристально вглядываясь в его работы, Тарковский далеко не всегда был согласен с основополагающими элементами его мировоззрения. А широко рекламируемый восторг Бергмана Тарковским не был столь всеобъемлющим, как это может показаться, читая его многократно воспроизводимое высказывание.

Тарковский, скажем, был покорен изобретательностью Бергмана в «Шепотах и крике», когда тот неожиданно прерывал громкую ссору двух ненавидящих друг друга сестер виолончельной сюитой Баха, так восхитительно точно соразмеряющей диалог с иным пространством и замещающей крикливо-шипящую интонацию неприязни, будто бы навсегда воцарившуюся в кадре. Покорен не только самим приемом, но тем гуманистическим смыслом, который вычитывает Тарковский из этого соединения: «Благодаря Баху и отказу от реплик персонажей в сцене возник некий вакуум, позволивший выразить то позитивное начало, которое обычно едва прослушивается в его суровых и горьких картинах…» То есть Тарковский восхищен этим приемом потому, что он привносит в картину «Шепоты и крик» то позитивное начало, которого, с его точки зрения, так не хватает другим фильмам Бергмана. Ведь сам Тарковский все более отчетливо для себя формулирует непременную нравственную ответственность своего искусства, все более идеологизируя свою сверхзадачу от фильма к фильму. Подобное тяготение Тарковского к некой нравоучительности, конечно, глубоко чуждо Бергману. Тогда как Тарковским вычленяется из фильма «Шепоты и крик» именно тот элемент, который, с его точки зрения, дарует зрителю благую «возможность катарсиса, нравственного освобождения, которое и призвано пробудить искусство».

Кажется странным, что при таком интересе друг к другу художники отчего-то так и не встретились в Швеции. Хотя столкнулись однажды в коридоре Шведского киноинститута, но, притормозив на секунду, разошлись, как в море корабли, будто бы не узнав или не заметив друг друга. Я задаюсь вопросом: была ли «случайной» эта якобы незамеченная ими встреча, потому что читаю в «Мартирологе» Тарковского интересную запись: «15.09.1984. Сегодня впервые видел живого Бергмана. У него была встреча с молодежью в Институте кино, где он показывал документальный фильм о съемках «Фанни и Александр», который он комментировал… А потом отвечал на вопросы. Странное впечатление он произвел на меня. Самоуверенный, холодноватый, поверхностный (выделено мною), как с детьми, с аудиторией».

Эта запись и визит без приглашения, видимо, на мастер-класс Бергмана только подтверждают интерес Тарковского к великому шведу, но отчего так царапнуло его это знакомство, отозвавшееся в записи привередливой подозрительностью!? И что мог бы, походя, сказать Тарковский своему былому кумиру, повстречавшись с ним в узком переходе? Выразить не возникший восторг или умеренно-горячее почтение? Нет, не открылся у Тарковского рот светски вежливым приветствием, видно, не сформулировалось у него что-то элегантное на итальянском. Но, видимо, зрела в нем ревнивая потребность, разоблачая Бергмана, отделиться от него в своем независимом художественном праве собственного определения на его, шведской, территории.

На Московском фестивале мне пришлось встретиться с его гостьей, Катинкой Фараго, много лет проработавшей с Бергманом и, более того, оказавшейся еще в продюсерской группе «Жертвоприношения»: «Катинка, ну почему все же не захотели встречаться Тарковский и Бергман?» Улыбнувшись, Катинка поправила меня, уточнив, что, оказывается, Тарковский, с ее слов, «очень хотел встретиться с Бергманом, но Бергман этой встречи не пожелал». А вот почему не пожелал этой встречи Бергман, Катинка не знала. То есть Тарковский все же хотел, а Бергман не пожелал. Отчего все же?

На этот вопрос у меня есть некий предположительный ответ, не претендующий, конечно, на безоговорочную истинность. Ведь одно дело, что Бергман был очарован, как мне кажется, особой свободой владения Тарковским неким дышащим вечностью пространством, в котором индивидуальная судьба так естественно переплеталась у него с судьбой исторической. Под покровом Высшего Смысла. А другое дело – предпринятое Тарковским вторжение в достаточно герметичное пространство Бергмана.

Ведь снимая свою «Ностальгию» не в Швеции, а в Италии, он уже приглашал в свою картину не итальянского, но бергмановского актера Эдварда Иозефссона. А создавая «Жертвоприношение» уже в Швеции, не только снова пригласил его в свою картину, но еще добавил другого бергмановского актера Аллана Эдвалль! Как не вспомнить в этом контексте, с каким трудом сам Тарковский, превозмогая свою ревность, разрешал Солоницыну сниматься у других режиссеров, подсознательно полагая его своей собственностью. Сколько потом бранных слов и не совсем лицеприятных оценок сыпалось с его уст на голову смиренного Солоницына в оценке его работ «на стороне»…

Конечно, актеры Бергмана были несравненно самостоятельнее и свободнее в своих действиях, но одно дело ехать из Швеции за высокими гонорарами в Голливуд, а другое дело оказаться на съемочной площадке у русского варяга, посмевшего еще расположиться с натурными съемками прямо рядышком с Бергманом, на Готланде, то есть совсем рядом с его Фарё. А дальше, как говорится, все больше! Кинооператором у Тарковского становится такой важный для Бергмана соратник, как Свен Нюквист, с которым он проработал большую часть своей жизни, начиная с «Источника» и полагая именно его самым адекватным выразителем своего видения этого сюжета, его деталей и смыслов. Чувствуя, что именно они вместе и оба в равной мере «безраздельно захвачены проблематикой света».

Забавно, что у самого Тарковского отношения с Нюквистом изначально складывались отнюдь непросто. В своем «Мартирологе» он писал: «Никогда еще не было так трудно работать над фильмом, как над “Sacrificio”. Прежде всего было трудно со Свеном Нюквистом. Он уже не молод и не так восприимчив, как, скажем, Саша Княжинский (sic!) или Pepe Lanci. Пока он понял, в чем дело, прошло полкартины. А пока я сообразил и стал сам ставить композицию кадра, движение камеры и т. д., и проч., как и всегда, впрочем, делал это на других фильмах, тоже прошло много времени».

Тарковский, действительно, часто заглядывал в камеру своих операторов, но как можно было противопоставить Свену Нюквисту именно Княжинского? Не выдающегося Юсова, с которым он снял три картины, не наиболее близкого своего выразителя Рерберга, которому он доверял более, чем кому бы то ни было, реже всего заглядывая в глазок именно его камеры. Чьим видением и дерзостью визуальных решений был создан наиболее личностный фильм, осмелюсь предположить не только Тарковского, но и Рерберга – «Зеркало»! Но! Таково мстительное непостоянство режиссера, позволившее ему забыть своих лучших сомысленников, включая самого тонкого и изысканного своего визуального толкователя, которым он так восхищался когда-то…

Оба вышли из детства

Бергман, как и Тарковский, много внимания уделяет своему прошлому, которое постоянно отзывается в его настоящем. Тарковский говорил мне во время съемок «Зеркала», ссылаясь на Достоевского, что «память – понятие духовное… Пусть некто расскажет, что наиболее ярко запомнилось ему, и можно с уверенностью сказать, что в вашем распоряжении все основания для определения этой личности».

Бергман писал, что «Многие художники… на всю жизнь сохраняют ярко выраженные черты инфантилизма… способность к творчеству тесно связана у таких художников с определенной легкостью или же с фиксацией на детском отношении к окружающему миру… Я сильно фиксирован на воспоминаниях детства. Это очень яркие впечатления со своим цветом и запахом». Да, многое в творчестве и жизни обоих художников определялось их детством. Но какое разное детство влияло на судьбу и видение художников, родившихся с разницей в четырнадцать лет, в разных семьях и в разных странах.

Бергман родился в семье протестантского священника, и потому его осмысление реальности было изначально предопределено Богоприсут-ствием: «Было необычайно трудно отделить фантазии от того, что считалось реальным. Постаравшись, как следует, я мог бы, наверное, удержать действительность в рамках реального, но вот, например, привидения, духи. Что с ними делать? А сказки – они реальны? Бог и ангелы? Иисус Христос? Адам и Ева? Всемирный потоп? И как обстояло дело в действительности с Авраамом и Исааком? Собирался ли он и вправду перерезать горло сыну? Распаленный, я вглядываюсь в гравюру Доре, воображая себя Исааком: это реальность, отец собирается перерезать горло Ингмару, может случиться, что ангел запоздает. Тогда они все зарыдают. Хлещет кровь. Ингмар слабо улыбается». Какое трогательное подтверждение тому, что всякий ребенок, чувствуя себя обиженным родителями, представляет себя лежащим во гробе, чтобы понаблюдать, как рыдают над ним его раскаявшиеся близкие. Нам важно, что Бергман, в отличие от Тарковского, переживал свое детство в библейских ассоциациях.

Герои двух фильмов Тарковского, Иван и Игнат, с удивлением разглядывают библейские сюжеты в случайно попавшихся книгах, как чудо из иного, далекого и незнакомого им мира, загруженные с детства иными впечатлениями своего короткого жизненного опыта, изуродованного войной. Иван, разглядывая гравюры Доре в «Ивановом детстве», ассоциирует их с встреченными буквально страшными врагами, погубившими мать и отобравшими у него детство. Игнат в «Зеркале» – alter ego маленького Андрея – с головой погружается в образы Леонардо да Винчи, столкнувшись случайно с его альбомом на чердаке дачи в Переделкино, потрясенный совершенной красотой его работ и несвязанностью их с его собственным нищим и горьким военным детством. Понятно, как далеки были эти герои Тарковского, голодные дети, не поддержанные родительским теплом, но уже хлебнувшие, кто войны, кто сиротства, от каких бы то ни было религиозных размышлений.

При всех психологических сложностях отношений Бергмана со своими родителями, он жил в упорядоченном буржуазном мире. Его рано и регулярно начали водить в театр, которым он был очарован с первого знакомства. Подарили бесценный кинопроектор! Его брату! Но Ингмар выменял у брата это бесценное для него сокровище на солдатиков. И тот проектор начал одаривать его миром странных теней и чарующих сюжетов, захватив ребенка сразу тем особым, таинственным, иллюзорным пространством, которое навсегда оставалось для него гораздо более привлекательным, нежели обыкновенная жизнь.

Бергман писал, как в двенадцать лет, один музыкант, игравший на челесте в «Игре снов» Стриндберга, разрешил ему во время представления сидеть за сценой. «Впечатление было ошеломляющее. Вечер за вечером… я становился свидетелем сцены бракосочетания Адвоката и Дочери. Впервые в жизни я прикоснулся к магии актерского перевоплощения». О, как это было важно для Бергмана! С каким наслаждением отдавался он потом всю свою жизнь своим театральным репетициям и фиксации камерой лицедейства актеров в кадре. Это был его придуманный и продуманный мир, далекий от документальности, но поражающе правдивый. А если посмотреть репетиции Бергмана, оставшиеся на пленке, то увидишь, с какой радостной отдачей, игривой подвижностью и чарующим лукавством ведет он свои диалоги с актерами.

Родители

Оба художника болезненно воспринимали свои отношения с родителями. Бергман писал, что ему «понятна болезнь моего брата – он парализован яростью, парализован двумя сумеречными фигурами, удушающими, неуловимыми – отцом и матерью». Тарковский был навсегда ранен уходом из семьи своего обожаемого отца и поэта Арсения Тарковского и своим неумением наладить контакт со своей строгой, суховатой матерью, горячо любимой, но не научившей его простому и открытому выражению своей любви к ней. Интересно и очень по-скандинавски, что мать Бергмана, заметив слишком страстную любовь к себе маленького Ингмара, обратилась за советом к врачу, который предписал ей держать с малышом дистанцию, не позволяя ему проявлять к себе слишком жаркого обожания, чего Бергман потом никогда не сумел ей простить. В результате оба режиссера, не дополучившие от своих матерей должной любви, прямо-таки по Фрейду, ищут сходства между своими женами и матерями, порой идентифицируя их образы. Бергман со смущением признался в некоторых своих двусмысленных снах, а последняя и самая главная жена его жизни, Ингрид Бергман, с которой он находит, наконец, покой и счастье, оказывается во всех отношениях очень похожей на его мать.

Читайте об этом у Бергмана в «Латерна Магика». Или в описаниях Вильгота Шёмана, как путались у Бергмана «жена Кэби Ларетай и мать Карин и как сцены в пасторском доме и на вилле в Юрсхольме сливались в одно». Что говорить, Тарковский также открыто искал сходство исполнительницы роли матери в «Зеркале» со своей реальной матерью, отдавая той же актрисе еще роль собственной жены. Мать в «Солярисе» подменяется и сливается в памяти Криса Кельвина с его женой Харри. Свой документальный фильм в поздние годы Бергман делает не об отце, но о матери. А Тарковский, замышляя «Зеркало», поначалу жаждет взять у своей матери самое откровенное и подробное интервью, в конце концов, не решившись на этот шаг…

Интересно, сколь важное значение имеет для обоих режиссеров как родительский, так и собственный дом. С какой нежностью рассказывает Бергман о своем доме, отстроенном им на особо полюбившемся ему острове Фарё: «Выражаясь высокопарно, я обрел на Фарё свой край, свой истинный дом… можно говорить о любви с первого взгляда… Я хотел прожить на острове всю оставшуюся жизнь, построить дом на том месте, где стоял дом-декорация для фильма… Это твой край, Бергман, твой ландшафт… здесь есть надежность…». И как жаждал, в свою очередь, Тарковский заново отстроить дом своего детства для картины «Зеркало», призывая свою мать оценить степень идентификации декорации оригиналу. Как тосковал о своем собственном семейном доме, остававшемся в далекой России в деревне Мясное, который грезился уже герою «Ностальгии» с таким тягостным чувством невозврата в его смертный час…

А теперь, создавая «Жертвоприношение» в Швеции, Тарковский воздвигал для съемок на Готланде свой дом-декорацию, может быть, мечтая уже, как и Бергман, воздвигнуть затем на том же самом месте уже свой собственный, новый и настоящий дом взамен утерянному в России и по соседству со шведским классиком. Но не случилось! А, может быть, и не должно было случиться? Но именно о таком вымечтанном, своем доме, возникшем на шведском острове, рассказывает в «Жертвоприношении» Александр своему сыну: как они вместе с мамой почувствовали свою причастность к этому месту и отстроили здесь тихую гавань для своей семьи. Мы увидим, как похожа на Ларису Тарковскую эта «мама» и жена Александра из «Жертвоприношения», поселенная теперь в свой дом не на рязанской, но на бергмановской земле.

А каково было Бергману узнавать, что русский варяг имеет наглость возводить свою декорацию прямо рядом с ним, занимая «его» землю, поселяя на ней своего героя в исполнении «его» же Юзефссона? И невдомек было Бергману, что, водружая эту декорацию, грезит Тарковский в подсознании о своем, любимом доме в Рязанской области. И чуется мне что-то мистическое в том, что не позволило Тарковскому, как мне кажется, по-настоящему обжить и полюбить этот дом на чужбине, охранив его от преждевременного пожара, сожравшего декорацию прежде, чем ее удалось запечатлеть на пленку из-за поломки камеры Свена Нюквиста. Какая странная закольцеванность событий! Какая пища для фантазии, подсказывающей, что дом этот строился Тарковским не «на камне», а «на песке». Потому и принесение его в жертву звучит в фильме для меня как-то фальшивенько, воспринимается скорее умозрительно, нежели эмоционально…

Творчество как жизнь

Бергман признавался, что «временами остро тоскует по всем и всему. Я понимаю, что имеет в виду Феллини, утверждая, что для него работа в кино – образ жизни». Конечно! Всякому художнику трудно разделить свою жизнь и творчество. Но Тарковский еще уточнял, что каждый его фильм должен быть соразмерным жизненному поступку, нести в себе нравственную и духовную ответственность перед зрителями. Не солгать ни себе, ни ему. Быть лично готовым изнутри к созданию своего произведения, как к рождению собственного ребенка, за которого пожизненно несешь ответственность. Конечно, столь решительная формулировка Тарковского определялась, с одной стороны, той исторически сложившейся традицией, которая полагала «художника в России больше, чем художник», хотя он назывался поэтом. А, с другой стороны, желанием воинственного противостояния коммерческой продукции и массовой коммерциализации искусства.

Позволю также предположить, что озвученная Тарковским решимость каждым фильмом совершать некий нравственный подвиг не имела для него никакой практической альтернативы. Он не только не мог, но, как мне кажется, и не умел между делом сварганить на скорую руку качественную, а также интересную широкому зрителю картину. Бергман, работая в других условиях и отвечая материально всю жизнь за себя и свои многочисленные семьи, умудрялся лепить свои фильмы, как пирожки, перемежая свои выдающиеся и всемирно известные картины, как правило, не имевшие коммерческого успеха в Швеции, более успешными и легкими для восприятия комедиями, все равно всегда отмеченными знаком высокого качества. В своей грандиозной по масштабам деятельности, связанной с кино, радио и театром, он ощущал себя ответственным делателем искусства. На театре – качественным и глубоким интерпретатором крупных драматургов. Тогда как Тарковский, осмысливая свои сравнительно немногочисленные фильмы, полагал их своим очередным поступком на пути поисков и постижения истины, которую он даровал своей «пастве», так разросшейся теперь по всему миру. Создавая свои картины, он все более священнодействовал…

Тарковский мало разбирался в каждодневной текучке и его мало интересовали сложные и мучительные, томительные порой бытовые трения двух людей в конкретике маленьких радостей и низких склок, которые заполняют нашу повседневную жизнь. Этот не всегда радостный опыт он, конечно, имел в своей семейной жизни, но выносил его за скобки своих художественных деяний, не хотел или не умел подвергать этот опыт анализу. Бытовую скуку он коротал на диване в своей комнате в домашнем халате и с книжкой в руках. Его уносило вдаль и ввысь мыслями о смысле жизни, течении истории и высшем предназначении человека, о силе сопротивления и преодолении низкого.

Такое ощущение, что Бергман работал все свое время или сама его жизнь была работой! Так что, подытоживая свою обширнейшую деятельность, он безо всякого пафоса всегда рассматривал свои кинематографические и театральные произведения как «продукт», принадлежащий масс-медиа. «И этот продукт всегда должен быть сделан качественно, как стол или стул. И я буду огорчен, если этот продукт окажется некачественным. Я никогда не думаю, останется ли этот продукт в истории, или о чем-то в подобном духе. Я ремесленник». Вот как! Великий Бергман безо всякого пафоса называл себя ремесленником! Замечательным практиком, занимающимся любимым делом, которое должно обеспечивать ему жизнь.

Как можно эту позицию сопоставить с претензией Тарковского на овладение истиной и его высокомерным презрением к рыночной продукции и «ярмарочному происхождению кинематографа»? Ведь Бергман с детской непосредственностью, искренне и до беспамятства всегда обожал простодушно-ярмарочное в искусстве, немудреные уличные представления, бродячих циркачей и нищие театральные труппы, а еще совсем неловко сляпанные страшилки, с детства возникавшие на экране домашнего кинопроектора… Все это, конечно, никак не мешало ему задаваться самыми тяжелыми и трудно разрешимыми мыслями о смыслах Бытия. Но он искал эти смыслы, роясь в кучах нашего жизненного хлама, порой с ироничной насмешкой, порой с мучительным недоумением, приближаясь к самому краю экзистенциальной бездны. Сам Бергман прожил бурную жизнь, оставляя за собой семьи, детей и таких же любимых любовниц. Но отбросив однажды все буйство своих личных перипетий, он притормозил, как я уже писала, в конце концов на четверть века со своей последней женой Ингрид фон Розен, прожив с ней 25 лет и сохраняя верность после ее кончины. Свой очень богатый и разнообразный личный опыт Бергман безусловно использовал при создании своих работ. Например, можно вспомнить «Осеннюю сонату», где образ Матери навеян, конечно, его предпоследней женой и известной пианисткой Кабой Лоретай, так же, как и героиня фильма, эгоистически погруженной в свою концертную деятельность.

Личная жизнь Тарковского отнюдь не была столь богата разнообразием личных передряг, а его экранные произведения становились скорее результатом как его кабинетных размышлений над смыслом жизни и различными литературными текстами, так и ностальгической тоской о тревожащем и ранящем его опыте детства. Все проблемы своей личной жизни и сексуальных переживаний Тарковский хранил под знаком секретности. Он вообще не был склонен к открытому общению и, может быть, как мне кажется сегодня, даже страдал легкой формой аутизма, о котором тогда мы не имели никакого понятия. В своих лучших творениях он не пытался заглядывать в потаенные глубины личных переживаний в формах почти клинических патологий, как это делал Бергман, не тревожил затаившихся внутри демонов. Хотя совесть героев «Соляриса», конечно, мучительно отягощена жертвами их земных грехопадений, материализуясь укором в космосе, но все-таки эти душевные муки овеяны у Тарковского некой поэтической дымкой, десантированы своим все-таки более чем символическим присутствием.

Думаю, что, создавая «Жертвоприношение» в Швеции, пронизанной для него прежде всего духом Бергмана, используя бергмановских актеров и бергмановского оператора, Тарковский, так или иначе, оказался в энергетическом поле великого шведа. И вся его попытка перевоссоздания в «Жертвоприношении» в том числе и своего личного тяжелого опыта собственной семейной жизни в новом интерьере, едва ли оказалась в полной мере удачной. Не удалось, как мне кажется, целомудренному Тарковскому прорастить наши русские страсти на чужой почве да в полном цвете. Ну, не нужно было ему, как мне кажется, заходить в чужой для него садик…

Бергман, наделенный, как и Тарковский, нелегким характером, работая не только в кино, но и на театре, должен был уметь разговаривать с деловыми людьми, добиваться новых нужных связей и нужных контрактов. Ежедневно общаться с широким кругом людей. Чтобы не зависать в тяжелом одиночестве он, проснувшись, уже спешил в свой театр: «дружба, как и любовь, предельно проницательна. Сущность дружбы в открытости, страсти к правде… высказать свое мучительное и неотложное – это освобождение… А любовные отношения сотрясаются взрывами конфликтов, это неизбежно, дружба же не так расточительна, у нее не так велика потребность в стычках и чистке». Тарковский был слишком закрыт к общению, чтобы разряжать свое внутреннее напряжение с друзьями и знакомыми. А любовные отношения, хоть и сотрясались время от времени конфликтами, но, кажется, никогда не были осмыслены им или препарированы для переосмысления в его творчестве или его умозаключениях, которые носят у него всегда более широкий и обобщающий характер.

Вера и религия

В одном из интервью, которое Бергман давал Иорну Доннеру уже в свои преклонные годы, он определенно и недвусмысленно отрицал свою религиозность: «Я совсем не религиозен, но я думаю, что мы частица чего-то огромного». В таком смысле и такой самой общей своей интерпретации «религиозного» Бергман и Тарковский кажутся сродни друг другу. С той только разницей, что Бергман в отличие от Тарковского не пытался в своем искусстве искать божественное вне христианства и не ощущал человека частью некого иного Целого пространства, дышащего и интимно воспринимаемого в картинах Тарковского. Бунт, сомнения и возвращения блудного сына Ингмара оставались всегда только в рамках христианской религии.

Например, делясь в «Латерна Магика» своим дурным состоянием в преклонные годы, Бергман пишет: «Это было лицо Смерти. Я думаю о нем из отчаянного далека, но с нежностью. Плохи нынче дела у Бергмана. Сильнейшая тоска – хочу наконец ощутить прикосновение, получить помилование. Плохи нынче дела. Не то чтобы я себя плохо чувствовал – наоборот, но вот душа…» «Ощутить прикосновение и получить помилование» — ну, как можно трактовать это признание иначе, нежели обращением к христианскому Богу все с той же мольбой о Его прикосновении и надеждой на Его помилование? Хотя, воскрешая свои детские переживания, Бергман писал: «Вообще-то я отрицал существование Бога, но то, что Господь меня за это покарает, особенно не верил, потому что отец, который во время Страшного суда уж точно окажется среди праведников, постарается меня спрятать…» Как интересно, что Тарковский, обожая своего отца, всегда ощущал свое сиротство и не смел рассчитывать на его защиту. А Бергман, с детства недовольный и раздраженный своим соприсутствующим отцом, уверенно рассчитывал на его защиту перед Всевышним. Какая большая и принципиальная разница в детском мироощущении!

Маленький Бергман так откровенно надеется на «помилование», защищенный перед Отцом Всевышним своим отцом-пастором. Тогда как Тарковский никогда в известных мне текстах не надеялся ни на какую помощь своего отца и ни в чем не винился перед Господом, не каялся в своих грехах, но заболев, априори не надеялся, но твердо полагался на помощь Всевышнего, уже здесь, на Земле нашей, ощущая себя неотъемлемой частицей его таинственного Космоса.

Однако, рассчитывая с детства, что отец прикроет грехи сына перед Всевышним, взрослый Бергман истово спорит с христианством, памятуя, в частности, наказания, которым подвергались дети в пасторском доме: «Мой активный протест против христианства основан, главным образом, на том, что христианство содержит сильный и неискоренимый мотив унижения. Одно из основных положений: я жалкий, грешный человек, рожденный во грехе и продолжающий грешить всю свою жизнь… это одно из самых главных моих жизненных переживаний». Действительно, возмездие за детские грешки, в которых дети должны были еженедельно признаваться своему строгому отцу, следовало непременно: наказание розгами или заключение в темном шкафу. Но попытки избежать наказания сопровождались у маленького Ингмара разного рода измышлениями в надежде перекинуть свою вину на более прямолинейного брата. Нелепо, но особенности такого детства открывали для будущего художника широкое поле для игры его фантазии и выдумывания различных сюжетных хитросплетений. Так что формированию Бергмана сопутствовало такое плодотворное для него сплетение возвышенного с низменным. Вера, сомнение и вполне конкретные страхи расплаты за свое несовершенство связывались в его сознании тугим драматическим узлом.

Незадолго до своей кончины Тарковский делает довольно двусмысленное признание итальянскому интервьюеру, заявляя ему, что «никогда не делал религиозных картин». И тут же делает странное добавление: «Было бы наивно думать, что это было так. Но будучи человеком религиозным, конечно, это не могло каким-то образом не проявиться. Это совершенно очевидно и ясно. Уж не говоря о том, что искусство вообще, как акция духовная, очень связано с какой-то внутренней религиозностью». То есть, по Тарковскому «какая-то» вера в его картинах проявляется «каким-то образом». То есть, как я думаю, идентична его собственному, естественно соприсутствующему духовному состоянию, не требовавшему от него никакого соотнесения с той или иной Церковью. Оттого лучшие его картины завораживают зрителей, как мне кажется, прежде всего, проникающим в нас и вибрирующим в нашем ощущении присутствием животворящей духовной наполненности мира. Думаю, что именно это естественное присутствие Создателя в кадре Тарковского так поразило Бергмана, воспитанного в строгих религиозных канонах. А вот какого именно Создателя? Этот вопрос Тарковский оставляет для себя открытым, не допуская ни в свою жизнь, ни в свой кадр никаких клерикальных уточнений.

Тогда как Бергман, бесконечно отрицающий и вновь возвращающийся к ранящим его и не оставляющим в покое размышлениям не о каком-то вообще высшем начале, но именно о христианском Боге, снова и снова выражает великое сомнение и не оставляющее его опасение: «Религиозные представления и феномен веры – нечто такое, в чем никогда нельзя быть уверенным. Они могут настигнуть нас, когда мы этого менее всего ожидаем… как гонконгский грипп или удар молнии… и тогда ты совершенно бессилен… Сегодня мне представляется, что такой возврат невозможен. Но я не знаю, что будет завтра». Бергман принадлежит той пастве, которая восстает против Отца своего, но не может пренебречь его постоянным присутствием – то в сердце, то в мыслях – раздражающим и постоянным. Потому самым важным аргументом в спорах о Вере и сомнениях, переживаемых пастором в «Причастии», становится все-таки праздничная месса, которую он все равно служит в пустом, холодном, занесенном снегом костеле. Месса, которая звучит тем более победно и мощно, чем более богохульные слова срывались с уст усомнившегося пастора: «Свят, свят, свят, могуч господь Саваоф. Вся земля наполнится славой твоей!»

Интересно, что именно «Причастие» Тарковский называет своим наилюбимейшим фильмом Бергмана, имевшим также второе название – «Зимний свет»! А оттого может быть, что решение Тарковского отснять один из самых выдающихся эпизодов «Андрея Рублёва» – русскую Голгофу – именно в заснеженном и таком графически выразительном сельском пространстве вполне могло быть навеяно в том числе и так поразившим его фильмом Бергмана.

Напомним, что возникшая у Бергмана идея «Причастия» сильно трансформировалась в процессе его раздумий и подготовки к съемкам фильма. Размышляя именно об этом фильме, Бергман говорил о влиянии такого близкого ему творчества Брессона и, в частности, «Дневника сельского священника»: «Я смотрел этот фильм раз семь или восемь, он, вероятно, тоже повлиял на меня, но в первую очередь – книга. Я отчаянный почитатель Брессона, однако при этом считаю, что он невозможно скучен». Тарковский едва ли читал одноименный роман, но именно брессоновскому «Дневнику сельского священника» отдавал первое место в своем списке лучших картин, где, напомню, «Причастие» занимало следующее, то есть второе, место.

Бергман в поисках нужного для съемок «Причастия» костела, расположенного в правильном месте, призвал на помощь своего отца, к тому моменту уже довольно немощного. Оказавшись однажды с ним вместе в одном из таких костелов, они стали свидетелями того, как пастор, подъехавший для службы на шикарной машине, сославшись на недомогание, объявил немногочисленным прихожанам, что проведет службу в сокращенном виде. Как пишет Ингмар Бергман, его отец, услышав об этом, преисполнился страшным гневом, рванул к алтарю, высказал пастору все свое возмущение, облачился в соответствующее одеяние и провел службу полностью. Именно этим, так сильно воздействовавшим на Бергмана поступком своего отца, он объясняет финал «Причастия»: «Я обрел заключительную сцену «Причастия» и правило, которому следовал и собираюсь следовать всегда: ты обязан, невзирая ни на что, совершить свое богослужение. Это важно для паствы и еще важнее для тебя самого. Насколько это важно для Бога, выяснится потом. Но если нет другого Бога, кроме твоей надежды, то это важно и для Бога». Вот что такое правило, сопутствовавшее Бергману с детства и совершенно необходимое для церковного служения Господу.

Это правило никак не затронуло Тарковского и не вошло в его мирскую жизнь. Тогда как Бергман с горечью осознавал, как велика его нужда в этих правилах для смирения своей души, в которой, как он признавался: «беснуется буря, которой нельзя давать волю…моя работа заключается в педантичном управлении неизъяснимым». Тарковский, не признаваясь никогда в терзающих его бесах, ощущал себя, не мудрствуя лукаво, просто неким, скорее языческим, но безусловно Божьим творением, поклоняясь неизъяснимой и таинственной значимости этого мира, растворяясь в каждой его клеточке.

Сходство мотивов «Жертвоприношения» с «Причастием»

Действие «Причастия», или «Зимнего света», разворачивается зимой в маленьком шведском захолустье. Пейзаж неприветлив, холоден и колюч так же, как внутреннее состояние пастора местного костела, обреченного повторять в своих проповедях все те же опостылевшие ему слова, в которые он сам более не верит. Как я уже сказала, замысел «Причастия» у Бергмана видоизменился. Изначально он хотел рассказать историю пастора, сомневающегося в существовании Бога и требующего от Него непосредственного доказательства его присутствия. В этом варианте своего замысла Бергман хотел отправить своего героя в костел, где он закроется от внешнего мира и будет молиться Господу до тех пор, пока тот ему не отзовется. Бергман писал, что к идее этого фильма об одинокой церквушке, затерянной в шведском безлюдье, его подвигла «Симфония псалмов Стравинского». Именно эта музыка заставила его подумать о пасторе, который, закрывшись в костеле, подходит к алтарю и говорит: «Боже, я буду стоять здесь, покуда ты не подашь мне знак, не докажешь, что ты существуешь. И я добьюсь этого, даже если для этого тебе или мне придется погибнуть».

Создавая «Жертвоприношение» в Швеции и обрекая себя на некий, осознанный или неосознанный, диалог с Бергманом, Тарковский, как мне кажется, во многом воспользовался своим любимым фильмом «Причастие». Когда главной сюжетной завязкой «Жертвоприношения» становится объявление по радио начала атомной войны, как не вспомнить, что контрапунктом переживаемого пастором кризиса Веры в «Причастии» становится признание его прихожанином-рыбаком паталогического страха перед все той же атомной войной, обещанной китайцами? Однако пастор у Бергмана не может предложить своему прихожанину никакого исцеления от страха, напротив, сам исповедуется ему в своем неверии и обуревающих его бесах, доводя доверившегося ему «апостола» до самоубийства.

Страшное радиоизвестие заставляет все семейство Александра одномоментно цепенеть от ужаса, а главу семейства выпить немалую дозу коньяка, пасть на колени и молиться Всевышнему о помиловании, то есть предотвращении атомной войны, обещая Ему взамен принести в жертву свой любимый семейный очаг. То есть у Бергмана разуверившийся в Господе пастор кается в своем преступном неверии и отсутствии контакта с Божественным перед своим прихожанином, в ужасе ожидающим всемирной катастрофы. Тогда как не слишком верующий мирянин Александр, перепуганный уже как бы совершившейся катастрофой, падает на колени, умоляя Господа «отменить» атомную войну или Страшный суд, обещая Ему взамен не очиститься душою, отправившись в какой-нибудь скит, но отказаться от дорогих его сердцу земных благ, лишая их и свою любимую, грешную семью. Немного странно, но можно предположить, что главным своим грехом Александр посчитал слишком трепетную свою привязанность к собственности!?

Но если героям Бергмана Бог отвечает молчанием, то герою Тарковского Александру Бог будто бы отзывается, подтверждая свое прощение тишиной и покоем наступившего утра. Катастрофа предотвращена, то есть искупительная жертва, предложенная Богу Александром, принята, осложненная еще вынужденным совокуплением со своей служанкой. Сон это или реальность – неважно, так как самое главное для Тарковского, это соприсутствие Бога и Его готовность к диалогу, что всегда вызывало большое сомнение у Бергмана. Это соприсутствие и даже покровительство некой Высшей силы представлялось Тарковскому настолько естественным, что постепенно он ощутил свою деятельность неким мессианским предназначением. Но какую именно силу ощущал за собой Тарковский, остается неясным. Во всяком случае, мне она видится несколько наивной и эклектичной. Интересно, что Бергман, отвечая на вопрос, ощущает ли он себя проповедником или пророком, отвечал решительно: «Никогда! В моем ощущении всегда было “с одной стороны” и “с другой стороны”, то есть сомнение».

Кажется, что такое сомнение неведомо Тарковскому. А потому, может быть, «Жертвоприношение» было осознанным или неосознанным ответом во внутренней полемике Тарковского с Бергманом, обострившейся еще их соседством? Едва ли Тарковский читал о первоначальном и невоплощенном замысле «Причастия», но, тем не менее, как похоже уединение героя «Жертвоприношения» в своей комнате, завершающееся исступленной молитвой Господу о спасении от атомной войны, на первоначальное намерение Бергмана запереть своего пастора в костеле, чтобы сколь угодно долго требовать от Бога своей молитвой подтверждения Его присутствия.

Всю свою жизнь Бергман метался в мучительных сомнениях от веры к неверию. В своем фильме «Как в зеркале» говорил «о полном отказе от мысли о возможности спасения за пределами земной жизни» и полагал, что «святое заключено в самом человеке». Тем не менее Бергман соглашался с О’Нилом в том, что «драматургия, которая не показывает отношение человека к богу, – бессмысленна… Эту фразу я часто цитировал, я бы сказал, что искусство – это этика. Собственно говоря, одно и то же».

В «Жертвоприношении» ясно прочитывается еще одна параллель с «Причастием». Все более острые сомнения пастора в существовании Бога усугубились кончиной его любимой жены, которая при жизни была его основной духовной поддержкой. Теперь совсем иную поддержку пастору настойчиво предлагает его прихожанка, неверующая и сильно сомневающаяся в подлинности его веры. Но готовая служить ему до конца. По слабости своей он то принимает, то отвергает помощь горячо любящей его женщины. В своих затянувшихся отношениях с прихожанкой пастор чувствует свой холодный и компромиссный эгоизм, справляться с которым ему все равно помогает ее жертвенная готовность к служению… не Богу, но ему, как таковому. Этически безупречная! Так что, уткнувшись в плечо этой своей нелюбимой любовницы, сдержанный и застегнутый на все пуговицы пастор рыдает, будто ребенок, признаваясь в своем духовном бессилии. Как не вспомнить в этот момент Александра в «Жертвоприношении», явившегося среди ночи за спасением мира в объятия своей таинственной уборщицы Марии и всхлипывающего как-то рядом с ней в любовном соитии, всхлипывающего так похоже на пастора, будто оба они бессильно-неразумные дети?

Уточним, что Мария у Тарковского призывается Александром к греховному соитию во спасение мира по настойчивому совету некого «гофмановского» персонажа, странноватого почтальона, «коллекционирующего» разные рационально необъяснимые истории, должные, видимо, намекать на сигналы потустороннего мира. Ведь, неожиданно теряя сознание, этот почтальон заявляет, как о чем-то привычном, что его коснулся своим крылом ангел! Трудно при этом предположить, что за ангел отметил его своим прикосновением? Потому как, совершив по настойчивому совету почтальона супружескую измену во спасение человечества, Александр приносит в жертву кровожадному Саваофу не только свой дом, но и свою предполагаемую верность не очень верной ему жене. А полубезумный побег героя из своего семейного круга в халате, украшенном японским иероглифом, сопровождается режиссером уже японской музыкой… Вот такое странное совмещение христианских, дохристианских, магических и восточных мудростей предлагает Тарковский в своем последнем фильме. Завершая «Жертвоприношение» последним кадром, в котором сын героя, следуя христианской легенде, рассказанной ему отцом, поливает сухое дерево в надежде, что систематическое действие совершит чудо его нового цветения. И задается евангельским вопросом: «отчего же все-таки раньше было Слово?»

О значении снов

Уже после создания своего первого фильма «Тюрьма» Бергман размышлял о возможностях воспроизведения снов средствами кино: «Нет другого искусства, которое могло бы так точно, как кино, воспроизводить специфические особенности сна… А создавать сны – это праздник… Я часто вижу сны и временами, когда мне снится сон, я думаю, что надо бы его запомнить и потом снять об этом фильм. Это уже чисто профессиональное заболевание». Тарковский также изначально «страдал» таким же профессиональным заболеванием. Так что главное условие, которое поставил молодой Тарковский дирекции студии, предложившей дебютанту переснять не получавшийся у другого режиссера фильм «Иваново детство», это непременное введение в структуру повествования снов Ивана.

Тарковский рассказывал, что ему часто снится один и тот же сон: «Многие годы меня преследовал один и тот же сон. Я входил в дом, в котором родился, бесчисленное количество раз переступал его порог… Я всегда понимал при этом, что мне это снится, но при этом было поразительное ощущение материальности, реальности пригрезившегося. Мне показалось, что, если я сумею реализовать этот сон в фильме, он покинет меня, что мне таким образом удастся освободиться от чувств, сопутствовавших этому видению. Это была довольно тяжелая ностальгия, тянувшая назад и не оставлявшая впереди никаких перспектив… В процессе реализации “Зеркала” мне действительно удалось освободиться от преследовавших меня воспоминаний. Хотя теперь я скучаю о них, и в меня вселилось ощущение большой потери».

Бергман тоже описывает свои детские воспоминания, которые он не раз использовал в своих фильмах: «Дача в Даларна… Я попал туда в первый месяц своей жизни, но в воспоминаниях живу там до сих пор. Вечное лето, шумит огромная раздвоенная береза, дрожит от жары воздух под горной грядой, на террасе двигаются люди в легких светлых одеждах, окна распахнуты настежь, кто-то играет на рояле, катится крокетный шар… коленки и локти у детей в ссадинах… Когда мы купаемся без свидетелей… нянька не надевала свой черный несуразный купальник, что я очень ценил…» Забавно, что оба режиссера так ценят, поэтизируя, свое детство. Но только Бергман признается в пробуждении такой важной для него детской сексуальности и ранних эротических интересов, сопутствующих на самом деле всякому детству. Но эту сторону своего детства можно застенчиво прятать в подсознание, а можно открыто являть миру.

Озвученные Бергманом и Тарковским сны и воспоминания то напоминают друг друга, то решительно разнятся, обнаруживая разные индивидуальности, принадлежность разным культурам, а оттого разную степень откровенности. Так у Бергмана «повторяющиеся раз за разом сны» хранят не только облагороженное воспоминанием ностальгически горькое чувство утраты, как у Тарковского, но также болезненные мытарства уже взрослой и ответственной жизни, как у Бергмана: «…один из самых частых – сон профессиональный… предстоит снять сцену… я забыл текст… заглядываю в свою режиссерскую тетрадь, но записи совершенно непонятны… вижу половину лица…». Sic! Легко представить, какую важную роль сыграл этот сон в образных решениях «Персоны». А также в пугающем сновидении профессора Исаака Борга в «Земляничной поляны», когда ему снится, что он сам, оказавшись на студенческой скамье, совершенно не в состоянии сдать экзамен, не только ответить на вопросы, которые он не понимает, но даже прочитать их простой текст на доске.

В тех же снах из «Земляничной поляны», кутая свои юношеские воспоминания трепетно-терпкой грустью, Бергман все же не оставляет места иллюзиям. Даже на пахнущей земляникой поляне детства располагается тот умиленный старик, рядом с которым, не отступая, гнездятся разные грешки его жизни. А юная чаровница Сарра, когда-то соблазненная им к поцелую, жестким движением подставляет теперь профессору зеркало, предлагая ему не только вглядеться в свое морщинистое лицо, но и в собственную вину неправильно прожитой жизни, неправильных чувствований.

Можно, конечно, говорить о том, что герой того «зеркала», в которое решил посмотреться сам Тарковский, тоже мучается грехом повторения вины своего отца перед ним, предавая свою первую семью. И все-таки кажется, что в сопоставлении с Бергманом авторская «грусть» Тарковского «светла». Может быть, потому что рассказ о личных потерях Тарковскому удается вписать в лирически-целостную картину мира, окрашенную той чарующей тихой грустью, которая микширует грядущий и обжигающе жесткий у Бергмана финал нашей жизни. В этой лирической интонации, исполненной любви, у Тарковского легко воссоединяются личная и историческая память. Та историческая память, которая у Тарковского становится личной! То глобальное мироощущение, которое совершенно недоступно Бергману, уроженцу маленькой Швеции.

Вспомним, о чем сокрушается героиня фильма «Стыд»? «У меня такое ощущение, будто я должна что-то помнить, но что именно, я забыла». Думаю, что забыла она недостающие ей теперь воспоминания о той настоящей войне, которая никогда не была пережита шведами в их нейтральной стране. Так что, оказавшись вместе со своей страной на обочине огромной мировой катастрофы, Бергман предлагает своей героине Эве тот сон, который приснился ему вне непознанной им реальности: «сон о горящих розах, о детской щечке, к которой она прижималась. Сон о чистой, прозрачной, зеленоватой проточной воде, в которую можно смотреться, как в зеркало». Странно, но читая этот текст Бергмана, перед глазами будто бы мелькают кадры «Зеркала» или «Соляриса» с этой самой зеленоватой, проточной водой… И далее Бергман признается: «Это сон, который снился мне самому: чисто зрительное впечатление от чего-то прекрасного, что прошло, что недостижимо и что потеряно по моей собственной вине. Это сон о любви». Под этими словами мог бы легко подписаться сам Тарковский и автор «Иванова детства» с той поправкой, что для его Ивана недостижимо прекрасные его сны утеряны им не «по собственной» вине, а в реально настигшей его катастрофе…

Как бы то ни было, но видимость неучастия в той самой войне, которая лишила Ивана детства, долго мучила шведов ощущением своего «первородного» греха. Тревожила совесть там, где совесть Тарковского умиротворялась хоть и горькими до слез хроникальными кадрами, но согретыми реальной памятью сопричастности к плывущим в общей памяти стратостатам, ободранным военным, переходившим Сиваш, испанским детям, пригретым когда-то советской Россией, и китайцам, штурмовавшим тогда нашу границу и уже грозившим нарушить наш тогдашний, хрупкий покой…

Такая соединенность в сознании семейного с историческим чужда Бергману, усугубляя его терзания личными демонами. И как бы ни была чудесна его светлая молодость, она всегда омрачается у Бергмана отягощающими ее грехами, чувством вины и мыслями о грядущей и безобразной смерти. «Сон про гроб преследовал меня», – также пишет Бергман. Так что пугающий, сюрреалистический сон Исаака Борга, когда он вываливается из гроба в безобразном и безмолвном, адовом пространстве часов без стрелок и ослепших людей, тоже принадлежит сновиденческому пространству Бергмана, который не скрывает и таких снов, терзающих его страхами.

Мир Бергмана разорван противоречиями. Начиная с детства, рассуждая о котором он обвиняет своих родителей во всех смертных грехах, признаваясь в другом контексте, что все-таки его семья «состояла из людей, имевших добрые побуждения, но получивших катастрофическое наследство: чересчур высокую требовательность, муки совести и вину». Которые он сам унаследовал от них и от протестантской церкви, оставляющей человека один на один с Богом, в полной мере.

Думаю, именно поэтому Бергмана особенно чаровали в «Зеркале» документальные кадры, становившиеся у Тарковского не просто документом, но фактом его собственной жизни, умиротворяющим его «сном и грезой». Поэтому именно Тарковский кажется «постороннему» шведу «самым великим из всех», достигшим недосягаемого для сурового протестанта блаженства. «Самый великий» Тарковский потрясает Бергмана, наследника разорванного европейского сознания, утерянной для него самого целостностью мировосприятия. Ведь для Тарковского, по Бергману, «сновидения самоочевидны, он ничего не объясняют, да и что, кстати сказать, ему объяснять? Он – ясновидец, сумевший воплотить свои видения… Всю свою жизнь я стучался в дверь, ведущую в то пространство, где он движется с такой самоочевидной естественностью».

Да. Вход в это пространство всякий раз перекрывался в снах все того же Исаака Борга отрезвляющим его ржавым гвоздем, в который вместо звонка больно утыкалась его старческая рука. Не позволялось нагрешившему профессору переступить порог той навсегда затворившейся для него двери, за которой расположился все-таки не всегда безгрешный рай его детства. Кстати, нагрешившие герои «Сталкера» сами не решались переступить порог Зоны, опасаясь своих подсознательных мыслей и желаний, тогда как самому Сталкеру снился поражающе-божественный сон. Когда возникало ощущение, будто сам Бог касается в этом сне истерзанного земного странника своею Десницей. Это свободное пространство божественного равновесия было недоступно для Бергмана. Зато он слишком хорошо ощущал и осознавал мучительное томление страстей.

А потому именно Бергману было суждено вглядываться в мрачные бездны человеческой души, становиться тончайшим психологом и психоаналитиком, каковым никогда не мог бы стать Тарковский, вовсе не склонный к задушевному общению и духовному стриптизу. Так что, думается, именно «легкое дыхание» какой-то детской неиспорченности Тарковского, так поразившее Бергмана, может быть, подтверждало его наблюдение о том, что «многие художники… на всю жизнь сохраняют ярко выраженные черты инфантилизма… Способность к творчеству тесно связана у таких художников с определенной детскостью или же с фиксацией на детском отношении к окружающему миру… Я сильно фиксирован на воспоминаниях детства. Это очень яркие впечатления со своим цветом и запахом». Тем не менее даже детские впечатления Бергмана всегда окрашены тем взрослым страдальческим знанием, которое не позволяет ему примириться с роеальной реальностью.

Он пишет, что, «делая “Земляничную поляну”, я как бы заново переживал свою жизнь, подводя ей итог. Я вовсе не делал нажим на психоаналитическую сторону. Для меня этот фильм – нечто ясное и очевидное… Мне навсегда запомнился мир, где я жил маленьким мальчиком. Когда я приехал в Упсалу на Дворцовую И… поднялся по лестнице и взялся за ручку кухонной двери, на которой еще сохранился цветной витраж; и тут меня вдруг пронзила мысль: а что если я открою дверь, а за ней стоит старая Лала – наша старая кухарка, – повязавшись большим передником, и варит на завтрак кашу, как в ту пору, когда я был маленьким… когда-то я сильно страдал ностальгией. Кажется, Мария Винне сказала, что человек спит в башмачке своего детства, и это именно так». Наверное, так оно и есть. Мне так легко согласиться с этой правдой. Иначе, отчего бы так естественно расположились в этом волшебном и уютном «башмачке детства» две самые успешные зрительские картины обоих Мастеров: «Зеркало» и «Фанни и Александр»?

Конечно, движение времени у Тарковского тоже драматично, как и сопутствующая ему тревога неизбежного, как он говорил, «благородно скрытого от нас конца». И все-таки сны в «Зеркале» гораздо более дружелюбны к маленькому Игнату, нежели колючие сны завершающего свою жизнь профессора Борга. Все-таки сны распахивают перед Игнатом ту дверь, о порог которой он не спотыкается, ведомый и охраняемый всепрощающим взглядом Матери, сопровождающим его в то благословенное пространство, «в котором все еще было возможно…». Когда плещущееся молоко в прозрачных бутылках, полевые цветы и даже пожар воспринимались детьми, как нечто сверхценное и значительное, удивленное и счастливое открытие мира, так безнадежно утрачиваемое с годами.

Интерес к истории

Бергман признавался не только в ностальгической привязанности к своему детству, но и к родной истории, которой также немало интересовался Тарковский. Этот интерес и внимание к теме подтвердились у Бергмана двумя картинами – «Источник» и «Седьмая печать», а у Тарковского «Андреем Рублёвым». Бергман писал о своей «ностальгии по шведскому Средневековью. Я заглядываю в эти старые готландские церкви, их там пятьдесят четыре – и ни одной построенной позже 1395 года, – я разглядываю средневековую живопись, купели и надгробья. Ведь люди жили тогда рядом со всеми этими вещами». Тарковский также по-родственному и с душевным трепетом воспринимал всякую вещь, связанную с судьбой Андрея Рублёва, стараясь изобразить те далекие и очень жестокие времена в реальной доподлинности фактур и нравов, которая часто нарушала привычные каноны советского исторического фильма. Он будто оглаживал взглядом наши сохранившиеся соборы и церкви, стараясь вообразить то время и тех людей, которые действительно жили в реальной и, порой, шокирующей нынешних современников атмосфере Древней Руси. Нужно при этом заметить, что «Андрей Рублёв», как и «Девичий источник», были сделаны под немалым влиянием Куросавы. Это влияние признавали оба художника. Хотя смею предположить, что «Андрей Рублёв» делался уже не только под влиянием Куросавы, но также двух исторических фильмов Бергмана.

Интересно, что, рассуждая об «Источнике» и называя его «самым туманным своим фильмом», Бергман признавал за ним особую «кинематографическую притягательность». Каялся также, что, обратившись к народной балладе «Дочери господина Тёрреса из Вэнги», он совершил некий подлог и «духовную халтуру. Я собирался сделать черную, грубую средневековую балладу в духе простой народной мелодии». Тарковский создавал не балладу, но фреску, стараясь также писать ее грубыми мазками, и также заполнял ее порой шокирующими деталями. Нов этом пространстве он не рассматривал, как Бергман, индивидуальное страдание, окупившееся Божьей благодатью в виде источника, забившего из-под земли на месте преступления. И послужившее идее строительства церкви на месте совершенного злодеяния. Тарковский рассматривал в «Рублёве» не индивидуальную судьбу иконописца, но ее общественную предопределенность трагической судьбой страны, которая побуждает художника решать особую духовную задачу своими произведениями, не запугивая народ, но давая ему свет надежды в конце страшного, особой историей предопределенного тоннеля.

Бергману пришлось оправдываться за свой финал «Источника» перед «передовой», атеистически настроенной шведской общественностью, называя ей в угоду свой выдающийся фильм «духовной халтурой». Тогда как Тарковский, рассматривая судьбу иконописца в контексте советского атеизма, оценивался нашей передовой общественностью смельчаком и первопроходцем. Тем более что работы средневекового иконописца рассматривались у Тарковского в современном контексте противостояния художника официальной культуре.

Потому с появлением «Андрея Рублёва» возникают драматические отношения Тарковского не только с начальством, но и определенной частью коллег и зрителей. А «Источнику», поначалу показавшемуся Бергману лучшей его картиной, к тому же увенчанной премией в Каннах, коллеги тоже не дают почить на лаврах. Заклеванному «провинциалу» пришлось сожалеть, что он поддался «идее строительства церкви, означающего для этих людей исцеление. Конечно – оправдывался он, – тут речь идет о “терапии”, но в художественном смысле это совершенно неинтересно. А затем введение непроясненного понятия бога. Смешение настоящего, активного изображения насилия, обладающего определенной художественной потенцией, с надувательством в остальном – это мне кажется печальным».

Право, смешно, но размышления о Боге, даже на основе баллады, были так немодны и так не принимались тогдашней, по-европейски мыслящей интеллигенцией, что Бергману пришлось дать задний ход. Также как в Советском Союзе, в свою очередь, оказался не ко двору образ вечно воюющей, нищей России, пожираемой своими же царьками и единственно охраняемой духовным усилием личности. Словом, на каждого художника находится свой враг!

Тарковского после «Рублёва» просто загнали в угол, время от времени выпуская его оттуда на божий свет под пристальным и неустанным вниманием сверху. Ситуация Бергмана, как правило, была непростой, но никто, конечно, не мог его лишить собственного пространства для реализации своих идей. Тем не менее общественный климат не раз вынуждал его оправдываться, объясняя, например, свою политическую индифферентность: «Я никогда не рассматривал проблему СПАСЕНИЯ, как политическую. Я всегда рассматривал ее ТОЛЬКО КАК РЕЛИГИОЗНУЮ, и это было для меня самым важным. Существует Бог или нет? Можем ли мы БЛАГОДАРЯ ВЕРЕ прийти к единению и лучшему миру? Или, если Бога нет, то что нам тогда делать? Как в таком случае выглядит мир?.. Я был парнем с периферии общественной жизни, на которого все как один смотрели с недоверием и который находился в весьма унизительном материальном положении».

А далее, ровно в соответствии с сетованиями Тарковского, что «мир и цивилизация заблудились», неправильно развиваясь, Бергман также писал: «У меня сильное предчувствие, что наш мир движется к закату. Наши политические системы скомпрометированы, и ими больше невозможно пользоваться. Наши социальные отношения, и извне, и изнутри, потерпели полный крах. Трагизм заключается в том, что мы не можем и не хотим менять направление».

Мир рушится, но поиски истины и утешения, как в Боге, так и в строительстве церкви на крови невинной убиенной девочки, как это предложено финалом «Источника», воспринималось шведскими критиками и коллегами Бергмана наивным и отсталым анахронизмом. Я бы еще добавила немодным, по тем временам. Тогда как у Тарковского обращение к жизни иконописца было воспринято передовой общественностью смелым вызовом советскому официозу. Еще бы! Тарковский заговорил о жестокой русской истории на примере Средневековья: междуусобные войны, сговоры с татаро-монголами, разрушение храмов и жизнь монастырей, цитаты из «Нового Завета» и праведные иконописцы. Все это поражало тогда своей решительной новизной. И если в «Девичьем источнике» на месте насилия вдруг начинал бить чистый и прозрачный источник, рождающий у отца убиенной девочки идею воздвижения нового храма, то у Тарковского в финале «Андрея Рублёва» всплывали, являясь одна за другой, волшебные в своем совершенстве и сотворенные вопреки темной жизни иконы, те светлые творения, которые усилием художника помогают скрасить и нравственно упорядочить этот жестокий мир. Грязной общественно-политической практике Тарковский противопоставляет в «Рублёве» ответственный подвиг художника. Тогда как у Бергмана забивший на месте преступления источник можно трактовать только символом такой непопулярной на Западе Божьей благодати.

Деньги и творчество

Бергман и Тарковский всю жизнь были озабочены заработком денег, хотя их условия работы, конечно, сильно разнились. Интересно, что когда Бергмана спросили о его политических убеждениях, которые поначалу он разделял с социал-демократами, позднее разочаровавшись в них, он ответил, что в молодости у него «не было никаких политических убеждений… Я работал, не разгибая спины, думая только о том, как заработать деньги, не интересуясь при этом ничем, кроме своих театральных постановок и фильмов». Для этого Бергман не гнушался никакой работой, успевая не только делать спектакли и фильмы, но также писать сценарии, руководить театром и студией, делать радиопостановки.

Работу Тарковского то тормозили, то притормаживали, денег катастрофически не хватало, но я с трудом представляю себе деятельность Тарковского в условиях западного рынка. А тем более не могу себе вообразить нашего Маэстро в невероятных рабочих ритмах Ингмара Бергмана. Тарковский, конечно, потратил немереные силы на сопротивление советской бюрократии. Но ведь никто не отменял бюрократию западного рынка, которая предпочитает вкладывать деньги в окупаемые картины, а добиваться небольших денег из разных культурных фондов тоже не очень просто и тоже требует немалой настойчивости и нервных затрат. Читайте в «Мартирологе» бесконечное негодование Тарковского в адрес своего шведского продюсера, который все время ограничивает его во времени и средствах, пытаясь еще сократить длину фильма. Тарковский восклицает в своем дневнике: «Вы хотите иметь просто фильм? Или фильм Тарковского?» Ведь когда он рассказал, подготавливая съемки картины, как мало кадров будет содержать его «Жертвоприношение», то продюсеры пришли в восторг. Но они еще не подозревали – как рассказала Катанка Фараго, – какой длины окажется каждый кадр! Бергман в своей стране без устали пробивался со своими проектами то там, то сям, изворачиваясь, соображая, меняя планы и, кажется, не отдыхая ни одной минуты. Тарковский, едва оказавшись на Западе и сделав только одну картину, так мало еще разобравшись в «тамошних» условиях игры, уже думал то о приобретении замка, то угодий крупнейшего продюсера Де Лаурентиса, где будут собираться ведущие художники, чтобы в общении и беседах с ним пополняться особой духовностью… Это очень странно для иностранца, не Голливудом приглашенного…

Эмиграция как тормоз и препятствие

Еще одно удивительное совпадение судьбы: Бергману, как и Тарковскому, пришлось надолго покинуть свою родину. Бергману – из-за грандиозного налогового скандала, продлившегося до оправдательного приговора несколько лет и катастрофическим образом отразившегося на его психике. Тарковский опасался возвращаться на родину, боясь безработицы и травли. Тем не менее оба художника переживали эмиграцию очень тяжело. Для Бергмана это было временным состоянием, хоть и ранившим его навек. Можно сказать, что Тарковский этой эмиграции не пережил. Для того и другого эмиграция фактически не стала плацдармом для максимальной мобилизации своих сил и концентрации воображения, которые бы послужили созданию их лучших работ, хотя сам Бергман, признавая неудачу своего первого фильма «Змеиное яйцо», полагал, что другой фильм «Из жизни марионеток» был одной из лучших его работ. Не соглашусь. Фильм качественный по чистенько освоенным общеевропейским меркам, но не то выдающееся произведение, которое приумножило бы список его шедевров.

В контексте нашего сравнения Тарковского с Бергманом мне кажется важным обратить еще более пристальное внимание, в какой все-таки степени ранящим оказалось это время даже для Бергмана: «Первые годы были нелегкими. Чувствуя себя инвалидом, без рук и без ног, я впервые осознал, что нужное слово в нужный быстротечный момент было самым надежным инструментом в моей работе с актерами… Мгновенное, действенное слово, которое рождается интуитивно и попадает в точку. С гневом, горечью и нетерпением пришлось признать, что такое слово отказывалось появляться на свет из моего жалкого разговорного немецкого».

Это у Бергмана! Все-таки выросшего хоть и в Скандинавской, но в Европе, выезжавшего в ту же Германию еще мальчишкой, владевшего, хуже или лучше, основными европейскими языками. И Тарковский! Овладевший на практике только разговорным итальянским. Он, конечно и безусловно, должен был столкнуться с той же проблемой, что и Бергман, но в несравненно более острой форме, вынужденный работать с иностранными актерами через переводчика… Как мне кажется, и по этой причине едва ли можно сравнить достижения того же Иозефссона в «Ностальгии» или «Жертвоприношении» с его же работами у Бергмана. Так или иначе, но контакт безусловно должен был осложняться отсутствием общего языка. Смешно и грустно, но, подтверждая мою догадку, Катинка Фараго рассказывала мне с добрым юмором, как Тарковский на съемках «Жертвоприношения» в Швеции, минуя переводчика, что-то кричал по-итальянски вовсе не итальянским актерам, что их очень забавляло… Это, конечно, вовсе не означает, что актеров отягощала работа с Тарковским. Тот же Иозефссон с восторгом описывал свое общение с великим русским режиссером. Но это вовсе не снимает ни моей оценки результата этой работы, ни того особого, дополнительного напряжения, которое, несомненно, сопутствовало Тарковскому в его работе за границей.

Как мне кажется, именно Тарковский, как никто другой, всеми своими корнями принадлежал отдельному континенту, называемому Россией, если и родственному Европе, то очень восточной ее части. Поэтому трудно вообразить, сколько дополнительных страданий пришлось ему пережить, ощутив себя, думаю, в Швеции, возможно, еще более сиротливо, чем в Италии. Ведь даже Бергман, проживая в Мюнхене, время от времени тайком заглядывал на свой любимый остров Фарё подышать родным воздухом, признаваясь, что его «охватывает тоска по дому, по моим собственным зрителям, так благожелательно вызывающим актеров четыре раза, а потом стремительно разбегающимся из театра, точно там бушует пожар». Ах, с какой болью вспоминаются сегодня в этой связи сомнения Тарковского, которые он высказывал нам с мужем еще в России, в своем деревенском доме, прикидывая возможности эмиграции: «Но, как бы то ни было, мой настоящий зритель останется здесь, в России»…

Интересно, что просматривается также нечто общее во взаимоотношениях Тарковского и Бергмана с критиками их работ, которые их немало ранили при жизни. Так Бергман писал: «После просмотра я видел, как критики стояли на улице и ждали машин. Никогда не забуду этой сцены: стая замерзших, нахохлившихся черных ворон». То же самое не раз пережил Тарковский. Особенно острым оказалось испытание после первого просмотра «Рублёва» на студии, когда первые профессиональные зрители, приглашенные в зал, обходили его ручейками, а затем коллеги на худсоветах объединения не скупились на свои, порой более чем резкие замечания по поводу его сценария или отснятого материала, объясняя ему, что нужно делать и как снимать. Как бы то ни было, но именно Бергман прославил шведский кинематограф на весь мир и книгами о нем пополнились книжные полки. То же самое произошло и с Тарковским, чьи фильмы и ретроспективы до сих пор не сходят с экранов самых разных стран мира и умножаются исследования его кинематографа. На этом фоне критики будто опомнились, незаметно изменив свою прежнюю оценку и полюбив Тарковского так страстно и единодушно, но, увы, уже после его кончины. Ничего не меняется: великое чаще видится на расстоянии…

Процесс рождения фильма

Напоминаю слова Тарковского о том, как его «всегда удивляли режиссеры, которые могли утверждать, что только приступая к съемкам фильма, уже заранее могут видеть его законченным и завершенным целым. Для меня это немыслимо, прямо-таки фантастично. Даже имея достаточно точно определившийся для себя замысел, я никогда не знаю формы его конечной «отливки».

Тогда как Бергман писал о том, что даже ритм его фильмов уже «закладывается в сценарии, за письменным столом, и рождается на свет перед камерой. Мне чужды любые формы импровизации. Если обстоятельства вынуждают меня принять не продуманное заранее решение, я весь покрываюсь потом и цепенею от ужаса. Для меня фильм – это спланированная до мельчайших деталей иллюзия, отражение той действительности, которая чем дольше я живу на свете, тем более представляется мне иллюзорной».

Надо сказать, что Бергман, как уже было замечено выше, никогда не претендовал, как Тарковский, на «вечную ценность» своих работ. Тем не менее посмертное изучение его творчества продемонстрировало еще ярче его еще прекрасным литератором, написавшим не только свою книгу, но еще множество сценариев для своих и чужих картин. Рассказывая о возникновении одного из таких сценариев, «Шепоты и крик», Бергман делится своим опытом: поначалу в его сознании настойчиво возникала одна и та же картинка, которая преследовала его, требуя своего осмысления. В его голове, как бы, всплывала некая красная комната, по которой двигались четыре женщины в белых одеяниях. Появляясь так настойчиво, эта картинка заставляла Бергмана размышлять о том, что же, собственно, делают эти женщины в этой комнате? Осмысление этого видения послужило толчком к написанию сценария и созданию фильма «Шепоты и крик», все детали которого уже до съемок были заранее и полностью продуманы Бергманом, позволяя ему, как обычно, очень быстро отснять картину.

Тарковский работал совершенно иначе. Ведь чаще всего ему приходилось приспосабливать для себя чужие тексты, как это было с «Ивановым детством», «Солярисом» или «Сталкером». Впрочем, Тарковскому было свойственно переиначивать не только чужие, но и свои тексты, которые никогда не являлись для него окончательно точной калькой будущего фильма. Сценарии создавались совместными усилиями с Кончаловским («Андрей Рублёв»), Горенштейном («Солярис»), Мишариным («Зеркало»), братьями Стругацкими («Сталкер») и Тонино Гуэрра («Ностальгия»). Только один отснятый им же сценарий «Жертвоприношения» был полностью написан самим Тарковским, и, как мне кажется, это не пошло на пользу фильму. Может быть, все-таки неслучайно Тарковский писал во вступлении к «Запечатленному времени», что для формирования своих идей он нуждается в собеседнике? Во всяком случае, отчего-то еще один сценарий Тарковского «Гофманиана», рассчитанный на какого-то иного постановщика, так и остался до сих пор не реализованным, не только при советской власти, когда ему могли чинить препятствия, но и позднее…

Бергман, как правило, быстро и точно воплощал в процессе работы над фильмом то, что было уже продумано им до деталей. Таким образом, съемочный период мог занимать у него от двух до шести недель! «Седьмая печать» вообще была отснята чуть ли не во дворе студии за неделю! Тарковский, с одной стороны, не раз сетовал, как трудно сохранить свой замысел в кино, а один из смыслов режиссерской профессии заключается в том, чтобы этот замысел «не расплескать» в процессе работы. Но, с другой стороны, сам процесс реализации замысла полнился у Тарковского разного рода переделками и передумываниями. Сценарий для Тарковского был только поводом для инспирации и дальнейшей работы над возникшим замыслом, порой сильно изменявшимся в процессе съемок и монтажа, становясь порою, как это произошло с «Зеркалом», напряженным блужданием на пути к будущему шедевру. Мог ли себе вообразить Бергман, что «Зеркало» у Тарковского имело двадцать вариантов монтажа? Что именно съемочная площадка и погода в день съемок могли становиться сплошь и рядом как местом, так и поводом для более конкретной детализации кадра и новых импровизаций, рождавшихся, кстати, иной раз и в соревновательной перекличке с Бергманом.

Так что мантра Рене Клера: «фильм готов, остается его снять» никак не годилась для Тарковского, но Бергман в полном соответствии с этим заклинанием следовал от сценария к фильму заранее выверенным и продуманным, точным поступательным движением через работу с актерами, съемки, монтаж и озвучание. И только такая жесткая дисциплина позволила Бергману создать такое немыслимое количество работ. Да и можно ли было работать иначе при «проклятом» капитализме, если ты рассчитываешь, что твои фильмы будут финансово тебя содержать? Хотя при всех прочих равных условиях производительность Бергмана все-таки была совершенно уникальной. А советское кинопроизводство было организовано таким образом, что выплачивало зарплату и позволяло нашим режиссерам расположиться с работой над фильмом надолго и всерьез. Эта неторопливость соответственно формировала стиль их работы, думаю, в большинстве своем не очень-то готовых к иным производственным темпам.

Итак, Бергман создавал свои фильмы, за небольшим исключением, по своим собственным сценариям, то есть являлся единственным автором фильма, начиная с самого рождения своего замысла. Идея «Персоны» возникла у него, например, в тот момент, когда он увидел рядом Биби Андерссон и Лив Ульман, которые показались ему очень похожими. Но как рассказать об этом, так сильно поразившем его впечатлении? Далее процесс работы над фильмом становился у Бергмана неким поэтапным процессом оформления этого впечатления в кинематографическую форму. Сценарий «Персоны», как пишет Бергман, вызревал с наибольшим трудом. Нужно было прояснять суть мелькнувшего впечатления в поисках совершенно новой формы изложения: «Сцены рождались в невыносимых муках, сформулировать мысль в словах и фразах было почти невозможно. Связь между механизмом воображения и шестеренками его материализации была нарушена или сильно повреждена. Я знал, что хочу сказать, а сказать не мог». Интересно, что именно этот сложный процесс рождения слова для своего наиболее полного и адекватного себе высказывания изображен Тарковским в прологе «Зеркала» – как радость обретения желаемого, катарсиса, возникшего в осознании «Я МОГУ ГОВОРИТЬ!». Кстати, заметим, что в сценарии такого пролога не было, и появился он уже в процессе съемок, одарив Тарковского образом, соответствующим его вызревавшему глубинному намерению.

Кажется, именно в «Персоне» Бергман впервые не прописывает диалоги заранее, полагаясь на соавторство двух блестящих актрис и героинь фильма. Хотя обычно он разрабатывал на репетициях со своими актерами, как правило, написанные для них же роли пристально и детально, ориентируясь на их возможности и расширяя их. Подвижная и ускользающая идея «Персоны» потребовала изобретения новой формы, которая возникала усилиями импровизационной работы актрис прямо на съемочной площадке. Именно в процессе их диалогического общения перед камерой прощупывались возможности совмещения двух разных персонажей в одной «персоне». Позднее Бергман будет возвращаться к этому опыту, доверяя своим выдающимся актерам – например, в фильме «Страсть» – уже не только импровизацию диалогов, но и рассуждения в кадре о своих персонажах. Хотя все эти вольности все равно становились у Бергмана результатом длинных разговоров и обсуждений будущего фильма с актерами. Совместной с ними работы.

У Тарковского был совершенно иной характер взаимодействия со своими исполнителями. Он рассказывал мне: «Приходя на съемочную площадку, актеру совершенно не нужно знать замысел режиссера в целом. Ему даже противопоказано самому выстраивать свою роль. Для актера кинематографа уместно спонтанное, непроизвольное действие в предложенных режиссером обстоятельствах… Перед объективом камеры… он должен естественно существовать. А затем уже режиссер имеет дело с монтируемыми им кусками-копиями, слепками как бы реально происшедшего перед камерой». То есть, сокращая рассказ, Тарковский старался приспособить профессиональных актеров к документальному исполнению своей роли, существованию в той реальности, которая обозначается словом «сейчас», не имея понятия, что произойдет потом и ориентируясь на самих себя. Как в жизни – без известного нам заранее сценария.

Тарковский, как и Бергман, предпочитал работать со своими, уже опробованными им актерами, среди которых следует прежде всего назвать его наипервейшего любимца Солоницына, а также всегда тихо державшегося в стороне Гринько. Хотя сам процесс работы с актерами, конечно, принципиально различался у обоих режиссеров. Бергман, часто работавший с теми же актерами и на театре, кажется, просто сосуществовал с ними. Он создал целый ансамбль блестящих умельцев, лицедеев, мыслителей и соавторов, умевших, кажется, все. Ведь Бергман бежал в театр, едва очнувшись от сна, скрываясь от своих фобий и скучной каждодневности в пространстве иллюзий. Тогда как Тарковский нуждался в актерах только в процессе работы над фильмом, как наиважнейшем элементе создаваемого им пространства, в которое они должны были во многом интуитивно вписаться точно.

Именно поэтому, как мне кажется, не удалось в полной мере сотрудничество Тарковского с актерами Бергмана, уже «развращенными» иным методом работы. Не сумевшими на интуитивном чувствовании постигать изнутри ассоциативное и незнакомое им пространство Тарковского. Не могли они слышать в полной мере или ловить те не формулируемые сигналы режиссера, которые без лишних слов перехватывали их особо чуткие российские коллеги, находившиеся внутри распространяемой Тарковским ауры. Порою, для актеров Тарковского это бывал очень мучительный процесс, но их, так или иначе, объединяло общее для всех, родное пространство, родственный ассоциативный ряд, поселившиеся в их общем сознании с рождения – блестящие результаты можно видеть на экране. Но такая работа с актерами, как подробное и исследовательское размышление над их образами и сложным психологическим рисунком, была противопоказана Тарковскому, умолявшему не допускать к нему тех «созидателей», что жаждали получить от него разъяснения и более конкретные указания о своих задачах и сверхзадачах. Трудно вообразить, чтобы Бергман без особой специальной репетиционной работы с актером мог своевольно переориентировать его образ на противоположный, как это случилось с Кайдановским в двух «Сталкерах». Муки Кайдановского в процессе работы над вторым «Сталкером» описаны им сами. Однако результат превзошел все его ожидания.

Очень существенно, определяя различия двух режиссеров в работе с актерами, заметить, что театральный опыт Тарковского был достаточно случайным и спорадическим: «Гамлет» в драмтеатре Ленком и опера «Борис Годунов» в Ковент-Гардене. То есть Тарковский по сравнению с Бергманом все-таки не был человеком театра или не успел им стать. В своей работе он чурался всякой театральности, лицедейства или клоунады. Его, как Бергмана, с такой настойчивостью не манил запах кулис и прихотливая жизнь закулисья, хотя периодами он мечтал о работе в театре. Но этот театральный путь остался для Тарковского, по существу, не пройденным, тогда как у Бергмана в первую очередь определял всю его судьбу. Я сама – большая поклонница обеих театральных постановок Тарковского. Но все же, создавая интереснейшие концепции обоих пьес, он осуществлял их постановку не благодаря своему умению, но вопреки некоторым своим неумениям. Так, будучи безоговорочным поклонником «Гамлета», должна констатировать, что основные претензии к этому выдающемуся спектаклю сводились к слабой работе с актерами. И я знаю, что поразившая всех совершенная интерпретация Чуриковой Офелии в соответствии с общей трактовкой пьесы Тарковским была проработана с актрисой и подсказана дома в деталях Глебом Панфиловым.

В жизни Тарковский никогда не казался мне тонким психологом или неустанным наблюдателем человеческих отношений, предпочитая ограждать себя от всякого близкого общения. Кажется, он чувствовал себя очень незащищенным в жизненной кутерьме. Не имел воли и склонности анализировать характеры, был далек от пристальной, игривой и лукавой оценки Бергманом нашего «слишком человеческого»: то нелепого, то мучительного, то жестокого, то смешного. Повторю, что в кинематографе Тарковский ценил в кадре естественность поведения в предлагаемых обстоятельствах, мечтая (в идеале!) о непрофессиональных актерах.

Так что дистанция огромного размера разделяла Бергмана и Тарковского в способах реализации своих идей с помощью актеров. Бергман не просто обожал актеров. Они были центром его исследований человеческого в человеке. Все его существование развивалось во взаимодействии с ними. Через них анатомировал он особенности человеческого бытия, как он его понимал и чувствовал. Через них воскрешались трения его души с внешним миром. Невозможно представить искусство Бергмана вне постоянного и кропотливого диалога со своими любимцами, можно сказать членами многолюдной семьи!

Возвращаясь еще раз к работе над «Персоной», Бергман пишет: «Мы втроем добивались нужного результата, шаг за шагом. Это была настоящая взаимоотдача. Сначала мы провели большую работу на студии, а потом, когда приехали на остров, переделали почти треть фильма… Я ощущал одиночество во многих других отношениях, но только не в своей профессии… Я нередко испытывал одиночество своего существования во внешнем мире, но именно от этого я всегда убегал в общность, даже если эта общность была иллюзорной». Разве можно себе вообразить, чтобы Тарковский размышлял об общей и главной идее фильма совместно с актерами, спасался вместе с ними в какой-нибудь «общности»?

Полноправие в работе с актерами достигало у Бергмана порой такой степени, что они могли вовсе его ослушаться, не соглашаясь с его концепцией или деталями поведения их персонажей. Например, во время съемок «Урока любви» Бергман решил выкинуть одну из сцен, которая актерски не складывалась. Но, как он вспоминает, Бьёрнстранд и Ева Дальбек подняли шум, «предложив мне “выметаться”, чтобы они сами прорепетировали эту сцену, “а ты посмотришь”. Пока я делал свои дела, они приготовили безумно смешную сцену». Бергман был отравлен сладким ядом этой игры в иллюзорную жизнь, столько раз отождествляясь с этим неугомонным и наивным племенем лицедеев, циркачей или иллюзионистов в самых разных своих картинах, вроде «Вечера шутов», «Лица» или «Репетиции». Театр, собственно, и составлял основную площадку всей его жизни. Мир Бергмана и впрямь виделся ему театром, а люди, конечно, актерами.

Тарковский понимал, что: «В отличие от кинематографического актера каждый исполнитель в театре должен внутренне выстроить свою роль, от начала и до конца, он должен буквально вычертить график своих чувств в соотнесенности с основным замыслом спектакля». Утверждая, что в кино такие «собственные умозрительные построения актеру решительно противопоказаны. Его единственная задача приблизить нас к жизни, то есть быть для этого естественным и органичным – вот и все. Работая над фильмом, я стремлюсь как можно меньше разговаривать с актерами и решительно восстаю против того, чтобы сам актер устанавливал связь отдельно сыгранного им кусочка с целым, даже иногда с соседними своими же собственными сценами». На этом уровне и в соответствии с задачами режиссера его актеры достигали нужных ему результатов, поддерживая целостность общей картины мира, представляемой Тарковским.

Думаю, что эта целостность мировосприятия особенно поразила Бергмана в фильмах Тарковского, чудодейственно ощущаемая и предметно продемонстрированная текучестью общего времени в кадре. Этим же таинственным свойством киноязыка в полной мере владеет, может быть, еще только Сокуров. Еще можно говорит о Константине Лапушанском, но там дело обстоит более сложно с точки зрения взаимодействия с Тарковским и, между прочим, Бергманом тоже…

Когда читаешь у Бергмана, что «между мной и моими артистами очень многое происходит на том уровне, который невозможно проанализировать», то может показаться, что в этом способе взаимодействия с актерами кроется что-то схожее с Тарковским. Но нет. Путь к этому «мгновению истины» полностью различается у обоих режиссеров. Началу съемок у Бергмана предшествует долгий и кропотливый репетиционный процесс и «если у артистов возникает какая-нибудь интонация, жест или какое-то предложение, то я все меняю». Тарковский внедряет актера в свой мир интуитивно-опытным путем, ощущая за него и за ним то целое, к которому он стремится в одиночестве.

Двойные портреты!

Ах, какими притягательно манкими оказались для других режиссеров двойные портреты, возникшие у Бергмана в «Персоне». Бергман писал: «Мне просто очень нравится, когда в одном лице вдруг намечается другое, проступает через него и принимает свой реальный облик». Позволю себе напомнить, что в единый облик у Бергмана в «Персоне» совмещались две, показавшиеся ему очень похожими друг на друга актрисы, Биби Андерссон и Лив Ульман, которых он любил земной любовью в разные периоды своей жизни. Так что в картине, может быть, сквозило еще воссоединенное им в одном лице глубоко интимное восприятие двух женщин, как бы сливающихся в изображении его волей в некое единое целое. Несмотря на то что одна из героинь не произносит ни слова, обе женщины вглядываются друг в друга, заинтригованные своим соседством, то внимая друг другу, то заигрывая, то обманывая, то обманываясь, обижаясь и обижая, нанося друг другу болезненные раны, но при этом дополняя и продолжая друг друга.

Работая над «Зеркалом», Тарковский был заворожен соревновательной идеей создания в своем кадре своего двойного портрета. В таком кадре он соединил двух совершенно не схожих женщин, друг другу противопоказанных и взаимоуничтожающих – голодной героини фильма и эпизодической дамы, сытой и хищной, которой предлагается купить серьги. Этих женщин режиссер неожиданно являет нам в изумительной и цельнообразующей красоте этого самого двойного портрета, должного соединять несоединимое. Но в эстетически важной красоте этого изображения едва ли можно различить ту внутреннюю драматургию, которая позволила бы соединить эти два образа, как у Бергмана, складывающимся пазлом или тем более взаимопроникновением, как это происходит в «Персоне». Кажется, что рациональному намерению Тарковского соединить общим портретом двух своих любимых женщин – Мать и Жену Ларису, которой досталась сомнительная в этическом плане роль покупательницы, – сопротивлялось его же тайное подсознание. Это противоречие разрешилось у Тарковского тем двойным портретом, в котором силой его интуиции сам мир преображается, по Достоевскому, той торжествующей надмирной и цельнообразующей красотой, которая примеряет мешающие ее воцарению грубые рубцы практической жизни…

* * *

Завершая, наконец, свою скромную попытку рассмотреть некоторые отторгающие и отражающие друг друга элементы в творчестве Тарковского и Бергмана, в их понимании своих целей и задач в этом мире, вспомню еще один «очень личный», по словам Бергмана, фильм «Час волка», населенный персонажами с гофмановскими именами и основанный на дневниках шведского художника Юхана Борга. Заметим напоследок еще раз, что Гофман снова привлекал особенное внимание как Бергмана, так и Тарковского.

В барочно-избыточном сюрреалистическом фильме «Час волка» Бергман копается в тяжелом психофизическом состоянии своего героя, измученного бессонницей и мистическими видениями, мешающими для него сон и явь и предрешающими его драматическую судьбу. Мучаясь и теряя реальную почву под ногами, оказываясь еще пленником тех, кто кормит его, определяя его ценность как художника и цены его работам, требуя от него при этом «приятностей» во всех отношениях, он скорее заключает договор с дьяволом, нежели ощущает себя по Тарковскому каким-то «божьим избранником». Анализируя и воспроизводя дневник художника, Бергман ощущает его отчасти родственным себе персонажем, которого обрекает на страдание собственное дарование, требующее своего выражения и предполагающее мучительное долженствование его действий. Тем более что воспитание самого Бергмана, как ему представлялось, «без всяких сомнений, создавало благодатную почву для демонов неврозов». Это как раз то «нечто мучительное», что кажется герою фильма скорее наказанием, неистребимым и не отпускающим, как зубная боль. А само слово «избранник» употребляется им только с горькой насмешкой и в кавычках.

И все-таки творчество для самого Бергмана являлось, конечно, не столько тяжелой ношей, сколько радостным избавлением от прагматичного мира, перед которым он никогда не чувствовал той мессианской ответственности, на которой настаивал Тарковский. Более того, усмехаясь и, кажется, не кокетничая, Бергман называл свое творчество всего лишь любимой работой или даже «ремеслом», а себя не более чем ремесленником, который, не размышляя о бессмертии своих созданий, несет ответственность только за добротное качество выпускаемого продукта.

Нелепо, но этому всемирно признанному «ремесленнику» и «провинциалу» из буржуазной семьи нередко приходилось оправдываться за свою архаичность перед своими «передовыми» шведскими современниками, носителями новейших европейских ценностей. Тогда как Тарковскому, работавшему в Советском Союзе, предлагалось всем течением нашей истории вопреки своим недоброжелателям и под аплодисменты своих поклонников вернуть своим современникам утраченное ими подлинное, живое дыхание всего нашего мироздания, такого сущностного и далекого от господствовавшего тогда тотально материалистического миропонимания.

К 100-летию со дня рождения Ингмара Бергмана ко мне обратились из редакции журнала «Фома» с вопросами о религиозности Бергмана и Тарковского:

Что они говорили о Боге? И о чем – с Богом?

Вопрос: Андрей Тарковский и Ингмар Бергман – одни из самых знаковых и больших режиссеров XX века. Их сравнивали при жизни и продолжают сравнивать сегодня. И действительно, буквально в каждом их фильме поднимается разговор, пронизанный религиозными смыслами. Однако можно ли говорить, что Тарковский и Бергман верили в одного и того же Бога? Что они задавались схожими религиозными вопросами? Что их взгляд на мир был абсолютно одинаковым? Как вы думаете, христианство для Тарковского и Бергмана было больше предметом художественного исследования, рефлексии или же основа, из которой их творчество вырастало? Они соотносились с христианством или исходили из него?

– Безусловно нельзя сказать, чтобы творчество Тарковского, родившегося, так или иначе, в советской семье и снимавшего свои картины в обезбоженном Советском Союзе, могло быть принципиально пропитано христианством. Даже неслыханной красоты и выразительности зимняя Голгофа в «Андрее Рублёве» дерзко для того времени воскрешает образ Христа как скорбящего заступника России, но не взыскующего к каждому из нас и требовательного Учителя. Хотя, может быть, именно Тарковский, начиная с «Соляриса», первым в советском кино пронизывает свои дальнейшие фильмы неким интуитивным ощущением как бы извне заложенного замысла создания этого мира, соприсутствия в нашей жизни некой внешней силы, хотя не обязательно христианской.

Совершенно другая история с Бергманом, родившимся в семье протестантского священника, с детства знакомого с обрядовой стороной жизни и обязанного ей подчиниться. Свой родительский дом он проклинал и возвращался к нему, признаваясь: «Всю сознательную жизнь я боролся со своим отношением к Богу – мучительным и безрадостным. Вера и неверие, вина, наказание, милосердие и осуждение были неизбежной реальностью. Мои молитвы смердели страхом, мольбой, проклятием, благодарностью, надеждой, отвращением и отчаянием: Бог говорил, Бог молчал. Не отвращай от меня лика своего».

Высшее начало в фильмах Тарковского присутствует в смеси христианства, буддизма, пантеизма, мистики в зависимости от тех конкретных духовных практик, которым отдавался Тарковский в тот или иной момент. Кстати, в фильмах Бергмана полно мистики, но это всегда игра наивных актеров и лицедеев или чудесные отзвуки дохристианского эпоса. Но, по-существу, слишком открытое пространство Тарковского недоступно Бергману, с детства окольцованному строгим протестантизмом.

Может быть, именно поэтому ему показалась такой привлекательной дверь, открытая Тарковским в свободное для него и интуитивно постигаемое пространство – без правил и доктрин. Ведь Бергман как-то признался, что «Тарковский – самый великий из нас», потому что его фильм – это «сон, греза», а он сам тот «ясновидец», который естественно «вошел в дверь» того самого пространства, куда сам Бергман «стучался всю свою жизнь».

А сам Тарковский говорил в одном из своих интервью итальянскому журналисту Марио Корти: «Я не делал специально религиозные картины. Было бы наивно думать, что это было так. Но будучи человеком религиозным, конечно, это не могло каким-то образом не проявляться». Но что значит, по Тарковскому, быть «религиозным человеком»? О какой религии шла речь? Думаю, что о нашей, интеллигентской, 70-х годов…

У Бергмана мы понимаем, о каком Боге идет речь, когда он отсылает нас к О’Нилу, полагавшему, что «драматургия, которая не показывает отношение человека к Богу, – бессмысленна». И тому подтверждением является его собственное кино, немыслимое без скрытого или открытого диалога с Всевышним. Как остроумно заметил католический теолог А. Эйфр: «Присутствие Бога у Дрейера указывает на Его присутствие. Отсутствие Бога у Брессона указывает на Его отсутствие. Присутствие Бога у Феллини указывает на Его отсутствие. Отсутствие Бога у Бергмана указывает на Его присутствие».

Бергман всю жизнь искал диалога с Богом, молил Его ответить на все мучительные вопросы. Его «Седьмая печать» послужила поводом для больших нареканий со стороны католической церкви. Тогда, как все фильмы Тарковского, представленные в Канне, получали премии экуменического жюри.

Бергман воспитывался в духе и правилах протестантской веры и сопротивлялся этому воспитанию всю свою жизнь. И именно с такой верой он был оставлен с Богом один на один, снова и снова вопрошая Его и проклиная. Но он никогда не смог от Него отказаться.

Вопрос: «У Тарковского к Творцу не было вопросов, а тем более претензий, в отличие от Вергмана». Какие главные вопросы о Боге каждый из них формулирует в своем творчестве? В чем их главная боль, сомнение, протест?

– Я полагаю, что у Тарковского не было вопросов, а тем более претензий, как у Бергмана, к Творцу, но была главная претензия к ошибочному пути, по которому двинулось развитие европейской цивилизации. Его возмущал «западный эгоцентризм». И он полагал, что человечество свернуло с праведного пути где-то после Баха или Леонардо да Винчи. Хотя в последний период жизни он удалился в своих предпочтениях еще далее в глубь веков, восхищаясь китайской музыкой VI века до нашей эры, которую он использовал в «Жертвоприношении», связывая «поэтический мир с Востоком». В его мировоззрении не различишь чистого христианства.

Вину за неправильно избранный путь он возлагал на человека, а талант художника полагал даром Божьим, который предопределяет пророческую миссию художника, создающего произведения, уподобленные иконе. Эту мессианскую задачу Тарковский передоверял некоторым своим персонажам, готовым пострадать для выпрямления тех темных закоулков, в которых гнездится прагматический эгоизм западного образца.

Этих своих персонажей Тарковский выводил на прямой контакт с высшей силой, которую я не рискнула бы назвать христианским Богом. Хотя в «Жертвоприношении» герой фильма Александр в состоянии «мужественной резиньяции», по Шопенгауэру, или нравственного прозрения в единении со всем миром готов этот мир спасти от атомной войны вроде бы молитвой христианскому Богу, но жертвы, которыми он укрепляет свою молитву, вроде плотского греха и пожара, едва ли можно соотнести с христианским миром.

Такое же сомнение в христианском подвижничестве вызывает самосожжение Доменико (фильм «Ностальгия»), попытавшегося до этого обратиться с Капитолия со своей «нагорной проповедью» к фактически несуществующему народу. Так что едва тлеющий огонек «спасения» в виде зажженной свечи подхватывается русским героем фильма, заплутавшимся между разными культурами и ощущающим себя чужаком среди равнодушных и прагматичных людей.

Вопрос: А что Бергман? Каковы были его главные вопросы Богу и о Боге?

– У Бергмана дело обстоит прямо наоборот. Если при всей путанице философий космически прекрасный мир Тарковского в его лучших фильмах органически дышит ангельским присутствием, то мир Бергмана, переполненный разного рода страданиями, видится поверженным падшим ангелом. А потому Бергман с самого начала и до конца своей длинной жизни не устает вопрошать своего христианского Бога: «Почему человек рано или поздно должен прийти к такому моменту, который пробудит его к страданию и невыносимому знанию о самом себе и своем положении? Если земля ад, то в таком случае существует ли Бог?»

С этим вопросом, обращенным к себе или к самому Господу нашему Иисусу Христу, Бергман проживает всю свою жизнь. Но если Бог существует, то отчего он молчит? Отчего попустительствует всем ужасам, творящимся вне и внутри человека, всем демонам, терзающим его душу? Почему не поможет? Почему не откликается на наши молитвы?

Воспитанный практикой протестантской церкви в лице своего отца, Бергман сопротивляется, бунтует и бросает свои проклятия Господу. Но, тем не менее, в отчаянии снова признается, что рассматривает «проблему спасения, как религиозную», хотя душа его разрывается разными доводами: «с одной стороны» и «с другой стороны».

В гневе он мог утверждать, что «христианский Бог – нечто разрушающее, опасное для человека, вызывающее к жизни темные разрушительные силы». А в другой момент своей жизни говорить, что «религиозные представления и феномен веры – нечто такое, в чем никогда нельзя быть уверенным. Этого не можешь знать ни ты, ни я. Они могут настигнуть нас, когда мы этого менее всего ожидаем… И тогда мы совершенно бессильны». Ужасаясь мукам и страданиям, в которых лежит этот мир, «как свинья во калу», и на которые обречен человек, Бергман отрекался от жестокосердного Бога и снова обращался к Нему.

Вопрос: Вы говорили о том, что Тарковский и Вергман совершенно по-разному воспринимали мир. В чем же заключалась эта разница?

– Тарковский околдован космической красотой этого мира, которую портят люди, заплутавшиеся на дорогах неверно избранного цивилизационного пути, разрушающего эту гармонию. Тарковский ищет не индивидуальных виновников, но глобальных разрушителей этого прекрасного мира, обратившихся, в конце концов, к атомному оружию.

Он не склонен копаться в глубинах человеческой души, размышляя об общем и глобальном устройстве мира, избирая для сопротивления героев, чистых душою или готовых очиститься в великом служении и укреплении своего духа. Он, безусловно, полагает этот мир кем-то сотворенным. И в диалоге с этим Создателем человек должен быть чист душою.

В этом диалоге Тарковский отводит наиболее значительное место искусству, полагая, что художник наделен тем Божьим даром, который делает его посредником между человеком и Богом, позволяя владеть некой Истиной и Идеалом. Так что своя собственная задача видится Тарковскому все более мессианской, а произведения иконоподобными. Отсюда все более отчетливая назидательность его картин. Он не задает Богу вопросов, но в «Жертвоприношении» просит Бога помиловать этот мир заплутавших людей.

Бергман, конечно, взбунтовавшийся сын Божий, который все равно остается в Его чертогах. Из картины в картину он обращается к Спасителю, то ожидая от Него ответа, то призывая к ответу за мучительное состояние человека перед молчащим Богом. Бергман, в отличие от Тарковского, великий человековед, тонким скальпелем вскрывающий нарывы, измучившие как его самого, так и его героев.

Мир видится Бергману трагически дисгармоничным, а его герои поставлены в ту экзистенциальную ситуацию, исполненную отчаяния, которая их опустошает и лишает смыслообразующих начал. Они беспомощны в борьбе с темными силами, которые непобедимы в неверии. Обыкновенный мир для Бергмана мало переносим. Отсюда такая верноподданическая и трогательная любовь к иллюзорному миру театра, мистических и цирковых представлений, которые настолько привлекательнее и интереснее предложенной нам реальности, даруя нам временное успокоение.

И все-таки последнее требование, озвученное в «Причастии» устами разрываемого сомнениями пастора, обязывает: «Ты обязан, невзирая ни на что, совершить свое богослужение. Это важно для паствы и еще важнее для тебя самого. Насколько это важно для Бога, выяснится потом. Но если нет другого Бога, кроме твоей надежды, то это важно и для Бога».

Вопрос: Однако Тарковского и Вергмана часто сравнивают, да и сами они внимательно следили за творчеством друг друга. Что, на ваш взгляд, так связывает их и провоцирует специалистов и зрителей на сравнения?

– Мне кажется, было бы сильным преувеличением сказать, что Бергман с особым вниманием следил за творчеством Тарковского, хотя есть основания говорить, что Тарковский был внимательным зрителем картин Бергмана. Вполне конкретное внимание Бергмана к Тарковскому однажды было зафиксировано им самим в его блестящей книге «Латерна магика». В ней он, как вы помните, констатировал, что «Тарковский – самый великий из нас». Это его сильное впечатление, спровоцированное сновиденческим характером пространства, воссозданного Тарковским в «Зеркале», стало прекрасным слоганом для каждой выставки, посвященной Андрею Тарковскому.

Кино – аудиовизуальное искусство, в котором ритм и атмосфера движущегося изображения играют основополагающую роль. Сам Бергман не раз использовал сны в своих фильмах, вроде «Земляничной поляны», «Вечера шутов», «Часа волка», «Стыда» и так далее, приравнивая порою сон к реальности, как это происходит, например, в «Фанни и Александр». Он сам ощущал «фильм как сон, фильм как музыку». Но пересказывая в той же книге свой собственный сон, он уже не столь лестно оценивает Тарковского, размышляя: «Тарковский непрерывно движется в каждой сцене – камера парит и летает. Вообще-то, с моей точки зрения, никуда не годная техника, но она решает мою проблему». Это говорит о том, что оба художника обращались к художественному опыту друг друга, формируя прежде всего свой собственный киноязык.

Оба режиссера обозначили свою любовь к Брессону (один из самых значимых французских режиссеров XX века. – Прим, редд), выделяя прежде всего «Дневник сельского священника». Оба говорили о влиянии на них Куросавы (японский кинорежиссер, чье творчество оказало огромное влияние на мировое кино. – Прим. редд). Но именно Тарковский поместил в 1972 году в десяток своих любимых картин три картины Бергмана: «Причастие», «Земляничную поляну» и «Персону». Не раз и не два восторженно высказывался о работах Бергмана, в частности, в разговорах со мной. Восхищался его актерами. Так что, обдумывая возможную исполнительницу роли Матери в своем «Зеркале», мечтал то о Биби Андерссон, то о непревзойденной для него Лив Ульман, которые не раз снимались в фильмах Бергмана.

Вопрос: А можно ли говорить о том, что режиссеры в каком-то смысле соревновались друг с другом?

– Думаю, что у Тарковского безусловно присутствовал некий соревновательный момент касательно, например, поразивших его двойных портретов Бергмана в «Персоне», когда он обещал «залудить в “Зеркале” такие двойные портреты, какие Бергману и не снились». А после просмотра фильма «Шепоты и крики» он не скрывал своего восторга режиссурой Бергмана, дерзнувшего прервать диалог двух ненавидящих друг друга сестер виолончельной сюитой Баха, открывая тем самым пространство для катарсиса. Но Тарковский полагал, что «чем мрачнее мир, возникающий на экране», тем «отчетливее должна возникать тоска по идеалу, положенному в основу творческой концепции художника».

И тут, мне кажется, Бергман был противоположен Тарковскому, и не думая претендовать на владение какой-то Истиной. Они совершенно по-разному воспринимали этот мир и свое предназначение в нем как художников. Это были люди, разделенные поколением, историей разных стран, разным опытом и разными семьями. Что никак не мешало Тарковскому по-своему тянуться к Бергману. Ведь, наверное, неслучайно и даже несколько странно, что, снимая «Ностальгию» в Италии, Тарковский приглашает на роль Доменико не итальянца, но знаменитого шведского актера Иозефссона, одного из любимцев Бергмана, то ли полагаясь на безупречное качество именно его актеров, то ли бросая работам Бергмана свой очередной вызов?

Далее судьба сводит их совсем близко, в Швеции, но Тарковский еще более сокращает пространство между собой и Бергманом. Местом съемок «Жертвоприношения» он выбирает Готланд, соседствующий с островом Фарё, который Бергман любил, жил и на котором он умер. Оператором на съемки Тарковский приглашает любимого оператора Бергмана Свена Нюквиста. А главную роль снова отдает Иозефссону, приглашая к себе работать еще одного выдающегося бергмановского актера Аллана Эдвалль, сыгравшего почтальона.

– Известно ли, как Бергман реагировал на это?

– Надо полагать, что, такое «беспардонное» вторжение Тарковского на его территорию едва ли порадовало Бергмана, вызывая у него как минимум ревнивые чувства. Иначе, как объяснить нежелание Бергмана и Тарковского узнавать друг друга при случайной встрече в коридоре шведского Киноинститута? Тем более что по свидетельству Катинки Фараго, работавшей много лет с Бергманом и сотрудничавшей с Тарковским на «Жертвоприношении»: «русский Тарковский очень хотел встретиться с Бергманом, но Бергман этой встречи не пожелал.

А для чего им, собственно, было встречаться? Создавая свой собственный киномир, два великих художника отбирали в окружающем их киноопыте именно то, что могло их заинтересовать в данный момент для реализации собственных задач. Художники вообще, как правило, не дружат друг с другом. Но пользуются друг другом, как подпиткой для решения своих собственных задач. Ведь многочисленные сны в фильмах Бергмана поражают нас ничуть не меньше, чем в фильмах Тарковского, но принадлежат они разным художникам, возникают в разных контекстах и вызывают разные чувства.

Тем не менее в сновиденческом пространстве фильмов Тарковского было нечто, что однажды поразило Бергмана. Как я думаю, недостижимая для него самого светлая, прозрачная грусть, не отягощенная тягостностью грехопадения, неотступно преследовавшего его самого. Его собственное пространство никак не могло соответствовать гармоничности пространства Тарковского, дышащего порой высшим покоем.

Вопрос: В одном интервью вы сказали: «Если Тарковского я называю мистиком, то Бергмана – аскетически суровым реалистом». Что вы имели в виду?

– Повторю, что в последних высказываниях Тарковского сплелось множество разных миротолкований: от христианских до буддистских. Но экран Тарковского предлагает нам увидеть изначальный мир прекрасно целостным образованием, в тайну которого посвящен художник, наделенный, по Тарковскому, Божьим даром, той особой духовностью, которая открывает ему всю органику мистической глубины видимостей. Отсюда покоряющее живое дыхание экрана Тарковского.

Аскетизм Бергмана заложен в особенностях протестантской веры. А его суровый реализм возникает из намерения вглядеться в современного ему изучаемого им человека безо всяких прикрас, как переживающего пограничную, экзистенциальную ситуацию, исполненную страдания, отчаяния, страха одиночества и смерти в мире прагматически скучном, обманчивом и лживом. Где дар художника воспринимается не даром Господним, но отягощающей, тяжелой данностью бесконечной ответственности, беспокойства и болезненной уязвимости.

И еще мне кажется важным подчеркнуть, что Тарковский в большинстве своих картин склонен говорить о человеке вообще. А кинематографический мир Бергмана насыщен людьми, обремененными своими собственными болями и страданиями, может быть, важными только для них, своими характерами, происхождением и биографией.

Вопрос: Какой фильм Вергмана и какой Тарковского особенно важны и близки лично вам и почему?

Этот выбор всегда очень условен. Но, тем не менее, я назову все-таки самую первую для меня картину Бергмана «Земляничная поляна», которую я увидела подростком на закрытом показе и которая произвела на меня неизгладимое впечатление. Почему? Да потому, что мне открывался неведомый мне дотоле трагический мир всего течения человеческой жизни, препарированный особым восприятием художника, ошеломившим меня и поразившим навек.

А у Тарковского я безо всяких сомнений выбираю «Андрея Рублёва», самую чистую, в чем-то наивную и светлую его картину, эпохальную, перевоссоздавшую на свой лад всю нашу кровавую историю, пережитую художником изнутри и освещенную его талантом, дарующим надежду и свет, сияющий народу из глубины его страданий.

Вместо послесловия. Тарковский прошлого и будущего

Думаю правильно закончить эту часть моей книги юбилейной статьей о Тарковском, написанной к его 70-летию и опубликованной как в немецкой газете «Treitag», так и в русских «Московских новостях» 4 апреля 2002 года, так как к финалу этой первой части сборника она напоминает в общих чертах сущность творческой биографии Тарковского, как она видится мне сегодня…

70-летие выдающегося кинорежиссера Андрея Тарковского, скончавшегося пятнадцать дет назад на чужбине, отмечается в новой России очень широко. Вплоть до открытия ему памятника в центре Москвы. Мемориальная доска уже украшает стену дома, где была его последняя московская квартира. Дом в приволжском городке Юрьевец, неподалеку от которого он родился и в котором жил ребенком в эвакуации во время войны, со своей матерью, бабушкой и сестрой, преобразился сегодня в музей его памяти, а теперь и в хранилище моего архива. Родина возвращает долги своему былому изгнаннику.

А казалось бы, уже начало творческой биографии режиссера обозначилось его звездным часом. Уде дебютный фильм Тарковского «Иваново детство», попавший на кинофестиваль в Венецию в 1962 году почти случайно, был сразу награжден «Золотым львом» и отмечен такими крупными писателями, как Жан-Поль Сартр или Альберто Моравиа.

Но, увы, все это не помогло смягчить условия дальнейшей работы Тарковского в советской России, где уже следующий его фильм, «Андрей Рублев», настигла горестная судьба, сразу обозначившая грядущую череду бед, потерь и разочарований. Те признания и восторги, которыми была встречена эта работа за рубежом, дома обернулись бессмысленными гонениями и запретами. Не помогла затем полученная «Рублевым» премия «ФИПРЕССИ» в Канне, где фильм был представлен вне конкурса едва успевшим его приобрести французским прокатчиком. Не помогла статья даже в коммунистической газете «Юманите», где «Рублев» был назван «фильмом фильмов! Как Библия книга книг». Второе детище Тарковского было решительно запрещено к демонстрации на советском экране в течение пяти лет за «жестокий натурализм, элитарный язык, антинародность, искажение истории», etch.

Далее последовали его другие, в разной степени, но всегда многострадальные, работы, такие как «Солярис» (1972), «Зеркало» (1975) и «Сталкер» (1980), сделанные в России, а затем «Ностальгия» (1983) и «Жертвоприношение» (1986), сделанные в Италии и Швеции. Две последние картины и «Солярис» получали на кинофестивале в Канне одни и те же награды: Специальный приз жюри, премию «ФИПРЕССИ» и экуменический приз.

Но тем не менее всякая следующая постановка требовала от режиссера новой изнурительной борьбы для ее реализации. Всякий раз он метался в поисках выхода, более или менее пригодного для начальства. Выскажу крамольную мысль, но думаю, что научно-фантастические сюжеты, например, увлекали его не столько сами по себе, сколько служили ширмой для более свободного выражения собственных идей и собственного миропонимания. Иначе откуда такая борьба с изначальным авторским материалом? Он прятал сжигающий его огонь собственных идей в сосуде якобы еще научно-фантастического жанра. Поэтому кажется еще более горьким осознавать, что за пределами им сделанного осталось множество его сердечных мечтаний, много раз заявленных, но никогда не получивших одобрения свыше. Это фильм о Достоевском, его романы «Идиот» и «Бесы» или «Гамлет» Шекспира, осуществленный, к счастью, хотя бы на московской театральной сцене. А еще только в лондонском Ковент-Гардене ему чрезвычайно удалась постановка оперы Мусоргского «Борис Годунов», которой дирижировал Клаудио Аббаде. На этом творческая биография режиссера, увы, исчерпывается.

Но всем любителям и ценителям кино с течением времени становится все более ясным, что именно Андрей Тарковский уже занял подобающее ему место в пантеоне классиков мирового значения, подобно его любимым Жану Виго, Анри Брессону, Ингмару Бергману, Акире Куросава, Луису Бунюэлю или Сергею Эйзенштейну, которому Тарковский так страстно оппонировал в своих размышлениях о кино. История уравнивает всех великих в их значимости для развития кинематографа, а искусствоведы определяют формы и границы их эстетики в индивидуальном разнообразии и во взаимоотношениях с их временем и средой обитания. Об этом теперь написаны и пишутся книги, анализирующие тонкое своеобразие стиля, киноязыка и философических соображений Тарковского, возникавших и рождавшихся на его родине или на родной ему почве.

Его книга «Запечатленное время», над которой мне выпало счастье работать с ним более десятилетия, суммирует его собственные взгляды на эстетические особенности киноязыка, способного фиксировать время в форме визуального факта, значимого этически. А потому нравственная ответственность за свое искусство ложится на художника необходимым бременем. Подготовительный вариант к этой книге, задуманный поначалу, как диалог с критиком, вы сможете теперь прочитать в этом сборнике моих работ.

В контексте такой ответственности Тарковский ваял свой кинематограф как средство врачевания для людей духовно-жаждущих, заплутавшихся на путях так называемого прогресса и цивилизации, не имевших для него самого никакой абсолютной ценности. Его никак не интересовала эмпирическая реальность или бытовая правда, а лишь человек, поставленный в экзистенциальную ситуацию решения основополагающих вопросов Бытия перед лицом вечного и хрупкого мироздания, готового принять его в свое таинственное лоно.

Но экран Тарковского насыщен не только чувственным великолепием мира, живущего величаво и независимо по законам Творца, но и следами суетной разрушительной борьбы с ним человеческого муравейника. Тарковский был подлинным демиургом такого мира, воссозданного им в первозданной значительности. Но он оказывался, как мне представляется, иной раз жертвой своих идей и амбиций, приобретавших иногда на его экране чрезмерно умозрительный и нравоучительный характер. В этом его сила и слабость, то есть суть того внутреннего противоречия, на котором замешано все его творчество – то, что в нем привлекает, и то, что может раздражать его противников.

Особенно отчетливо это заметно в «Жервоприношении», где частная жизнь рассматривается им уже только в параметрах личной ответственности перед грядущим Апокалипсисом. Кому-то именно сегодня это покажется особенно актуальным. Кто-то обвинит режиссера в чрезмерности его упований. Но, будучи хозяином своей творческой и человеческой судьбы, Тарковский был также продуктом того социума, которому принадлежал от рождения. И его «свобода» выбора, как и всякая другая, была предопределена целой серией конкретных обстоятельств, фатально предопределявших его возможности в контексте реальности. Ему, воспитанному в определенной русской культурной традиции и советском обществом 60-х годов, в постылую и скучную реальность верить не хотелось.

Андрей Тарковский был сыном одного из крупнейших русских поэтов – Арсения Тарковского, так что как будто бы уже генетически был предрасположен к восприятию лучших традиций русской культуры вообще. Одновременно даты его рождения и смерти (1932–1986) также естественно связали его с конкретными моментами истории советской России – довоенной, послевоенной, сталинской, хрущевской и брежневской, – завершившейся его эмиграцией на Запад, требовавшей всегда героических усилий ради сохранения своего человеческого достоинства.

Это свое достоинство Тарковский реализовал поэтическими средствами авторского кино, с которым в западный кинорынок ему пришлось бы вписываться как минимум с тем же трудом, что и в советскую идеологию. Он был одержим своим миром и своими идеями, не умея соответствовать практическим требованиям не только жизни, но и кинопроизводства. Он нуждался в защите, которую давало советское общество своим официально признанным художникам, в число которых он не вписался. Он получил на Западе ту свободу, которая обернулась необходимостью бороться один на один за право существования в кинопроизводстве, определяемом прежде всего жестким коммерческим интересом. И то, и другое одинаково утомляло и истощало его.

В своей статье, посвященной 60-летию Феллини, Тарковский, восхищаясь степенью его творческой свободы, сетовал на то, что в Италии «нет больше меценатов и никто не хочет заниматься искусством».

Тогда как именно Тарковский нуждался бы в этих немногочисленных меценатах, финансирующих его проекты, взывающие к человечеству во спасение мира, стоящего на грани катастрофы. Он полагал, что «искусство существует лишь потому, что мир плохо устроен… История человечества слишком уж похожа на какой-то чудовищный эксперимент над людьми, поставленный жестоким и не способным к жалости существом».

И далее рассуждал в своем дневнике: «Сейчас человечество может спасти только гений – не пророк, нет! – а гений, который сформулирует новый нравственный идеал. Но где этот Мессия?»

Очевидно, что именно Тарковскому его собственная художественная задача постепенно начинала видеться как раз почти мессианской, в соответствии с очень русской традицией.

В Тарковском не было спасительной для других иронии, не было цинизма, помогающего выжить. Он был слишком серьезен, взваливая на себя бремя ответственности за все человечество, слишком рано рухнув под его тяжестью. Но поразительным свидетельством этих намерений остались его уникальные фильмы.

И сердечно памятное…

Почта Тарковского моему отцу Е.Д. Суркову

Как правило, письма моему отцу написаны в больницу, где он проводил, увы, немало времени. К сожалению, они не всегда датированы. Пунктуация сохраняется.

* * *

(Без даты, приблизительно начало 1967 года)

Уважаемый Евгений Данилович!

Очень огорчен Вашей болезнью, хотя я не ждал от этой поездки ничего для Вас веселого.

Ну, разве можно было ехать в эту Монголию рядом с тем лежанием, которого я был свидетелем в Вашем доме?!

Неужели никто, кроме Вас, не мог в Комитете заняться этими делами?

Не забывайте, Бога ради, что у Вас есть гораздо более серьезные проблемы и наши надежды, связанные с Вашими делами в Комитете. Очень Вы меня огорчили. Если позволите, я заеду к Вам повидаться во вторник. Скажите Сереже (тогда моему мужу, племяннику жены Тарковского. – О.С.) о возможности этого. Он мне передаст.

Поклон супруге

Искренне Баш Андрей Тарковский

P.S. Единственное Ваше лекарство – понимание того, что у Вас есть друзья.

* * *

Дорогой Евгений Данилович!

Ко мне пришла девушка – студентка-киновед из ВГИК’а и принесла написанную ею рецензию на наш фильм («Андрей Рублев». – О. С.). В ней 13 страниц.

Я, право, не знаю, что посоветовать ей и поэтому, уж простите Бога ради, решил направить ее (ее зовут Ирина Логиновская) к Вам. Может быть, вы посоветуете ей что-нибудь?

Во Владимир поездка пока откладывается. Когда поедем, не знаю. Но уговор наш остается в силе.

Показывали «Рублева» в клубе «Правды». 3 сеанса, платных, по линии проката.

Простая публика смотрит удивительно внимательно и благодарна. Предчувствую успех у зрителей. Простых зрителей. А так – кто знает?

Жму Вашу руку и прошу простить за то, что отнимаю у Вас время.

Ваш А. Тарковский

* * *

6 февраля 1968 года Дорогой Евгений Данилович!

Большое спасибо Вам за хорошее письмо.

У меня пока, Слава Богу, все хорошо. Надеюсь, что и у Вас все будет улажено, в смысле здоровья. Постарайтесь отвлечься от дел и отдыхайте. Время от времени просто необходимо отключаться от дел. Правда, это очень трудно. Мне, например, не удается: сегодня во сне видел Косыгина и Романова. Неплохо, неправда ли?

О «Рублеве» ничего не слышно. Как будто его и не было. При всем том, что причины понятны, все же немыслимо: в кино 30 000 000 дефицита, стране нужна валюта, обесславили себя на прошлых фестивалях, но незыблемо стоим на страже идеологии. Если бы идеологии! Все это какая-то противоестественная возня, вроде охоты за ведьмами. Удивительно, что никто не может разобраться в том, где друзья, а где враги. Очевидно, просто не хотят разбираться.

Я же, кроме искреннего и единственного применения для своей деятельности – служить России, – не хочу ничего другого. Пусть это звучит высокопарно – не в этом дело. Я не отделяю себя от народа, поэтому мне не до формулировок. Пожалуй, я в таком тоне ни с кем не разговаривал. Очевидно, потому, что был уверен, что никто не поймет в силу лицемерия и в силу того, что давно уже не относятся серьезно к этому понятию – служить России. Вам же я говорю об этом. Именно поэтому я не могу и не хочу совершать ничего, что с моей точки зрения называется предательством. Мне несколько неловко говорить об этом, но Вы, я думаю, поймете меня непредубежденно.

С «Исповедью» (одно из первоначальных названий «Зеркала». – О.С.) у меня пока все в порядке: в VI объединении подписан договор и я уезжаю со своим соавтором А. Мишариным в Репино работать. Мишарина вы знаете. Он начинал как драматург с А. Вейцлером.

«Исповедь» для меня очень важный и трудный фильм. Особенно я боюсь этапа сдачи сценария. Дело в том, что, основывая фильм на интервью с матерью, трудно, до съемок интервью, представить законченный вариант литературного сценария. А они будут требовать именно законченности вопреки здравому смыслу.

А удастся ли этого добиться на первом этапе? Думая над фильмом, придумал несколько неплохих эпизодов. Мне начинает уже казаться, что фильм должен быть очень интимным и нежным своей грустью по ушедшему детству и боязни за мать. Ведь он – о любви. Если у меня будут с ним неприятности (вернее и раньше – со сценарием), это будет значить, что они (я имею в виду начальство) окончательно запутались и не в состоянии отличить черное от белого. Сейчас также очень важно (почему я и беспокоюсь о сроках сдачи литер, сценария) не пропустить этого лета. Иначе я теряю год. Еще один год… Это было бы ужасно. Уходят и время, и силы. А сейчас только бы работать и работать. Причем, если взглянуть делово и трезво, я бы успел, при соответствующем отношении, сделать картину в начале следующего года.

А пока надо работать над сценарием. Что я и не премину сделать и как можно скорее начну писать.

Еще раз благодарю Вас за письмо. Выздоравливайте скорее. Советовать Вам не нервничать было бы странно: ведь все от Вас зависит. А я по себе знаю, что мы слишком часто не властны над обстоятельствами, портящими нам нервы.

Крепко жму руку, желаю скорого выздоровления и надеюсь на скорую встречу.

Ваш А. Тарковский

* * *

Москва 26.VI.74

Дорогой Евгений Данилович!

Ради Бога, простите замученного и затурканного Андрея за то, что до сих пор не написал Вам.

Несмотря на то что мы подробно знаем о всех Ваших передвижениях в сферы здоровых – меня это не извиняет.

Рад узнать, что Вам лучше.

Еще более рад узнать, что Вы в санатории под Москвой (не на реке ли Истре? Хотя нет, кажется, нет, это не там). По крайней мере отдохнете на Русском, Рузском пейзаже.

Во всяком случае, дело прошлое, но Вы нас очень перепугали в последний раз своей болезнью. Постарайтесь вести себя лучше и не убегайте оттуда раньше срока.

У меня все по-старому: делаю поправки, пытаюсь доказать, что черное это черное, а не наоборот. Но, к сожалению, они понимают лишь на уровне первой ступени: 2 + 2 = 4.

Если же они видят:

а^2 + в

то пугаются и определяют это как заумь, непонятную народу. (Ох уж этот народ!)

Сейчас появилась кое-какая надежда сдать картину. Слабая надежда.

Я очень устал, и иногда кажется, что самое правильное – бросить все к чертям, уехать в деревню (благо есть, где жить) и писать сценарии для Лапина. Но пока держусь. В общем скучная материя.

Обнимаю Вас крепко, желаю скорого выздоровления и покоя.

Ваш Андрей Тарковский

* * *

Недатированное. Наверное, между двумя «Сталкерами».

Уважаемый Евгений Данилович!

Ну вот, опять я пишу Вам в больницу. Вы не представляете, как это меня огорчает. Тем более что я сам месяц тому назад понял, что значит, когда болит сердце.

Бога ради, не нервничайте!

Плюньте на все!

Читайте хорошие книги и наслаждайтесь ими, ибо только теперь это возможно в полной мере.

Я некоторое время болел, потом уезжал, и потом снова уезжал.

В любом случае я помню Вас и все то хорошее, чем обязан Вам.

И искренне желаю Вам – здоровья, сил и радости.

Ваш А.Тарковский

* * *

Уважаемый Евгений Данилович!

Посылаю Вам последний экземпляр рассказа («Белый, белый день», ИК, 1970, № 8.-О. С.)

Я не уверен, что выверен он до конца, и надеюсь, что так же, как и прошлый раз, получу гранки.

Если Вам будет что-нибудь нужно – звоните, и если я буду еще в Москве или моя поездка рухнет, то всегда буду рад слышать Ваш голос.

Ваш Андрей Тарковский

* * *

Уважаемый Евгений Данилович!

Получил Ваше письмо и не совсем, как мне кажется, точно понял настроение, с которым Вы его писали.

Вы меня должны понять верно: я действительно хочу просить у Вас вернуть рассказы. Но, во-первых, потому что очень долго я вообще ничего не знал о Ваших намерениях в отношении их печатания, во-вторых, мне просто очень нужны экземпляры их, т. к. у меня не осталось каким-то образом ни одного (!), а в-третьих, я думал снести их куда-нибудь (м.б. в «Юность», я не знаю, правда, куда именно), потому что совсем без денег. Даже эти небольшие деньги мне помогли бы сейчас.

Я по-прежнему чувствую бесконечную благодарность Вам за то, что Вы для меня сделали в связи с Рублевскими перипетиями, и отношение к Вам у меня совершенно то же: вполне искреннее, доверительное и благодарное.

Правда, мне показалось, что задержка с рассказами – раз это касается Тарковского – не случайна, и я пожалел, что Вы мне ничего об этом не сказали. Только и всего.

То, что я у Вас давно не был, не рассматривайте как выражение каких-то изменений в наших отношениях. Жизнь замерла для меня. Не знаю, надолго ли? И очень, поверьте, трудно общаться – и с Вами тем более – в состоянии анабиоза. Даже собака, когда она больна (и чувствует свою неполноценность), старается убраться с глаз долой, пока не выздоровеет. Будем считать, что в этом смысле у меня собачий характер.

Еще раз примите уверения, Евгений Данилович, в самом искреннем уважении и готовности служить Вам, чем смогу.

Ваш А. Тарковский

P.S. Что касается «дорожки», то за меня не беспокойтесь. «Дорожка» – единственное, что у меня никто не сможет отнять.

* * *

26 июня, четверг

Мясное

Дорогой Евгений Данилович!

Большое спасибо Вам за номер «Искусства кино» и за письмо. Очень был тронут. Ваше послание за это лето – первое в нашу глушь.

Я уже 25 дней здесь и чувствую себя вполне счастливым. К бумаге не прикасался ни разу, а пора – за мной статья в «Театр» и сценарий для Таллина по Гофмановским вещам. Понемногу буду впрягаться.

Здесь – сплошные дела. Надо завезти материал на постройку сарая для дров и сами дрова, напилить и расколоть их, чтобы успели высохнуть до осени. В доме надо кое-что переделать и починить. Времени не хватает.

Несколько омрачают настроение наблюдения за деревенскими людьми и их жизнью. Постепенно приходишь к убеждению, что только Бунин да Чехов с Достоевским отчасти поняли русского мужика. Какая это темная, животная и инертная масса! Бог с ними совсем!

О кино я постепенно забываю.

Прочел в газете о будущем Московском фестивале: какое убожество! Эти имена! Это жюри!

Милый Евгений Данилович! Передайте, пожалуйста, Ольге, что ее (в мой адрес) «все в порядке» осталось мною нерасшифрованным. Получила ли она разрешение в «Искусстве» на цитаты в «Ис. кино»?[1] У Вас, кажется, нужна ссылка на то, что это отрывки из книги, готовящейся для «Искусства».

Что Ермаш? Совершенно обезумел?

Как здоровье Олимпиады Трофимовны? Как Вы себя чувствуете? Мои дамы что-то не слишком хорошо. Давление! Тяпа буйствует. На днях получил от меня взбучку. Обнимаю Вас, желаю здоровья и здоровья – все остальное приложится.

Ваш Андрей Тарковский

Записки

Телеграмма из Москвы папе в больницу (ЦКБ, пятая терапия, палата 522, Суркову)

Поздравляю днем рождения желаю здоровья здоровья здоровья

Тарковский

31.10.72

* * *

На визитной карточке:

Дорогому Евгению Даниловичу в день рождения 31 октября 1973

Андрей Тарковский

* * *

На открытке («Красная комната» Матисса):

Дорогие Олимпиада Трофимовна и Евгений Данилович! Поздравляет Вас с Новым годом семейство Тарковских и желает здоровья, радостей и богатства!

Андрей (далее подписи сделаны собственноручно: Лариса, Ольга и – печатными буквами – ТЯПА).

без даты, вероятно, 74/75

* * *

На открытке («Натюрморт с цветами» Боссшерта):

Поздравляем с Новым годом!

Желаем прежде всего здоровья, а уж потом и творческих успехов и славы и денег.

И всего, всего, всего самого лучшего, дорогие Евгений Данилович и Олимпиада Трофимовна!

Баши

Андрей, Аариса, Тяпа, Ольга,

Анна С. Тарковского Москва 77/78

* * *

Милые Евгений Данилович и Олимпиада Трофимовна!

Прошу Вас быть 10-го с.м. к нам поужинать и поговорить о нашей вполне несчастной (и настолько же прекрасной) жизни; и в надежде на встречу просим не беспокоиться о туалетах.

Ваш Андрей Тарковский

P.S. Будет гусь.

* * *

А еще Андрей Арсеньевич подарил мне книгу: «Христианская жизнь по ДОБРОГОАЮБИЮ» с категорическим пожеланием:

«Ольге – для смягчения нрава».

А.Тарковский

31.1.84, Роттердам

Из-за кулис былого (интервью с комментариями)

Вступление

Этот текст складывался когда-то довольно странным образом, поэтому мне кажется важным прояснить кое-что в его структуре, которая может показаться кому-то случайной и необязательной. Что ж?.. Это впрямую связано с целями и задачами, которые преследовались, когда предполагаемая еще книга возникала из множества часто неспециальных и несистематизированных разговоров, которые приходилось мне вести с Андреем Тарковским. Поэтому мне, как комментатору этих бесед хотелось сохранить для читателя интонации моего героя, логику его размышлений, стиль его общения с собеседником, системы доводов и убеждений, используемых им в непосредственных разговорах.

Противоречия. Они существуют внутри работы. Так же как есть и определенные повторы. Я оставляла их в тех случаях, когда сами противоречия выражали суть движущей диалектики в сомнениях и размышлениях режиссера, а повторы были связаны с развитием и углублением основных идей режиссера, связанных с выяснением специфики кинематографа и нравственной природы творчества вообще.

Отсюда особая интонация текста, провоцирующая читателей не искать в нем законченные рецепты и закрытые к развитию алгоритмы идей, изобретенные режиссером, но сопоставить наблюдения режиссера друг с другом и с моими редкими комментариями, направленными главным образом к тому, чтобы подтолкнуть читателя, опираясь на собственный опыт и на собственное восприятие творчества Тарковского, сравнить предлагаемый текст со своими собственными догадками, переплавляя это сравнение в некий третий, свой, окончательный для каждого смысл, возникающий вне страниц самого текста.

Пусть читателя также не смущает то произвольное и нестабильное положение, которое я занимаю то как комментатор, то как интервьюер в рамках данной, в сущности, как мне представлялось много лет назад, незаконченной работы. Не было времени придумать более изящную драматургическую линию, которая, казалось, еще сложится там, в лучезарном и еще необозримом будущем. Монологи Тарковского возникали тогда, когда у него являлась органическая и естественная потребность что-то добавить к той или иной теме. Высказаться по волнующим его на данный момент темам, обстоятельствам и деталям разного масштаба. Когда мысли режиссера развивались спонтанно и непроизвольно, то записывающему их интервьюеру нечего было к ним добавить, но казалось важным их сохранить для дальнейшего понимания в подлинной целостности, – тогда я ограничивалась только положением слушающего, воспринимающего и систематизирующего. Однако читателю стоит помнить, что я веду непрестанный диалог с Мастером, а потому, как я полагаю, живость, подвижность и импровизационность текста, каким он сложился, надеюсь помогут читателю вступить с «допрашиваемым» героем этой книги в возможно более полный и непосредственный контакт.

Не стоит забывать, что все это записывалось и компоновалось в то время, когда Тарковского не переставали упрекать в «элитарности» его картин и особенно «Зеркала», запрограммированного, с точки зрения Госкино, на пустые залы и раздражение зрителей. Именно поэтому так ценил Тарковский каждое, адресованное ему письмо, как подтверждение интереса к его работе.

Поэтому Андрей выдал мне кучу полученных им писем, чтобы я продемонстрировала в будущей книге начальственным лицам, каковы подлинные отношения режиссера с его публикой.

Разбирая почту режиссера, я поделила ее условно на три категории: письма-возмущения, письма-вопросы и несомненно превалирующие по своей численности письма – восторженные исповеди. Именно так – не просто письма, положительно оценивающие его картины, а, как правило, письма исповеднические, говорящие в равной мере как о самих работах Тарковского, так и об их авторах. Эта особенность корреспонденции режиссера, может быть, уже тогда предсказала его широкомасштабный и все возрастающий во времени успех, который настигнет его картины, увы, уже после его кончины. Но все-таки как важен и красноречив этот успех, соответствующий его ожиданиям и программируемый им в будущее. Как важен был бы для Тарковского так и не прерывающийся во времени его диалог со зрителями в контексте его много раз повторяемых эстетических, а главное, нравственных задач, которыми он руководствовался при создании своих картин.

В те далекие времена письма писались Тарковскому из Москвы, тогда еще Ленинграда, Горького, Тбилиси, Новосибирска, Киева, Гродно, Калинина, Таганрога и других городов.

При этом, может быть, стоит начать с писем-возмущений, игравших по тем временам так на руку тому начальству, от которого зависела будущая судьба «Зеркала». Вот пишет из Ленинграда некий инженер-конструктор женского пола: «Посмотрела ваш фильм “Зеркало”. Досмотрела до конца, хотя уже через полчаса у меня началась сильная головная боль от честных усилий вникнуть в него и хоть что-нибудь понять, как-то связать между собой действующих лиц и события-воспоминания… Мы, бедные зрители, видим фильмы: хорошие, плохие, очень плохие, обычные и весьма оригинальные. Но любой из них можно понять, восторгаться им или отвергнуть, но этот…». Одной инженерихе-конструктору из Ленинграда вторит другая инженериха по оборудованию из Калинина: «Полчаса назад посмотрела фильм “Зеркало”. Силен!!! Тов. режиссер! А вы-то его видели? Мне кажется, нельзя считать этот фильм нормальным (без иронии). Затрудняюсь сказать, о чем он… Желаю Вам больших творческих удач и поменьше, нет, совсем не надо таких фильмов!» И наконец, негодует старший инженер с завода пластмасс из Свердловска, уже требуя к ответу начальство, допустившее такое безобразие: «Какая пошлость, какая дрянь! Тьфу, как противно! Итак, считаю ваш фильм – это пустой выстрел. До зрителя он не дошел, а это главное… Приходится удивляться, как люди, ответственные за показ фильмов у нас в СССР, могут допускать такие промашки, недопустимые промашки».

Интересно, что непонимание у советского зрителя вызывало чаще всего только «праведное» возмущение. Но находились все-таки зрители, которые, признаваясь в непонимании картины, все-таки просили автора ее объяснить: «Уверена, что я не первая и не последняя, которая в недоумении обращается к Вам за помощью разобраться в Вашем фильме “Зеркало”. Отдельные эпизоды очень хороши во всех отношениях, но… как увязать их воедино?» Ей вторит зрительница из Ленинграда: «Я не подготовлена к восприятию этой картины ни по форме, ни по содержанию. Чем это объяснить? Сказать, чтобы я совсем не разбиралась в кино, нельзя. Но вот появился ваш бесспорно талантливый фильм – это чувствуется, несмотря на его трудное восприятие, – и приходится пасовать. Непонятно. Видела Ваши прежние фильмы “Иваново детство”, “Андрей Рублев”. Там все было понятно. А здесь нет… Перед демонстрацией фильма нужно было бы подготовить зрителя. После просмотра фильма остается чувство досады за собственную беспомощность и серость. Уважаемый Андрей, если ответить на мое письмо Вы не сможете, сообщите хотя бы, где можно прочесть об этом фильме». К сожалению, публикации о «Зеркале», были в то время запрещены для широкой прессы, а сам прокат более чем ограничен. Картине присвоили самую низкую, третью, категорию!

Тем не менее сотрудник ФИАН переслал режиссеру заметку о «Зеркале», опубликованную у них в стенной газете:

«Выход на экран фильма Тарковского “Зеркало” вызвал большой интерес в ФИАН, как и во всей Москве.

Далеко не все желающие смогли попасть на встречу с режиссером (автор настоящей заметки, к сожалению, был в их числе). Мы не можем понять, как Тарковскому удалось методами кино сделать такое глубокое философское произведение. Привыкнув к тому, что кино – это всегда фабула, действующие лица и, по возможности, “хэппи энд”, зритель пытается искать это же и в фильме Тарковского и часто, не найдя, уходит разочарованный.

О чем этот фильм? О Человеке. Нет, не конкретно о том, голос которого звучит за кадром в исполнении Иннокентия Смоктуновского. Это фильм о тебе, твоем отце, деде, о человеке, который будет жить после тебя и который все равно “Ты”. О Человеке, который живет на Земле, является ее частью и Земля является частью его самого; о том, что Человек своей жизнью отвечает перед прошлым и перед будущим. Этот фильм надо просто смотреть и слушать, как музыку Баха и стихи Арсения Тарковского; смотреть, как смотрят на звезды, на море, как любуются пейзажем. Математической логики здесь нет, она вам не объяснит, что такое Человек и в чем смысл его жизни».

То есть иные зрители, сидевшие рядом со своими соседями по зрительному залу, возмущающимися и непонимающими, давали им свои ответы…

Так зрительница из Горького писала Тарковскому: «Спасибо Вам за “Зеркало”!

У меня было такое же детство… Только как об этом узнали Вы?

Был такой же ветер и гроза… “Галька, выгони кошку!” – кричит бабушка… В комнате темно… И также гасла керосиновая лампа и заполняло всю душу чувство Ожидания матери.

…А как прекрасно в Вашем фильме пробуждение сознания, мысли у ребенка!.. И как это верно, господи… ведь мы действительно не знаем лиц наших матерей. И как просто…Вы знаете, в темном зале, глядя на кусок полотна, освещенного Вашим талантом, первый раз я почувствовала в жизни, что я не одинока…»

Рабочий завода и студент вечернего института из Ленинграда пишет: «…Конечно, поводом для письма послужил фильм “Зеркало”, фильм, о котором я даже не могу говорить, я живу им… Великое достоинство – умение выслушать и понять… С трудом мне дается эта наука слушать и понимать людей. Но ведь в этом заложена первооснова человеческих отношений – умение понять и прощать людей за их невольные грехи, естественные неудачи. Если два человека хоть однажды смогли почувствовать одно и то же, они смогут понять друг друга. Даже если один из них жил в эпоху мамонтов, а другой – в век электричества. И дай бог, чтобы понимали и чувствовали люди лишь общие гуманные побуждения – свои и чужие…»

Или еще одно письмо, написанное от имени группы почитателей Тарковского. Они успокаивают его: «Пишу Вам по поручению или одобрению группы зрителей разных профессий, связанных знакомством или дружбой с автором письма.

Сразу хочется сообщить Вам, что Ваших доброжелателей и поклонников Вашего таланта, следящих за выходом на экраны всех Ваших работ, гораздо больше, чем может казаться по статистическим данным журнала “Советский экран”. Я не располагаю данными обширными, но ни один из широкого круга моих знакомых и знакомых моих знакомых по специальному запросу никогда не посылал данных по поводу оценки фильмов. А в кино они ходят. Правда, нечасто. Но на фильмы Тарковского ходят охотно. (Жаль, что фильмы Ваши выходят редко.)

Фильм “Зеркало” восхитил всех, по одобрению которых я пишу. Более того, дискуссии, споры и разговоры не прекращаются уже три недели. Фильм адресован очень лично, к каждому зрителю отдельно и поэтому находит самый живой отклик…»

В другом письме читаем оценку и предложение: «Ваш фильм – это симфония. И это так же, как в музыке, кто идет в консерваторию, а кто на концерт в Лужники. О вкусах не спорят, кому что нравится, имеется возможность выбора. Так должно быть, думается, и в кино. Нельзя все фильмы ставить в один ряд. Есть фильмы одноминутного воздействия, посмотрел и забыл, что видел… и есть фильмы, которые нужно и можно смотреть много раз, потому что это искусство. Ваш фильм – это большое Искусство…»

Учительница из Новосибирска писала Андрею: «Никогда не писала о своих впечатлениях авторам книг и фильмов, но здесь особый случай: сам фильм снимает с человека заклятье безмолвия, чтобы он мог освободить душу и мозг от груза тревог и мыслей. Я была на обсуждении фильма. Физики и лирики (в буквальном смысле) были единодушны: фильм гуманный, честный, нужный, спасибо автору. И каждый из выступавших говорил: “Это фильм обо мне…” А как быть с действительным фактом того, что не все поняли фильм? Воспитывать вкусы, души людей, чтобы истинное искусство не нуждалось в защите… а значит больше, как можно больше таких фильмов!»

Или «Пишет Вам уже старый, ушедший на пенсию, но интересующийся киноискусством и в профессиональном плане очень далекий от искусства человек (по специальности я радиоинженер).

Каждое новое талантливое произведение в этой области я воспринимаю как потрясение. Именно такое чувство вызывают Ваши фильмы.

Ваш дар проникать в мир чувств взрослого и ребенка, вызывать ощущение красоты окружающего мира, показать подлинные, а не фальшивые ценности этого мира, заставить играть каждую вещь, каждую деталь картины сделать символом, добиться философского обобщения с помощью минимальных изобразительных средств, наполнить поэзией и музыкой каждый кадр… Все эти качества свойственны Вашей и только Вашей творческой манере…

Фильм “Зеркало” нужно смотреть не один раз, и каждый зритель увидит в нем новое, что было не замечено или не оценено при первом просмотре. А разве не хочется перечитать несколько раз лучшие литературные произведения?

…Очень хотелось бы почитать в печати Ваши высказывания по поводу Вашего последнего фильма. Очень жаль, что Вы редко выступаете в печати. Уверен, что Вам есть что сказать!»

Цитирование писем можно было бы и продолжить, их можно было бы интересно сопоставить и скомпоновать, столкнуть разные точки зрения – но это задача отдельного, в том числе и социологического, исследования. Тогда казалось важным продемонстрировать гонителям фильма, что на самом деле есть зритель, который нуждается в кинематографе Тарковского и созрел для серьезного с ним диалога. В каком-то смысле мы были тогда очень наивны и порой искренне не понимали, отчего возникает такое резкое неприятие его картин в начальственных кабинетах? Честно говоря, я этого не поняла и до сих пор, полагая, что только чисто вкусовое неприятие, как эстетики экранного мира Тарковского, так и его собственной, инакой и раздражающей личности, так несправедливо определило драматичность его судьбы.

Тем не менее какой-то мастер завода низковольтной аппаратуры из Новосибирска писал когда-то: «В течение недели посмотрела Ваш фильм четыре раза. И ходила не для того, чтобы просто смотреть, а для того, чтобы хоть несколько часов пожить настоящей жизнью, с настоящими художниками и настоящими людьми… Все, что мучает меня, что мне недостает, о чем я тоскую, чем я возмущена, от чего тошнит, от чего душно, от чего светло и тепло, чем жива и что меня убивает, все это, как в зеркале, увидела я в Вашем фильме. Для меня впервые фильм стал реальностью, вот почему я на него, в него иду пожить».

Едва ли на большую признательность мог рассчитывать режиссер. Едва ли мог полагать, что его замыслы и идеи касательно задач киноискусства получат такой непосредственный и прямой отклик в душах и умах какой-то немалой части зрителей, сохранившихся до сих пор в новых поколениях. Об этом он мечтал. Эти письма питали его энергией!

«Знаете, у меня такое чувство, что моя душа в чем-то сродни Вашей. А ведь это так здорово – знать, что все-таки есть человек, который бы смог тебя понять, понять правильно и до конца!» – пишет восемнадцатилетняя девушка из Новосибирска. И взрослая женщина из Тбилиси, извиняющаяся за плохой русский язык: “Зеркало” меня потрясло настолько, что я вышла из зала как будто вновь воскресшая, как будто приобретшая родственную душу, союзника… После Вашего фильма я живу, как в сказке, сознавая единство каждого человека с другими и с природой, как неотделимое что-то целое. И уже не страшно умереть, и все переживания как будто сгладились в общей гармонии вселенной».

Студентка Куйбышевского Политехнического института написала письмо своей матери, которая переслала его Тарковскому: «…Сколько слов знает человек? Сколько использует в своем повседневном лексиконе? Одну сотню, две, три? Мы облекаем в слова чувства, пытаемся словами выразить горе, радость, любое волнение, то есть то, что, по сути, выразить нельзя. Ромео говорил Джульетте прекрасные слова, очень яркие и выразительные, но разве они выражали хоть наполовину то, от чего сердце готово было выпрыгнуть из груди, дыхание замирало, то, что заставило Джульетту забыть обо всем, кроме любви?

Есть другой язык, другая форма общения: общение посредством чувств, образов. При таком контакте преодолевается разобщенность, разрушаются границы. Воля, чувства, эмоции – вот что стирает препятствия между людьми, которые раньше стояли по обе стороны зеркального стекла, по две стороны двери… Рамки экрана раздвигаются, и мир, отгороженный раньше от нас, входит в нас, становясь реальностью… И это дается уже не через маленького Алексея, а Тарковский обращается прямо к зрителям, сидящим по другую сторону экрана… Смерти нет, есть бессмертие. Время едино и неделимо, как сказано в одном из стихотворений: “за столом и прадеды и внуки…” Кстати, мама, я к этому фильму подошла больше с эмоциональной стороны, хотя вполне допускаю и совершенно другой подход. А ты? Напиши мне, пожалуйста».

Тарковский не любил критиков, полагая, что ни одна профессиональная статья не может конкурировать с теми божественно-возвыша-ющими переживаниями зрителей, которые пробуждают его фильмы. Для этого трудился Тарковский, размышляя о задачах искусства вообще и особенностях его кинематографа в частности…

Об искусстве

Ольга Суркова. Что такое искусство вообще? Мне показалось важным начать наш разговор с этого старого, как мир, вопроса, на который пытались ответить художники, эстетики, философы многих и многих поколений. Однако, думается, вопрос этот оказывается правомерным всякий раз, когда речь заходит о новой художественной индивидуальности, потому что всякий человек, связывающий свою судьбу с искусством, снова и снова будет задаваться этим вопросом, отыскивая единственно правильный для себя ответ. Много раз, на протяжении своей творческой жизни, читая и перечитывая своих коллег, каждый художник будет снова обращаться к себе с вопросом: а чем же, собственно говоря, я все-таки занимаюсь, какой в этом смысл, не пустая ли это трата времени, кому я нужен и нужен ли я хоть кому-нибудь, каково предназначение художника в человеческом обществе? И если мы, в свою очередь, хотим представить себе сколько-нибудь полно заинтересовавшую нас, конкретную индивидуальность того или иного художника, то нас непременно заинтересует, в чем виделся ему смысл творчества, каким именно ощущалось ему свое предназначение, как художника. Мы зададим этот вопрос вовсе не для того, чтобы получить на него исчерпывающий и окончательный ответ, понимая, что такого ответа, годного для всех и на все времена быть, конечно, не может. Мы зададим этот вопрос для того, чтобы полнее и ярче представить себе интересующего нас мастера. Мы будем искать ответ на этот вопрос даже там, где художник прямо не высказывался по этому поводу, пытаясь воспроизвести возможный его ответ, анализируя особенности его творчества. Потому мне казалось таким важным систематизировать разные соображения, высказанные Тарковским по этому поводу более или менее подробно в разное время, так как попутно или косвенно, но всякий раз эта тема возникала в наших раговорах вновь и вновь, каких бы аспектов творчества мы ни касались. Более того, думается, что многое в размышлениях Тарковского могло бы оставаться для меня неясным, если бы я не знала его позиции в отношении самых общих этических или эстетических вопросов искусства…

Андрей Тарковский. Исходя из ощущений, которые наталкивают на самые общие соображения по этому поводу, для меня несомненно, что функциональная роль искусства заключена в идее познания, где форма впечатления выражается в виде потрясения, катарсиса.

С того момента, когда Ева съела яблоко с древа познания, человечество было обречено на бесконечное стремление к истине.

Прежде всего, как известно, Адам и Ева обнаружили, что они голые. И устыдились. Устыдились, потому что поняли, и начали с низменной радости познать друг друга. Это было начало пути, которому нет конца. Можно понять трагедию душ, только что вышедших из состояния благодушного неведения и брошенных на земные пространства, враждебные и до поры необъяснимые. «В поте лица твоего будешь добывать свой хлеб…»

Ты понимаешь, что в нашем случае это всего-навсего притча, но тем не менее человек, венец природы, явился для того, чтобы ее познать. При помощи человека природа познает самое себя. Этот путь познания окружающего мира принято – по старинке – называть эволюцией, которая сопровождается мучительным процессом человеческого самосознания.

Суркова. «Солярис» практически явился отражением этих размышлений режиссера. Он говорил о фатальной предопределенности движения человека к знанию, которое недостижимо в своем абсолютном значении. Поэтому движение это, драматичное само по себе, усугубляется всякий раз этим самым «мучительным процессом человеческого самосознания».

Что означает такое познание человеком самого себя? Почему оно мучительно и драматично?

С одной стороны, нравственность оказывается всякий раз исторически предопределена. Но с другой стороны – ситуация человека оказывается драматичной снова и снова потому, что он вынужден сам, один на один необходимо соотнести свой собственный духовный потенциал с той нравственной максимой, что, как идеал, выработана обществом. И в конечном счете речь, видимо, идет о той ответственности, которую вынужден принимать на себя человек в соответствии с историческими условиями, уготованными его существованию…

Тарковский. Дело обстоит гораздо хуже. Речь идет о том, что человек каждый раз заново познает жизнь и себя. Он может воспользоваться суммой накопленных знаний, но опыт этического, нравственного самопознания – это единственная цель жизни каждого и субъективно переживается каждым всякий раз заново. Человек соотносит себя с миром, мучительно жаждая обретения, совмещения с внеположенным ему обществом неким идеалом, выработанным коллективным сознанием, существующим как абстрактное, умопостигаемое и интуитивно ощущаемое начало. Но полное совмещение недостижимо – и в этом неиссякаемый источник человеческого страдания.

Так что искусство, как и наука, является способом освоения мира, орудием познания его в движении по направлению к так называемой «абсолютной истине».

Однако здесь и заканчивается схожесть этих двух форм воплощения творящего человеческого духа. Именно творящего, ибо творчество – это открытие. Ведь не случайно существует бродячая истина о том, что каждый рождается гением. Но теперь нам гораздо важнее отметить дальнейшее размежевание, принципиальное различие этих двух способов познания: научного и эстетического.

Посредством искусства человек присваивает себе действительность через свое субъективное переживание. В науке человеческое знание о мире последовательно сменяется новыми знаниями о нем – это путь со ступеньки на ступеньку, зачастую последовательно отвергающих друг друга открытий, ряда частных объективных истин. Художественное же открытие возникает каждый раз как новый и индивидуально изобретенный иероглиф абсолютной истины. Оно предстает как откровение, как мгновенное и страстно желанное художником интуитивное постижение всех закономерностей мира, в котором он живет, – его красоты и безобразия, его человечности и жестокости. Художник передает его, создавая художественный образ – своеобразный улавливатель Абсолюта. С помощью образа удерживается ощущение бесконечного.

Суркова. Для поэтики фильмов Андрея Тарковского, для системы его образности кажется чрезвычайно характерным сопряжение контрастов: их противостояние и единство, их взаимоотражение и взаимопроникновение и, наконец, их разрешение, примирение в неком диалектически подвижном, гармоническом целом.

Если взять для примера его фильм «Андрей Рублев», то можно попытаться воссоздать некоторые особенности атмосферы, в которой развивается действие. Впрочем, сама атмосфера в его фильмах имеет действенное значение – только научившись воспринимать самое природу, на которой «замешивается» каждый кадр его фильма, можно рассчитывать на контакт с его произведением.

Всепоглощающий покой русских пейзажей, с гладкими реками, сжатыми полями и копнами сена, необозримыми равнинами и заросшими мхом елями, лесными ручейками и весенней распутицей, с грозами, сулящими природе обновление, с туманами, точно воздушными, одеялами покрывающими землю, перед тем как взойдет и разыграется солнце… Вспоминаются цветущее гречишное поле и повисший над ним тяжелый зной, когда ведут свой спор Даниил и Андрей под томительное сонное жужжание пчел. Вспоминаются заставляющие ежиться сырость и прохлада «жаркой» летней ночи в языческой деревне и запах дыма в ясном прохладном воздухе, когда Кирилл сгребает и жжет опавшие листья поздней осенью в монастырском дворе. Но в фильме Андрея Тарковского эти вечные, трепетно-нежные, грустные и милые – белесые, сероватые, ситцевые – российские необъятности, сохраняющиеся в памяти каждого русского человека памятью праотцов, становятся полем брани, на котором сшибаются страшные и жестокие силы. Мы попадаем в дымный горящий Владимир, полнящийся криками ужаса, ржанием лошадей, треском огня. Мы видим голодных собак, готовых перегрызть друг другу горло за кусок мяса. Мы внимательно рассматриваем, наконец, отвратительную падаль, кишащую червями, – это то, что стало на земле с лебедем, полет которого в небе нам дано было проследить, исполненным грациозного достоинства и волшебной пластики. Мы видим людей, взывающих к нам с экрана окровавленными пустыми глазницами, и тут же замечаем, как выливается из крынки убитого молоко, уносимое быстрым лесным ручейком и отсылающее нашу скользящую по времени память к рождению – детству – жизни – смерти.

Помнится проскок русского князя и татарского хана по русской равнине перед осадой Владимира, когда один из них несется на вороном, а другой на ослепительно белом коне. Необузданная скорость карьера как бы готовит нас к безумию предстоящей схватки, когда хан, смеясь и щуря узкие глаза, кричит: «Догоняй, князь!» И вот они несутся ноздря в ноздрю: сообщники, соучастники, заговорщики. Они в этой ситуации, обязанные, казалось бы, противостоять друг другу, предстают вдруг в особо страшном и зловещем единстве. Общей готовности разрушить княжество!

Весь фильм, длинный и трудный, тягучий и плавный, выстраивается на неожиданных контрастах, столкновениях и трагических диспропорциях, обретая в конце концов в иконах и фресках ясную, гармоническую завершенность пережитого и осмысленного художником.

Тарковский. Да! Ужасное всегда заключено в прекрасном, так же как и прекрасное в ужасном. Жизнь замешена на дрожжах этого абсурдного противоречия. Или на этом гармоническом единстве – как угодно. Здесь все соседствует и переходит друг в друга. А жизнь и творчество великих художников! Это всегда удивительный магический сплав, казалось бы, взаимоисключающих начал.

То, что я назвал иероглифом «абсолютной истины» – есть образ мира, явленный в произведении искусства не в двусмысленном, а очеловеченном облике, однажды и навсегда! И если научное и холодное познание мира представляет собою как бы восхождение по ступеням нескончаемой лестницы, то художественное напоминает бесконечную систему внутренне завершенных и замкнутых сфер. Они могут дополнять друг друга и друг другу противоречить, но они не отменяют друг друга ни при каких обстоятельствах – напротив, они взаимообогащаются и, накапливаясь, образуют особую сверхобщую сферу, разрастающуюся в бесконечность. Эти человеческие показания, самоценные и вечные, свидетельства того, каким увидел мир тот или иной художник.

При этом искусство, несомненно, несет в отличие от науки сугубо коммуникативную функцию, так как человеческое взаимопонимание – один из важнейших аспектов в конечной цели творчества. Произведения искусства в отличие от науки не преследуют никаких практических задач в их материальном значении. Искусство – это язык, с помощью которого люди еще раз пытаются пробиться друг к другу, сообщить друг другу сведения о себе и присвоить себе чужой опыт. Я не могу даже допустить мысли, чтобы художник – будь то живописец или музыкант – продолжал работать, если бы узнал, что завтра на земле никого, кроме него самого, не останется. Художник работает вовсе не для того, чтобы услышать собственное эхо, – это было бы печальным недоразумением. Но ученый… Теоретически можно себе представить, что он продолжает творчески мыслить, оставшись один, хотя бы ради того, чтобы уладить практику своего одинокого существования, подобно некому Робинзону, потерявшему надежду на возвращение к людям.

В моменты поэтического озарения поэт имитирует утоление непрерывно терзающей его жажды немедленного, сиюминутного познания Абсолюта – жизнь-то коротка! И потрясенное человечество с благодарностью принимает из его рук сокровища, которые, правда, невежды непременно постараются превратить, как в известной сказке, в перегоревшие и остывшие угли.

«Счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые…» «Счастье» и «роковые минуты», – казалось бы, взаимоисключающие понятия – закономерно сопрягаются у Тютчева. Конечно, их сочетание знаменует собою все ту же жажду мгновенного обретения истины. В «роковые минуты» все противоречия предельно напрягаются, проступают наиболее отчетливо, выпукло и рельефно, обнажая свою сущность, – тогда «истина» становится счастливому максимально близкой…

Искусство – философский камень, дающий смертному власть над бесконечностью. Способ овладеть не частью истины, как в науке, а сразу, во всей полноте и истинности. При этом, если научная истина сама по себе как бы прохладна, вненравственна, безразлична, бесчеловечна, что ли, то в художественном образе непременно кроется человеческая судьба, безмолвный вопль страдания и восторга…

Наука и Искусство… они предполагают разное состояние творящего их человеческого духа. Система познания в искусстве строится на интуиции. Только вера в существование некой конечной истины (пусть недосягаемой на практике), истины о мире и человеке, интуитивное ощущение этой истины художником, делает образы, которыми он оперирует, гармоничными, внутренне сбалансированными. Научное мышление зиждется на другом – на способности интеллекта временно опустить логические звенья, мгновенно соединив пока еще логически несоединяемое. Но затем этот пропуск должен быть восстановлен аналитическим рассуждением. Таким образом, интуиция в науке в момент озарения подменяет логику.

Тогда как интуиция в искусстве, философии и религии равнозначна убежденности, вере. Это состояние души, а не способ мышления. Наука эмпирична, а искусством движет энергия откровения – внезапные озарения, точно пелена падает с глаз…

Способу создания художественного образа, как эхо, соответствует и способ восприятия сотворенного образа, который сродни вере в религиозном смысле. Стремление к истине, прекрасному, готовность воспринять, поверить — необходимые условия для того, чтобы иметь возможность наслаждаться искусством. Но как это трудно! Этому надо учиться, к этому надо готовиться, ради этого многим надо жертвовать. Как и для веры в Бога, здесь нужен особый склад души, ее активная функция, специфическая потенция. Помните разговор Ставрогина с Шатовым?

«– Я хотел лишь узнать: веруете ли вы сами в Бога или нет, – сурово посмотрел на него Николай Всеволодович.

– Я верую в Россию, я верую в ее православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России… Я верую, – залепетал в исступлении Шатов.

– А в Бога? В Бога?

– Я… я буду веровать в Бога».

Прекрасное скрыто от глаз того, кто не хочет истины, кому она противна, противопоказана. Иногда – вульгарно – эта мысль низводится до простой альтернативы «нравится не нравится». Как это ни дико, такой «критерий» прилагается даже к шедевру, в котором постигнута истина, может быть, попросту недоступная воспринимающему.

Истина… Но что такое истина?..

Самое страшное из того, что происходит в наше время, – это разрушение осмысленного понимания прекрасного в сознании обывателя. Массовая потребительская культура, эрзац искусства, красивости, фальшивки, сантименты калечат души и отнимают возможность воспринимать истинное и истинно прекрасное. Тогда как художник должен ощущать в себе самом зов истины, ее творящую и организующую суть. Лишь тогда его вера способна передаться другому. Если же у художника нет такой веры, то он уподобляется слепорожденному живописцу. Художник не ищет темы – он чувствует потребность высказаться во что бы то ни стало, он ищет способ высказываться в тот момент, когда идея созрела в нем и требует своего выражения. Это как роды. В ином случае речь идет о ремесленнике, который зарабатывает себе на жизнь, развлекая публику. Поэту нечем гордиться – он не хозяин положения, он слуга. Для него творчество – единственно возможная форма существования и всякий раз поступок, который он не может отменить. Необходимость же в такого рода поступках может быть продиктована только верой в идеал – лишь эта вера скрепляет всю систему его образов (читай систему жизни). А что такое моменты озарения для человека, как не мгновенно ощущаемая им истина?! Истина, зовущая и светлая…

И если для человека смысл религиозной истины в надежде, а философия ищет истину в формулировании смысла человеческой деятельности, подыскивая смысл существованию (даже тогда, когда объявляет его бессмысленным, – она просто отчаялась отыскать этот смысл), то функциональность искусства совсем особого рода.

С точки зрения практической я бы даже рискнул сказать «практически приземленной», смысл искусства отнюдь не в том, чтобы заражать мыслями, внушать идеи, служить примером. Функция его в его цели – подготовить человека для восприятия правды, вспахать и разрыхлить его душу, сделать ее способной обратиться к добру. Не слишком ли это «мелкая» задача? Но неужто значительнее те вполне локальные задачи, которые ставятся перед искусством от времени до времени, непрестанно меняясь? Такой подход к искусству кажется вполне вульгарным, продиктованным чисто практическими соображениями, не имеющими к искусству никакого прямого отношения.

Человек, соприкасаясь с шедевром, начинает ощущать тот зов, которым руководствовался и художник при создании своего произведения. И тогда, когда возникает контакт произведения с его аудиторией, мы испытываем высокое, очищающее духовное потрясение – в эти мгновения обнаруживаются лучшие стороны и возможности нашей души, и мы жаждем их высвобождения. Мы узнаем и открываем себя для себя и в бездонности наших возможностей, и в глубине чувств.

Этот процесс поисков смысла, поисков идеального в глубине человеческого бытия бесконечен… А в конечном счете, возвращаясь к дилемме «наука – искусство», человеческое сознание трансформирует конгломерат накопленных шедевров в обобщенный эмоциональный образ реальности. Эта мысль подтверждается тем, что на протяжении всего существования человечества истинный шедевр, рожденный, скажем, в X столетии, не способен по своему значению и достоинству соперничать в эстетическом смысле с шедевром, рожденным, предположим, в XX веке. Равно и наоборот. Потому что это законченные, завершенные в абсолютном значении суждения о реальности, цена которых определяется выраженной в них полнотой человеческой индивидуальности.

Суркова. Каковы, однако, ваши критерии в определении истинного шедевра? Считаете ли вы, что существуют некие объективные критерии для их определения или, может быть, слава оказывается порой довольно случайной и не всегда настигает наидостойнейших?..

Тарковский. Значимость произведения искусства должна, видимо, определяться через соотнесение его с реальностью, через осуществление его контакта с обществом. Но сложность состоит в том, что понять шедевр, по словам Гёте, так же трудно, как его создать. Кроме того, никто не может претендовать на объективность своей точки зрения, своей оценки. Некая лишь относительно объективная истина проступает через разнообразие субъективных ее интерпретаций.

Во всяком случае, проследить за динамикой и закономерностями при рождении шедевра с какой-то объективной точки зрения невозможно. Исследователь, как правило, обращается к тем или иным примерам из области искусства, скорее, для подтверждения своей собственной позиции в отношении какого-то вопроса. Таким образом, он непременно осуществляет волевое усилие (чтобы не сказать – насилие), оценивая материал в зависимости от своей субъективной задачи.

Единственное, что несомненно – это зависимость между шедевром и искренностью. В черноземе алмазов не найдешь – их следует искать подле вулканов. Искусство не может быть только способом приближения к прекрасному – оно сама форма существования прекрасного. Поэтому приблизительно прекрасного не может существовать, равно как и приблизительно искреннего.

Прекрасно же произведение искусства тогда, когда в нем невозможно вычленить ни одну тенденцию без ущерба для его целостности. В шедевре невозможно один компонент предпочесть другому, а его создателя нельзя поймать за руку, сформулировав его задачи и окончательную цель. Простите за примеры, но вот Энгельс и Овидий: «Искусство заключается в том, чтобы его не было заметно» (Овидий) и «Чем больше скрыты взгляды автора, тем лучше для его произведения искусства» (Энгельс).

Истинное произведение искусства живет и развивается, подобно естественным организмам, через борьбу противоположных начал. Противоположности в нем переливаются друг в друга; а идея устремляется в бесконечность. Тенденция же его скрывается за равновесием составляющих ее противоположных начал – тогда конечная «победа» над произведением искусства, пусть даже в виде объяснения мысли, оказывается невозможной. Вот и Гете заметил, что «чем недоступнее рассудку произведение, тем оно выше».

Шедевр – это некое замкнутое пространство, которое не переохлаждается и не перегревается. Прекрасное заключено в равновесии частей, ни одна из которых не может быть существеннее других. Так что вполне может случиться, что истинное разглядят не сразу и предпочтут ему второсортное и доступное.

И чем более совершенно творение, тем определеннее осознается отсутствие рождаемых этим творением ассоциаций, или иначе – ассоциаций становится столь неисчислимо много, что они теряются в бесконечности. Такой образ реальности – дело рук гения. И тогда, повторим это еще раз, его также трудно понять, как и создать. Ведь цельность шедевра символична, равно как и цельность художественного образа.

Чрезвычайно выразительны соображения по этому поводу Вяч. Иванова о свойствах целокупного образа: «Символ только тогда истинный символ, когда он неисчерпаем и беспределен в своем значении, когда он изрекает на своем сокровенном (иератическом и магическом) языке намека и внушения нечто неизлагаемое, неадекватное внешнему слову. Он многолик, многомыслен и всегда темен в последней глубине… Он органическое образование, как кристалл… Он даже некая монада – и тем отличается от сложного и разложимого состава аллегории, притчи или сравнения… Символы несказанны и неизъяснимы, и мы беспомощны перед их целостным смыслом…»

Случайность в определении значимости того или иного явления в искусстве не только возможна, но вполне закономерна. Иногда просто непонятно, почему искусствоведы, выделяя достоинства одного произведения, не замечают гораздо более несомненные достоинства другого.

Если воспользоваться примерами из истории живописи и, в частности, итальянского Возрождения, то многие, теперь уже общепринятые оценки способны вызвать недоумение. Кто только не писал о Рафаэле! А уж о «Сикстинской Мадонне» тем более… Считается, что идея человека, обретшего наконец свою личность во плоти и крови, идея человека, открывшего мир и Бога в себе и вокруг себя после векового коленопреклонения перед средневековым Господом, устремленный взгляд на которого отнимал нравственные силы человека, – все это как нельзя более последовательно воплощено в полотне гения из Урбино. Положим, с одной стороны, это так. Ибо Святая Мария в изображении художника обыкновенная горожанка, чье психологическое состояние, отразившееся на полотне, вполне человечно: она страшится за судьбу своего сына, отдаваемого в жертву людям пусть даже во имя их спасения. Отдаваемого в борьбе с искушением защитить Его.

Все это, действительно, ярко «прописано» в картине, и мысль художника прочитывается с недвусмысленной определенностью. Но именно эта определенность и не устраивает. Раздражает слащаво аллегорическая тенденциозность автора, довлеющая надо всей формой, тенденциозность, в угоду которой приносятся чисто живописные качества картины. Художник концентрирует волю на прояснение мысли, акцентируя тенденцию своей работы, и расплачивается за это рыхлостью живописи, ее анемичностью.

Я говорю о воле, энергии и законе напряжения в живописи. При условии, если этот закон существует. Зато истинно великим представляется современник Рафаэля, венецианец Карпаччо. В своем творчестве он решает нравственные проблемы, возникающие перед людьми Возрождения, ослепленными нахлынувшей на них предметной, вещественной материальной реальностью. И именно Карпаччо справляется с этим шоком мужественно и достойно – он не впадает в сентиментальную крайность, умея скрыть свою пристрастность, трепетный восторг перед лицом всеобщего раскрепощения.

А «Сикстинская Мадонна» попахивает проповедью и измышлением.

Суркова. Хочу обратить внимание читателей на одну любопытную и, с моей точки зрения, симптоматическую для Тарковского подробность. Более десяти лет назад, после завершения работы над фильмом «Иваново детство», он писал в сборнике «Когда фильм окончен»: «Шедевры рождаются на пути стремления художника выразить нравственные идеалы. В свете этих нравственных идеалов и возникают представления и ощущения художника. Если он любит жизнь, испытывает неодолимую потребность ее познать, изменить, помочь тому, чтобы она стала прекрасной, словом, если художник стремится содействовать повышению ценности жизни, тогда нет опасности в том, что изображение действительности проходит через фильтр субъективных представлений и душевных состояний автора, ибо результат его труда окажется внутри положительно заряженного искусства, пленяющего нас гармонией чувств и мыслей, благородством и трезвостью. Таков «Давид» Микеланджело, «Земля» Довженко, «Война и мир» Толстого, «Сикстинская Мадонна» Рафаэля (подчеркнуто мною. – ИС.), «Огни большого города» Чаплина, «Троица» Рублева…

Здесь Сикстинская Мадонна, по тогдашнему Тарковскому, является одним из образцов гармонии. В этом контексте очевидно ясно обозначенное противоречие высказываний Тарковского в разное время и в разном месте. Но не стоит его ловить на этих противоречиях. Напротив! Я вспоминаю, как многие возмущались, когда после завершения работы над «Андреем Рублевым» он заявил в многотиражной газете ВГИКа о том, что «Иваново детство» из тех фильмов, что «придумываются во вгиковском общежитии», и поэтому, мол, он не склонен слишком переоценивать свою работу. Тогда все дружно поднялись на защиту «Иванова детства», спасая дитя от своего родителя, «пожирающего своих детей». Однако самое нелепое состояло в том, что наиболее ретивыми защитниками «Иванова детства» становились те, кто еще совсем недавно категорически не принимали дебют режиссера в большом кино. А потому следует разобраться с тем глубоким внутренним смыслом, которым определялось многое сущностное, как в противоречиях самого Тарковского, так и былых хулителей, а теперь безоговорочных «ревнителей» «Иванова детства». Ведь теперь новым «поклонникам» нужно было бороться былым киноязыком Тарковского с его принципиально новой и отчего-то, как им казалось, «опасной» кинопоэтикой «Рублёва». Ведь так типично, что зачастую русскими идеологами недавно ими гонимое неожиданно провозглашается «безоговорочно прекрасным» очень-очень post-factum. Наиболее «объективно» и восторженно после кончины творца. Как говорится, в России нужно умереть, чтобы получить признание.

Чуть выше мы говорили с Тарковским об элементе случайности в некоторых укореняющихся взглядах, в оценках, становящихся постепенно хрестоматийными. Но Тарковский, как мне представляется, совершенно справедливо говорил о том, что любая трактовка произведения не может быть свободна от определенного умонастроения трактующего, от его мироощущения, общей концепции текущих процессов, что мы не можем уйти от той или иной доли субъективной необязательности нашего суждения. Именно эту мысль хотелось бы продолжить дальше.

Конечно и прежде всего, не может быть не избирательным в своих вкусовых пристрастиях художественное сознание. Вся эволюция такого сознания происходит по своим собственным «над собою поставленным» законам, априори заданным и органически свойственным той или другой индивидуальности. Поэтому, высказывая разнообразные, порою противоположные мысли, художник менее всего может претендовать на объективность своего суждения – однако именно это суждение становится необыкновенно интересным, прежде всего с точки зрения диагностики его же собственной индивидуальности, его творческого метода. Можно, например, с уверенностью сказать, что те, кто начал защищать фильм (конечно же, ни в какой защите не нуждающийся) от его автора, не обратили своего благосклонного внимания на главное в линии творческой судьбы режиссера, обозначенной и этим его высказыванием тоже. Повторю, что не обратили своего внимания вполне закономерно: их менее всего интересовала эволюция Тарковского, определявшая его творческую судьбу, так как уже дебют многим казался вычурным, настораживающим и раздражающим.

Высказывание это, однако, было знаменательно в развитии собственной концепции Андрея Тарковского в отношении кинематографа…

Я давно удивляюсь противоречивости Андрея Тарковского, всякий раз полагая ее закономерной. Или точнее, всякий раз стараясь уловить для себя закономерность для этого художника смены оценочных суждений в русле общего движения его взглядов. Сегодня мы вместе с ним дружно обрушиваемся на Годара за то, что он падок на рекламу, криклив, неглубок, а несколько дней спустя Андрей Тарковский заявляет мне: «Ты идешь смотреть “Маленького солдата”? Посмотри обязательно – замечательная картина…» Я не удивляюсь этому, а прислушиваюсь, стараясь понять, какими же своими качествами именно сегодня эта картина могла увлечь Тарковского, а другая – вызвать его безудержное раздражение. В связи с чем? Почему? И всегда объяснение оказывается связанным с его работой, может быть, даже с его сегодняшней съемкой… Его суждения необычайно интересны и значительны, прежде всего, как ЕГО суждения, органически взаимосвязанные с его художественной позицией, а вовсе не как суждения, должные быть завтра занесенными во все учебники. Учебники «для всех» пишет совсем другой сорт людей.

Итак, в связи с разночтениями в отношении «Сикстинской Мадонны». Действительно, вся эстетика Тарковского от «Иванова детства» к «Андрею Рублеву» претерпевает столь значительные, подчас коренные, изменения, что, естественно, происходила переоценка очень многих ранее любимых им художественных произведений. Почему в «Сикстинской Мадонне» его начинает раздражать тенденциозность? Видимо, потому что после «Иванова детства» он навсегда уходит от аллегоричности резких, внешне подчеркиваемых контрастов, прямого авторского комментария в кадре. В «Андрее Рублеве» повествование движется будто бы незаинтересованно, объективно, словно высвободившись из-под авторского волевого усилия. Именно такого рода сюжетосложения потребовала теперь его изменившаяся концепция отношения к изображаемому материалу, когда персонажи становятся лишь органической частью окружающего их мира. Тарковский решил не настаивать в кадре, как автор, на своем оценочном суждении, но предложить зрителю соразмышление с ним о жизни «на равных». Предлагал ему «прожить» с экранными героями все то, что они проживали, чтобы вместе с ними и сообща обрести выстраданную вместе с ними Истину. Потому так естественно, что, работая над «Рублёвым» и отстранившись от «Иванова детства», Тарковский, конечно, предпочитает в это время Карпаччо Рафаэлю…

Однако при всем разнообразии этих двух картин Тарковский оставался верен себе в главном – в понимании коренной идеи художественного творчества. Он уже тогда, как свидетельствует приведенная выше его цитата, толковал о необходимости в искусстве «выразить нравственный идеал», дать почувствовать зрителю «зов высокого»…

Тарковский. Гоголь писал Жуковскому в январе 1848 года:

«…не мое дело поучать проповедью. Искусство и без того уже поученье. Мое дело говорить живыми образами, а не рассуждениями. Я должен выставить жизнь лицом, а не трактовать о жизни». Как это верно! Иначе художник вынужден навязывать зрителю лишь мысли. Но кто сказал, что он умнее зрителя, сидящего в зале, читателя с открытой книгой, театрала в партере? Просто поэт мыслит образами и умеет таким образом высказаться в отличие от публики. Искусство вообще ничему никого научить не может – иначе за 4 тысячи лет человечество могло бы хоть чему-нибудь все-таки научиться. А мы все давно стали бы ангелами, если бы оказались способными не просто внимать, но присваивать в нашей обыденной жизни опыт искусства и лучших людей эпохи. Нет, искусство способно лишь подготовить человеческую душу воспринимать добро, воздействуя на нее потрясением. Научить человека быть добрым невозможно – это абсурд. Добро можно постараться воспитать. Нельзя научиться быть «верной» на «положительном» примере, скажем, Татьяны Лариной… Можно лишь дать пищу, толчок, повод для душевного переживания…

Но вернемся к ренессансной Венеции… Многофигурные композиции Карпаччо просто поражают меня волшебной красотой. До такой степени, что, наверное, есть смысл рискнуть и сказать – Красотой Идеи. Стоя перед ними, испытываешь тревожное чувство обещания объяснения необъяснимого. До поры понять невозможно, что создает это психологическое поле, попадая в сферу которого, невозможно уйти из-под обаяния тотально потрясающей вас почти до испуга живописи.

При этом, знаешь ли, проходит, может быть, немало часов, прежде чем начнешь ощущать принцип гармонии живописи Карпаччо. Но ощутив и поняв, наконец, сущность его изображения, навсегда останешься под обаянием красоты и первого нахлынувшего на тебя впечатления.

Основной принцип Карпаччо в конечном счете прост необычайно и в высшем смысле выражает демократическую суть искусства Возрождения, на мой взгляд, в гораздо большей степени, нежели Рафаэль. Дело в том, что центром многофигурных композиций Карпаччо является каждый из его персонажей. Обратив внимание на любую из фигур, в ту же секунду понимаешь, что все остальное – лишь среда, антураж, выведенный как пьедестал для этого «случайного» персонажа. Круг замыкается, и воля созерцающего шедевры Карпаччо покорно и безвольно струится по руслу рассчитанной художником логики чувства, блуждая от одного к другому, как бы затерянному в толпе лицу.

Суркова. Вот вам и объяснение тому, что, начиная с «Андрея Рублева», Тарковский оказывается пристрастен к Карпаччо… Ведь композиция «Андрея Рублева» строилась буквально по сходному принципу. В фильме нет героя в привычном понимании этого слова, героя, который стоит в центре повествования, вокруг которого выстраивается вся драматургическая коллизия, призванная помочь, выявить, укрупнить рассматриваемый характер. Режиссер воспроизводил на экране как бы обыденное течение жизни, в которой оказывались персонажи фильма. Это были не герои в привычном понимании этого слова. И даже Андрей Рублёв не стоял постоянно в центре авторского внимания. Напротив, он то и дело терялся в толпе, уступая свое место другим персонажам… Потому что автор хотел заставить нас почувствовать себя соучастниками событий эпохи Рублева, чтобы мы полнее и непосредственнее прожили ту жизнь, что была когда-то уготована великому русскому художнику, чтобы мы побыли в его времени и затем вместе с ним подошли к итоговому прозрению…

Тарковский. У меня нет цели убедить читателя в преимуществе моего взгляда. Внушить ему почтение к Карпаччо, сопоставив его с Рафаэлем. Я хочу наглядно продемонстрировать неизбежную тенденциозность искусства перед лицом взлелеянной им идеи. Конечно, всякое искусство тенденциозно, даже сам стиль – тенденция. Но даже одна и та же тенденция может быть по-разному выражена: разным людям свойственны и разные способы выражения, как сегодня мне оказался ближе метод Карпаччо в отличие от Рафаэля с его пресловутой «Сикстинской Мадонной».

Однако всякая самостоятельно выраженная (или, точнее, по-своему зашифрованная) тенденция есть драгоценное достоинство одного из многих кусочков мозаики, которая складывается в общее отношение творящего человечества к действительности.

Но повторю это еще раз, что на сегодняшний день меня более всего привлекает идея, выраженная в искусстве не прямо, а опосредованно. Ведь Маркс тоже писал в свое время, что в искусстве тенденцию необходимо прятать, как пружины дивана, чтобы она не выпирала.

А теперь давай обратимся за помощью к одному из наиболее близких мне кинематографистов, к Луису Бунюэлю… Его картины всегда наполнены пафосом антиконформизма. Его протест, яростный, непримиримый, жесткий, выражается прежде всего в чувственной ткани фильма, заражая эмоционально. Он не вычислен, не умозрителен, не сформулирован интеллектуально. Бунюэль достаточно чуток, чтобы не впадать в политический пафос, который всегда ложен, прямо выраженный в произведении искусства. Хотя, по сути-то, и политического, и социального заряда его картин хватило бы на многих режиссеров рангом пониже. Но как носитель прежде всего поэтического сознания, Бунюэль слишком хорошо понимает, что эстетическая структура не нуждается в декларациях, что искусство воздействует своей эмоциональной убедительностью, то есть уникальной жизненностью, о которой, кстати, говорил Гоголь.

Творчество Бунюэля берет начало в классической испанской культуре. Его невозможно представить вне вдохновенной связи не только с Сервантесом и Эль Греко, но также Лоркой, Пикассо, Дали или Арабалем. Их творчество, исполненное страсти – гневное и нежное, напряженное и протестующее, – рождено глубочайшей любовью к своей родине, с одной стороны, и клокочущей в них ненавистью к безжизненным схемам, бессердечному и холодному выдаиванию мозгов – с другой. Все, что лишено живого человеческого участия, искры божьей и привычного страдания, которые веками впитывала в себя каменистая и знойная испанская земля, остается вне их поля зрения, ослепленного ненавистью и презрением…

Суркова. Трагедия недавней Испании, трагедия фашистского насилия в этой стране… Тарковский ощущает ее как нечто близкое, тревожащее каждого честного человека на этой Земле. Потому он обращается в «Зеркале» и к испанской хронике репатриации испанских детей в Советский Союз, которая в контексте всего произведения начинает восприниматься как событие, тоже лично и интимно пережитое автором.

В «Зеркале» у Тарковского поступь истории и шаги отдельной человеческой личности вторят друг другу: опыт человека сопрягается с опытом человечества, вплетается в него… Опыт человечества! Он концентрируется и сохраняется в искусстве, в книгах, сваленных в фильме на чердаке дачи в Переделкине, в старых, прекрасных книгах, страницы которых перелистывает рука ребенка, а теперь уже взрослого Автора, героя картины… Люди, как в зеркало, смотрятся в историю и друг в друга, взаимосвязанные, взаимопроницаемые, неодинокие и не случайные в этом мире и поэтому ответственные за все, что в нем происходит.

Повторю, что испанская хроника не случайно вписалась в эту работу режиссера. Хроникальные кадры тяжелых дней разгрома республиканцев. Родители вынуждены спасать своих детей, отправляя их в далекое путешествие, в другую страну… Когда они увидятся друг с другом, да и увидятся ли когда-нибудь? История отозвалась в судьбе каждой семьи и определила ее трагедию, трагедию каждого человека отдельно и всех людей вместе. Теперь их вера и надежда устремлены к той стране, чей поэтический образ воссоздан в фильме через монтажный стык с хроникой первых советских полетов на стратостатах. Огромный гигант, тяжело и неловко покачиваясь, как бы с трудом расстается с землей… Вокруг мельтешат, толпятся взволнованные, воодушевленные люди… А в небе маленькие воздушные шарики, «обслуживающие» махину перед полетом, с прицепленными к ним сидениями, похожими на детские качели, с первыми советскими аэронавтами, болтающими ногами в воздухе, горделивыми сознанием необычайной торжественности вершащегося мгновения…

Выросшие испанские дети, которых мы тоже увидим в картине, нашедшие у нас свой новый дом, нашедшие себе русских мужей и русских жен, теперь уже сами родившие «русских» детей – все-таки грезят по ночам о горькой, прекрасной своей Испании. Обозначается вся глубина, вся неизбывность той глубины, что символически зовется коротким словом «Мать», а подразумевает для каждого человека нечто неизмеримо большее – его Дом, его Родину, его Корни…

Всей образной системой картины «Зеркало» Тарковский демонстрирует сложное взаимодействие прямой и обратной связи людей и событий – хочет, чтобы осознаваемое в параметрах истории высокой человеческой трагедией разлуки с Родиной, – каждый сумел сопоставить с собою, со своим личным долгом, личной ответственностью за боль и потери своей матери, наших Матерей, страдания которых, и детьми провоцированные, тем более чреваты и нашим собственным страданием…

Тарковский. Верность своему призванию, равному пророческому, делала тех самых испанцев великими. Не случайно напряженный и мятежный пафос эльгрековских пейзажей, истовое подвижничество его персонажей, динамика его удлиненных пропорций и яростная холодность колорита, столь несвойственные его времени и близкие, скорее, ценителям современной живописи, даже породили легенду о его астигматизме, которым якобы страдал художник и которым объясняли его тенденцию к деформации пропорций предметов и пространства. Но это было слишком простым объяснением!

Дон Кихот Сервантеса стал символом благородства, бескорыстной доброты и верности, а Санчо Панса – здравого смысла и благоразумия. А сам Сервантес оказался, если это возможно, более верным своему герою, нежели тот своей Дульцинее. Сидя в тюрьме, он в ревнивой ярости, вызванной жуликом, незаконно выпустившим вторую часть приключений Дон Кихота и оскорбившим самые чистые и искренние отношения между автором и его Детищем, пишет собственную вторую половину романа, убивая в финале своего героя, дабы уже никто не смог посягнуть на святую память рыцаря Печального Образа.

Гойя один на один противостоит жестокой анемии королевской власти и восстает против инквизиции. Его жуткие «Каприччос» становятся воплощением темных сил, бросающих его от яростной ненависти к живому ужасу, от ядовитого презрения к почти донкихотской схватке с безумием и мракобесием.

Удивительна и поучительна судьба гения в системе человеческого познания. Эти избранные богом страдальцы, обреченные к разрушению во имя движения и переустройства, находятся в противоречивом состоянии неустойчивого равновесия между стремлением к счастью и уверенностью, что оно, как воплотимая реальность или устойчивое состояние, попросту не существует. Ибо счастье – понятие абстрактное, нравственное. А счастье – реальное, счастливое счастье – заключается, как известно, в стремлении к тому счастью, которое для человека не может не быть абсолютным. Но жаждется как абсолютное.

Допустим, однако, что счастье достигнуто людьми, счастье как проявление совершенной человеческой свободы воли в самом широком смысле. И в ту же секунду личность рушится. Человек становится одиноким, как Вельзевул. Связь между общественными людьми обрезается, как пуповина новорожденного. И, следовательно, разрушается общество. Предметы разлетаются в пространстве, лишенные силы земного притяжения… Конечно, может статься, что общество и должно быть разрушено, чтобы на обломках его создать нечто совершенно новое и справедливое…

Суркова. Сложный вопрос! Как говорил Снаут в «Солярисе», размышляя о завоевании человеком Космоса, «человеку все-таки нужен человек… А с другими мирами… мы не знаем, что с ними делать…». К финалу «Зеркала» лишь однажды возникающий в кадре герой, от имени которого ведется рассказ, непонятно чем захворавший (сиделка говорит что-то о больной совести), вдруг называет неожиданную причину своего нездоровья: «…оставьте меня, я просто хочу быть счастливым…». Вот как! Люди нуждаются друг в друге, и люди становятся причиной взаимных мучений. Желаемое счастье трагически недостижимо, как недостижима гармония межчеловеческих отношений… В «Солярисе», болея и мучаясь, герой вспоминает рассуждение Толстого о том, как легко любить человечество и как трудно любить одного человека… Увы! Как достигнуть этой гармонии, насладившись счастливой истинной близостью с другим? Невозможно? И все-таки связь со своими близкими и ближними, пускай через общие страдания и общие муки непонимания, не может утолить неиссякаемую жажду любви к ним, определяя наше движение в поисках этого хрупкого счастья, дарующего благословенную боль его неполноты…

Тарковский. Конечно! А то можно было бы назвать счастьем положенный в карман благоприобретенный идеал. «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Стоит только внимательно приглядеться к шедеврам, понять их таинственную и укрепляющую силу, и становится ясным их лукавый и одновременно святой смысл Они как иероглифы катастрофической опасности стоят на пути человеческого прогресса: «Опасно! Сюда не ходить!»

Они выстраиваются на местах возможных и необходимых исторических катаклизмов как предупреждающие вехи у скальных обрывов или болотных трясин. Они определяют, гиперболизируют и преображают диалектический зародыш смертельной опасности, грозящей обществу, и почти всегда становятся предтечей диалектического столкновения старого с новым. Благородная, но мрачная судьба!

Творцы шедевров видят эти водоразделы опасного раньше современников и тем раньше, чем они гениальнее. А раз раньше – значит часто остаются непонятыми в процессе вызревания в чреве истории гегелевского столкновения. Когда оно разражается, потрясенные и умиленные современники ставят памятник выразителю молодой, полной силы и надежд тенденции в то самое мгновение, когда она с недвусмысленной ясностью символизирует победительное движение вперед.

Художник, мыслитель становится идеологом, апологетом современности, катализатором предопределенной перемены. Величие и двусмысленность искусства, связанного с моральными и нравственными потрясениями, тем и знаменуются, что оно не доказывает, не объясняет и не отвечает на вопросы. Оно не более как пугающая надпись: «Осторожно! Радиация!» Хотите верьте – хотите нет! Тот, кто не поверит, рискует схватить лучевую болезнь… Исподволь… Незаметно для себя… С глупой улыбкой на широком безмятежном лице человека, уверенного, что Земля плоская, как блин, и покоится на трех китах.

Шедевр не всегда бросается в глаза – слишком многие произведения претендуют на гениальность. Они разбросаны в мире, как предупреждающие надписи на минном поле, многие из которых фальшивы.

Везение помогает не взорваться! Это внушает недоверие к опасности и приводит к идиотическому псевдооптимизму. Искусство начинает раздражать, как средневековый шарлатан или алхимик. Оно становится опасным, ибо лишает покоя.

Вряд ли это положение может изменить даже здравый смысл, способный подвигнуть нас к исследованию каждого явления искусства, чтобы установить причины его объективного возникновения.

К несчастью, всегда приятнее уставшему сесть на скамью с объявлением «место для отдыха», чем, умирая от жажды, прочесть надпись «колодец отравлен». Тем более возмущает, когда попадаются шутники, частенько украшающие такими устрашающими предупреждениями водоемы с прозрачной и вовсе не ядовитой водой. Это наводит на грустные размышления. Гений всегда несчастлив. Толстой отправляется в Астапово. Фидий осуждается на смерть во времена торжества Перикловой демократии. Озлобленный Пушкин стреляется на Черной речке. Прозрение приносит опустошение: истина двусмысленна! За овладение тайной приходится расплачиваться горечью одиночества и пренебрежением общества. «Великий человек – это общественное бедствие», – гласит китайская поговорка.

Мещански узкое, косное сознание, оберегающее ублюдочный порядок своего мирка, темного и замкнутого, как у улитки, создает свой гнилой и единственный принцип – беспринципности, отбрасывая все то, что по единственным причинам складывается по законам воистину высоких идеалов, руководящих созиданием и поисками прекрасного и чуждых ему в самом непристойном смысле. Ущербный до такой степени может и украсть и уж наверняка презирает в глубине души труд и доблесть всякого рода. Только он никогда не сознается в этом, ибо подобное признание опасно и чревато неудобствами, не входящими в жизненный расчет нашего до слез родного нравственного урода.

Суркова. «Ублюдочный порядок» обывательского мирка. Тарковский не может не восставать против него в самых жестких и решительных формах, потому что все его фильмы в конечном итоге об одном и том же – о человеческой жажде прекрасной и высокой гармонии, к которой воспаряет человеческий дух, к которой устремляется его истинно человеческое… Фильмы Тарковского также о жесткой, драматической цене, какою расплачивается человек за это свое стремление к гармонии, – ведь чем более высоко поставлена планка необходимого преодоления на пути к Истине, тем мучительнее издержки на этом пути.

Маленький, хрупкий Иван Тарковского оттого так по особенному притягателен, что решается взять на себя все бремя ответственности за разразившуюся в его стране мировую катастрофу, точно Атлант, взваливая на свои детские плечи все здание порочной человеческой цивилизации. Ноша непосильная, и он гибнет, раздавленный ее тяжестью, но в этой гибели утверждается самое высокое проявление человеческого и героического, если угодно. Нам страшно становиться свидетелями мученической судьбы этого ребенка, оставляющей тяжкое ощущение и своей глобальной вины перед ним. Но одновременно трудно не восхититься его мужеством и его решимостью, его умением яростно и деятельно возненавидеть (это тоже нужно уметь!) разрушение той мировой гармонии, что снится ему в чарующих снах. Иван одновременно пугает нас, ужасает и завораживает своей решимостью идти до конца. Увидев его однажды, уже не можешь забыть – этого мальчонку, будто стальным жгутом скрутившего себя из самой глубины его души родившимся чувством своего долга.

Андрей Рублев, будто странник, бредущий по жизни, окунаясь в самые темные ее бездны, воспаряет в конце концов к выстраданной им идее гармонического искусства, дарящего людям веру, надежду и любовь…

Крис Кельвин, отягощенный своим крестом выпавшей ему нравственной муки, посланной ему Океаном, все равно готов оставаться в чужом пространстве из верности своему человеческому долгу перед землянами и идеями гуманизма.

И наконец, герой «Зеркала», Автор, которого мы не видим на экране в его сегодняшнем существовании, воскрешает перед нами свое детство, всю свою жизнь, чтобы повиниться «пред миром» и перед каждым из тех, кому он принес, желая того или нет, душевную боль. Обреченный продолжить поиски своего душевного равновесия, Автор надеется его обрести в своем самом искреннем, мучительном и страстном желании очищения. В святой и горько ответственной связи со всеми, кого он хочет любить и всем, что ему дорого и близко…

Для этого весною ранней Со мною сходятся друзья, И наши вечера – прощанья, Пирушки наши – завещанья, Чтоб тайная струя страданья Согрела холод бытия.

Каким очаровательным совпадением одаривает нас Пастернак!

В каждом фильме Тарковского, как доминанта, звучит мысль о трудном и спасительном чувстве вины, на которую обрекается человеческая душа, чтобы осознавать свою нравственную ответственность, а потому непременную готовность к поддержанию той зыбкой гармонии, которая оплачивается тяжкими переживаниями и нелегкими действиями…

Тарковский. После появления фильма «Андалузский пес» Луис Бунюэль вынужден был прятаться от преследований разъяренных буржуа и в самом прямом смысле этого слова – он был вынужден выходить из дома с револьвером в заднем кармане штанов. Таким было его начало. По известному выражению, он стал писать поперек линованной бумаги. Обыватели, уже начавшие привыкать к синематографу как к развлечению, подаренному им цивилизацией, вздрагивали и приходили в ужас от душераздирающих, эпатирующих образов и символов этого непереносимого фильма.

И тем не менее при всей тенденциозности и отчетливости позиции режиссера, не принимающего испанской действительности, ее осторожной буржуазии, Бунюэль в достаточной мере художник, чтобы говорить на своем языке, то есть на языке эмоционально заразительном и убедительном. Л.Н. Толстой писал в своем дневнике от 21 марта 1858 года: «Политическое исключает художественное, ибо первое, чтобы доказать, должно быть одностороннее!» Художественный же образ, о котором нам еще предстоит разговор, не может быть односторонним, он не может существовать в однородном материале – в нем должно сочетаться злосчастное диалектическое единство противоречий, чтобы этот образ по праву назывался правдивым.

Идея произведения и его поэтическая образность: к сожалению, даже искусствоведы не в состоянии достаточно тактично разъять для анализа эти взаимосвязанные компоненты. Ведь впечатление от художественного произведения рождается прежде всего в результате приложения воли, определяемой склонностью и капризами автора и до конца не поддающейся логическому объяснению. Поэтому чаще всего так трудно бывает последовательно убедить того или иного «потребителя» искусства, вынесшего свой окончательный приговор «нравится – не нравится». Если произведение искусства оставило кого-то равнодушным, то никакие доводы рассудка не смогут компенсировать несостоявшегося контакта.

Если бы идея поэтического произведения могла сложиться чисто умозрительно, то такая идея оказалась бы очень далекой от искусства, а непосвященному было бы понять ее так же трудно, как невежде иную из проблем современной физики.

Искусство становится понятным и доступным самым разным людям в силу своей чувственной природы. В кино индивидуальность режиссера, его стиль, единственность его манеры определяют весь эмоциональный строй картины, придают ей тот или иной колорит. Картина может привлекать и отталкивать, но искренность художника остается единственным залогом того, что делает произведение, возникшее в данной и органически присущей ему форме, той новой реальностью, которая получает свою собственную независимую судьбу.

В детстве моя мама предложила мне впервые прочитать «Войну и мир», а потом в течение многих лет не переставала цитировать оттуда куски, обращая мое внимание на детали и тонкости толстовской прозы. Поэтому «Война и мир» явилась для меня школой искусства, вкуса и художественной глубины – после этого я не мог читать макулатуру, вызывавшую у меня чувство брезгливости. Мережковский в своей книге о Толстом и Достоевском считает неудачными те места у Толстого, где его герои пытаются философствовать или философски оценивать разные явления. На мой взгляд, критика Мережковского вполне справедлива, но она не мешает мне любить толстовскую «Войну и мир». Даже эти куски. Ведь гений не в абсолютной законченности произведения, а в абсолютной верности себе, последовательности своей страсти. И эта страсть талантливого художника придает особое значение даже невнятным и так называемым неудачным местам.

Я не знаю ни одного шедевра, лишенного слабых мест. Личные пристрастия, формирующие гениев, одержимость своей идеей творчества оказываются причинами перебоев и срывов в создаваемом ими искусстве. Только можно ли называть эти слабости срывами? Гений не свободен. Как писал Томас Манн: «Свободно только равнодушие. Характерное не бывает свободным, оно отчеканено своим чеканом, обусловлено и сковано».

Итак, возвращаясь к началу, есть смысл сказать, что искусство – не частная область профессионалов. Оно – цвет и гордость народной души, смысл ее самосознания. Традиция – не есть реакция души, которую нельзя разъять на составляющие, откинуть что-то несущественное с чьей-то точки зрения. Это означало бы убить самое душу. Процесс культурного развития в веках равноценен обмену веществ в организме, то есть непрерывному, нерасщепляемому и объективнейшему процессу.

Поэтому искусство и духовная нищета, невежество несовместимы, в их борьбе рискует погибнуть творческий порыв. Еще Маркс замечал по этому поводу: «Невежество – демоническая сила, и мы опасаемся, что оно послужит причиной еще многих трагедий».

Искусство необходимо человеку. Оно облагораживающее воздействует на него самим фактом своего существования. Оно свидетельствует о наличии между людьми особых духовных связей – они-то и создают особую нравственную атмосферу, в которой, как в питательной среде, возможно нуждаться, то это означает, что кому-то очень мешает эта особая атмосфера духовной близости людей.

Блюдя в нравственном смысле духовное состояние народа искусство требует от художника способности уловить народные чаяния и стремления. При этом, как справедливо замечает Фейхтерлебен: «Воздействие – это проверка художественного произведения, а не цель его». И только когда искусство не назидательно, не демонстративно, а когда его цель скрыта порой даже от самого автора, произведения его способны оплодотворить живую атмосферу, которой дышит общественная совесть во имя построения будущего.

Для того чтобы любить искусство, нуждаться в нем, необходимо обладать чувством собственного достоинства и уважать его в других. Невежество отвергает истинное искусство. В лучшем случае оно требует, чтобы его ублажали. Искусство развлечь не в состоянии. Оно требует от художника скромности самоуглубленного отречения, потому что сверхзадача любого шедевра находится в самой тесной связи с искренним и естественным состраданием… В завершение всего – это тяжелая работа, порой каторжная. И было бы безнравственно наблюдать за ней со стороны с праздной целью развлечься.

Суркова. Чтобы закончить с этой проблемой, могли бы вы сформулировать свою крайнюю точку зрения на искусство. Или способны ли вы на крайности выражений в этой небезразличной для вас области?

Тарковский. Пожалуй. Если ты этого хочешь… Искусство – это пот цивилизации. Признак, по которому можно судить о здоровье и жизнеспособности ее. Искусство – бескорыстно. Более того – человечество, видимо, и существует лишь затем, чтобы создавать произведения искусства.

Суркова. Зачем?

Тарковский. В доказательство того, что это чиловечество живет и имеет будущее.

О времени

Суркова. Почему это небольшое эссе мне показалось важным вынести в отдельную главу? Потому что сама проблема времени необыкновенно важна для всей концепции киноискусства и кинопоэтики Тарковского. О каких бы профессионально специфических проблемах кинематографа мы ни заговаривали, вопросы, связанные с категорией времени, снова и снова будут оказываться в центре внимания режиссера. Потому было важным выяснить в самых общих чертах, в самых общих формах, почему все же его так волнует проблема времени?

Тарковский. Время представляется мне одной из наиболее туманных философских категорий. Пространство тоже, хотя оно наглядней. Может быть, именно искусство способно кое-что прояснить в этой области? Кино, как мне кажется, просто материализуется благодаря своей способности всякий раз реализовать особое ощущение времени. Одна из важнейших задач кинорежиссуры – создать свой, условный поток времени, независимый от времени, существующего реально.

Как удивительно точно, с какой волшебной проникновенностью писал о времени, пронизывающем ощущения человека, Томас Манн в своей книге «Иосиф и его братья»! Ясно, что в нашем столетии особенно пристально приглядываются к этой проблеме. И это не случайно, потому что в двадцатом веке, как в зеркале, отражаются знамения Нового времени. А для отражения и выражения этих знамений, видимо, не случайно родился именно кинематограф.

Посмотри, с каким упорством ученого исследует Пикассо окружающий его мир, пытаясь остановить его движение, расчленить вопреки призванному торжествовать Времени. Времени, в поединке с которым он отвоевывал мгновение за мгновением. Ежедневно, ежечасно, уповая лишь на свою фантастическую работоспособность и выносливость рабочего – единственную валюту, единственный критерий соотнесения человека со смыслом его жизни. Его поистине титанический труд можно объяснить лишь катастрофическим столкновением со Временем. Принцип его работы становится ясным, когда удается преодолеть тяжесть и ослепляющий хаос его произведений. Тогда художник возникает перед нами спокойным и внимательным к реальности, которую он рассматривает своими глазами с нетерпеливым и почти детским удивлением, стараясь не отстать от ее ускользающей сути, работая изо дня в день, как вол.

Время меня интересует не столько как философская категория, а как некое внутреннее, психологическое измерение человеком этого понятия. Мне мучительно хочется уяснить, что же все-таки означает это понятие или измерение человеческого существования, как это измерение способно оформлять человеческое бытие, даже организовывая его в соответствии с этими измерениями. Меня интересует возможное ощущение Времени каждым человеком. Времени в его субъективном значении, субъективном восприятии. Так что речь у меня не идет об объективной философской категории или понятии времени в научном аспекте. Да, и понятие ли это?

Вернее, может ли Время существовать как философская категория? Сомнения усиливаются, если приходишь к мысли о том, что оно способно воплощаться как субъективно-психологический феномен.

И почему, собственно, следует сопрягать Время лишь с пространством, а не, скажем, с внутренним Я, как частью личности? С пупом Земли? Очевидно, что без времени (или вне Времени) земной человек существовать не может. Так же, как он не может жить без воздуха, воды, белков, углеводов, живого солнечного света…

Может быть, Время и есть условие существования нашего Я? Наша питательная атмосфера, которая разрушается за ненадобностью в результате разрыва связей личности с условиями ее существования? Ведь с нашей смертью наступает также смерть нашего индивидуального Времени, в результате чего жизнь человеческого существа становится недоступной для восприятия людей, остающихся живыми. То есть человек воспринимается окружающими мертвым…

Время нужно для того, чтобы человек мог быть и становиться личностью. Вот, что думалось мне по этому поводу. Я думал, конечно, не о линейном времени, как череде поступков, как о возможности совершать последовательные действия в земном пространстве, ставя себе цели и желая успеть! Но поступки всего лишь результат, а мы рассуждаем о причине, оплодотворяющей человека в нравственном смысле.

Так что история – еще не время. И эволюция тоже. Это последовательности. А время – это состояние. Пламя, в котором живет саламандра человеческой души.

Время и память растворены друг в друге – это две стороны одной и той же медали. Совершенно очевидно, что вне времени память существовать не может. Память слишком сложное понятие. Перечисления всех ее признаков было бы недостаточно, чтобы определить всю ту сумму впечатлений, которой она на нас действует. Память – понятие духовное… Пусть кто-нибудь скажет о своих наиболее ярких детских впечатлениях, и можно с уверенностью сказать, что в нашем распоряжении материал, при помощи которого о человеке складывается безошибочное мнение. Но если мы на минуту представим себе человека, лишенного памяти, то существование его оказывается иллюзорным, он как бы выпадает из времени, не способный ухватить длительности и последовательности, внутреннюю логику и свою связь с жизнью. Это уже безумие.

Человек, как существо нравственное, наделен памятью. Она поселяет в человека неудовлетворенность. Делает его уязвимым, способным к страданию.

Когда искусствоведы, критики исследуют время в литературе, музыке, живописи, то они, скорее, говорят о способах фиксирования Времени. Обсуждая Джойса или Пруста, они думают о способах возникновения ретроспекций и фиксации вспоминающей личностью своего опыта. Они исследуют объективные формы существования Времени в искусстве, а мне бы хотелось говорить о внутреннем, нравственном, имманентно присущем времени качестве.

Время, которым наделена и определена жизнь человека, позволяет ему отыскивать истину, подниматься к осознанию своей нравственной природы. Время – это горький, сладостный дар, дарованный человеку… Потому что жизнь – это отведенный человеку срок, в который он может и должен сформировать свой дух в соответствии со своим пониманием человеческого предназначения. Жесткие – как это ни грустно – рамки, определяющие во времени деятельность индивида, кристаллизуют нашу ответственность перед собою и другими.

Таким образом, человеческая совесть живет во Времени и от Времени зависит.

Говорят, что Время необратимо… Наверное, это так, потому что мы не можем физически вернуться в прошлое, даже на несколько минут, на мгновение… Но что такое прошлое? Это, вероятно, то, что уже прошло?.. А что это означает – прошло? Для каждого человека в прошлом заложена непреходящая реальность настоящего, текущего мгновения. Прошлое – в определенном смысле – даже реальнее и, уж во всяком случае, стабильнее, устойчивее настоящего… Настоящее скользит и уходит, как песок меж пальцев, обретая свою материальную весомость лишь в воспоминании о нем. Ничто не проходит, в пику надписи на Соломоновом Кольце («и это пройдет…»), все откладывается в человеческой памяти – таким образом, в этическом смысле Время обратимо. Иногда еще как обратимо! Оно не может исчезнуть бесследно, несмотря на то – или наоборот благодаря тому, – что является лишь субъективной духовной категорией. Оно, наше прожитое Время, оседает в душе каждого неким приобретенным во времени опытом.

Причины и следствия – все взаимообусловлено прямой и обратной связью. Одно порождает другое с неумолимой предопределенностью, которую можно было бы назвать фатальной, когда бы все связи вокруг стали явными. Эти связи причины и следствия, переход из одного в другое и есть форма существования времени, делающая удобным в обращении это понятие. Но причина, породив следствие, вовсе не отбрасывается как отработанная ступень. Имея некое следствие, мы то и дело возвращаемся к его истокам, то есть к его причине, говоря формально, возвращаем Время вспять. Причина и следствие в нравственном смысле могут оказаться в обратной связи, и человек в определенном смысле вернется к своему прошлому.

Овчинников в «Ветке сакуры» пишет: «Считается, что время само по себе способствует выявлению сущности вещей. Поэтому японцы видят особое очарование в следах возраста. Их привлекает потемневший цвет старого дерева, замшелость камня или даже обтрепанность – следы многих рук, прикасавшихся к краю картины. Вот эти черты древности именуются словом “саба”, что буквально означает ржавчина. Саба, стало быть, – это неподдельная ржавость, прелесть старины, печать времени.

Такой элемент красоты, как Саба, воплощает связь между искусством и природой».

А вот Пруст пишет о своей бабушке: «Даже когда ей предстояло сделать кому-нибудь так называемый практический подарок, вроде, например, кресла, сервиза, трости, она выбирала “старинные” вещи, как если бы, оставаясь долго без употребления, они теряли свой утилитарный характер и делались пригодными, скорее, для повествования о жизни людей минувших эпох, чем для удовлетворения наших житейских потребностей»…

Суркова. «Помню в детстве огород… Он царственно покрывал пространство между нашим домом и заборами. Один из заборов отделял его от улицы, ведущей вверх, в гору, к кирпичной выбеленной Симоновской церкви, другой – от соседского участка, а третий, с калиткой на веревочных петлях, от нашего двора, заросшего лебедой и растением, название которого я не помню, – с шишечками, похожими на цветущий подорожник, которые пачкали руки черным, если их раздавить между пальцами… Все три забора были старыми и поэтому прекрасными. Да, заборы – это особая тема. Заборы после дождя, когда они сохнут на солнце!…» – этот отрывок из воспоминаний о детстве Андрея Тарковского затерялся в его записках. А я привожу его здесь, потому что он точно иллюстрирует характер его воспоминаний, небезынтересный для нас в связи с его «Зеркалом».

И еще, коль скоро Тарковский вспомнил Пруста, позволим себе процитировать еще один отрывок из «Утраченного времени»: «Но, когда от давнего прошлого ничего уже не осталось, после смерти живых существ, после разрушения вещей, одни только, более хрупкие, но более живучие, более невещественные, более стойкие, более верные, запахи и вкусы долго еще продолжают, среди развалин всего прочего, нести, не изнемогая под его тяжестью, на своей, едва ощутимой капельке, огромное здание воспоминания».

«Оживить огромное здание воспоминания…» Именно эта, изначально глубоко личная, идея подвигла Тарковского к созданию «Зеркала». Его мучили воспоминания, детские сны и обиды, его неоплатный долг перед близкими. Он мечтал оживить, воскресить свое детство, сделать возможным осуществление этого чуда. Дать новый шанс его повторному рождению. Ему было важно исследовать и осуществить, заново материализовать хранящийся в памяти образ кинематографическими средствами. Попробовать заново этот образ на зуб, ощутить тактильно. Возвращая время вспять, Тарковскому хотелось испытать и прожить его заново в своем повторенном опыте, овеществляя своим экраном уже давно теоретически осмысленное и описанное им в его первой статье «Запечатленное время». Он мечтал выстроить хутор для съемок. И выстроил его. Точную копию на том же самом месте и на фундаменте, что остался от уже разрушенного временем дома, в котором некогда мальчиком он жил с матерью и сестрой.

Я помню, как еще накануне съемок он азартно, увлеченно, но с каким-то скрытым внутренним волнением говорил своей матери о том, что восстанавливает для фильма их дом, который должен стать «точно, точно таким же», каким он был в памятные для них обоих времена. Обещал непременно отвезти ее к отстроенной декорации прежде, чем начнутся съемки, чтобы она проверила – все ли там правильно и на месте, не ошибся ли он в какой-нибудь детали. Я помню, как группа буквально сбилась с ног, подыскивая исполнителей на главные роли, потому что поначалу, помимо обычного требования, чтобы они были хорошими актерами, надо было еще подобрать типажи, как можно более схожие портретно со своими прототипами. Помню, как мы с Ларисой Павловной, бывшей тогда ассистентом по актерам, уже совершенно отчаявшейся найти «похожего» исполнителя на роль отца, сидели в мосфильмовском буфете, когда туда вошел Янковский. «Оль, смотри! Это же молодой Арсений Тарковский!» – ахнула Лариса Павловна. Действительно, совпадение было редкое, точно ожила одна из тех фотографий, что наводняли в тот период рабочую комнату режиссера. Актер был утвержден мгновенно. Но помню также, как Тарковский, увлекшись на пробах актерской индивидуальностью Маргариты Тереховой, начинал уверять не столько окружающих, сколько себя, что, в сущности, внешнее совпадение с его матерью все же не самое существенное… Картина уже начинала в его воображении отделяться от него самого, от его интимно пережитого, обретая собственное дыхание и собственную жизнь…

Позднее Тарковский говорил о том, что его «преследовал многие годы один и тот же сон. Я входил в дом, в котором родился, бесчисленное количество раз переступал его порог… Я всегда понимал при этом, что мне это только снится, но при этом было поразительно ощущение материальности, реальности пригрезившегося. Мне показалось, что, если мне удастся реализовать этот сон в фильме, он покинет меня, что мне таким образом удастся освободиться от чувств, сопутствовавших этому видению. Это была довольно тяжелая ностальгия, тянувшаяся назад и не оставлявшая впереди никаких перспектив. Вначале я попытался написать рассказ, а затем, поскольку я все-таки в первую очередь режиссер, все это оформилось в кинематографический замысел. Но в процессе реализации этого замысла, сам я оттеснялся куда-то на задний дальний план – и в результате получилась картина совсем иная, нежели поначалу задумывалась. Тем не менее, создавая “Зеркало”, мне действительно удалось освободиться от преследовавших меня воспоминаний. Хотя теперь, как ни странно, я скучаю об этих воспоминаниях, и в меня вселилось ощущение большой потери. Я думал, что, избавившись от этих воспоминаний, я облегчу себе отношение к жизни. А сейчас мне кажется, что потеря осложнила мою ситуацию, ибо вакуум, который образовался после этого в душе, так ничем и не заполнился. Говорят, что нельзя возвращаться на старые места. Не воссоздавай заново развалин… Наверное, это справедливо… Потому что, оказывается, ощущаешь себя в итоге обманутым и обкраденным… Видно за этим соблазном кроется какой-то самообман…»

Однако накануне съемок Тарковский с великим тщанием по крупицам воссоздавал мир, канувший в прошлое, во всех материальных его приметах… И как часто бывает у художников, постепенно замысел его, связанный с глубоко личными интимными мотивами, укрупнялся в своей общественной значимости. Лирические, камерные интонации, с одной стороны, сообщали фильму удивительную, щемящую сердце доверительность, а, с другой стороны, доверительность эта распространялась так далеко, что Автор и закулисный герой фильма, поверяя нам свою боль и всю свою жизненную философию, делился с нами, в конце концов своим самым общим мироощущением.

Те, кто ждал от картины только лирических воспоминаний, только психологически точных и прозрачных зарисовок прошлого, были обескуражены… В разговорах вокруг «Зеркала» не раз проскальзывало недоумение. Результат не соответствовал таким ожиданиям. Многие полагали, что прекрасно воссозданным на экране ностальгически терпким воспоминаниям мешает мешанина во времени или хроникальные вставки. Поговаривали с сожалением, что Тарковский-де искусственно переусложнил форму, что это «несовременно» тогда, когда уже стало вновь «модным» хронологически последовательное изложение сюжета… Подлинные поклонники Тарковского тосковали по утерянной в фильме «простоте и невинности», покоренные прежде изначальным замыслом картины. Да, «Зеркало» так менялось и переформировывалось заново в процессе работы, что требовались определенные усилия, чтобы отключиться от ожидавшегося результата и переключиться на ту новую эстетическую и этическую реальность, которая предлагала теперь более многомерное, многосложное в ощущении времени пространство. Разное время существовало в «Зеркале» в единовременности.

Поэтому оказался таким важным неожиданно появившийся эпизод со «старорежимной» женщиной, непонятно откуда возникающей в современной квартире Автора, вместе со своей экономкой, чье платье тоже несовременно, но принадлежит скорее настоящему времени. Напомним, что эта из небытия явившаяся женщина выпивает чашку чая, просит сына Автора прочитать ей вслух письмо Пушкина Чаадаеву; после чего также неожиданно исчезает, как появилась. Впрочем, не совсем бесследно. Мальчик с недоумением замечает запотевшее пятно на полировке стола, оставшееся от горячей чашки, неумолимо исчезающее у него на глазах. Это мгновение рождает невероятное ощущение в кадре присутствующего и одновременно исчезающего времени. Само время становится центральным действующим лицом. А женщина? Из какого она прошлого? Далекого или близкого? Московского или петербургского? Ее старинное платье не дает точного ответа на этот вопрос, тогда как экономка облаченная в «наш» костюм джерси, но с передником наколочкой всем своим поведением тоже намекает на иное, более близкое к нам, но тоже уже несуществующее время. Может быть, это случайность? Едва ли! Тарковский настаивает в «Зеркале» на «обратимости времени». Ведь в предыдущем кадре мальчик, помогая матери собрать рассыпавшуюся из ее сумочки мелочь, уколовшись булавкой, восклицает: «Ой, мне кажется, что все это когда-то уже было?». Тогда в кадре параллельно с действием отчетливо возникает ощущение тревожного напряжения в ожидании возвращения ушедшего, но повторяющегося времени ровно такое же, как и в кадре с исчезающим пятном, где кажется ощутимым соприсутствие прошлого в настоящем. И это как раз то самое «запечатленное» киносредствами время, о котором так много говорил Тарковский и которое становится в «Зеркале» наиважнейшим действующим лицом всей картины.

В этом странном времени вершатся судьбы персонажей, их внутренняя жизнь, их потери и обретения, их заблуждения, их боль и их мудрость – тот самоценный и уникальный микрокосм, который включается Тарковским в историю нашего всеобщего бытия. Автор нащупывает нити, связывающие радости и страдания отдельного человеческого существования в их соотнесенности и взаимодействии с переживаниями не только близстоящих, а то и родственных людей, но и всеобщей человеческой историей, если хотите…

Автор, выросший и уже стареющий сын героини этого фильма, испытывает сегодня потребность оглянуться на свое прошлое, на людей, с которыми он жил, которые ему были близки, чтобы уже сегодня разобраться в снедающей его тоске, вызванной чувством неудовлетворенности самим собою, ощущением своей вины перед ними. Он мучается своим обыкновенным каждодневным бытованием, таким далеким от возвышенного и высоконравственного. Нравственного, которое он чувствует разлитым в каждой травинке и далеком космосе, но остающимся таким абстрактным в бытовом опыте. Тем не менее, продолжая искать «высокое» в каждом мгновении своей жизни, Автор отвергает для себя безответственность всякой «мелочи», которой, однако, пропитана его личная судьба: недолюбленность им своей матери, брошенные им жена с сыном, страдающим от этого ровно так же, как страдал он сам своей оставленностью отцом.

Тем не менее, улавливая и выявляя возвышенное в самом обыденном и негеройском его обличье, Автор вновь и вновь обретает равновесие и радостную благодарность жизни – как это происходит в эпизоде с контуженным военруком, прикрывшим собою гранату, чтобы спасти детей, «учебную гранату», подкинутую мальчишками «в шутку», как это тут же выясняется.

«Смешная» и патетичная эта история, в которую снова и снова «вшиваются» детали интимно пережитого автором – вроде рыжей девочки с треснутой губой, неизъяснимо волновавшей его в детстве, за «которой еще сам военрук бегал», – его же волею прослаивается хроникальными кадрами войны, увиденной из его сегодняшнего дня, исполненной горечи и эпического величия. Горечи за понесенные жертвы и величия этой самой человеческой жертвенности. Той жертвенности, которая только что была так просто явлена ошеломленным мальчишкам тем самым военруком, которого они только что снисходительно именовали «контуженным». Такому простому подвигу человека вторит спасительный для страны подвиг народа, чтобы продолжалась жизнь, не плакали дети и летали птицы.

Такова логика смешения и смещения времени в картине Тарковского, которому в снах будет вновь сниться детство – и тот хутор, и тот колодец, и тот гамак, в котором он спал вместе со своей сестрой, и те слезы матери, и тот пожар, и та крынка молока, из которой он пил, и то солнце, и те дожди, и те книги, сваленные на чердаке дачи в Переделкине… Детство – это когда еще все «впереди, все возможно»… Поэтому всегда особой трепетностью будут полниться для него названия – «деревня Томшино», «река Ворона», «Игнатьево».

«Без святого и драгоценного, унесенного в жизнь из воспоминаний детства, не может и жить человек», – писал как-то в своих дневниках Достоевский.

Святое и драгоценное, которое автор отыскивает в своем детстве, необходимо ему и как мера его сегодняшних будней, в которые вкралась и усталость, и холодность пережитого, перечувствованного, несостоявшегося… Святое и драгоценное высекается, наконец, как искра обретенного с годами мучительного осознания своего несовершенства, невозвратимости допущенных потерь, своей вольной и невольной вины, наконец, перед теми, с кем сталкивала и сталкивает его жизнь.

Мы упоминали уже испанскую хронику, использованную Тарковским в фильме. Хроника наших военных лет отсылает нас к тем временам, когда на пределе человеческих сил «всех наших сыновей» отстаивалась сама возможность нашего существования, существования «всех наших матерей». Как они были близки тогда друг к другу, разделенные тысячами километров и непроглядными туманами взрывов! Это все наша общая память и память каждого из нас. Это тоже святое и драгоценное, без памяти о котором «не может и жить человек…».

Таким образом, память автора, оказывается, вбирает в себя просторы и глубину исторического и духовного опыта нации. Человек, которого утверждает Тарковский, связан бесчисленным количеством нитей с людьми и историей: прошлое, настоящее и будущее сосуществуют в нем – он вбирает опыт прошлого и ответственен за будущее. Его духовные смуты, тревоги и поиски вызваны ощущением своей причастности к бесконечной цепочке человеческого движения к нравственному совершенству.

Вспоминается одно из писем Ван Гога: «Мир касается меня лишь постольку, поскольку я чувствую себя, так сказать, обязанным и в долгу перед ним: я ведь тридцать лет ступал по этой земле. И вот из благодарности я хочу оставить по себе какую-то память в форме рисунков или картин… чтобы выразить искреннее человеческое чувство».

О возникновении кино – и к некоторым вопросам его специфики

Тарковский. Любой из видов искусства имеет свое предназначение, свою судьбу. То есть для меня совершенно ясно, что то или иное искусство возникает в результате исторической потребности и играет особую роль в решении глубинных проблем, встающих перед обществом.

В связи с этим мне приходит в голову любопытное соображение, высказанное Флоренским в работе об обратной перспективе. Он считает, что наличие в древнерусской живописи обратной перспективы не есть результат незнания законов оптических закономерностей, связанных с итальянским Возрождением и именем Альберти. Флоренский считает, что, наблюдая природу, невозможно было пройти мимо открытия перспективы, не заметить ее. Зато можно было ею пренебречь. Так что отсутствие классической возрожденческой перспективы и наличие обратной – суть выражения потребности особых духовных проблем, стоявших перед древнерусскими живописцами в отличие от задач, которые решали итальянцы Кватроченто. Кстати, существует версия, что Андрей Рублёв бывал в Венеции.

Суркова. Но если действительно Рублёв обо всем этом знал – и светотеневую моделировку, и открытие тем же Каваллини средства передачи пространства, и дальнейшую трансформацию этих открытий у Джотто в так называемое «объективное отношение к действительности», изображаемой реальным трехмерным пространством с округлыми материально-весомыми человеческими фигурами, – если Рублёв знал изложенные Альберти теоретические разработки линейной перспективы, предпринятые Брунеллески, знал определение прекрасного, как соизмеримого, когда обязательным критерием красоты становилось сходство с природой, то тогда естественно сделать следующее предположение.

На заре рождения капитализма, внутри сложившейся системы феодальных отношений, начинается, как известно, воспевание гармонически прекрасной человеческой личности. Также известно, что дальнейшая эволюция этой тенденции претерпевает значительные изменения и в эпоху развитого капитализма оборачивается трагедией гипериндивидуализма, которому сопутствует одиночество «заброшенного» человеческого сознания… Так вот, действительно, в данном контексте очень важно отметить, что время, в которое творил Рублев, для Италии было временем рождения капиталистической системы ценностей, тогда как в России только начиналась централизация раздробленных феодальных княжеств, только начинало формироваться самосознание русской нации. На фоне этих особенностей развития русской истории того периода можно предположить, что русский народ к тому моменту был еще слишком озабочен общими своими проблемами, пытаясь еще только осознать себя как нечто цельное, единое и неделимое, не вглядываясь еще в каждого отдельного, тем более изолированного представителя народа… Таким образом, в исторически определенных рамках русской действительности Рублёв мог естественно и закономерно видеть свою задачу, свое предназначение в том, чтобы дать народу символ единения и братства. Художник еще как бы не успевал разглядеть личное и индивидуальное, выразившееся у итальянцев в изучении натуры и передачи ее в жизнеподобных формах. Идея, которую нес Рублев, требовала условно-обобщающей формы… Видимо, это так… И в этом смысле идет речь об «особой роли искусства в решении глубинных проблем, встающих перед обществом».

Тарковский. Конечно. Любая идея из тех, что зарождаются в недрах человечества, не случайна – ее рождение требуется самими принципами существования и развития самой действительности… Кино, округляя даты, неслучайный ровесник XX столетия. Для того чтобы оно родилось более восьмидесяти лет назад, нужны были свои достаточно веские причины.

До кинематографа ни один из видов искусства не возникал в результате технического изобретения. Кинематограф явился тем инструментом нашего технического века, который понадобился человечеству для дальнейшего освоения реальности. Ведь каждое из искусств овладевает одним из множества аспектов нравственного и чувственного познания окружающей нас действительности.

Суркова. Но если существует определенная связь, обусловливающая возникновение и соотношение искусства с действительностью, то чем же характерна эта связь для кино? Что стимулировало его рождение? Почему именно в начале века? Какую роль играет кино в осмыслении реальности, в удовлетворении наших духовных потребностей?

Тарковский. Чтобы уяснить себе роль и общественную функцию кинематографа, а в дальнейшем уметь распознавать его эстетические рамки, пределы его влияния, следует начать издалека. Если кино родилось на переломе столетий, то, видимо, какие-то возникшие на нашей памяти потребности человеческой души нуждались в нем. Какова же сфера его влияния? Закономерно ли время его рождения?

В процессе защиты человека от стихийных воздействий природы, угрожающих ему на пути его эволюции, человечество вырабатывает, по выражению Оппенгеймера, иммунитет. Он нам дает возможность высвободить максимум своей энергии для труда, творчества и быть менее зависимыми от природных условий. Процесс этот по необходимости втягивает в себя общественного человека. А в XX веке занятость человека в общественной деятельности многократно, неизмеримо повышается: и в промышленности, и в науке, и в экономике, и во многих других областях жизни, требующих постоянного усилия и неослабляемого внимания – то есть прежде всего времени.

Итак, к началу века возникла масса социальных групп, отдающих обществу иногда даже более чем треть своего времени. Стала расти специализация. Время же специалистов оказывалось все в большей и большей зависимости от их дела. Жизнь и судьба стали складываться в связи и во взаимоотношениях со своей профессией. Человек стал жить более замкнуто, часто по расписанию, резко ограничивающему его опыт в широком смысле этого слова, опыт в смысле общения и непосредственных жизненных впечатлений. Зато очень вырос так называемый узкоспециальный опыт, которым в конечном счете отдельные группы почти перестали обмениваться.

Возникла угроза ущербности и односторонности информации, ее однообразия, рождающихся в замкнутой системе одной из общественных занятостей. Стало меньше возможностей обмениваться опытом, ослабли связи людей друг с другом. Одним словом, духовное совершенствование индивидуальности оказалось в опасном состоянии невозможности реализации, ограниченное рамками индустриальной необходимости. Судьба человека стала стандартной, часто независимой от индивидуальных качеств личности. И вот когда человек оказался поставленным в прямую зависимость от своей общественной судьбы, а стандартизация индивида стала вполне реальной угрозой, – именно тогда и родилось кино.

Оно чрезвычайно быстро и динамично завоевывало зрителя, становясь одной из наиболее доходных статей в экономике государства. Чем же объяснить, что до сих пор миллионные аудитории заполняют кинозалы и с душевным трепетом переживают момент, когда гаснет свет в зале и на экране вспыхивают первые кадры фильма?

Зритель, покупая билет в кино, стремится заполнить пробелы собственного опыта и как бы бросается в погоню за «утерянным временем». То есть стремится восполнить тот духовный вакуум, который образовался вследствие специфики его нынешнего существования, связанного с занятостью и ограниченного в контактах.

Суркова. Вы говорите, что зритель бросается в погоню за «утерянным временем», стараясь восполнить недостающий ему духовный опыт, но опыт можно восполнить также благодаря другим видам искусства: живописи, литературе, музыке… Хотя наш любимый Пруст с его долгими погонями «за утраченным временем», конечно, не может иметь и не имеет такого количества читателей, какое количество зрителей имеет кинематограф. Время становится все большим дефицитом, а потому, видимо, зрителю, проще и вольготнее догонять «утерянное время», плюхнувшись в удобное кресло кинотеатра: действительно, вовремя родившийся кинематограф помогает сообщить зрителю недостающий ему опыт, запечатленным в коротком времени, наиболее соответствующем ритмам нашей жизни… «Занятому» современному человеку, конечно, удобнее получать новый опыт в спрессованном и компактном выражении. Так что, явившись на белый свет в нужное время, кино начало не только «динамично завоевывать зрителя», но завоевывает зрителя именно своей динамичностью…

Тарковский. Которая оказывается тем привлекательнее, чем инертнее сам зритель… Во всяком случае, в отличие от кино, сущность всех остальных искусств человечество давно себе уяснило. И если сейчас все-таки продолжаются какие-то споры, то возникают они в связи с частными, текущими проблемами, выдвинутыми новым временем. Сейчас реакция зрителей на тот или другой фильм, выходящий на экраны, принципиально отлична от впечатления, которое производили ленты 20—30-х годов. Когда тысячи людей шли на «Чапаева», то это воодушевление, вызванное картиной, было тогда в полном и, как тогда казалось, естественном согласии с ее качеством. Ведь зрителям тогда предлагалось еще произведение искусства, которое поражало их своей новизной. Но если теперь зрители валом валят на какую-нибудь пресловутую «Анжелику», а «Земляничная поляна» или «Голый остров» идут в пустых залах, то профессионалы в недоумении разводят руками… Хотя сейчас уже, вроде бы, и не разводят, а, кажется, вполне смирились с существующей ситуацией, снисходительно согласные с тем, что лучшие картины просто не рассчитаны на зрительский успех…

Так в чем же дело? В падении нравов или в оскудении режиссуры?

Не в том и не в другом.

Просто то тотальное, захватывающее впечатление, которое ошеломило зрителя 30-х годов, объясняется всеобщей радостью восторженных свидетелей рождения нового искусства. Это новое явление, демонстрирующее новую целостность, новую образность, вскрывающее неизведанные аспекты действительности, поражало зрителей, становившихся страстными поклонниками движущегося изображения – фильма!

Около двадцати лет отделяют нас от нового, XXI века. За время своего существования, переживая спады и подъемы, кино прошло трудный и запутанный путь. Возникли сложные взаимоотношения между глубоко идейными и художественно богатыми фильмами и так называемой коммерческой продукцией. Пропасть между ними увеличивается с каждым днем. А вместе с тем то и дело рождаются картины, которым суждено остаться вехами в истории кинематографа.

Зрители стали дифференцированно относиться к фильмам главным образом в силу того, что кино само по себе, как новое и оригинальное явление, давно уже не поражает их, а разнообразие духовных запросов людей возрастает. У зрителя появились свои симпатии и антипатии. У художников кино стабилизируется круг своих зрителей. Это размежевание выражено порою предельно резко. И прекрасно: когда зритель способен уже не путать разные свои эстетические пристрастия, это свидетельствует о росте самосознания личности, имеющей теперь собственные вкусовые критерии.

А сам режиссер в свою очередь сосредоточивает внимание на все более углубленно интересующих его аспектах и проблемах действительности. Появляются верные зрители и любимые режиссеры – так что сегодня трудно рассчитывать на тотальный успех какого-нибудь одного фильма. Более того, такой успех – сегодня верный признак фильма, существующего в системе так называемой массовой культуры.

Кое-кто огорчается. Кивает на успехи советского кино 30-х годов и вздыхает, тоскуя по единству зрительского восприятия. Но прошлого, к счастью, не вернуть.

Все взаимосвязано – и размежевание зрителей и индивидуализация творческих задач режиссеров – и означает это лишь то, что кино развивается, усложняется его форма, призванная вбирать в себя все более глубокую проблематику, вскрывающую вопросы, объединяющие самых разных людей. Зрителей с разной судьбой, противоречивыми характерами и несхожими темпераментами. Сейчас невозможно представить себе единодушной реакции даже на самое, что называется, бесспорное явление искусства, глубокое, яркое, талантливое. Условием контакта между художником и зрителем должна стать возможность диалога между ними, диалога желанного и необходимого – для этого у собеседников должны проявиться общие интересы, общие склонности, близкие точки зрения на предмет, наконец, близкие эмоциональные структуры. В ином случае даже самые интересные собеседники, интересные сами по себе как личности, индивидуальности, друг другу могут быстро наскучить, вызвать взаимное раздражение, рискуют обнаружить возможность обходиться друг без друга, не правда ли? Даже классики воспринимаются избирательно и не равновелики в субъективном опыте каждого.

Человек, способный наслаждаться искусством, ограничивает пространство любимых произведений своими глубинными потребностями, собственными эстетическими и этическими пристрастиям. Полагаясь в этом случае не на какие-то стереотипные, будто бы «объективные» оценки качества произведения, но прежде всего на свою собственную индивидуальность. Что же в этом плохого? Это лишь подчеркивает, что в искусстве лично и субъективно заинтересованы самые широкие слои людей.

Фильмы являют собою некий, пережитый художником сгусток опыта, материализованного им в изображении и звуке, запечатленных аппаратурой. Следует стремиться только к одному – к правде, но мучительный парадокс состоит в том, что правда эта неизбежно оборачивается условностью. Иллюзией правды, ее образом. Индивидуальность режиссера ограничивает способы его связей с миром, избирательность усугубляет субъективность мира, воспринимаемого художником. Достичь правды кадра – это только мечта, это лишь констатация стремления, которое, всякий раз реализовавшись, продемонстрирует специфичность отбора, предпринятого режиссером, продемонстрирует индивидуальное в его позиции. Стремиться же к своей правде (а другой быть не может) – означает искать свой язык, свою систему выразительности, призванную оформить твои идеи. Только фильмы разных режиссеров, собранные вместе, дают некоторую относительно реальную и стремящуюся к полноте картину современного мира, его забот, волнений, проблем, демонстрируют в конечном счете тот самый недостающий современному человеку обобщенный опыт, ради передачи которого и живо искусство кино.

Суркова. Напомним еще раз, что как только Тарковский снял свою первую полнометражную картину – «Иваново детство», – он тут же постарался теоретически объяснить, сформулировать свои эстетические принципы. Поразительно, что в главном и основном его взгляды не претерпели изменений и по сей день.

Уже с самого начала, в самой первой своей статье Тарковский признавался в своей потребности осмыслить специфику искусства кино, в котором отныне ему предстояло работать. И позднее он утверждал, что работа в кинематографе инспирирует собственное теоретическое осмысление особенностей нового искусства, его подлинных возможностей, чтобы самому оградиться от некоторых предписанных кем-то «предрассудков» касательно его «специфических» для кого-то черт.

Делая акцент на выявлении этого его собственного особенного в кинематографе, он, например, настаивал, в первую очередь, на глубоком и принципиальном отличии кинематографа от литературы, когда было принято именно литературу считать родной матерью кинематографа или, на худой конец, воспитавшей его старшей сестрой. Далее в логическом соответствии с этим своим первым утверждением он подвергал сомнению принятую теоретиками кино идею его «синтетической природы», настаивая на его всевозрастающей «самостоятельности» и независимости, которым только мешает посредничество смежных искусств. Тарковский полагал, что уже давно существующие и развивающиеся структуры смежных искусств, оглядки на их опыт лишь «мешают» кинематографисту воссоздавать жизнь такой, какой она «ощущается» кинематографистом, то есть в безоглядной «подлинности» этого своего ощущения. (А что имеет в виду Тарковский, говоря о «подлинности», нетрудно понять в свете только что изложенных им наблюдений о взаимоотношении правды и условности в искусстве.)

С самого начала Тарковский настаивал, что кино – искусство «авторское, как и любое другое». Исходя из этого, он уже тогда полагал, что самое естественно для Автора фильма совместить в себе режиссера и сценариста. Потому что, разрабатывая для себя постановку чужого сценария, режиссер все равно обязан пережить и осмыслить этот сценарий субъективно и на свой лад, то есть практически перевоссоздать его в соответствии со своим собственным намерением и мироощущением. Тарковский подвергал сомнению в своих ранних работах то «правильное» построение сюжета, в котором его развитие происходит «последовательно, прямо и логично», то есть логично-последовательно, полагая для себя «поэтические связи» более «близкими жизни», далекой в своих естественных проявлениях от условных канонических драматургических форм. Уже тогда он призвал не придумывать, но отыскивать «прекрасное и поэтическое в самой жизни».

Позднее (в статье «Запечатленное время») он отрекался от термина «поэтическое», поскольку практика развития кинематографа наполнила его чуждым ему содержанием, подменив в интерпретации других авторов «поэтическое» «символическим». Тарковский, начиная с «Андрея Рублева», восстает против символов и символических решений в кинематографе. Но суть того, о чем говорил Тарковский, как бы ни менялась сама фразеология и терминология, оставалась той же – он протестовал против канонизации так называемой «драматургии характеров», традиционной и совершенно естественной, как он полагал, только для театра, утверждал, что кинематографу пристало соединение разных сюжетных и временных кусков единой тканью экранного изображения, определяемого лишь логикой авторской мысли и личным ощущением материала, которые диктуют отбор и соединение разных кусков.

Тарковский с самого начала отрицал формальные, специально подчеркивающие смысл «выразительные» мизансцены, помогающие «донести» до зрителя нужную мысль. Умствование, подчеркнутое абстрактными символами, долженствующими подчеркивать этот смысл и придуманными для его выражения мизансценами, разрушают, как полагал Тарковский, живую «конкретность и многозначность истинной правды», которую должно стремиться запечатлеть непристрастно. В одной из статей автор призывал не соблазняться «красотой образных решений» и, чураясь всякой красивости, в следующей своей статье подмечал легкость необыкновенную, с какой «символ» подменяется штампом, уверенный, что «сила кино не в символической остроте (пусть самой смелой), а в том, что эти образы выражают конкретность и неповторимость реального факта». В главе, посвященной образу в кино, читатель сможет убедиться, до какой степени Тарковский остается верным своим изначальным теоретическим посылкам и догадкам. И не только теоретическим…

Уже в первой своей статье Тарковский размышлял о фильме, который стал бы рассказом о мыслях героя, «его воспоминаниях и мечтах» при отсутствии на экране самого героя как такового, материализованного актером. Он мечтал о герое, похожем на лирического героя в поэзии и литературе. И позднее он продолжал настаивать (пока в своих теоретических воззрениях), что «можно сделать фильм и без героев, где все будет определять ракурс его взгляда на жизнь». И вот несколько лет назад мы увидели «Зеркало», в котором главный герой и впрямь не появляется на экране, и мы воссоздаем для себя его образ через проекцию переживаемых им на экране событий. В соответствии с поставленной перед собой задачей и немного нарушая принятый над собою закон, он все-таки вводит к финалу короткий план, может быть, умирающего Автора, которого сыграл он сам, но потом, решая не конкретизировать свою конкретную личность оставил этот план без своей головы…

И наконец, уже очень давно Тарковский обнаруживал пристрастие к «длинным медленным планам», формулируя и следуя идее «запечатленного времени», считая «формообразующим началом» в кинематографе – наблюдение. Тогда кинообраз он определял, как «наблюдение за фактом, протекающим в действительности», и утверждал, что «образ становится подлинно кинематографическим при том обязательном условии, что не только он живет во времени, но и время живет в нем, начиная с отдельно взятого кадра», а то и кадрика. Так что сам процесс творчества в кино Тарковский определял своеобразным «ваянием из времени»…

Слушая и читая Тарковского, создалось впечатление, что он как-то избежал момента ученичества – поисков, эксперимента… Они, видно, оставались у него где-то «за кадром», недосягаемые для нашего любопытства. Кажется, Тарковский с самого начала заявил всем своим творчеством и всеми своими устными и печатными выступлениями весь тот комплекс художественных проблем, которые он продолжал разрабатывать всю свою жизнь по сегодняшний…

И все же я спросила его, как он относится к эксперименту в искусстве кино? Ведь это все-таки седьмая, наименее исследованная муза?

Тарковский. Должен сознаться, что до самого появления картины об Иване я еще не чувствовал себя режиссером, а кино еще не догадывалось о моем существовании.

К сожалению, вплоть до осознанной потребности в творчестве (уже после появления «Ивана») кино оставалось для меня настолько вещью в себе, что я с трудом представлял себе роль, к которой готовил меня мой учитель Михаил Ильич Ромм. У меня с ним было какое-то параллельное движение безо всяких соприкосновений и взаимовлияний. Будущее не соединялось с настоящим. Я не представлял себе своей духовной функции в дальнейшем. Я еще не видел той цели, которая достигается лишь в борьбе с самим собой и означает точку зрения на проблему, выраженную в определенном смысле раз и навсегда. В дальнейшем может меняться лишь тактика, но цель не меняется никогда, ибо она означает этическую функцию.

Это был период моего накопления выразительных возможностей в профессиональном смысле. Период моих поисков своих предтечей, родителей, той единой традиционной линии, в которую я должен был вписаться, не оступившись из-за своей безграмотности и невежества. Я просто знакомился с предметом кино, в котором мне в будущем предстояло работать. Кстати, мой опыт лишний раз (и который раз!) доказывает невозможность научить быть художником посредством вуза. Ибо, чтобы стать художником, недостаточно что-то выучить или приобрести профессиональные приемы и навыки. Более того, как было уже кем-то сказано: чтобы хорошо писать, надо забыть грамматику. Но когда человек, закончивший вуз, подобный ВГИКу, вдруг понимает, что художником он стать не в состоянии, то уже слишком поздно с этим смиряться…

Человек, предпринявший попытку стать режиссером, рискует всей своей жизнью – и только он сам отвечает за этот риск. Так что риск этот должен быть поступком зрелого человека. Ведь не имеет никакого смысла огромному коллективу педагогов, «готовящих» художников, попусту терять свое время на будущего неудачника, заявившегося к ним зачастую прямо со школьной скамьи. И не следует относиться к набору учеников в такие вузы чисто прагматически, подумав прежде, стоит ли все же овчинка выделки? В решении принять абитуриента просматривается даже этическая проблема. Потому как 80 % учеников, закончивших режиссерский или актерский факультет, пополняют потом ряды профессионально неустроенных людей, раненых на всю жизнь своей не сложившейся судьбой, так и мечущихся где-то вокруг да около театра и кино, если у них не хватает душевных сил трезво оценить свою ситуацию, смириться и овладеть другой профессией. Как правило, истратив около шести (!) лет на изучение кино, немногие решаются на кардинальную перемену.

В этом смысле появление первых поколений кинематографистов выглядит наиболее органичным – это было ответом на их зов души и сердца. Это была не только удивительная, но и естественная по тем временам акция, истинного смысла которой до сих пор многие не хотят и не желают понять. Революционное советское кино делалось юношами, но для юношей тех лет такой выбор был вполне осознанным поступком уже зрелых людей, готовых отвечать за свои действия. Революционное время требовало к рулю молодых людей, готовых к созиданию нового искусства.

Как говорил Гессе, в его романе «Игра в бисер»: «Истина должна быть пережита, а не преподана. Готовься к битвам!» Эксперимент превращается в подлинное движение, если он способен превратить традицию в нужную общественную энергию. Личная судьба художника обретает особую ценность лишь тогда, когда существо ее развития тенденциозно совпадает с объективной логикой (пусть даже обгоняя ее) развития общества.

Кстати, можно еще сказать, что цитата из Гессе могла бы стать эпиграфом к «Рублеву». Ведь вся концепция характера Андрея выстраивается по схеме возвращения «на круги своя». Но это как бы непроизвольное возвращение к первоначальным принципам становится все же результатом пережитого и приобретенного опыта соприкосновения с воссоздаваемым на экране «свободным» течением жизни, тяжелым и удручающим. История жизни Рублева была для нас историей «преподанной» концепции, которая, сгорев в атмосфере живой действительности, восстает из пепла как совершенно новая, только что заново открытая истина.

Воспитываясь в Троице-Сергиевской лавре под крылом Сергия Радонежского, нетронутый жизнью Андрей усвоил основной принцип монастырской жизни: любовь, единство, братство. Когда царили междуусобные смуты и братоубийственные столкновения, Сергий Радонежский не без политической прозорливости призывал к объединению и централизации всех сил перед лицом татаро-монгольского ига ради возможности выжить и сохранить национальное и религиозное достоинство.

Юный Рублёв, как хороший ученик, воспринял эти идеи вполне умозрительно, натасканный ими и на них, так сказать, воспитанный… Но когда он вышел за стены Троицкого монастыря, то столкнулся с неожиданной для него и поистине страшной действительностью. Трагизм времени взывал к созревшей необходимости перемен.

Легко себе представить, до какой степени не был подготовлен к столкновению с этой жизнью Андрей Рублёв, защищенный до сих пор стенами монастыря, искажающего реальную перспективу… И только пройдя по кругам страдания, приобщившись к судьбе своего народа, Андрей, потерявший веру в доброе человеческое начало, показавшееся несовместимым с жестокой реальностью, возвращается к осознанию своего художнического долга, повелевающего возвращать разуверившимся людям веру в неистребимость высшей любви и братства, выразив чаяния замученного народа.

Только реально пережитый опыт формирует личность. А традиционные истины выживают лишь переплавленными в этом опыте… Поэтому сейчас мне кажется очень странным мой студенческий опыт, эти вгиковские подступы к той профессии, которой я, видно, обречен заниматься всю свою жизнь…

Мы много работали «на площадке», занимаясь упражнениями в режиссуре и актерском исполнении, много писали, подготавливая для себя сценарии учебных работ. Но мы смотрели недостаточно чужих фильмов, а теперешнее поколение, кажется, смотрит их еще меньше… Трудно понять, как можно обучаться кинематографическим профессиям, минуя опыт современной мировой кинематографии, – ведь это в конечном счете обрекает студентов на изобретение уже иозбретенных колес, форточек и велосипедов. Можно ли представить себе живописца, не бывающего в музеях или мастерских своих коллег; писателя, не читающего книг? Кинематографиста, не смотрящего фильмов? Таковы выпускники ВГИКа.

До сих пор помню первый фильм, который мне удалось посмотреть в институте накануне вступительных экзаменов. Это был фильм Ренуара по пьесе Горького «На дне». От просмотра осталось какое-то странное загадочное впечатление и ощущение чего-то запретного, келейного и неестественного. Пепла играл Жан Габен, а Барона – Луи Жуве…

И тем не менее это в некотором смысле метафизическое состояние изменилось у меня уже к IV курсу. В нас бурлили силы, и вся наша энергия была направлена на производственную практику, а затем на преддипломную работу, которую я снимал в режиссерском соавторстве с А. Гордоном – мы учились на одном курсе. Это была относительно большая картина, которая осуществлялась на средства учебной киностудии ВГИКа и Центрального телевидения. О разминировании саперами склада с немецкими боеприпасами, оставшимися после войны.

Мы сняли эту картину по своему собственному и вполне беспомощному сценарию, но я никак не почувствовал, что хоть как-то приближаюсь к пониманию того, что называется кинематографом. Беда осложнялась тем, что, снимая эту работу, нас все время тянуло к полнометражному, то есть, как нам казалось, «настоящему» фильму. А ведь снять короткометражку, как я понимаю теперь, труднее большого фильма – здесь необходимо безупречное ощущение формы! Но нас обуревали тогда производственно-организационные идеи, хотя концепция фильма как произведения искусства ускользала, не даваясь в руки и уступая место гипертрофированным производственным планам. Очень сложно сделать короткую картину, но хотелось бы!

Суркова. Странно это слышать от вас теперь, когда за вами так прочно закрепилась репутация режиссера, тяготеющего к «длинным», внешне неторопливым, несуетливо-объемным картинам?..

Тарковский. Нет, я до сих пор не теряю надежды все-таки снять когда-нибудь короткометражку… У меня даже есть для этого несколько коротких разработок в записных книжках… Например, есть разработка стихотворения моего отца Арсения Александровича Тарковского «Я в детстве заболел», которое, по замыслу, должно звучать с экрана в его исполнении.

Я в детстве заболел

От голода и страха. Корку с губ

Сдеру – и губы облизну; запомнил

Прохладный и солоноватый вкус.

А все иду, а все иду, иду,

Сижу на лестнице в парадном, греюсь.

Иду себе в бреду, как под дуду

За крысоловом в реку, сяду – греюсь

На лестнице; и так знобит и эдак.

А мать стоит, рукою манит, будто

Невдалеке, а подойти нельзя:

Чуть подойду – стоит в семи шагах.

Рукою манит; подойду – стоит

В семи шагах, рукою манит.

Жарко

Мне стало, расстегнул я ворот, лег, —

Тут затрубили трубы, свет по векам

Ударил, кони поскакали, мать

Над мостовой летит, рукою манит —

И улетела…

И теперь мне снится

Под яблонями белая больница,

И белая под горлом простыня,

И белый доктор смотрит на меня,

И белая в ногах стоит сестрица

И крыльями поводит.

И остались.

А мать пришла, рукою поманила —

И улетела…

Суркова. Достойна отдельного исследования взаимосвязь поэтики фильма Андрея Тарковского с образностью поэзии Арсения Тарковского. Это тема большой работы… А пока мы только укажем на перекличку мотивов у сына и отца в самой общей форме. Так только что процитированное режиссером стихотворение Арсения Тарковского вполне могло бы послужить эпиграфом к «Зеркалу», хотя именно оно ни разу не упоминается в фильме. Но удивительно схоже у сына и отца ощущение детства, не придуманного, не сусального, каковым по какой-то странной инерции повелось считать этот «счастливейший» период нашей жизни. «Счастливейший»… может быть… но какой, прежде всего, ответственный и напряженный. Да и что такое «счастье»? И насколько «счастлив» тот, «кто посетил сей мир в его минуты роковые…»? Детство – это переполненное впечатлениями, чуткое, беззащитно-оголенное восприятие окружающего мира. Это открытие мира всякий раз сразу и во всей его полноте. Эта полнота целостна в детстве, и никогда потом так точно и детально не различаешь вокруг себя всего: травинки, цветка, бабочки, формы листа, взгляда взрослого, намека, его неосторожно брошенной фразы. Но этот мир, открывающийся ребенку, так вопиюще не совершенен, что, увы, оборачивается к нему не только своими светлыми и добрыми проявлениями, но и шокирующей порою жестокостью.

Так что, как известное стихотворение Арсения Тарковского, так и фильм его сына «Зеркало» повествуют о детстве реальном, то есть всегда не только радостном, как об этом принято говорить, но и трудном, и сложном, и болезненном… О детстве святом и продрогшем на холодном ветру, с цыпками на ногах и трескающимися на губах лихорадками, с драматизмом восприятия ребенком окружающего мира, не всегда услужливо оборудованного для его счастья. Детство – это трудная и, конечно, по-своему, счастливая пора нашей жизни, очень много определяющая в ее дальнейшем течении. В цитированном стихотворении, как и в фильме, проходит вся жизнь лирического героя вплоть до больничной койки, жизнь, поверяемая одним и тем же неотступно преследующим Автора рефреном – «А мать стоит, рукою манит…». Как и в стихотворении – напомним снова, – герой картины возникает перед нами первый и единственный раз в предфинальной сцене, больной, мучимый совестью, жаждущий счастья – под «белой простыней», опекаемый врачами и милосердными сиделками… «и белый доктор смотрит на меня, и белая в ногах стоит сестрица»… «А мать пришла, рукою поманила – и улетела…». В фильме, в этой сцене из руки больного вылетает птица, как отлетающая душа и некое послание человека человеку в надежде на какое-то продолжение важного диалога. Где? Здесь? Или там, куда улетела мать! И совсем финальные кадры фильма звучат так возвышенно, озвученные вступлением «Страстей по Иоанну» Баха. И чем дальше в небытие уходит Мать, тем ближе она становится Автору в его восприятии – совсем рядом и вместе: еще молодая женщина, ожидающая чуда рождения ребенка, и сгорбленная старушка с иссеченным морщинами лицом. И чем больше удаляется камера от старой матери, тем стремительнее устремляется по дорогам жизни в новых поисках смыслов ее сын, большеголовый бритый мальчик с грустными задумчивыми глазами взрослого человека.

Тарковский. А вот изобразительный ряд к стихотворению о матери и больнице.

Кадр 1. Общий дальний. Город, снятый сверху, осенью или в начале зимы. Медленный наезд трансфокатором на дерево, стоящее у стены.

Кадр 2. Крупный. Панорама вверх, одновременный наезд трансфокатором. Лужи, трава, мох, снятые крупно, должны выглядеть как ландшафт. С самого первого кадра слышен шум – резкий, назойливый – города, который затихает совершенно к концу 2-го кадра.

Кадр 3. Крупно. Костер. Чья-то рука протягивает к угасающему пламени старый измятый конверт. Вспыхивает огонь. Панорама вверх. У дерева, глядя на огонь, стоит отец (автор стихотворения). Затем он нагибается, видимо для того, чтобы поправить огонь.

Перевод фокуса на общий план. Широкий осенний пейзаж. Пасмурно. Далеко около дерева горит костер. Отец поправляет огонь. Выпрямляется и, повернувшись, уходит от аппарата по полю.

Медленный наезд трансфокатором до среднего плана сзади. Отец продолжает идти.

Наезд трансфокатором с тем, чтобы идущий оказывался все время на одной и той же крупности. Затем он, постепенно поворачивая, оказывается расположенным к аппарату в профиль.

Отец скрывается за деревьями. А из-за деревьев, двигаясь в том же направлении, появляется его Сын. Постепенно наезд трансфокатором на лицо сына, который в конце кадра двинется почти на аппарат.

Кадр 4. С точки зрения сына. Движение аппарата вверх (ПНР) с приближением трансфокатором дороги, лужи, жухлая трава. Сверху в лужу, кружась, падает белое перо.

Кадр 5. Крупно. Сын смотрит на упавшее перо, затем вверх на небо. Нагибается, выходит из кадра. Перевод фокуса на общий план. Сын на общем плане поднимает перо и идет дальше. Скрывается за деревьями, из-за которых, продолжая его путь, появляется внук. В руке у него белое перо. Смеркается. Внук идет по полю…

Наезд трансфокатором на крупный план Внука в профиль, который вдруг замечает что-то за кадром и останавливается.

Панорама по направлению его взгляда. На общем плане на опушке темнеющего леса стоит ангел. Смеркается. Затемнение с одновременной потерей фокуса.

Стихи звучат приблизительно с начала третьего кадра вплоть до конца четвертого. Между костром и упавшим пером. Почти одновременно с концом стихотворения, немного раньше, начинает звучать конец финала «Прощальной симфонии» Гайдна, который заканчивается вместе с затемнением.

Суркова. Господи, как все-таки ассоциативно похожа на вашу раскадровку вот эта сцена “Соляриса”, когда возникает в памяти Кельвина его мать, он сам сжигает листья… Вот вся эта атмосфера… И вопрос: когда вы уже изложили картину в такой форме, подробно описали ее, можно ли считать, что фильм уже состоялся и его осталось, по известному выражению, «только снять», то есть осталось лишь технически зафиксировать на пленку, однажды представившееся внутреннему взору?

Тарковский. Нет, конечно. У меня так никогда не бывает, как ты знаешь! И тем не менее мне никогда не приходилось ловить себя на том, чтобы первоначальный замысел картины изменялся по существу в процессе работы над фильмом. Изначальный импульс, какой-то внутренний толчок требует своего выражения в той или иной картине. Но как трудно и сложно приблизиться к точному выражению на экране этого импульса и этого толчка. Весь процесс воплощения замысла у меня всегда очень подвижен до его окончательного закрепления в конкретных образах. А как может быть иначе? Для меня весь процесс создания картины предполагает неизбежную борьбу с материалом, который нужно преодолеть и приспособить к наиболее полной и совершенной реализации той главной мысли и главного чувства, которые возникли в моем первом ощущении.

Только не расплескать то, что явилось однажды внутреннему взору… А когда замысел оформляется средствами кино, то есть образами самой действительности, он начинает оживать во плоти кинематографической поэтики, то есть в непосредственном соприкосновении с реальностью предметного мира…

Самая страшная, даже, с моей точки зрения, гибельная тенденция – пытаться точно перенести на экран заранее придуманные и пока лишь умозрительные конструкции. Для этого требуется только хорошее владение ремеслом, инструмент, не имеющий ничего общего с самой природой творчества. Работая в кино, следует прививать себе вкус к непосредственному наблюдению за вещественным миром, живым и переменчивым. Так же точно, как и кинематографисты, с материалом борются живописец или литератор, пользуясь своими средствами выражения, красками или словом, стараясь, как можно полнее и совершеннее выразить не дающийся к конечному воплощению на бумаге или полотне идеальный замысел.

Ясно, что кино родилось, чтобы обеспечить возможность зафиксировать само движение реальности в ее фактографически-конкретной временной неповторимости, вновь и вновь воспроизвести мгновение в его изменчивой текучести, которой мы оказываемся в состоянии овладеть, запечатлевая на пленке. Этой необходимостью обусловлено развитие киноязыка. Авторский замысел становится живым человеческим свидетельством, волнующим и интересным для зрителя только тогда, когда мы умеем «окунуть» его в поток стремительно убегающей действительности, закрепляемой нами в осязаемой конкретности, каждого представленного мгновения, в его фактурной и эмоциональной неповторимости и уникальности… Иначе фильм обречен – он состарится и умрет, еще не родившись.

Суркова. В рассуждениях Тарковского о «движении» реальности, о стремительно «убегающем» ее потоке, которые оказывается способным «зафиксировать» кинематограф, «закрепить» в конкретной осязаемости каждого представленного мгновения, так ощутимо восхищение режиссера почти магической способностью кинематографа обращать динамику в статичность и постоянство формы, внутри себя точно такой же подвижной и переменчивой, какой однажды она предстала взору автора фильма. Режиссера поглощает все-таки явившаяся возможность хотя бы иллюзорно, но все-таки «остановить мгновение», обрести невозможную возможность и раз, и два, и три, и теоретически сколь угодно много раз «входить в одну и ту же реку»… Так что потрясенный именно этим чудом Тарковский стремится изъять из плена быстротекущего времени особенно дорогие ему образы, как бы обессмертив их в объективной и общезначимой ценности.

Начиная с «Иванова детства» Тарковский удивительно постоянен и равен сам себе, как бы ни менялась и ни совершенствовалась эстетика его картин. Он родился вдруг и сразу в своей дебютной картине – а все, что делалось до нее, включая дипломную работу «Каток и скрипка», кажется теперь принадлежит совсем другому человеку… Там не было еще тех наиболее дорогих и близких ему образов, которые, как выяснилось, живут в нем постоянно, снова и снова требуя своего выражения. Можно проследить, как происходит их миграция из фильма в фильм, требуя своего специального исследования. Пока мы ограничимся, воспользовавшись режиссерской разработкой несостоявшегося пока короткометражного фильма, возможностью проследить миграцию этих образов на нескольких коротких примерах, рассчитывая дать разбег собственной памяти читателей этой книги…

Звенигород… Съемки «Соляриса»… Что-то еще все не ладилось в тот день – «примеривалось» да «пристраивалось»… А когда, наконец, показалось, что все уже готово к съемкам, то неожиданно исчез куда-то лихтваген. Тогда решили снимать режимный кадр Кельвина у дома Отца.

Помнится мне, как в натурной декорации этого дома зажгли свет и от этого вокруг неожиданно сгустились холодные августовские сумерки, тихие и туманные, – разом стало темнее. А «дом Отца» так призывно, уютно светился окнами и казалось, что там, внутри, живут чудесные, мудрые люди, а сердце почему-то щемило оттого, что на самом деле никто не живет, в этой большой и пустой декорации… Помните – «А мать стоит, рукою манит, будто невдалеке, а подойти нельзя…»? Не чудится ли читателю перекличка сходных состояний, возникавших на съемочной площадке и побудивших Арсения Тарковского написать то самое стихотворение, которое побуждало Андрея задуматься о создании короткометражки?

Эта короткометражка, как я полагаю, не должна была появиться, но многое из «этюдника» того маленького режиссерского сценария оказалось востребованным режиссером для работы над другими картинами, вписавшись своими штрихами в сложном взаимодействии с другими мотивами того же «Соляриса», «Зеркала» и даже «Ностальгии»… Маленький сценарий, извлеченный из записных книжек режиссера, сымпровизированный им однажды по наитию, особенно интересен тем, что подтверждает постоянство образных структур, владеющих режиссером.

«Чья-то рука протягивает к угасающему пламени старый помятый конверт», – читаем мы в сценарии. В «Солярисе» рука Криса Кельвина будет бросать в огонь старые бумаги и фотографии, мгновенно вспыхивающие и пожираемые пламенем: улетая на Солярис, Кельвин попытается раз и навсегда расстаться со своим прошлым… Но, оказавшись на чужой планете, осознает невозможность такого расставания навек… Оно будет преследовать его так же, как преследует в Италии Горчакова память о тянущем его назад прошлом…

С новой Хари, подаренной Крису то ли в награду, то ли в наказание, он будет настойчиво делиться своими воспоминаниями, стараясь вдохнуть человеческую душу в это странное существо, исторгнутое в новое пространство его совестью. Он будет делиться с ней самым дорогим и интимным, без которого, как говорил Достоевский, «не может и жить человек», – он покажет ей любительский семейный фильм, снятый когда-то в далеком прошлом еще там, на Земле. Склеенные кусочки, обрывки старой пленки, снимавшейся и зимой, и холодным золотым осенним днем, хранят в себе и маленького Криса, и еще молодую Мать, и ту еще земную Хари, которая вскоре решит покончить с собой… Как бесценны сегодня для Криса эти коротенькие кусочки пленки, которые так мучительно хочется продлить во времени, продлить в желаемую бесконечность, которые все-таки воскрешают на мгновение и подростка и малыша Криса в красной вязаной шапочке. Они воскрешают молодого Отца, смеющегося, еще полного сил и надежд, преисполненного трепетной радости жизни рядом с маленьким сыном и красивой женщиной, матерью и женой… В этом маленьком «фильме в фильме» возникали в «Солярисе», кажется, точь-в-точь такие же и так же отснятые кадры «мха», «дерева», «костра», «травы», или «жухлых листьев», какими они описаны в сценарии несостоявшейся короткометражки. Только не слышно в непритязательной «семейной хронике» «назойливого шума города» – однако, глядишь, и этот шум города все-таки будет прослушиваться фоном в видеотелефоне, по которому отец Кельвина разговаривает с Бертоном, врываясь диссонансом в тишину его загородного дома. Ровно так, как было задумано для короткометражки, городской шум нарушает особую тишину последнего вечера Криса в старомодном доме своего детства.

«А мать пришла, рукою поманила и улетела…» Эта манящая, непостижимая и недостижимая Мать, перед которой муж и сын остаются в каком-то вечном и неоплатном долгу, оказывается тем главным персонажем, вокруг которого выстраивается все действие «Зеркала»… Такой же видится Мать Крису Кельвину в сохраненной им «семейной хронике», вечно стройной, красивой, неподвластной ни тлению ни распаду. Также неподвластна морщинам времени Мать в «Зеркале», единонременно и победительно сосуществующая в памяти сына во всех своих возрастах… Молодая мать Криса Кельвина, чуть улыбаясь и развернувшись в пол-оборота, смотрит в объектив камеры прямо на нас… Ее же на среднем плане режиссер монтирует в стык восторженно-радостному обращенному к ней взгляду Отца, в небрежно накинутой шубе, с непокрытой головой, привычной сигаретой и щенком на руках, исполненной тайны… Портреты Матери также неизъяснимо тревожат Криса, как и Автора «Зеркала», – у нее грустный, погруженный в себя взгляд, в нем тоска, и обида, и эта вечная женская затаенность, неразгаданность… Тяжело болея на далекой и чужой планете Солярис, Крису снова и снова в жару и тяжелом бреду будут являться лихорадочные видения вечно животворящей и все прощающей матери, сменяющейся видениями Хари, их общей нежности к нему и тишины, и хрупкости этой тишины, и преданность, и укора, едва различимого…

Странная вещь кино… Оно действительно способно сохранить точный отпечаток того, что было, обращая прошлое в настоящее, как Солярис, перевоссоздающий в материальном виде скрытые в подсознании образы! Мы можем вновь поделиться своими воспоминаниями, как недавно происходившими, так и принадлежащими далекому прошлому, если они были зафиксированы камерой, сколько угодно переживая их заново с собою и другими почти в реальной осязаемости. Вообще говоря, с появлением не только кино, но и камеры личный опыт тоже становится достоянием сколь угодно широкого круга людей. Мы можем показывать запечатленные камерой события кому-угодно, предлагая другим коснуться нашего личного опыта, сопереживать его вместе с нами, окунаясь с помощью движущихся кадров в нашу реальность. Все-таки как интересно, что именно кинематограф дарует нам таинственную возможность возвращать время, демонстрируя его круговерть. Время от этого расширяется в возможностях своего воздействия и в то же время будто бы усыхает, теряя в этой массовости своего воздействия свою индивидуальную уникальность.

Тарковский. Только после того, как был закончен фильм «Иваново детство», я впервые ощутил, что кино где-то рядом. Это, как в игре – «горячо – холодно» – когда ощущаешь присутствие человека в темной комнате, даже если он пытается затаить дыхание. Так я почувствовал, что кино где-то рядом. Я понял это по собственному волнению, похожему на беспокойство охотничьей собаки, взявшей след. Произошло чудо: фильм получился. Теперь от меня требовалось совсем другое. Я должен был наконец понять, что такое кино.

Тут-то и возникла идея Запечатленного Времени. Идея, которая позволила мне начать конструировать концепцию, рамки которой ограничивали бы мою фантазию в поисках формы и образных решений. Концепцию, которая бы развязала руки и благодаря которой само собой отсекалось все ненужное, чуждое, необязательное, вычурное. Когда бы сам собою решался вопрос, что необходимо фильму, а что ему противопоказано.

Я знаю теперь уже двух режиссеров, которые работали в жестких, но добровольных шорах, помогающих им создать истинную форму для воплощения своего замысла, – это ранний Довженко («Земля») и Брессон («Дневник сельского священника»). Но Брессон, – может быть, единственный человек в кино, который достиг полного слияния своей практики с предуготованной для нее концепцией, теоретически оформленной. Я не знаю в этом смысле более последовательного художника. Его главным принципом было разрушение так называемой «выразительности» в том смысле, что он хотел сломать границу между образом и реальной жизнью, то есть саму реальную жизнь заставить звучать образно и выразительно. Никакой специальной подачи материала, никакого педалирования, никакого заметного глазу нарочитого обобщения… Как будто бы скромное и простое наблюдение за жизнью. Это так близко восточному искусству дзенского толка, где наблюдение за жизнью так точно и парадоксально переплавляется в нашем восприятии в какую-то высшую художественную особенность. Может быть, еще только у Пушкина соотнесение формы и содержания так волшебно, так божественно органично. Но Пушкин был Моцартом в том смысле, что он просто творил, не выдумывая никаких принципов по этому поводу… А вот Брессон наиболее последовательно цельно и монолитно соединил в своем творчестве теорию с практикой.

Определенность и трезвость взгляда помогает формулировать условия своей задачи, решение которой помогает находить точный эквивалент своим мыслям и ощущениям без экспериментов.

Как не люблю это слово «эксперимент»! Еще скажи «поиск»! Ну, как можно говорить об эксперименте, читая такие строки:

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою.

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может…

Слово «поиск» бессмысленно в приложении к произведению искусства. Им прикрывается бессилие, внутренняя пустота, отсутствие истинного творческого сознания, ничтожное тщеславие. Какой-то «ищущий художник»!? В этом определении художника тлеет какая-то либеральная, мещанская амнистия убожества! Кстати, довольно интересно высказался на эту тему Поль Валери в своем эссе «У Дега»:

«Они (некоторые из современных Дега живописцев. – Тарковский) смешали упражнения с творчеством и превратили в цель то, что должно быть только средством. Это и есть «модернизм» (курсив мой. – Тарковский). “Закончить” произведение – значит скрыть все, что показывает или раскрывает его производственные моменты. Художник (согласно этому устарелому требованию) должен себя утверждать только своим стилем и должен доводить свое усилие до того предела, когда работа уничтожает самый след работы. Но когда забота о мгновенном и личном постепенно стала побеждать мысль о самом произведении и его длительном бытии, требование законченности стало представляться не только лишним и стеснительным, но и противоречащим “правде”, “чуткости” и проявлению “гениальности”. Личное стало казаться самым существенным – даже для публики! Набросок стал равнозначен картине».

Не кажется ли это тебе это высказывание довольно исчерпывающим? Поверхностные любители живописи так часто применяли термин «поиск» даже к Пикассо. На что он отвечал: «Я не ищу, я нахожу». Как можно ассоциировать понятие поиска с такой величиной, как Лев Толстой, предполагая, что «старик, видите ли, искал!»?

Хотя так принято много рассуждать об эксперименте в искусстве, оговаривать «право на эксперимент», но я лично уверен, что искусство и эксперимент вещи взаимоисключающие. Ведь эксперимент – это действие, результат которого весьма сомнителен. Но если есть сомнения, то нет замысла…

Поиск как процесс. Вне процесса не существует поиска, тогда каким образом соединить движущийся во времени процесс с конечной целостностью созданного произведения? Как можно блуждание по лесу с лукошком в поисках грибов идентифицировать с уже собранным лукошком, представленным, как конечная победа, успех, завершенная цельность. Только наполненное грибами лукошко похоже на произведение искусства. А «блуждание по лесу» в поисках грибов остается личным делом любителя прогулок на свежем воздухе. Подмена цельного результата поиском или утверждение поиска произведением искусства равносильны для меня злому умыслу, о котором писал тот же Валери в своем «Введении в систему Леонардо да Винчи»: «Дурная привычка принимать метонимию за открытие, метафору за доказательство, словоизвержение за поток капитальных знаний, а себя самого за пророка, – это зло рождается вместе с нами».

Слово «поиск» естественно согласуется с тем, чего пока нет в наличии, с тем, что нам хочется найти. Но менее всего возможностей оставляет «ищущим» режиссерам кинематограф, требуя фиксации на пленке уже придуманного и решенного для себя, то есть найденного.

Суркова. Размышления Тарковского о поиске в искусстве тем более парадоксальны, что его принято считать одним из наиболее новаторских и потому наиболее спорных художников в нашем кинематографе. Казалось бы, кому как ни ему отстаивать право на поиск, и свободный эксперимент в творчестве. Однако Тарковский слишком требователен и беспощаден к себе и другим, попадающим в орбиту его внимания, чтобы списывать свои и их неудачи, ссылаясь на какой-то «поиск». Я, мол искал, но пока что не нашел… Это твое личное дело! Но другим должно быть представлено созданное тобой произведение искусства, которое кажется художнику состоявшимся, то есть уже найденным. А далее пускай судят да рядят, обсуждая его. Тогда как неудача остается только личным делом частного человека…

На самом деле, в поисках единственного правильного решения у Тарковского было множество вариантов монтажа «Зеркала», которое долго не желало клеиться – не складывался материал, провисал, торчал то один, то другой кусок, разрушавшие стройность и внутреннюю завершенность. Тарковский был мрачен, напряжен и необщителен. Он нервничал, но ему в голову не приходило списывать свои неудачи на экспериментальный характер картины, которая на самом деле была уже в замысле сложной и необычной в исполнении. Конечно, он маялся и искал, но полагал для себя принципиально важным скрыть следы этих поисков за движением кадров уже сложившейся картины.

Вспоминается начало работы над фильмом: ворохи фотографий на столе, пробы, пробы, пробы актеров, интерьеры, эскизы декораций на натуре, проекты будущих павильонов, фотографии пейзажей, где предполагались съемки. То, что казалось уже найденным или побуждало к дальнейшим размышлениям, прикреплялось к стенам рабочей комнаты на студии, запихивалось под стекло его письменного стола… «экспозиция» день ото дня менялась. «Не знаю – не знаю, что из этого получится», – хмуро, скороговоркой то и дело бормочет себе под нос Тарковский.

А потом были первые съемки: натура в Тучкове, под Москвой… выстроенный у леса хутор. Сарай, который в один злосчастный вечер загорится, и всполохи огня которого обожгут память героини фильма. Колодец с журавлем. Этот хутор из далеких предвоенных лет, на нем жила летом молодая женщина, корректор одной московской типографии, вместе с двумя своими малышами. И ждала приезда мужа… Сидела на заборе, сколоченном из двух жердей, курила и ждала… вглядывалась в раскинувшееся перед хутором гречишное поле с торчащим посреди него кустом и снова надеялась, завидя издалека одинокого прохожего, не обогнет ли он куст справа и тогда… он направится к их дому, и это будет означать, что приехал муж и отец, который к ним, однако, никогда не возвратится, а она останется ему верна до конца.

Я полагаю, что Тарковский выступал против поиска, «амнистирующего», как он часто говорил, «убожество» и творческую несостоятельность. Но разве не искал он сам ежесекундно, перекраивая сценарий в течение всех съемок, «вживаясь» всякий раз заново в атмосферу съемочной площадки, сообразуясь с неожиданностями погоды и освещения, своего настроения и состояния актера. Часто интуитивно нащупывая новую деталь возводимого им целого произведения. Чем это можно назвать, как не поисками? Сколько раз во время съемок «Зеркала» я видела, как Тарковский с Рербергом проводили долгие часы у натурной декорации хутора. Для того чтобы заново «сжиться» с этим домом и тенями тогдашних его обитателей, пробудить в себе те уже утерянные ощущения, которые были связаны с этим местом и этими стенами, той погодой и разным временем суток в том далеком прошлом. Тарковский почти наощупь стремился возродить в себе ту единственность своих детских ощущений, которые были связаны с этим домом и этой природой. Он хотел уловить заново подслушанное им теперь и тем самым отвоеванное у времени то целостное состояние «легкого дыхания» детства, которое уже навсегда развеялись в прошлом. Разве этот путь не предполагал поисков?

В другой деревне группа отыскала уже готовую избу «пятистенку», стоящую в отдалении, над самой речкой. Так в день съемок по речке стелился туман, накрапывал тот безнадежный летний дождик, что, бывает, встречает и провожает в ночь многие дни подряд… В этот дом, к жене сельского врача, женщине, поглощенной только своими семейными хлопотами в прекрасно налаженном хозяйстве, своим мужем и своим крошечным пухленьким сыном, понесет продавать серьги и кольцо героиня фильма ради того, чтобы накормить собственных детей… во время эвакуации… понесет за много километров, раздраженная, и усталая, и неловкая в этой вынужденной для нее ситуации «купли-продажи»… А за нею будет плестись ее сын, теперь уже не малыш, а подросток с детскими цыпками на ногах и рано повзрослевшими от военных тягот грустными и многое понимающими глазами…

Все эти съемки были летом… Проявлялся первый материал… Тарковский нервничал, как нервничали многие в группе, и, изумляясь, восклицал: «Казалось бы, уж не первая картина, а каждый раз начинаешь все как будто бы заново… Мучение какое-то. И ведь самый приятный момент, когда ждешь и надеешься, веришь, – а когда видишь готовое на экране, даже если замечаешь, что кое-что, кажется, все-таки вышло… в этот момент почему-то не испытываешь удовлетворения, как будто бы все это так и должно быть… Пронесло…»

Когда в группе Тарковского со стороны наблюдаешь за работой над фильмом с самого начала и до конца, то становишься свидетелем того, как буквально на глазах «оформляется» стержневая, скрепляющая «идея» всего съемочного коллектива. Ощущаешь, как туманность первоначального блуждания, какая-то дряблость намерений вдруг начинает вырабатываться в рельефную мускулатуру. И вот, подобно собаке, взявшей наконец след, всеускоряющаяся стремительность бега к развязке. Хотя и в канун завершения фильма тех, кто давно работает с Тарковским, не удивляет, что моменты внутреннего подъема от уже удачно «сложившегося» материала вдруг могут сменяться у него раздражением и разочарованием – «не знаю… что-то все разваливается…». А вдруг еще не нашел и не наполнил корзинку дополна отборными грибами?

Что значит для него «испытывать внутреннее удовлетворение»? Это, наверное, так кратковременно, это просто означает, что об «этом» можно уже не думать, то есть думать уже о другом…

Так что, когда Тарковский говорит, что в кино «не до поиска», что с началом съемок требуется только одно – «фиксировать на пленку суть», то в его устах это менее всего означает сухую фиксацию заранее придуманного и обдуманного… В его устах это заявление означает, что с началом съемок наступает беспощадно требующий ответственности тот момент, когда нет мгновения передохнуть свободно и скрыться некуда. Только максимальное напряжение всех внутренних духовных сил, концентрируемых на максимально полном овладении всем пространством съемок.

Тарковский. Замысел картины, ее цель должны быть известны режиссеру с самого начала. Реализация же их целиком и полностью зависит от методов работы того или иного режиссера, от его принципов. Как бы то ни было, неизменным остается только одно: сколько бы художник ни искал, – это остается его частным, сугубо личным делом. С момента фиксации его поисков на пленке (пересъемки редки, и на производственном языке означают – брак), то есть с момента объективации того или иного замысла, предполагается, что художник уже нашел необходимое ему, а не блуждает в потемках поисков.

Несколько слов о пресловутом «быстром старении фильма», едва ли не специфическом пока свойстве кинематографа. Это впрямую связано с вопросом «нравственной цели картины».

Абсурдно говорить, устарела ли «Божественная комедия», например… Однако сплошь и рядом картины, еще недавно представлявшиеся нам событиями, и крупными событиями, вдруг, буквально спустя несколько лет, оказываются беспомощными, неумелыми, школярскими какими-то… Отчего все-таки это происходит? Я вижу главную причину в том, что кинематографист, как правило, не отождествляет акт своего творчества с поступком, с нравственным усилием. Стареют намерения быть выразительным.

В искусствах, насчитывающих десятки веков своего существования, нет ничего естественнее и непреложнее для художника, чем воспринимать себя не просто рассказчиком или интерпретатором, но прежде всего личностью, решившейся с максимальной искренностью оформить для людей свою истину о мире… А кинематографистов зачастую губит ощущение второсортности.

Впрочем, я даже нахожу этому объяснение. Кинематограф только ищет еще специфику своего языка, он лишь приближается к ее постижению. Движение на пути осознания кинематографом самого себя изначально тормозится его двусмысленным положением, существованием между искусством и фабрикой, первородным грехом его ярмарочного происхождения.

Вопрос специфики киноязыка непрост, неясен еще даже профессионалам. Так, говоря о современном и несовременном киноязыке, мы часто подменяем его набором модных сегодня формальных приемов, к тому же частенько заимствованных из смежных искусств. Тут мы мгновенно попадаем в плен сиюминутных, временных и случайных предрассудков. Тогда оказывается возможным говорить, например, что сегодня «ретроспекция – последнее слово», а завтра столь же амбициозно заявлять, что «всякий сдвиг во времени – вчерашний день кино, тяготеющего ныне к классически развивающимся сюжетам». Но разве может тот или иной прием устареть сам по себе или сам по себе соответствовать духу времени? Наверное, все-таки в первую очередь следует понять, что хочет сказать автор, и лишь в связи с его намерением выяснять, почему он обращается к той или иной форме своего экранного повествования. Возможно, конечно, некритическое, эпигонское заимствование приемов, но тогда наш разговор выходит за пределы проблемы искусства, внедряясь в область подделок и ремесленничества.

Конечно, язык кино, как и любой другой язык, меняется. Развитие языка искусства как такового специфично[2]. Первые зрители кинематографа в панике бежали из зала при виде движущегося на них с экрана паровоза и вопили от ужаса, воспринимая крупный план как отрезанную голову, – сегодня эти приемы сами по себе ни у кого не вызывают специальных эмоций, и мы как общеупотребимые знаки препинания используем то, что вчера казалось ошеломляющим открытием. При этом никому не приходит в голову толковать о том, насколько устарел крупный план…

Но открытие в области языка, прежде чем стать общеупотребимым, должно явиться как естественная и единственная возможность художника средствами своего метода максимально полно приблизиться к передаче своего мироощущения. Художник не ищет приемы сами по себе ради эстетики, а вынужден в муке изобретать средства, способные адекватно сформулировать авторское отношение к окружающему миру.

Инженер изобретает машины, руководствуясь насущными потребностями человека, – он хочет облегчить людям труд и тем самым облегчить жизнь. Но ведь не хлебом единым… Можно сказать, что художник изобретает язык для того, чтобы облегчить людям общение, то есть возможность понимания друг друга на самом высоком интеллектуальном, эмоциональном, психологическом, смысловом уровне. Можно сказать, что усилия художника направлены к тому, чтобы облегчить жизнь, помогая людям понимать друг друга…

Художник вынужденно стремится к формальным новациям, то есть не к новациям, как таковым, но способам выражения своего уникального и неповторимого отношения к жизни, которое должно быть адекватным его переживаниям, то есть максимально точно и просто выраженным. Просто – это максимально целесообразным способом. Но всяк человек не прост! И попробуй найти такую «простоту» точного приближения, которая соответствует искомой сути высказывания. Тогда выясняется, что самый «простой», то есть короткий путь к выражению этой сути, прорисовывается тем сложным языком, который не придумывается, но соответствует самому человеку в его намерении полно поделиться своим опытом. Полно – это наиболее простым и доступным, но близким его мироощущению языком, которым он может изъясниться с другими людьми. Любое общение требует усилий. А тем более требует усилий высказывание художника, которое запечатлевается для других однажды и навсегда языком своего искусства. Постижение одного человека другим просто невозможно безо всяких усилий, а то и страстного желания быть понятым и услышанным.

В таком случае открытие «в области языка» становится открытием человека, обретшего дар речи. Эта правильная речь рождается для полноты выражения твоей образности, сходной с откровением. Для этого не подойдут уже кем-то изобретенные средства выражения. Они не выразят выстраданного человеком знания и навязчивого желания поделиться этим знанием с другими людьми. Однако новый язык или «правильная речь», открытые художником для своего выражения вчера сегодня становятся в массовом кинопроизводстве расхожим стереотипом.

Если ловкий ремесленник рассказывает о постороннем ему предмете на самом высоком уровне современного изложения, если он не глуп и наделен определенным вкусом, то он может на некоторое время ввести зрителя в заблуждение своим произведением. Но со временем подделка становится очевидной, обнаруживая отсутствие заключенного в ней личного опыта и собственного своеобразия видения. Ведь творчество не просто способ оформления объективно существующей информации, который требует некоторых профессиональных навыков. Нет! Хотя всякий человек имеет собственное видение действительности. Но для художника творчество является самой формой существования и способом выражения своей идеи об этом мире. И разве все-таки приложимо такое вялое слово, как поиск, к вечно требующему нечеловеческих усилий преодолению немоты!

Суркова. Пролог к фильму «Зеркало» почти прямо иллюстрирует последнее заявление режиссера. Включается телевизионный экран, и мы становимся зрителями документальной телевизионной передачи, рассказывающей об излечении юноши от заикания с помощью гипнотического внушения. Мы видим, как поначалу подросток ничего не может сказать: не может рассказать о себе, даже не в состоянии назвать своего имени, объяснить своего занятия – он неполноценен, так как нарушен его контакт с людьми. На наших глазах доктор погружает мальчика в гипноз, а затем требует, настойчиво требует от него, чтобы он собрал всю свою энергию, всю силу воли, чтобы заговорить. «Повторяйте, – требует доктор: – “Я могу говорить!” Только четко и ясно, четко и ясно. Если ты сейчас будешь говорить, ты будешь говорить всегда», – старается внушить доктор своему пациенту целительную жажду высвобождения. Очнувшись от гипноза, мальчик действительно произносит «четко и ясно»: «Я могу говорить!» На фоне этой одержанной над собою победы возникают титры «Зеркала»…

Отныне юноша будет говорить. Это значит, что он сможет назвать свое имя, рассказать о профессии, сообщить свой адрес. Но разве это все, что может, а главное, хочет сказать один человеку другому? Хочет! Но не всегда может, даже не обладая никакими дефектами речи, полноценно и выразительно рассказать о себе, не ограничиваясь простой информацией. Не даруется каждому из нас такая возможность с рождением. Способность сказать самому и понять другого вырабатывается в трудах и трениях нашей души с внешним миром всю жизнь.

Хочется обратить внимание на то, что Тарковский всегда предпосылает своим картинам что-то похожее на эпиграфы или прологи. Иногда эти прологи разрастаются на несколько частей, как, скажем, в «Солярисе», где пребывание Кельвина в отцовском доме есть не что иное, как завязка, запев, эмоциональный и смысловой камертон ко всей картине. В прологе «Андрея Рублева» мы видим полет мужика на воздушном шаре… заканчивающийся катастрофой. Но смерть мужика в трактовке автора особенно безобразна и противоестественна именно потому, что ей предшествовал полет, пускай короткий, мгновенный, уже заранее несущий в себе неотвратимость падения. В каждом фильме Тарковский восхищается этой способностью человека преодолевать себя и время – «смерть можно будет побороть усильем воскресенья», как писал поэт…

Должен ли человек для этого совершить нечеловеческое (или, по мнению Тарковского, «именно человеческое, специфически человеческое») усилие, чтобы потрясти зрителя беззащитной искренностью своего повествования, как это происходит в «Зеркале», или мобилизовать все свои силы для того, чтобы преодолеть земное притяжение, пролетев над Землей хоть мгновение, как это происходит в «Рублеве»? Так или иначе, но в фильмах Тарковского эти поступки уравновешиваются в неком нравственном смысле. Нравственной максимой Автор утверждает в своих фильмах вот эту решимость человека, образно говоря, «высказаться», преодолевая собственную немощь или физическую данность, тем самым реализуя себя в этом мире.

Конечно, сами фильмы гораздо шире, сложнее, многослойнее, прихотливее, нежели предпосылаемые им автором прологи, но нам важно заметить, тем более в период процветающего постмодернизма, что Тарковский воспринимает человека в целостном единении с внешним миром, наделяя его ответственностью за этот мир и свои поступки совсем в классических традициях гуманистического искусства…

Образ в кино

«Скажем так: духовное, то есть значительное, явление «значительно» именно потому, что оно выходит за свои пределы, служит выражением и символом чего-то духовно более широкого и общего, целого мира чувств и мыслей, которые, с большим или меньшим совершенством, в нем воплотились, – этим и определяется степень его значительности…»

Томас Манн. «Волшебная гора»

Суркова. Сразу заметим, что с таким понятием, как художественный образ, связана масса предрассудков. И хотя термин этот стал вполне расхожим и употребляется сплошь и рядом как в практике, так и в теории искусства, кажется, до сих пор не существует точно сформулированного определения, способного вобрать в себя всю его ускользающую многозначность. Такое ощущение, что это понятие принципиально не фиксируемо в прямом определении. Наверное, не случайно. Может быть, это связано с самой природой образа, постигаемого лишь интуитивно, через косвенные его описания.

Давайте договоримся, что в дальнейших рассуждениях мы сразу отделяем образ от символа, так как последний может быть частным случаем образной системы произведения искусства, тогда как на практике очень часто художественную образность сводят только к символу, подменяя первое понятие вторым, более узким и локальным в своем предназначении.

О символе можно спросить, что именно он собою символизирует и, чаще всего, получить исчерпывающе точный ответ. (Пусть это не противоречит приводившейся выше цитате из Вячеслава Иванова, где, по нашему усмотрению, происходит обратная подмена понятий, и символ рассматривается, описывается и определяется как образ, получивший новое наименование у символистов. Мы говорим о нашей сегодняшней, текущей практике и прежде всего о так называемом «поэтическом кинематографе», который точнее было бы назвать в системе наших определений – «символическим».) Символ может быть наглядным до вульгарности, а может быть сложно зашифрован – от этого не меняется однозначная суть той умозрительной конструкции, которая была положена в его основу. Художественный образ – понятие гораздо более широкое и всеобъемлющее. Оно непременно включает в себя чувственную сферу, принципиально нерасчленяемую до конца, возникающую в результате не только интеллектуального, но, может быть, прежде всего эмоционального переживания.

Напомним еще раз, что до последнего времени «образным» или «поэтическим» кинематографом называли кинематограф по сути своей символический, отождествляя тем самым образ с символом, чрезвычайно обедняя тем самым функциональное предназначение образной системы произведения искусства. На этом основании в сфере «поэтического» кинематографа оказывались, например, фильмы Ильенко или «Мольба» Абуладзе, в то время как за его пределами оказывались, скажем, ленты Отара Иоселиани, глубоко поэтические по самой своей сути, в каждом составляющем своем элементе, – тогда как фильмы Ильенко полны аллегорий…

Довольно часто и ошибочно предполагается, что художественное произведение представляет собой некую систему символов, предназначенных дешифровке и должных иметь четко сформулированный смысл. Отсюда самый распространенный вопрос, задаваемый художнику: «А что вы хотели сказать своим произведением?» Вопрос, предполагающий непременное существование ответа, дать который – в связи с крупным художественным явлением – способен разве что посредственный учитель литературы в средней школе. Тогда выясняется – опираюсь на свой собственный опыт обучения в школе, – что Татьяна Ларина была «народна» потому, что «любила русскую зиму и соленые огурцы», а горьковский Лука без лишних проволочек записывался в «отрицательные» персонажи на том основании, что проповедовал «нас утешающий», но, по однозначной оценке школьной хрестоматии, отнюдь не «возвышающий», но унижающий человека обман. Нет нужды, надо думать, в данном контексте кому-то доказывать или объяснять, до какой степени противопоказано, вредоносно и смертоубийственно для художественных структур подвергаться такого рода «эстетическому анализу». В контексте данной книги мы говорим об этом потому, что, начиная с первой своей работы – «Иванова детства», – Тарковский был причислен к представителям «поэтического кинематографа», от которого почти сразу же стал круто и последовательно отмежевываться.

Думаю, по сути своей кинематограф Тарковского действительно поэтический в том смысле, что атмосфера его картин чрезвычайно субъективирована, воспроизведена в волевом, преображающем видении художника, для него наиболее непосредственном и объективном. Но Тарковский не мог не открещиваться от закрепленного за ним титула режиссера «поэтического кино», потому что в нашей практике оно объединяло в себе явления, не только отличающиеся от его творческого метода, но и глубоко и принципиально ему враждебные. Так, Тарковский всегда чурался настырной символики, убирая из сценария – и даже из отснятого материала – куски, с его точки зрения, «излишне выразительные», подчеркнуто аллегорические, художественно изысканные. На этом основании из сценария «Андрей Рублев» были изъяты такие эпизоды, как «охота на лебедей» (перечитав сценарий, легко умножить произведенные им резекции), а из отснятого уже материала к «Солярису», помнится, были безжалостно выброшены в корзину, с моей точки зрения, глубоко впечатляющие планы бреда Кельвина с тяжелым дыханием собаки-боксера, навязчиво всплывающей в памяти вновь и вновь, с зеркалами, бесконечно множащими мечущегося на кровати Криса, – на мои охи и сожаления по этому поводу Тарковский лукаво тянул: «Не-е-ет…» И добавлял быстро и насмешливо: «Слишком… слишком красиво!»

В своих статьях он издевался над «выразительными мизансценами», негодовал по поводу претенциозной «образности». Наверное, именно поэтому он потом не любил «Иваново детство», называя его «ученической лентой» из тех, что «придумываются во вгиковском общежитии». Мне кажется также, что этим неприятием своего безусловно выдающегося детища Тарковский во многом обязан критике, часто трактовавшей картину в духе однозначной дешифровки его образов, рассматривая их, как символы. Тогда говорилось, что сны Ивана – это символ его прекрасного, навсегда утерянного детства, а «черное дерево у реки» – символ войны и невозвратности прошлого. Наверное, критики того времени, описывая свое впечатление от картины, шли не столько от своего конкретного эмоционального впечатления, производимого на них фильмом, но от модных тогда противопоставлений поэтического и прозаического фильма.

Конечно, Тарковский не мог согласиться с тем, что сны Ивана «символизировали его прекрасное детство». Они наверняка ничего не «символизировали» для Тарковского точно так же, как и для самого Ивана, а были, жили в нем, сосуществуя в глубинах его памяти рядом с уродливой и гибельной военной действительностью. Более того, прошлое, возвращавшееся к нему в снах, было для него более реальным, а главное, истинным, нежели вся чудовищная, парализующая человека страхом и ужасом оккупационная действительность. Однако Иван Тарковского был не парализован этим страхом, но деформирован, сдвинут со своей человеческой оси сжигающим чувством ненависти и жаждой отмщения. Восприятие героя этого фильма давало возможность широкому спектру переживаний. И вся атмосфера фильма – по крайней мере в лучших, ключевых своих кусках – вырывалась за пределы любых прямолинейных трактовок. Так много раз обратившее на себя внимание критиков «черное дерево у реки» воспринималось все-таки не только символом «поруганного детства», но и добровольно запалившей себя жизни, вспыхнувшей и сгоревшей ради того, чтобы уродливое существование становилось истинным бытием. «Черное дерево у реки» – это не умозрительный образ, призванный подытожить финал восклицательным знаком. Это прежде всего сложный, эмоционально наполненный переживаниями образ, волнующий воображение подвижностью нашего восприятия финала, окрашенного сложным сплетением ужаса с нежностью, горечи с бесконечной болью и странной надеждой, прячущейся там, за горизонтом, куда устремился Иван… Когда, заканчивая соответствующую его возрасту детскую считалку, веселый мальчуган Ванюшка бежит «прятаться» в море по пологому песчаному пляжу, удаляясь от нас и растворяясь постепенно в том неизвестном для нас далеке, где море сливается с чистым небесным светом…

Тарковский. Я не могу, да и не хочу формулировать такое понятие, как образ, в определенном тезисе, легко произносимом и усваиваемом. Это одновременно невозможно и нежелательно. Я постараюсь попросту осмыслить рамки той естественной для меня системы, условно называемой образной, в которой я чувствую себя, как художник, органично и свободно.

Бросив даже мимолетный взгляд назад, вспоминая самые яркие минуты своего прошлого, поражаешься всякий раз тем событиям, в которых принимал участие, той неповторимости характеров, с которыми пришлось сталкиваться. Вспоминая, поражаешься всякий раз той уникальности всякого пережитого события, которые вкупе становятся существом твоей жизни, который старается ухватить и осмыслить художник в тщетном, но постоянном стремлении к Истине… Ее интонационно точному образному воссозданию. (Свойство красоты жизненной правды – в самой правде – в истинности, доступной невооруженному глазу. Человек более или менее чуткий всегда отличит правду от вымысла, искренность от фальши, органичность от манерности в поведении людей, которых он видит каждый день вокруг себя. Пусть даже незнакомых ему людей. Существует некий фильтр, возникающий в восприятии в связи с жизненным опытом, который мешает испытывать доверие к явлениям с нарушенной структурой связей. Намеренно нарушенной или невольно, от неумелости.

Есть люди, неспособные лгать. Иные лгут вдохновенно и убедительно. Третьи не могут не лгать, но тем не менее лгут бездарно и безнадежно. В предлагаемых обстоятельствах – то есть особо точного соблюдения логики жизни – лишь вторые ощущают биение правды и способны вписываться в капризные изгибы жизни почти с геометрической точностью.

Сочиненный образ будет правдивым, если в нем постигаются связи, с одной стороны, намекающие на жизнь, а с другой – делающие его уникальным и неповторимым. Как наблюдение.

Обратимся к средневековой японской поэзии. В ней восхищает принципиальный отказ даже от малейшего намека на конечный смысл образа, который, как шарада, постепенно поддается расшифровыванию. Японская поэзия выращивает свои образы таким способом, что они ничего не означают, кроме самих себя, одновременно означая так много, что невозможно уловить их конечный смысл. То есть образ тем точнее соответствует своему предназначению, чем невозможнее втиснуть его в какую-либо понятийную умозрительную формулу. Читающий хокку должен раствориться в ней, как в природе, погрузиться в нее, потеряться в ее глубине, как в космосе, где не существует ни низа, ни верха. Художественный образ глубок настолько, что глубину его невозможно измерить. Такой образ возникает только в непосредственности жизненного наблюдения. Вот, например, хокку Басё:

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине.

Или:

Срезан для крыши камыш.

На позабытые стебли

Сыплется мягкий снежок.

А вот еще:

Откуда вдруг такая лень?

Едва меня сегодня добудились…

Шумит весенний дождь.

Какая простота и точность жизненного наблюдения! Какая дисциплинированность ума и благородство воображения. Эти строчки прекрасны, как сама жизнь.

Японцы умели в трех строчках наблюдения выразить свое отношение к миру. Они не просто наблюдали действительность, но, наблюдая, выражали ее смысл. Чем точнее наблюдение, тем оно уникальнее. И чем оно уникальнее, тем ближе образу. Еще Достоевский говорил, что жизнь фантастичнее любого вымысла. Наблюдение есть первооснова кинематографического образа, связанного с фотографическим фиксированием. Одним словом, кинообраз есть образ самой жизни. Но тем не менее, моментальная фотография, точно фиксирующая объект, – еще далеко не образ. Фиксации натуралистически точных фактов отнюдь недостаточно для того, чтобы мы увидели в них ряд кинематографических образов. Образ в кино не просто холодное воспроизведение объекта на пленке. Нет! Образ в кино строится на умении выдать за наблюдение свое ощущение объекта.

Продолжая разговор об образе, давай обратимся к прозе. В финале «Смерти Ивана Ильича» рассказывается, как злой, ограниченный человек, имеющий скверную жену и скверную дочь, умирающий от рака, хочет перед смертью просить у них прощения. Неожиданно он ощущает в себе такую доброту, что семья его, озабоченная только тряпками и балами, бесчувственная и бессмысленная, вдруг представляется ему глубоко несчастной, достойной всяческой жалости и снисхождения. И вот перед смертью ему кажется, что он ползет по какой-то длинной, мягкой, похожей на кишку черной трубе… Вдалеке как будто виднеется свет, и он лезет, лезет по этой черной трубе к свету, но никак не может пролезть, преодолеть этот последний рубеж, разделяющий жизнь от смерти. У постели стоят его жена и дочь. Он хочет, хочет им сказать «простите», но вместо этого в последнее мгновение произносит «пропустите» (!)…

Разве можно этот потрясающий образ трактовать однозначно?! Он связан с нашими такими неизъяснимо глубокими ощущениями, что может только потрясать. Почему? Да потому, что все это, простите за банальность, настолько похоже на жизнь, на правду, что способно конкурировать с иными уже пережитыми нами или интимно воображаемыми ситуациями и обстоятельствами. Это узнавание, по аристотелевской концепции, знакомого нам и выраженного для нас гением. Оно обретает разную глубину и многомерность в зависимости от психики воспринимающего, от его индивидуальности.

Возьмем, к примеру, «Портрет молодой женщины с можжевельником» Леонардо, использованный нами в «Зеркале» в сцене приезда отца на побывку во время войны. Образы, создаваемые Леонардо, вообще всегда поражают двумя вещами.

Этой удивительной способностью художника рассмотреть объект извне, снаружи, со стороны каким-то надмирным взглядом, которым наделены также другие великие художники, как, например, Бах или Толстой. А также умением воспринимать объект изображения одновременно в двояко противоположном смысле. Потому оказывается так сложно, а то и невозможно дать исчерпывающее и законченное описание тому многосложному впечатлению, которое производит на нас этот портрет. Кажется невозможным даже точно определить для себя, нравится вам эта женщина или нет, симпатична она или неприятна. Она одновременно и привлекает, и отталкивает. В ней есть что-то невыразимо прекрасное и одновременно отталкивающее, дьявольское. Но дьявольское – отнюдь не в притягательно-романтическом смысле. В ней есть что-то лежащее по ту сторону добра и зла. Это обаяние с отрицательным знаком. В нем есть что-то дегенеративное и… прекрасное.

В «Зеркале» этот портрет нам понадобился для того, чтобы сопоставить его с героиней фильма. Подчеркнуть в Тереховой, исполняющей эту роль, вот эту самую необходимую для ее героини особенность странного совмещения, казалось бы, несовместимого – быть обаятельной и отталкивающей одновременно…

Вот попробуйте разложить портрет Леонардо на его составляющие, и у вас ничего не получится. Разъятие цельного образа не поможет ничего себе объяснить. Потому что сила эмоционального воздействия всякой детали, выхваченной из контекста целого, оказывается, также амбивалентна, также не позволяя отдаться какому-то своему последнему предпочтению или остановиться на одном мгновении впечатления в ущерб другому – обрести некое равновесие покоя пред ликом представленного нам образа. Леонардо своим портретом дарует возможность общения и взаимодействия с бесконечностью… В эту таинственную бесконечность с радостной, захватывающей поспешностью устремляются наш разум и чувства.

Подлинно цельный художественный образ содержит внутри себя сплетенные воедино противоположные начала. Отдельный, изъятый из образа компонент мертв, если не содержит в себе и толики тех же составляющих его свойств, что и законченное произведение. А свойства эти возникают из взаимодействия противоположных начал, смысл которых, будто в сообщающихся сосудах, переливается из одного в другой: лицо женщины, изображенной Леонардо, одухотворено высокой мыслью, и в то же время она кажется вероломной, отнюдь не чуждой низменным соблазнам. Разглядывая портрет, получаешь возможность увидеть в нем так много взаимоисключающих начал, что, постигая суть сплетения дьявольского и Божественного, начинаешь блуждать по нескончаемым лабиринтам, не находя из них выхода. Но испытываешь истинное наслаждение от общения с таким художественным образом, который ты не способен исчерпать, постигнув его до конца. Создатель этого образа пробуждает в зрителе возможность единовременного переживания тех противоречивых и, порою, взаимоисключающих чувств, которые тревожат наше сердце и сознание.

Невозможно уловить момент, когда положительное в этом образе переходит в свою противоположность, а отрицательное устремляется к положительному началу. Бесконечность имманентно заложена в самой структуре образа, но в практической жизни человек непременно делает свое предпочтение, оценивая и выбирая для себя необходимое ему произведение искусства в контекст своего личного и гражданского, общественного опыта. А так как в своей реальной деятельности каждый человек неизбежно тенденциозен и отстаивает так или иначе свою собственную правду, то он приспосабливает произведения искусства к своим насущным потребностям, толкуя их в соответствии со своей «выгодой». Он ставит произведение искусства в соответствующие своей практике жизненные контексты, сопрягая с собственными смыслами и выработанными формулами. А так как великие образцы искусства, действительно, амбивалентны, то они, естественно, поддаются разным толкованиям.

Суркова. Собственно эта амбивалентность искусства, может быть, и есть та питательная почва, на которой произрастает критика. Талант критика, видимо, как раз в том и состоит, чтобы по-своему увидеть и расценить произведение искусства в его соотнесенности с реальностью, проследить и найти те связи и закономерности, которые показались критику важными и способствовали возникновению той или иной художнической индивидуальности, которую он рассматривает также в историческом контексте…

Тарковский. Наверное, ты права. Но важно учитывать, что всякая априори заданная тенденциозность искусства всегда дурна. Приемы художника не должны быть заметны, и я иногда очень сожалею о некоторых сценах и кадрах, оставленных мною в картинах. Например, сейчас я бы с удовольствием выбросил из сцены с петухом в «Зеркале» крупный план Тереховой, снятый рапидом на 90 кадров в искаженном, неестественном освещении. Мне не нравится, что замедленное воспроизведение на экране этого кадра дает ощущение раздвижения временных рамок – мы как бы насильственно погружаем зрителя в состояние героини: тормозим мгновение этого состояния, слишком его акцентируя. Это очень плохо, потому что кадр в этом случае несет чисто литературный смысл. Мы деформируем лицо актрисы, не прибегая к ее помощи, как бы играя вместо нее. Мы искусственно акцентируем нужную нам эмоцию без ее подлинных усилий и переживаний, не доверяя ей в данном случае по вине режиссера. В результате подчеркнутое мною состояние героини выглядит нарочитым, а оттого слишком понятным и легко читаемым с экрана. Исчезает некая тайна внутреннего состояния человека, без которой невозможно искусство.

Могу привести для сравнения пример из того же «Зеркала», где вмешательство режиссера кажется мне более продуктивным. Сцены в типографии тоже снимались рапидом, но едва-едва заметным для зрителя. Мы старались замедлить движение настолько деликатно и осторожно, чтобы эта замедленность движения чувствовалась не сразу. А возникало поначалу незаметно ощущение некоторой странности. И только! Чтобы ни в коем случае не подчеркивалась замедленным воспроизведением действия ясность какой-то мысли, но лишь выражалось более динамично состояние души, пережитое, но не пережатое актером в кадре. Здесь очень важно чувство меры!

Только тогда, когда зритель не знает подлинной причины, для реализации которой режиссер использует тот или иной прием, он склонен верить в реальность происходящего на экране, склонен верить той жизни, которую «наблюдает» художник без ощутимого для зрителя насилия над ним. Но если зритель ловит режиссера за руку, точно понимая, зачем и ради чего он предпринимает очередную «выразительную» акцию, тогда он перестает сочувствовать и сопереживать происходящему на экране, но начинает судить замысел и его реализацию. То есть вылезает та самая «пружина из матраса», против которой предостерегал еще Маркс.

Образ призван выразить саму жизнь, а не понятия и соображения об этой жизни. Он не обозначает и не символизирует жизнь, но выражает ее. Образ выражает жизнь, фиксируя ее уникальность. Но что же тогда означает понятие типического? Как соотнести уникальность и неповторимость образа с типическим в искусстве? Если рождение образа тождественно рождению уникального? А парадокс состоит в том, что типическое находится в прямой пропорциональной зависимости от непохожего, единичного или индивидуального. Типическое возникает вовсе не там, где фиксируется общность и похожесть явлений, а там, где выявляется их особенность. Настаивая на индивидуальной особенности, мы опускаем из рассмотрения общее, оставляя его вне поля зрения наглядного воспроизведения. Хотя общее остается фундаментом индивидуального и только подразумевается, как причина существования совершенно уникального явления.

На первый взгляд это может показаться странным, но не следует забывать, что художественный образ не должен вызывать никаких ассоциаций, кроме напоминания о правде или даже существе этой правды. Я сейчас говорю не о том, кто воспринимает искусство, но о том, кто его создает, то есть о созидающем художнике. Приступая к работе, художник должен чувствовать себя тем первым человеком, который вот сейчас готов впервые показать, выразить, воплотить какое-то им по-иному и по-своему воспринятое явление. Только так, и никак иначе!

Художественный образ – это искусственно созданное, уникальное и совершенно неповторимое явление, которое в отличие от жизненного впечатления нельзя причислить к какой-то повторяемой серии похожих конкретных дел и событий. Как в тех же хокку – «нет, не ко мне, к соседу зонт прошелестел». Сам по себе прохожий с зонтом, увиденный нами в жизни, решительно ничего не означает, кроме того, что мы его увидели. Но в контексте художественного образа с выразительным совершенством и простотой фиксируется жизненное мгновение, уникальное и неповторимое для автора. Из двух строк мы можем легко представить себе его настроение, его тоску и одиночество, и серую слякотную погоду за окном, и тщетное ожидание, что кто-нибудь чудом заглянет в его уединенное жилище. Удивительная широта и емкость художественного выражения достигается усилием художника, наделившего точную фиксацию ситуации и настроения особой, волшебной аурой.

Заметим, что до сих пор мы намеренно не коснулись того, что называется образом-характером. Давай начнем этот разговор с Башмачкина или Онегина… Как художественные типы они аккумулируют в себе, как утверждают учебники, определенные социальные закономерности, обусловившие их появление. С одной стороны. А с другой – несут в себе некие общечеловеческие мотивы. Обычно говорится, что тот или иной персонаж реалистической литературы типичен, потому что выражает целую серию особенностей, обусловленных их жизненными условиями. В этом смысле можно утверждать, что Башмачкин или Онегин имеют массу аналогов в жизни, а потому они типичны для своего времени. И это правильно! Но одновременно они, как художественные образы, абсолютно уникальны и неповторимы. Они описаны или воссозданы художником слишком крупно и выпукло, слишком отчетливо и остро заострены, чтобы мы могли уверенно заявлять, что Онегин… да прямо как мой сосед… Нет! Это образ, концентрированный художником уникальностью его восприятия, его мыслью о таких персонажах и его переживаниями таких персонажей, ставших его усилием образами. Нигилизм Раскольникова, определяемый в параметрах исторических и социологических, конечно, типичен, но в личностных и индивидуальных приметах усилием Достоевского он становится неповторимым образом. Если назвать Гамлета типом, то можно поинтересоваться, а «где вы гамлетов таких видели?!». Но образ Гамлета неповторим и едва ли типичен…

Возникает парадоксальная ситуация – образ знаменует собою наиболее полное выражение типического, и чем более полно он выражает, тем индивидуальнее, уникальнее становится сам по себе. Фантастическая вещь – образ! Типическое может становиться частью образа, но образ всегда значительнее типического. В определенном смысле он гораздо богаче самой жизни, пожалуй, в том смысле, что выражает идею абсолютной истины.

Означают ли в функциональном смысле что-нибудь Леонардо да Винчи или Бах? Нет, они ничего не означают, кроме того, что означают сами по себе – настолько они независимы. Они видят мир будто впервые, не отягощенные никаким опытом, и стараются воспроизвести его с максимальной точностью. Их взгляд уподобляется взгляду пришельцев, смотрящих на мир откуда-то сверху.

Хотя любое творчество связано со стремлением к простоте, к максимально простому способу выражения. Но стремление к простоте должно способствовать выявлению глубины воспроизводимой жизни. А это и есть самый мучительный процесс в творчестве – поиски простой формы выражения, то есть наиболее адекватной постигнутой тобой истине. Так хочется достигнуть многого малыми средствами, малой кровью. Но, увы, связь обратно пропорциональна: добиться простоты – значит измучиться до последней степени. Пережить опасения своего нежелательного следования тому или иному, уже признанному кинематографическому стилю. Хотя стиль – это всего лишь постигаемая и наиболее близкая твоей идее форма выражения. Но так важно, чтобы свободное, профессиональное владение формой, как ремеслом, не мешало творческому постижению единственно правильного способа изложения, соответствующего твоему замыслу.

Стремление к совершенству побуждает человека делать духовные открытия, осуществлять максимальное нравственное усилие. Художник выражает истину, в полной мере воссоздавая свой образ действительности. Ведь движущая тенденция развития человечества, как я полагаю, в стремлении к Абсолюту. А потому понятие реализма в искусстве связано для меня с этой тенденцией. А реалистично искусство тогда, когда оно стремится выразить нравственный идеал. Реализм – это стремление к истине, а истина всегда прекрасна. Здесь эстетическая категория соразмерна этической.

Суркова. После того как вы описали свое понимание природы образности в искусстве вообще, есть смысл вернуться в кино. Нельзя ли теперь подробнее рассказать, из каких составляющих складывается кинематографический образ, по вашему мнению, что является его доминирующим началом?

О времени, ритме и монтаже

Тарковский. Кинематографический образ целостен так же, как и любой другой. Поэтому мне представляется совершенно бессмысленным говорить о какой-то синтетической сути кинематографа. Полновластной доминантой кинематографического образа является ритм, выражающий течение времени внутри кадра. А то, что само течение времени обнаруживается и в поведении персонажей, и в изобразительных трактовках, и в звуках – это всего лишь сопутствующие составляющие, которые теоретически могут быть, а могут и отсутствовать. Можно себе представить фильм и без актеров, и без музыки, и без декорации, и без монтажа – с одним только ощущением протекающего в кадре времени – и это будет настоящий кинематограф. Таковым и явился зрителям фильм «Прибытие поезда» братьев Люмьер. О том же свидетельствуют, скажем, картина американского «андерграунда», где в течение всего фильма мы видим спящего человека и затем момент его пробуждения, заключающий в себе неожиданный и поразительный эстетический эффект.

Суркова. Или десятиминутная картина Паскаля Обье, состоящая из одного-единственного кадра. Вначале в нем фиксируется жизнь природы, величавая и неторопливая, безучастная к человеческой суете и страстям человеческим. По мере движения камеры, выполненного с виртуозным мастерством, в поле ее зрения мелкой точкой возникает спящая человеческая фигура, едва приметная в траве, на склоне холма. Немедленно возникает драматическая завязка. Бег времени словно ускоряется, подгоняемый нашим интересом разглядеть фигуру героя, возникшего в кадре. Вместе с камерой мы осторожно подкрадываемся к нему и, наконец, понимаем, что человек мертв. И не просто мертв, но убит. Постепенно соображаем, что это раненый повстанец, уснувший вечным сном на лоне безучастной прекрасной природы. Меняющееся изображение одного кадра настойчиво и властно отбрасывает нашу память к событиям, потрясающим наш сегодняшний мир…

Тарковский. Интересный и самодостаточный кадр! Важно навсегда запомнить, что ни одна составляющая кадра или его склейки не могут иметь самостоятельного смысла: произведением искусства является целый фильм. Составляющие, из которых складывается фильм, можно искусственно и условно расчленить на элементы, но синтетическая природа кинематографа остается для меня весьма сомнительной.

Ведь мы только что установили, что образ не является собранной из частиц конструкцией или символом, но представляет собою нечто изначально аморфное или одноклеточное. Мы говорим о бездонности образа и его принципиальной неформулируемости. Но тогда не имеет смысла пытаться его анализировать, разбирая на составляющие части, или искать происхождение этих частей в разных видах искусства…

Мне также трудно согласиться с тем, что именно монтаж является главным формообразующим элементом фильма, что фильм якобы создается за монтажным столом. Любое искусство требует монтажа, сборки, подгонки частей, кусков. Кинообраз возникает во время съемок и существует внутри кадра. Именно уже во время съемок я стараюсь следить за течением времени в кадре, пытаюсь оперировать его течением. Монтаж сочленяет кадры, уже наполненные временем, а не понятия, как это часто провозглашалось сторонниками так называемого «монтажного кинематографа». В конце концов игра понятиями далеко не прерогатива кинематографа. Так что не в понятиях существо кинообраза. Язык кино – в отсутствии в нем языка-символа. Всякое кино заключается внутри кадра, и мне кажется, что, посмотрев лишь один кадр, можно с уверенностью сказать, насколько талантлив его автор.

Монтаж в конечном счете является идеальным вариантом склейки планов. Этот идеальный вариант уже заложен внутри материала, снятого на пленку. Правильно, грамотно смонтировать картину, найти идеальный вариант монтажа означает не мешать соединению отдельных сцен, ибо они уже как бы заранее монтируются сами по себе, внутри них живет закон, который надо ощутить и в соответствии с которым произвести склейку, подрезку тех или иных планов. Однако закон соотношения и связи кадров между собой иногда почувствовать очень непросто (особенно тогда, когда сцена снималась неточно) – и тогда за монтажным столом куски не соединяются простой склейкой. Тогда оказываешься в процессе мучительного поиска нужного принципа соединения кадров, во время которого постепенно, шаг за шагом, однако все более наглядно, проступает суть того единства, которое все-таки было заложено в материале еще во время съемок.

Здесь существует своеобразная обратная связь – самообучающаяся конструкция создает себя в монтаже благодаря особым свойствам материала, заложенным во время съемки. Материал выражает свою суть, обнаруживая характер необходимых склеек.

«Зеркало» монтировалось с огромным трудом: существовало около двадцати с лишним вариантов монтажа картины. Я говорю не об изменении отдельных склеек некоторых планов, но о кардинальных переменах в конструкции, в самом чередовании эпизодов. Моментами казалось, что картина уже вовсе не смонтируется – а это означало бы, что при съемках допущены непростительные просчеты. Картина не держалась, не желала вставать на ноги, рассыпалась на глазах, в ней не было никакой целостности, никакой внутренней связи, обязательности, никакой логики. И вдруг в один прекрасный день, когда мы нашли возможность сделать еще одну последнюю отчаянную перестановку, – картина возникла. Материал ожил, части фильма начали функционировать взаимосвязанно, точно соединенные единой кровеносной системой, – картина родилась на наших глазах. Я еще долго после этого не мог поверить, что чудо свершилось, что картина склеилась. Это была серьезная проверка правильности того, что мы делали на съемочной площадке. Было ясно, что соединение частей зависело от внутреннего состояния материала. И если состояние это появлялось в нем во время съемок, если мы не обманывались в том, что оно все-таки возникало, то картина не могла не склеиться – это было бы противоестественно. Для того чтобы соединение произошло, было организованным и оправданным, нужно было ощутить смысл, принцип внутренней жизни снятых кусков. И когда это, слава Богу, произошло, какое же облегчение мы все испытали!

Суркова. Однако, что же сочленяет монтаж все-таки?

Тарковский. Само время, протекающее в кадре.

В «Зеркале», например, всего около двухсот кадров. Это очень немного, учитывая, что в картине такого же метража их содержится обычно около пятисот. Малое количество кадров определяется здесь их длиной. Склейка кадров организует их структуру, но не создает, как это принято считать, ритм картины.

Ритм картины возникает в соответствии с характером того времени, которое протекает в кадре. Одним словом, ритм картины определяется не длиною монтируемых кусков, конечно же, а степенью напряжения протекающего в них времени. Монтажная склейка не может определить ритма – в этом случае монтаж не более чем стилистический признак. Более того: время течет в картине не благодаря склейкам, а вопреки им. Вот это течение времени, зафиксированное в кадре, и должен уловить режиссер в кусках, разложенных перед ним на полках монтажного стола.

Именно время, запечатленное в кадре, диктует режиссеру тот или иной принцип монтажа, и «не монтируются» те куски, в которых зафиксировано принципиально разное существование времени. Так, например, реальное время не может смонтироваться с условным, как невозможно соединить водопроводные трубы разного диаметра. Эту консистенцию времени, протекающего в кадре, его напряженность или наоборот «разжиженность», назовем давлением времени в кадре. Тогда монтаж явится способом соединения кусков с учетом давления в них времени.

Единство ощущения в разных кадрах может быть вызвано единством давления, напора, определяющих ритм картины.

Как же ощущается время в кадре? Оно возникает там, где за происходящим чувствуется какая-то значительность правды. Когда совершенно ясно сознаешь, что то, что ты видишь в кадре, не исчерпывается визуальным его изображением, а лишь намекает на нечто, бесконечно распространяющееся за кадр, намекает на жизнь. Как бесконечность образа, о которой мы говорили. Фильм – больше, чем он есть на самом деле. (Если это, конечно, настоящий фильм.) И мыслей, и идей в нем всегда оказывается больше, чем было сознательно заложено автором. Как жизнь, непрестанно текучая и меняющаяся, каждому дает возможность по-своему трактовать и чувствовать каждое мгновение, так же и настоящий фильм с точно зафиксированным на пленку временем, струясь за пределы кадра, живет во времени, тогда как и время живет в нем, – специфика кино в особенностях этого амбивалентного процесса.

Суркова. Невольно всплывают в памяти письма зрителей «Зеркала», так обильно цитированные уже во вступлении: «Для меня впервые фильм стал реальностью, вот почему я на него, в него иду “пожить”», – писала одна из зрительниц. Или: «Рамки экрана раздвигаются, и мир, отгороженный раньше от нас, входит в нас, становясь реальностью».

Такое ощущение, что зрители как бы подслушали сверхзадачу режиссера, осознанно им формулируемую здесь, – до такой степени адекватно их восприятие его предварительному замыслу.

Тарковский. Тогда фильм становится чем-то большим, нежели номинально существующая, отснятая и склеенная пленка, чем рассказ или сюжет. Он становится независимым от человеческой воли, то есть уподобляется самой жизни. Фильм отделяется от автора и начинает жить собственной жизнью, изменяясь по форме и по смыслу при столкновении со зрителем.

Я отрицаю монтажные принципы потому, что они не дают фильму продлиться за пределы экрана, то есть не дают зрителю подключить свой собственный опыт к тому, что он видит перед собою на пленке. Монтажный кинематограф задает зрителю ребусы и загадки, заставляя его расшифровывать символы, наслаждаться аллегориями, апеллируя к его интеллектуальному опыту. То есть каждая из таких загадок имеет свою вербально точно формулируемую отгадку. Эйзенштейн, с моей точки зрения, лишает зрителей возможности использовать в ощущениях свое отношение к виденному. Когда он сопоставляет в «Октябре» балалайку с Керенским, то сам его метод становится равен цели, в том самом смысле, о котором говорит Валери. Тогда сам способ конструирования образа оказывается самоцелью, а автор начинает вести тотальное наступление на зрителя, навязывая ему свое собственное отношение к происходящему.

Если сопоставить кинематограф с такими временными искусствами, как, скажем, балет или музыка, то отличительная особенность кинематографа выразится в том, что фиксируемое им время обретет видимую форму реального. Явление, зафиксированное однажды на пленку, воспринимается во всей своей непреложной данности.

То же самое музыкальное произведение может быть сыграно по-разному, то есть определить исполнением разное по длительности время. Время становится здесь лишь условием причины и следствия, располагающихся в определенном заданном порядке. То есть время носит здесь абстрактный философский характер. А кинематографу удается зафиксировать время в его внешних, эмоционально постигаемых приметах. И тогда время в кинематографе становится основой основ, подобно тому, как в музыке такой основой является звук, в живописи – цвет, а в драме – характер. Так что совершенно справедливо тобою приведен пример фильма Обье, где лишь движение времени в замкнутом пространстве становится единственным формообразующим элементом картины.

Так что ритм – не есть метрическое чередование кусков, ритм слагается из временного напора внутри кадров. И, по моему убеждению, именно ритм становится главным формообразующим элементом в кинематографе, а не монтаж вовсе, как это принято считать.

Монтаж существует в любом искусстве как следствие необходимости отбора, производимого художником, отбора и соединения, без которых не может существовать ни одно искусство. Иное дело, что особенность киномонтажа состоит в том, что он сочленяет время, запечатленное в отснятых кусках. Монтаж – это склейка кусков и кусочков, несущих в себе разное время. И только их соединение дает новое ощущение существования этого времени, родившееся в результате тех пропусков, которые как бы урезаются, усекаются склейкой. Но, как мы говорили выше, особенности монтажных склеек уже заложены в монтируемых кусках, и монтаж вовсе не дает нового качества, не перевоссоздает это качества заново, а лишь проявляет существовавшее ранее в соединяемых кадрах. Монтаж предусматривается еще во время съемок, он как бы предполагается, изначально программируется характером снимаемого. Монтажу подлежат временные длительности, интенсивность их существования в кадре, фиксированные камерой, а вовсе не умозрительные символы, не предметные живописные реалии, не организованные композиции, изощренно распределенные в сцене. Должны монтироваться не два однозначных понятия, в стыке которых возникает пресловутый «третий смысл», но многообразие воспринятой жизни.

Лучше всего правоту моего суждения подтверждает опыт самого Эйзенштейна. Ритм, который он ставил в прямую зависимость от склеек, обнаруживает несостоятельность его теоретических посылов тогда, когда интуиция изменяет ему и он не наполняет монтируемые куски требуемым для данной склейки временным напряжением. Возьмем для примера битву на Чудском озере в «Александре Невском». Не думая о необходимости наполнить кадры соответствующим им напряжением временем, он старается добиться передачи внутренней динамики боя за счет монтажного чередования коротких, иногда чересчур коротких планов. Однако, вопреки молниеносному мельканию кадров, ощущение вялости и неестественности происходящего на экране не покидает зрителя и происходит это потому, что в отдельных кадрах не существует временной истинности. Кадры совершенно статичны и анемичны. Так что естественно возникает противоречие из-за отсутствия внутреннего содержания кадра, не запечатлевшего никакого временного процесса и становящегося поэтому совершенно искусственным, внешним и безразличным по отношению к чисто механическим склейкам. Зрителю не передается ощущение, на которое рассчитывал художник, потому что он не позаботился о том, чтобы насытить кадр правдивым ощущением времени легендарной битвы.

Ритм в кино передается через видимую, фиксируемую жизнь предмета в кадре. Так по вздрагиванию камыша можно определить характер течения в реке, его напор. Точно так же о движении времени сообщает сам жизненный процесс, его текучесть, воспроизведенная в кадре.

В кинематографе прежде всего через ощущение времени, через РИТМ режиссер проявляет свою индивидуальность. Ритм не придумывается, не конструируется произвольными, чисто умозрительными способами. Ритм в фильме должен возникать органично, в соответствии с имманентно присущим режиссеру ощущением жизни, в соответствии с его «поисками времени». Мне, скажем, представляется, что время в кадре должно течь независимо и достойно – тогда идеи размещаются в нем без суеты, трескотни и поспешности. Для режиссера кинематографа ощущение ритмичности в кадре… как бы это сказать?., сродни ощущению правдивого слова в литературе. Неточность ритма в кино точно также, как неточное слово в литературе разрушают истинность произведения.

Но здесь возникает вполне естественная сложность. Мне, предположим, хочется, чтобы время текло в кадре достойно и независимо, для того чтобы зритель не ощущал никакого насилия над своим восприятием со стороны художника, чтобы он «сдавался в плен» режиссеру добровольно, начиная ощущать материал фильма как свой собственный, осваивая и присваивая его себе в качестве нового, дополнительного, своего опыта. Но тем не менее возникает парадокс! Ибо ощущение режиссером времени все-таки тоже выступает как форма насилия над зрителем. Зритель либо «попадает» в твой ритм – и тогда он твой сторонник, либо в него не попадает – и тогда контакт не состоялся. Именно поэтому возникает «свой» зритель и зритель, совершенно тебе чуждый, что представляется мне не только естественным, но и неизбежным, увы.

Итак, свою задачу я усматриваю в том, чтобы создать свой, индивидуальный поток времени, передать в кадре свое ощущение его движения, его бега.

Тот или иной монтаж так или иначе расчленяет единое действие на кадры, нарушая тем самым непрерывность течения времени, прерывая эту непрерывность и тем самым создавая его новое качество. Искажение времени становится способом его ритмического выражения. Я бы это назвал ваянием из времени\ Однако это ваяние, как сочленение кадров разного временного напряжения, должно диктоваться не случайными соображениями, а внутренней необходимостью, должно быть органично в целом для отснятого материала. Если же органика таких переходов нарушена, то немедленно вылезают, выпирают, становятся заметны глазу монтажные акценты, которые режиссер хотел бы скрыть. Любое искусственное, не созревшее изнутри торможение или ускорение времени, любая неточность смены внутреннего ритма дают фальшивую, декларативную склейку.

Соединение неравноценных во временном смысле кусков неизбежно ведет к ритмическому сбою. Однако сбой этот, если он подготовлен внутренней жизнью соединяемых кадров, может стать необходимым для того, чтобы вычленить нужный ритмический рисунок. Возьмите разное временное напряжение: символически говоря, ручей, поток, река, водопад и океан – их соединение друг с другом и дает возникновение уникального, «океанического» ритмического рисунка, который как органическое новообразование есть вызванное к жизни авторское ощущение времени.

А поскольку ощущение времени есть органически присущее режиссеру восприятие жизни и ритмические напоры в монтируемых кусках диктуют ту или иную склейку, то монтаж выдает почерк того или иного режиссера. Через монтаж выражается отношение режиссера к самому замыслу, через монтаж получает свое окончательное воплощение мировоззрение художника. Думаю, что режиссер, легко и по-разному монтирующий свои картины, достаточно неглубок. Вы всегда узнаете монтаж Бергмана, Брессона, Феллини или Годара. Вы их никогда и ни с кем не спутаете. Законы профессии, конечно, необходимо знать, как необходимо знать законы монтажа, но творчеств начинается с момента нарушения, деформации этих законов. Так, например, Лев Николаевич Толстой не был таким безупречным стилистом, как Бунин, и его романы отнюдь не отличаются той стройностью и завершенностью, как любой из бунинских рассказов, еще не дает никаких оснований утверждать что Бунин лучше Толстого. Однако ты не только прощаешь Толстому тяжеловесные и не всегда необходимые длинные сентенции, неповоротливые фразы, но, более того, начинаешь любить их, как особенность, как составляющую толстовской индивидуальности. Когда перед тобою действительно крупная индивидуальность, то ее принимаешь со всеми ее «слабостями», которые трансформируются уже в особенности и своеобразие собственной эстетики. Если вытащить из контекста произведений Достоевского его описание своих героев, то поневоле становится не по себе – красивые, с яркими губами, бледными лицами и т. д. и т. п. Но это уже не имеет никакого значения, если перед нами не просто профессионал или мастер, но художник и философ, который создает свое собственное пространство. Бунин, бесконечно уважая Толстого, считал, что «Анна Каренина» написана безобразно и, как известно, пытался ее переписать – однако тщетно. Потому как подобные произведения сродни неким органическим образованиям: хороши они или плохи, нравятся они или нет, но это сложившиеся живые организмы со своей кровеносной системой, нарушать которую нельзя.

То же и с монтажом – дело не в том, чтобы уметь виртуозно владеть им, а в том, чтобы ощущать органическую потребность в каком-то особом, своем собственном способе выражения… Прежде всего необходимо знать, с чем же собственно ты пришел в кинематограф, что ты хочешь сказать, используя его поэтику. Все остальное пустяки: научиться можно всему – невозможно только научиться мыслить. Невозможно заставить себя взвалить тяжесть, которую трудно, а порой невозможно тащить. И все-таки это единственный путь. И не следует уповать на ремесло. Научиться быть художником невозможно, как не имеет никакого смысла просто изучить законы монтажа – всякий художник-кинематографист заново для себя рождает эти законы. А всякий кинематографический почерк на самом деле несет в себе некий духовный смысл. Человек, укравший для того, чтобы никогда не воровать, остается преступником. Единожды солгавший не может считаться правдивым человеком. Человек, однажды изменивший своим принципам, потом уже не сохранит чистоту своего отношения к жизни. Поэтому, когда кинематографист говорит, что сделает проходную картину, чтобы затем снять ту, о которой он мечтает, – это всего лишь обман, и, что еще хуже, самообман. Он никогда уже не снимет своего фильма.

Замысел фильма – сценарий

Тарковский. Теперь мы обратимся к тому, что называется замыслом фильма, имеющим применительно к кинематографу свои особые признаки. Сохранение и воплощение своего замысла в будущем фильме сталкивается в процессе его реализации с вполне специфическими трудностями, связанными с запуском картины.

Как известно, замысел, прежде чем ты получишь право преобразовывать его в фильм, должен быть утвержден в заявке или в сценарии. А если этот замысел выходит за рамки привычного в социальном, эстетическом или каком угодно другом аспекте, то уже с самого начала режиссера поджидают трудности.

Как правило, требуется, чтобы задуманный фильм был прежде всего в глазах начальства «современным» и «актуальным». Но я никогда не мог понять, что означает это вечное требование? Все мы живем в одно время и в том же общественном пространстве, все, так или иначе, должны соотноситься с той же действительностью, получая от нее определенную информацию и полагая себя современниками. Все мы стараемся, как говорится, не отставать от жизни, с одной стороны, а с другой – стараемся быть как можно менее от нее зависимыми и максимально свободными в своем восприятии, чтобы создавать свой художественный образ этого мира. Потому так нелепо обвинять художников в том, что они занимаются чем-то неважным и незначимым рядом с торными «магистральными» темами нашего искусства. Такая постановка вопроса кажется мне как минимум наивной. Как можно быть свободным от того времени, в котором ты живешь? Как можно от него оторваться? Научите!

Ну, например, наш русский декаданс… Но ведь и декадентное искусство, как теперь совершенно ясно, также выражало свое время, как и любое другое искусство этого же периода. И если бы не было декаданса, то мы никогда не сумели бы представить себе начало XX века в России. Не могли бы представить себе не только ее духовный и культурный климат, но, если хотите, даже социальную проблематику. Конечно, декаданс – это тупик, точнее – он выражает то духовное бесплодие, ту растерянность, которые характеризовали состояние умов. Но эти самые «умы», названные декадентами, были не просто бессмысленными и ненужными аппендиксами, неизвестно какому организму принадлежащими, но выразителями своего времени, беременного революцией. Всякое искусство, коли оно искусство, органично и принадлежит своему времени. Нужно только разобраться в закономерностях места и времени рождения произведения.

Проблема замысла в кино связана не столько с его возникновением, сколько с его сохранением, консервацией в том виде, в каком он возник на уровне первоначального импульса. Ибо замысел рискует выродиться, деформироваться, разрушиться в процессе своей реализации. Путь замысла от зарождения до завершения фильма в студии перезаписи исполнен разного рода сложностей. И дело здесь не только в технологии. Скажем, для архитектора тоже непросто построить дом, соответствующий его проекту. Но если предположить, что его проект принят и находится в руках инженера-строителя, исполненного готовности реализовать его в задуманном виде, то здесь речь не может идти о каких-то моральных издержках и убытках. Речь пойдет о времени строительства, материалах и тяжелом физическом труде…

Реализация кинематографического замысла зависима от большого количества людей, вовлеченных в процесс создания фильма. Если, например, во время работы с актером режиссеру не удалось настоять на своей трактовке характера, то замысел немедленно исказится. Если оператор неточно понял замысел режиссера, то картина, хотя и может быть снята блестяще, но это уже будет другая и плохая картина с точки зрения ее цельности. Могут быть сделаны превосходные декорации, но если изготовление их не было продиктовано художнику тем же первоначальным импульсом, что родил в режиссере замысел, то и декорации эти не удались. Если композитор уйдет из-под вашего контроля и напишет музыку, далекую от того, что вам нужно, то замысел снова рискует не осуществиться.

То есть в конечном счете режиссера на каждом шагу поджидает опасность оказаться всего лишь в роли свидетеля, наблюдающего, как сценарист пишет, актер играет, оператор снимает, художник делает декорации, а монтажер монтирует картину. Сохранить свой замысел в кино очень непросто. Здесь сосредоточивается практический смысл режиссерской профессии: «как бы не расплескать!» то, что задумал.

Должен сказать, что я не считаю сценарий особым родом литературы и не думаю, что настоящий кинематографический сценарий может претендовать на собственную литературную судьбу. Да и не было еще никогда такого. Ни один сценарий не вставал вровень с большой, настоящей литературой.

Я не очень понимаю, почему сценаристу хочется быть сценаристом. Ведь если человек литературно одарен, то, кажется, было бы совершенно естественным для него стать литератором, если же он мыслит кинематографически, то ему прямой смысл идти в режиссуру. Ведь и замысел фильма, и его идея, и оформление этого замысла в конечном итоге в должны принадлежать режиссеру – иначе он не сможет руководить съемками. Конечно, режиссер может прибегнуть и, действительно, часто прибегает к помощи литератора, близкого ему по духу. И тогда литератор этот уже в качестве соавтора, то есть сценариста, принимает участие в разработке «литературной основы», но и этом случае он должен оказаться способным максимально полно воспринимать режиссерский замысел, чтобы подчиниться ему до конца, не теряя при этом способности творчески его развить в необходимом режиссеру направлении, максимально обогатить его.

Если сценарий несет в себе все красоты и прелести прозаического произведения, то этому сценарию должно и лучше оставаться прозой. Возможно, какой-то режиссер захочет потом экранизировать это прозаическое произведение. Но тогда ему придется сделать из прозы снова сценарий, основанный на этом произведении. То есть его экранизировать, пройти с текстом тот промежуточный этап, который подготовит этот текст, как основу будущего фильма, то есть сценарий. Это будет сценарий, основанный на литературном произведении. Но если сценарий с самого начала заключает в себе точный проект будущего фильма, то есть в нем записано только то, что будет снято, тогда мы имеем перед собою монтажный лист, запись будущего фильма, не имеющую ничего общего с литературой. А в том случае, когда первоначальный вариант сценария фильма видоизменился в процессе съемок (как это, скажем, нередко случается в моих картинах), то он остается интересным только лишь для специалистов, интересующихся данным вопросом. Это как наброски и варианты, если хотите, записные книжки, занимающие внимание немногочисленных исследователей природы творчества, творческой лаборатории художника и тому подобных вещей.

Так называемый литературный сценарий, как мне кажется, нужен только для того, чтобы убедить некое ответственное и авторитетное лицо в необходимости запустить картину в производство, выражаясь студийным языком. А на самом же деле он не может содержать в себе никаких априорных гарантий качества будущего фильма, и мы знаем десятки примеров плохих фильмов, сделанных по хорошим сценариям, равно как и наоборот. И вовсе ни для кого не является секретом, что только после утверждения литературного сценария начинается настоящая работа над будущим фильмом, в процессе которой человек, претендующий на то, чтобы ставить картины, то есть режиссер, должен уметь писать сам или работать в тесном профессиональном соавторстве со своими литературными партнерами, умея направить их литературный дар в нужном ему направлении.

Для того чтобы прояснить отношения режиссера со сценарием, я позволю себе обратиться к опыту моей работы над «Зеркалом».

Когда-то давным-давно был написан первый вариант сценария. Он выразил для меня некий общий смысл будущей картины. Было ясно, что фильм должен состоять из эпизодов, касающихся моих детских воспоминаний. То есть тот давний вариант сценария был всего-навсего правдивым описанием нескольких эпизодов моей реальной жизни. Каждый эпизод был правдой, правдой, а не художественным вымыслом, и для меня это имело принципиальное значение. Правда моей памяти должна была стать нервом задуманной постановки.

В законченной картине действительно есть много автобиографических эпизодов: возвращение отца, пожар или продажа сережек… Но уже в эпизоде «продажи сережек» есть погрешности, не соответствующие моим реальным воспоминаниям. Ведь если «по-правде», как говорят дети, то моя мать сережки на самом деле продала, а в фильме она их не продает, потому что мне было важно подчеркнуть очень существенное для нее чувство протеста, так ей свойственное. Точно так же могу сказать об истории с военруком, который наделен в фильме кличкой Контуженный. Такой военрук, действительно, обучал нас военному делу. Но в жизни он погиб, бросившись на гранату, чтобы защитить детей, а в нашем фильме он остается жить. Эпизод в типографии во всех своих конкретных деталях сконструирован, придуман нами, но эта конструкция основана на одном реальном факте: однажды моя мать, работая корректором в типографии, вообразила, что допустила в корректуре грубую и двусмысленную ошибку. По тем временам такая ошибка могла ей грозить арестом.

Но даже если говорить о тех фактах, которые вошли в картину без сюжетных изменений и в полном соответствии с моими реальными воспоминаниями, то, будучи зафиксированными на пленку, они стали мною же восприниматься совершенно отстраненно. Они настолько трансформировались в процессе работы в моем восприятии, что перестали иметь ко мне какое-то сокровенно-личное отношение.

И пожар, и Переделкино… Они точно умерли в моей памяти, послужив катализатором для рождения эпизодов картины. Образы, которые жили во мне столько лет, мучили меня, не оставляя в покое даже во сне, – теперь как бы отслоились вовне, перестали во мне существовать. Объективировавшись на экране, они перестали мне принадлежать. Они стали жить своей собственной отдельной судьбой, как бы оторвавшись и отделившись от меня самого. Оказалось, что правда искусства вещь своенравная. Да и что такое правда?

Как там у Пруста?

«Купола казались такими далекими, и у меня было впечатление, что мы приближаемся к ним так медленно, что я был очень изумлен, когда через несколько минут мы остановились перед мартенвильской церковью. Я не понимал причины наслаждения, наполнявшего меня во время созерцания их на горизонте, и нахождение этой причины казалось мне делом очень трудным; мне хотелось лишь сохранить в памяти эти двигавшиеся в солнечном свете очертания и не думать о них больше… Я не сознавал, что таинственное содержание мартенвильских куполов должно иметь какое-то сходство с красивой фразой, но так как оно предстало мне в форме слов, доставивших мне наслаждение, то, попросив у доктора карандаш и бумагу, я сочинил, несмотря на тряску экипажа, для успокоения совести и чтобы дать выход наполнявшему меня энтузиазму, следующий отрывок… Никогда впоследствии не вспоминал я об этой странице, но когда я окончил свою запись, сидя на кончике козел, куда кучер доктора ставил обыкновенно корзину с птицей, купленной на мартенвильском рынке, по всему существу моему разлилось такое ощущение счастья, страница эта так всецело освободила меня от наваждения мартенвилъских куполов и скрытой в них тайны, что я заорал во все горло, словно сам был курицей, которая только что снеслась».

Удивительно точное ощущение. Образы детства, преследовавшие меня годами, не дававшие мне покоя, вдруг куда-то канули, испарились, перестали мне сниться. Но это случилось уже потом, после завершения работы над картиной. А поначалу я просто решил изложить тревожившие меня воспоминания на бумаге, не думая ни о каком фильме.

Решил тогда писать повесть об эвакуации, все действие которой разворачивалось бы вокруг истории с военруком. Сюжет этот, впрочем, был не очень значителен и никак не слагался в повесть. Поэтому я так и не написал ее, но тем не менее история с военруком не умирала в моей памяти и вошла потом в «Зеркало».

Когда сценарий этого фильма, наконец, у меня сложился уже много лет, то для меня стало ясным, что вся концепция предполагаемого фильма оказалась довольно расплывчатой. Мне не хотелось делать просто незамысловатый фильм-воспоминание, исполненный элегической тоски и ностальгической грусти. Я почувствовал, что в моем сценарии чего-то недостает – чего-то весьма и весьма существенного! Таким образом, когда сценарий стал впервые предметом обсуждения, я еще не нащупал души будущего фильма, для меня еще не оформился какой-то главный его стержень. Меня начала настойчиво преследовать осознаваемая необходимость поиска той уникальной идеи, которая могла бы приподнять фильм над простым лирическим воспоминанием.

Тогда явилась мысль прослоить эпизоды-новеллы о детстве кусками прямого интервью с матерью, как бы сопоставляя два спорящих между собою ощущения того прошлого, которое было пережито матерью и сыном. Тогда прошлое должно было возникать перед зрителем во взаимодействии двух его проекций в памяти. И, наверное, на этом пути мы могли бы получить очень интересный, неожиданный и во многом непредсказуемый эффект. Но этого не случилось, и теперь я об этом не жалею. Мне показалось тогда, что драматургическое решение фильма через прямое интервью с моей матерью – слишком прямолинейно и грубо. Тогда мы со сценаристом Мишариным заменили намечавшиеся нами интервью готовыми написанными сценами. Не знаю, то тогда меня что-то смущало, и я не ощутил какой-то органики соединения художественной и документальной ткани – они спорили у меня друг с другом, содержали

в себе слишком разную концентрацию материала, слишком разное время, в котором существовали два ряда: реальное время вопросов и ответов и авторского времени игровых кусков. Вот тебе, кстати, еще один пример необходимости монтировать картину с учетом протекаемого в кадре времени, его напора в склеиваемых кусках. Сам этот принцип переходов от деформированного времени к достоверному, показался мне каким-то сомнительным в своей основе. Как-то это уж слишком все условно… и монотонно… Как игра в пинг-понг…

Впрочем, это вовсе не означало для меня, что документальный и игровой материалы вообще не могут быть смонтированы. Нет, конечно! Ведь в «Зеркало» вошли куски кинохроники, как мне кажется, вполне органично и внутренне необходимо. А дело в том, что документальные кадры, которые нам удалось отыскать, были совершенно особого рода и существовали в том расплывающемся по кадру времени, которое чрезвычайно мне подходило.

Для этого мне пришлось пересмотреть много тысяч метров пленки, прежде чем я натолкнулся на документальные кадры перехода через Сиваш, которые меня ошеломили. Раньше я не видел в военной хронике ничего подобного. Приходилось все больше сталкиваться с недоброкачественными инсценировками «военных будней». В этих съемках было слишком много запланированного и слишком мало подлинной правды. А если эта правда и мелькала, то в таких коротких кусках и отрывках, которые я не имел возможности объединить единым временным ощущением. Не чувствовал их общности. И вдруг я получил небывалый для хроники случай эпизода или события, развернутого в единстве места, времени и действия. Совершенно уникальный для меня материал. И до сих пор мне кажется почти невероятным, чтобы такое огромное количество метров пленки было тогда «израсходовано» на фиксацию одного-единственного объекта длительным его наблюдением. Не забуду того мгновения, когда перед мною на темном экране возникли точно из небытия люди, измученные нечеловеческой тяжестью военных будней. И сразу стало ясным, что этот эпизод не может не войти в фильм – как его сердце, центр и суть, – который становился чем-то большим, чем мой рассказ о матери и о себе!

Поразительной силы образ предстал тогда перед нами. В нем было что-то дантовское. Причем увиденные мною кадры говорили не только о тех страшных страданиях, которыми была куплена победа, но также о величии подвига. Эта хроника позволила нам заговорить в фильме о бессмертии, а стихи Арсения Тарковского помогли коммуницировать эту идею зрителю. Нас поразило эстетическое качество найденного нами документа и тот удивительный смысловой эффект, который благодаря ему достигался. Хроника была совершенно не похожа на жизнь. Она была образом подвига и цены этого подвига. Образом исторической победы, с лихвой оплаченной готовностью людей жертвовать собой.

Поразительно, что, разглядывая эту хронику в «Зеркале», зритель ни на минуту не забывал о том, что в этих кадрах запечатлены реальные люди. И даже возникал шанс кому-то, глядя на экран, узнать близких, может быть, пропавших без вести, погибших или вернувшихся. Все это сообщало хроникальному документу особое напряжение, вызывая у зрителей очень сложный комплекс тревожно-возвышенных переживаний, близких высоконравственному состоянию, далеко небезызвестному и небезразличному ни нам, ни зрителю. И меня так увлекало, что кусок запечатленного на пленку времени рождал тот художественный образ, который возникал из предельной конкретики. И оказывал необыкновенно глубокое воздействие, не будучи кем-то специально и умозрительно конструированным. Через некоторое время я узнал, что военный оператор, который снял и тем самым оставил нам этот эпизод, погиб в тот же день.

Да, такая хроника была найдена, но работа над «Зеркалом» шла очень трудно. Нам оставалось еще доснять всего 400 метров, 13 минут экранного времени, а фильм все еще не вырисовывался, как нечто цельное. Вроде бы уже были придуманы и сняты детские сны. А фильма все-таки еще не было. И возник он, собственно говоря, только тогда, когда мы решили задействовать в воспоминания мою сегодняшнюю Мать, уже совсем пожилую женщину и бабушку, имеющую нескольких внуков. Но не в качестве интервьюируемого и специально выделенного лица, а в качестве одного из персонажей фильма, занимающего небольшое, но весьма значительное место в контексте всего замысла. И уже окончательно фильм оформился в некую законченную структуру только тогда, когда нам пришло в голову ввести в ткань повествования еще и Жену, оставленную Автором, роль которой тоже была отдана той же Тереховой, уже исполнявшей роль молодой Матери.

Нам очень нравилось, как работает Терехова. И мы понимали, что такая большая актриса могла бы выдержать гораздо большую нагрузку, чем ей было уготована уже нашим сценарием. Мы сожалели, что у нее так мало сцен. Но явилась однажды новая идея перетасовать эпизоды прошлого Автора с его настоящим. А Терехова получила еще одну роль, жены автора.

Суркова. Андрей, я даже помню, как это случилось. Я как раз приехала к вам на натуру, Терехову гримировали, а вы подошли такой веселый и загадочный, сообщив ей заговорчески, что весь сценарий переделывается и ей дописывается вторая роль… Она как-то не сразу врубилась, о чем речь… А вы были счастливы – эврика!

Тарковский. Ну, да! Мы еще хотели тогда в новые эпизоды добавить всякие наши рассуждения о своих программных эстетических взглядах, но потом – Бог миловал – нам удалось растворить всякие мысли и идеи более или менее неприметно в целой ткани фильма.

Я собирался совершенно иначе снимать сцену визита бабушки, когда Жена Автора оставляет их сына одного в отцовской квартире дожидаться ее прихода. Но этой своей бабушки внук никогда прежде не видел. И мне хотелось поначалу, чтобы мальчик в этой сцене догонял свою бабушку и разговаривал с ней. Но потом возникло другое решение. Внук просто не узнает бабушку, которая звонит в дверь, думая, когда он ей эту дверь открывает, что она попала в чужую квартиру. В действие этого эпизоды мы решили ввести новый персонаж, некую женщину, неожиданно возникшую в квартире Отца, которой были переданы все функции того разговора, который должен был состояться между бабушкой и внуком. Это было сделано для того, чтобы Старая Мать не проявлялась тем действующим персонажем, который не позволил бы должным образом обыграть нужное воздействие финала картины.

Рассказывая, как сложно складывалось «Зеркало», я хотел предметно продемонстрировать, что сценарий для меня является лишь поводом к размышлению о своей будущей картине, которая реально выстраивается в процессе всего съемочного периода и всего производственного цикла. Для меня сценарий, записанный на бумагу, не является точным эквивалентом будущего фильма. Его наличие становится лишь толчком для дальнейшей творческой работы над фильмом. Потому мне до конца непонятно, каким все-таки получится фильм в результате… И тревожное ощущение, что же из всего этого выйдет, не покидает меня до самого конца…

Хотя в работе над «Зеркалом» некоторые мои поиски получили свое наиболее полное и крайнее выражение. Но и в предыдущих картинах очень многое домысливалось, оформлялось и достраивалось также в процессе съемок, которые всегда являются для меня процессом экранизации сценария. И тем не менее, все мои картины до «Зеркала» строились на сценариях, гораздо более определенных по своей основной конструкции. Однако, приступая к съемкам «Зеркала», мы сознательно и принципиально не хотели как-то заранее выверять или вычислять картину. Это было особое плавание в незнаемое в надежде, что фильм организуется как бы сам собою в контакте с актерами, в процессе строительства декорация и «обживания» натуры, перевоссоздаваемых нашей памятью, будирующей съемки.

Потому не было у нас с самого начала ничего себе заранее предписанного или утвержденного в кадре или эпизоде, визуально оформленного как законченное целое. Но у нас было ощущение атмосферы, ощущение душевного состояния, которые требовали поиска точных образных соответствий. Если я что-либо и «вижу» до съемок, представляю себе в своем сознании, то это, скорее всего, и есть то самое состояние, которое дает характер внутреннего напряжения тех сцен, которые предстоит снимать. Но мне еще неизвестна та точная форма, в которой все это мое ощущение воплотится в кадре. Я выхожу на площадку для того, чтобы понять и почувствовать, как же, каким образом, за счет каких ресурсов именно это состояние может быть передано камерой.

В «Зеркале» было так важно воскресить старый дом, в котором прошло детство Автора, – хутор, где он родился, где жили его отец и мать. Для этого мы в точности реконструировали в декорации разрушенный временем и уже умерший для жизни дом на сохранившемся его фундаменте. Когда мы привезли потом туда мою мать, чья молодость прошла в этом месте и в этом доме, то реакция ее произвела на меня совершенно ошеломляющее впечатление. И от этого впечатления, от того, как она пережила возвращение в свое прошлое, я понял, что мы на правильном пути, – дом вызвал в ней те самые чувства, которые и предполагалось выразить в картине…

…Перед домом было поле. Между домом и дорогой… и мне очень хотелось, чтобы оно было засеяно гречихой. Она, знаешь ли, бывает очень красива, когда цветет. Ее беловато-розовый цвет сохранился в моей памяти, как характерная и существенная деталь моих детских воспоминаний. Когда же мы обратились к колхозникам с просьбой засеять для наших съемок этот участок гречихой, хотя многие годы здесь сеяли клевер и овес, то меня стали уверять, что гречиха здесь никогда в жизни не вырастет, ибо почва неподходящая. И все-таки мы посеяли в этом поле гречиху на свой страх и риск, и она выросла на славу – колхозники приходили и удивлялись. А мы восприняли нашу удачу, как благоприятное предзнаменование, как подтверждение тому, что мы на верном пути. Это была как бы иллюстрация эмоционального качества нашей памяти – ее способности проникать за покровы, скрываемые временем, о чем мы хотели рассказывать в нашей картине.

Но если бы гречишное поле не зацвело, то я и вправду не знаю, что случилось бы с нашей картиной. В этом цветении было для меня какое-то высшее подтверждение правды памяти, неизъяснимо для меня важное! Так что особо серьезно применительно именно к «Зеркалу» я очень часто думаю о «поступке», с которым уравниваю эту нашу работу. Ведь я решился на этот раз средствами кино заговорить о самом главном для себя и сокровенном, что не может быть просто запланировано, как единица, в производственном плане студии. Необыкновенно существенно именно то, что я собирался рассказывать об интимном средствами кино. Хотя кино кажется слишком фактографичным и наглядным для этой цели, средства его выражения не опосредованы никакой условностью и той мерой абстракции, которые предполагаются в звуке, краске, слове, то есть знаке или иероглифе, в конце концов. Поэтому само намерение быть откровенным было достаточно рискованным в нравственном смысле. Оставалось только уповать на самую высокую степень понимания, соответствующую лишь степени откровенности, на какую мы решались в разговоре со зрителем. Хотя я слишком хорошо понимал всю рискованность нашей затей и ту цену, которой мы могли поплатиться за нашу откровенность.

Самым трудным сейчас оказывается попытка объяснить, что в нашей картине не было никакого другого намерения, кроме желания говорить. Но это желание меняло весь процесс работы над «Зеркалом», который не планировался по обычной схеме: литературный сценарий – режиссерский сценарий – кинопробы и далее по производственной схеме. Особенности нашей работы не укладывались в ту схему, которой нужно было следовать при создании фильма, как я это делал раньше. Процесс съемок будущего фильма сопровождался серией каких-то совершенно загадочных действий, и спасло нас в конечном счете только одно обстоятельство – вера в то, что мы делаем нечто, настолько важное для нас самих, что это не может не стать важным также для зрителей. Фильм, сюжетно и образно, оказался выстроенным не по стандартной схеме, которую предстояло «разыграть» по известным нотам, но претендовал на реконструкцию жизни тех реальных людей, которых я люблю и которые навсегда поселились в моей памяти. Однако путь к этой реконструкции оказался туманным и тернистым. В этом фильме почти нет вымышленных образов – всякая изображенная в кадре деталь жила во мне и моем опыте, иногда трансформированная нами для большей выразительности, как, например, в сцене с петухом, о которой мы говорили. Поразительно, что найденная нами хроника также и на удивление точно соответствовала неизвестным мне тайникам моей памяти.

Оказалось, что желанию рассказать о чем-то сокровенном сопутствует огромное беспокойство о будущей реакции зрителя на твою искренность, которую хочется тут же защитить от непонимания. Но в то же время мы почему-то с маниакальным упрямством верили в то, что нас поймут и будут слушать. Эта двойственная позиция волнения и уверенности может показаться несколько шаткой – однако она выражала ту надежду, которая потом совершенно оправдалась, мы не ошиблись в своих ожиданиях.

Для меня важно подчеркнуть, что в «Зеркале» мне хотелось рассказать вовсе не о себе, а о своих чувствах, связанных с близкими людьми, о моих взаимоотношениях с ними, о вечной жалости к ним и невосполнимом чувстве долга. Для нас героем этой картины мог стать некий Автор, рассказчик, может быть, монтажер, может быть, человек, произносящий дикторский текст. Так или иначе, но было важно, что перед своей смертью он вспоминает те мгновения, которые до сих пор причиняют ему страдания, вызывают тоску и беспокойство…

Итак, возвращаясь к проблеме сценария вообще. Если, прочитав какую-либо пьесу, можно понять ее некий условно-объективный смысл, который по-разному интерпретируется в разных постановках, то понять по сценарию смысл будущего фильма кажется мне невозможным! Кино самодостаточно и не имеет прямого отношения к литературе, заимствуя у нее только диалоги. Но все-таки пьеса становится жанром литературы именно потому, что диалоги составляют ее существо: диалог – это всегда литература. Тогда как диалог в кинематографе – лишь одна из наиболее простых и элементарных составляющих элементов фильма. Все остальные составляющие литературного сценария, которые претендуют на то, чтобы называться прозой, должны быть в процессе создания фильма принципиально и последовательно «переварены» в новое кинематографическое качество. Переплавляясь в фильм, литература теряет свою собственную самость. Трудно назвать литературой тот монтажный лист, который остается после завершения работы над фильмом, не правда ли? Это, скорее напоминает пересказ увиденного слепому.

Оператор и художник – изобразительное решение фильма

Тарковский. Самое главное и сложное в контакте с художником и оператором состоит в том, чтобы сделать их сообщниками и соучастниками замысла, как, впрочем, и всех остальных, кто работает с тобой на картине. Принципиально важно, чтобы они ни в коей мере не оставались пассивными, равнодушными исполнителями, но полновластными участниками и сотворцами всего процесса создания фильма. Однако для того, чтобы сделать того же оператора своим соучастником, иногда приходится быть изысканным дипломатом. Вплоть до утаивания своего замысла, своей конечной цели ради того, чтобы она реализовалась в операторском решении в наиболее пригодном для режиссера виде. Думаю, что порой, может быть, вообще следовало скрывать свой замысел для того, чтобы подтолкнуть оператора к нужному решению. Вспоминается, например, довольно показательная история с Вадимом Юсовым, с которым мы снимали все мои картины до «Зеркала», то есть диплом «Каток и скрипка», «Иваново детство», «Андрей Рублёв» и «Солярис».

Так вот, прочитав сценарий «Зеркала», который тогда назывался «Белый день», Юсов отказался его снимать. Он мотивировал свой отказ тем, что его раздражает откровенная автобиографичность будущего фильма, претит слишком навязчивое желание режиссера говорить и рассказывать о самом себе в какой-то приподнятой лирической интонации. Это было действительно несвойственно тогдашним советским кинематографистам. И если моя позиция показалась Юсову нескромной, но он имел право высказать ее честно и откровенно. Хотя гораздо позднее, когда картину уже снял другой оператор Георгий Рерберг, Юсов однажды признался мне: «Как это ни прискорбно, Андрей, но это твоя лучшая картина». Это была его иная точка зрения, возникшая после просмотра фильма.

Так вот, зная Вадима Юсова очень давно, мне следовало, наверное, быть гораздо хитрее с ним, приступая к работе над «Зеркалом». Может быть, следовало умолчать о целом замысле картины, о некоторых нюансах его реализации, может быть, следовало давать ему сценарий кусками, не отпугивая его, как оказалось, с самого начала… Не знаю…

Но теми или иными путями, мне всегда удавалось в моих картинах делать оператора полноправным соавтором изобразительного решения фильма. Вообще, сотрудничая на картине с разными людьми, недостаточно иметь с ними просто тесные контакты. Порою, и тонкая дипломатия, не помешает, хотя теоретически я понимаю, что между всеми нами не должно быть никаких тайн, и мы должны существовать во время съемок как единый организм. Иначе никакого фильма не получится. Но для того, чтобы мы подключились друг к другу полностью, всеми кровеносными сосудами и наша кровь стала временно общей, приходится порой и схитрить.

Во время съемок «Зеркала» мы почти не расставались с Рербергом: рассказывали друг другу обо всем, что мы знаем и любим, что нам дорого и мерзко, вместе фантазируя и представляя себе будущий фильм. При этом совершенно неважно, какова доля участия каждого члена съемочной группы в создании фильма. Например, Артемьев написал для фильма всего несколько музыкальных кусков, но доля его участия в картине равноценна для меня использованной мной музыке Баха, так как было равно и одинаково не обойтись, как без одного, так и без другого.

Когда была выстроена декорация на фундаменте разрушенного временем дома, то теперь мы, участники одной съемочной группы, приходили сюда рано утром, ждали рассвета, чтобы увидеть, как выглядит это место в разное время суток, – мы хотели проникнуться ощущениями тех людей, которые жили когда-то в этом доме, смотрели на такие же восходы и закаты, сумерки и дожди несколько десятков лет назад. Мы заряжались общим ощущением той правды до такой степени, что нам показалось, когда работа была уже завершена, что только теперь настало самое время к ней приступать. До такой степени мы по-настоящему прониклись друг другом и соединились к этому моменту каким-то общим чувствованием.

Духовный контакт членов творческой группы оказался в этой картине необычайно важен. Настолько важен, что в какие-то кризисные моменты (а их было несколько), когда мы с оператором переставали понимать друг друга, то я полностью выбивался из колеи: все валилось из рук, и порою по нескольку дней мы были совершенно не в состоянии продолжать съемки. Лишь после того, как мы находили способ объясниться, равновесие восстанавливалось, и работа продолжалась. То есть производственный процесс организовывался и корректировался не дисциплинарными мерами или планом, а самим внутренним климатом в группе, что, однако, не помешало нам даже перевыполнять этот план.

Кинематограф так же точно, как и любое другое искусство, должен подчиняться в первую очередь внутренним задачам, а не внешним – дисциплинарным и производственным, которые на самом деле только разрушают рабочий ритм. И самое важное, чтобы люди, разные по характеру и темпераменту, прожившие разные жизни, соединились на картине в единый коллектив, опаленный единой страстью. Если в съемочной группе существует настоящая творческая атмосфера, становится неважным, кто же в конечном счете является автором той или иной идеи в реализации фильма. Кто придумал этот крупный план, а кто какую-ту новую панораму, кто первым заговорил о способе освещения снимаемого объекта. Все это уже не имеет никакого значения.

И тогда становится невозможным определить, кто же играет доминирующую роль в фильме: оператор, режиссер или художник? Настолько органичным становится выношенный всеми кадр, в котором не должно оставаться места никакой натужности или самолюбованию.

Подумайте при этом, какой такт нужно было иметь всей съемочной группе «Зеркала», чтобы принять как свой, в сущности, чужой и вполне интимный замысел, которым делиться со своими коллегами в конечном счете во сто крат труднее, чем со зрителем, воспринимаемым до последнего момента некой абстракцией… Многое нужно было преодолеть, чтобы каждый участник съемочной группы воспринял твой замысел в прямом и полном соответствии с самим собой. Не удивительно, что завершенное «Зеркало» можно было только очень формально воспринимать как историю моей семьи. Может быть, именно потому, что в изложении этой истории приняла сердечное участие целая группа самых разных людей.

В условиях такого внутреннего единения разных людей как бы перестают существовать чисто технические проблемы. Оператор и художник делают не просто то, что они умели до этого делать, не просто выполняют требования, но ищут те новые решения, которых они еще не знали минуту назад, поднимая планку своих профессиональных возможностей и делая не то, что «можно», но то, что они считали необходимым для данного кадра. Это был уже высший профессиональный пилотаж вопреки обычной практике, когда оператор из предложенного режиссером отбирает лишь то, что он может снять.

Я придаю огромное значение качеству изображения. И дело, конечно, не просто в качестве как таковом. Но кино претендует на жизненную похожесть, которую всяк воображает по-своему. А это означает для меня, что всякая реальность, попадающая в поле зрения камеры, должна быть обработана с той дотошностью и особой кропотливостью, которая требуется для необходимого мне точного воссоздания объекта. Даже если изображаемая жизнь будет сколь угодно абсурдной, изначальные материальные фактуры должны быть абсолютно достоверны. Поэтому так важно добиться истинности изображаемых предметов, когда простые стены нашей декорации должны стать теми стенами, в которых живет человеческая душа.

При этом не стоит забывать о том, что цвет в кино чрезвычайно затрудняет реализацию доподлинного ощущения жизненной среды на экране. В свое время я уже высказывал сомнения по поводу той роли, которую играет в кинематографе цвет. И сейчас я полагаю, что цвет все-таки чаще всего является данью коммерческой стороне вопроса. Он ярче и настырнее привлекает внимание зрителя, избалованного теперь до такой степени, что едва ли ему удастся сейчас продать картину в благородных черно-белых тонах… Увы!

Так в чем же по-существу опасность цветного кинематографа? А дело в том, что в реальной жизни восприятие человеком цвета настолько органично, что он, как правило, не обращает на него никакого специального внимания. Но цветное кино предлагает картинки в цвете, где цвет сам по себе привлекает своей красочностью. Вынужденная живописность кинематографического кадра нагружает изображение той дополнительной условностью, которую следует преодолевать ради его жизненной достоверности. Поэтому я стараюсь максимально нейтрализовать цвет в кадре, чтобы избежать активности его воздействия на зрителя. Но если цвет сам по себе становится драматургической доминантой кадра, то это означает заимствование кинематографом изобразительных возможностей живописи. Хотя в сегодняшнем кино восприятие цветного фильма оказывается скорее сродни восприятию красиво иллюстрированных журналов. А теперь еще возникает проблема цветного фотографирования, которая еще неизвестно чем обернется для кинематографа.

Итак, с цветом приходится «бороться», чтобы нейтрализовать активность его воздействия на зрителей. Может быть, следует чередовать цвет с монохромностью, чтобы разрядить впечатления, полученные от цвета, затушевать их? Казалось бы, снимай все, как есть, и вот тебе правда жизни, но на самом деле с экрана эта необработанная «правда» воспринимается как чудовищная и немыслимая фальшь. Потому что в механически точной фиксации цвета отсутствует точка зрения художника и человека, отсутствует естественная избирательность личного взгляда, по-своему акцентирующего цветовые элементы окружающего мира. Так что цветная пленка, выявляющая цвет как таковой, независимо от конкретной задачи, преследуемой автором в данном куске, создает дополнительные трудности для наиболее полной реализации замысла, уводит внимание зрителя от главного к второстепенному. Странно, но, несмотря на то что мир цветной, черно-белая пленка дает его образ более фактографичным, а потому и более близким самой сути кинематографа, запечатлевающего текучесть времени в форме факта.

Цель художника-декоратора в кино заключается в том, чтобы одушевить мертвые декорации, вдохнув в них жизнь. Давно замечено, что построить хорошие декорации можно, но они не становятся вместилищем духа. А это означает, что художник работал, как ремесленник и, может быть, профессионал, но не разделил с режиссером всего замысла картины, не почувствовал ее нерв. Хотя не только художник, но и режиссер может оказаться виноватым в этой непродуктивной для фильма ситуации…

Впрочем, всякие сложности взаимоотношений между людьми во время съемок, в сущности, одинаковы. С актерами то же самое… Ведь актеров тоже нужно уметь подвести к такому ощущению той или другой ситуации в фильме, чтобы он ощутил ее, как свою собственную…

Об актере в кино

Суркова. Так называемая актерская проблема в советском кино не сходит с уст как самих актеров или режиссеров, так и критиков, сопровождаясь долгими препирательствами сторонников «актерского» и «неактерского» кинематографа. Поборники «актерского кино» полагают себя защитниками актеров от всякого излишнего своеволия режиссеров, не оставляющих актерам на своих экранах достойного их места. Как правило, к «неактерским» фильмам причисляются произведения особо ярких и неожиданных формальных решений. Этот непрекращающийся спор можно было бы назвать точнее борьбой традиционалистов с новаторами. Хотя, если судить здраво, то чем один кинематограф мешает другому? И, тем не менее, как вам, Андрей, известно, ваши недоброжелатели неоднократно упрекали вас в неумении работать с актерами…

Но тогда возникает вопрос, справедливо ли говорить об отдельно взятой «актерской проблеме» вне ее взаимосвязей с общими закономерностями нового искусства, вне взаимосвязей с его спецификой, вне конкретного понимания поэтической задачи автора фильма?

Впрочем, едва ли не с самого первого дня возникновения кинематографа или, во всяком случае, с того самого момента, когда он сам начал осознавать себя неким особым, независимым явлением в развитии человеческой культуры, возникали споры и разногласия о месте актера в фильме. Мы не станем подробно останавливаться здесь на знаменитой (одно время печально знаменитой) теории «актера-натурщика», еще в начале 20-х годов разработанной Львом Кулешовым, а лишь напомним о ней и о яростных ее ниспровергателях, обвинявших Кулешова в формализме и утверждавших, что его теория «унижает» актера, а может быть, и человека, как такового – ограничимся лишь констатацией, что этот вопрос имеет свою давнюю историю. Но, тем не менее, решение этого вопроса с тех давних пор ни на йоту не продвинулось.

И все-таки, до какой степени закономерна классификация фильмов на «актерские» и «неактерские»? Может быть, затянувшиеся дискуссии уводят в сторону от смыслов и сущностей разных художественных явлений? Может быть, дилетантизм является питательной почвой неточности употребления устоявшихся терминов?..

Так что же такое актер в кино? И может ли качество его существования в кадре определяться его собственной, отдельной задачей, независимой от намерений первоначального творца картины, то есть режиссера. А если мы предполагаем кинематограф искусством, то этот единый творец непременно существует, проецируемый во множестве всех других создателей компонентов своей картины. Вот что говорит об актере Питер Брук применительно к театру: «В театре без определенного направления и ясной цели актер обычно слепое орудие, а не инструмент, но даже если театр ставит во главу угла актера, это тоже не решает проблемы. Наоборот, мертвая система актерской игры лишь углубляет кризис». То же и с тем же основанием нетрудно перенести на кинематограф – речь идет о том, что произведение искусства не может состояться без целенаправленной воли творца, его замыслившего. А в кинематографе так же, как и в театре, этой волей наделяется режиссер. Он должен ею обладать.

К «актерскому кинематографу» было принято причислять Райзмана, Герасимова или даже Панфилова, но, рассуждая о «неактерском» кино, в первую очередь, обращались к Параджанову, Иоселиани и, конечно, Тарковскому. Но что же общего в использовании актера у таких неидентичных представителей «актерского кино», как Герасимов и Панфилов? И разве не бесконечно различие использования актеров у Тарковского и Иоселиани? Они точно так же непохожи друг на друга, как непохожа игра актеров у «актерского» режиссера Панфилова и «неактерского» Иоселиани. Просто-напросто всякий раз, заводя речь об актерском ансамбле того или иного фильма, следует соотносить его с тем особым художническим миром, по законам которого, предписанным режиссером, существует актер в каждом конкретном экранном мгновении. А разговоры об «актерском» и «неактерском» использовании актера остаются какой-то пустой тавтологической невнятицей.

Актер функционирует в структуре фильма в соответствии с законами, «принятыми над собою» режиссером фильма. Он – одна из функций режиссерского замысла, и выполняет он свое предназначение по предписанным этим замыслом законам. А никаких общих правил техники актерского исполнения в кинематографе вообще быть не может, как тому обучают во ВГИКе. Может быть плохой или хороший фильм, и тогда, в соответствии с этой самой простой и самой сложной классификацией, и актер в нем будет либо хорош, либо плох. Нелепо вообразить себе «хорошую» картину, в которой, однако, «плохо» играют актеры. А уж как именно, какой техникой они при этом пользуются, следует понимать, исходя из общих эстетических принципов данной работы. Если же актер оказывается на должном уровне, соответствуя предписанной ему функции, то это означает, что в данной эстетической структуре именно он незаменим, чем бесконечно повышается ценность его творчества. Тогда становится еще сложнее понять, как можно актера использовать как-то не по-актерски? Хотя жаль, конечно, всякого хорошего актера, угодившего к негодному режиссеру. Но проблема хорошего и плохого фильма выходит за пределы той теоретической постановки вопроса места актера в кинематографе, которую мы сейчас обсуждаем.

Можно говорить, что разные режиссеры ставят перед актерами разные задачи. Актеры тоже имеют вольное право выбрать, с кем им интереснее работать. Так или иначе, но весомая ценность вклада актера в фильм никак не измеряется той или иной манерой постановщика или длительностью занимаемого им экранного времени – самое главное, это соразмерность актерского исполнения всей эстетике фильма. В этом чутком умении соразмерить себя и свои возможности с целым замыслом и проявляется профессионализм актера, его интуиция, его талант, наконец. Дарование актера сродни детской готовности подчиниться, принимая правила игры. А чем полнее реализуется замысел постановщика в каждой своей составляющей, включая, конечно, и актерское исполнение, тем оказывается совершеннее произведение в целом.

Что же думаете об актере вы – «неактерский» режиссер Тарковский? Имея опыт работы в театре, могли бы вы также сравнить работу с актером в театре и кинематографе?

Тарковский. В кино мне работать легче, чем в театре, потому что в кино в конечном счете за все отвечаю я сам. А в театре уровень ответственности актера за общее дело повышается чрезвычайно.

Приходя на мою съемочную площадку, актеру совершенно не нужно знать замысел режиссера в целом, чтобы он не попытался сам выстраивать свою роль. Мне кажется, что кинематографический актер должен обладать прежде всего умением легко и непроизвольно погружаться в действие предложенных режиссером обстоятельств. А режиссеру нужно подвести актера к нужному состоянию, а далее проследить, чтобы он не допускал фальши. А вот погрузить актера в нужное состояние можно по-разному, разными способами, а то, порой и ухищрениями. Это зависит от того, с кем работаешь, и чуть позднее я расскажу о некоторых приемах, которые мне приходилось применять. До съемки актера нужно ввести в такое психологическое состояние, которое сыграть невозможно. Ведь если у человека тяжело на душе, то его состояние как-то чувствуется, как бы он его ни скрывал. Так что главная задача кинорежиссера сводится к тому, чтобы добиться от актера правды существования в кадре.

Когда киноактер оказывается перед объективом камеры, то он должен находиться в совершенно естественном состоянии, соответствующем кадру. Вести себя абсолютно правдиво в предложенной ситуации. А далее уже режиссеру предстоит разбираться, что ему делать с полученными кусками, похожими на слепки не сыгранной, но будто бы живой жизни, и как их монтировать.

Ведь обаяние непосредственного актерского существования на сцене, прямой контакт со зрителем, столь притягательные на театре, кинематографу недоступны. И потому кинематограф никогда не заменит театр, как было принято и модно считать еще несколько лет назад, ибо именно театр осуществляет зрительский контакт с непосредственным актерским действием. А кино живет бесценной возможностью сколь угодно много раз воскрешать одно и то же мгновение, ностальгичное по своей сути. А в театре все живет и все развивается в общении. Это иной способ осуществления творящего духа.

В кинематографе режиссер напоминает коллекционера. Его кадры, как экспонаты жизни, зафиксированной однажды и навсегда во множестве дорогих ему деталей, кусочков, фрагментов с актерами и без оных…

Актер в театре, по словам Баррета, подобен ваятелю из снега. Спектакль существует лишь тогда, когда физически существует актер, когда он присутствует, когда он есть, пока он физически и духовно жив. Нет актера – нет театра.

Работа киноактера очень отличается от работы театрального актера, который должен внутренне выстроить всю свою роль от начала и до конца, буквально вычертить график своих чувств в соотнесенности с целым замыслом спектакля. А в кино собственные умозрительные построения актеру решительно противопоказаны. Его единственная задача приблизить нас к иллюзии подлинной жизни, то есть вести себя, как в жизни, безо всяких выкрутасов – вот и все.

Работая над фильмом, я стремлюсь как можно меньше разговаривать с актерами и не разрешаю им самим пытаться восстановить для себя связь уже сыгранного ими кусочка не только с целым замыслом, но даже своими собственными соседствующими сценами. Например, в «Зеркале», когда героиня фильма, сидя на заборе и покуривая папиросу, ожидает возвращения домой своего мужа и отца детей, то я не ознакомил Терехову с дальнейшим развитием сюжета. Мне было важно, чтобы все действие было максимально приближено к жизненной ситуации. А потому Терехова ровно так же, как это было когда-то с матерью, ожидая мужа, не знала, вернется он к ней или не вернется никогда. Я скрывал от актрисы дальнейшее развитие сюжета, чтобы она существовала в данном мгновении ровно так же, как существовала когда-то в этой ситуации ее героиня, не знавшая наперед рисунка своей судьбы. Если бы актриса знала, что муж вообще к ней не вернется, то она непременно, уже заранее могла отыграла будущее несчастье. Даже подсознание формировало бы ее отношение к грядущему «плохому финалу». Существование киноактера в кадре должно максимально соответствовать подобному существованию его персонажа в жизни. В кино нужна только достоверность мгновения, проживание которого в кадре должно быть для актера максимально адекватно жизненному переживанию: случится – не случится. Напряженное ожидание героиней своего мужа должно становиться таинственным куском ее жизни.

В кинематографе самое важное, чтобы актер органично для себя, в соответствии со своей психофизической, эмоциональной, интеллектуальной структурой выразил то или иное состояние, свойственное лишь ему. Как он выразит это состояние, мне совершенно безразлично, вернее, я не имею право навязывать ему форму выражения: ведь каждый переживает одну и ту же ситуацию по-своему, совершенно уникально. Вспомните, как в фильмах Герасимова Шукшин копирует жесты и манеру режиссера. Или Куравлев в фильмах Шукшина передразнивает постановщика. Это нехорошо. Меня совершенно не интересует рисунок роли – не в смысле мизансцены, конечно, – актер может сыграть целый кусок, даже не поднимая глаз. Пожалуйста! – если он живет… В кинематографическом актере важна его неповторимая, уникальная выразительность – лишь она одна способна стать заразительной на экране.

Для того чтобы довести актера до нужного состояния, режиссеру самому необходимо ощущать это состояние в себе. Только это помогает заставить найти правильный тон всему действию. Нельзя, скажем, войти в незнакомый дом и начать снимать там заранее отрепетированную сцену. Это чужой дом, в нем живут другие люди, и он, естественно, ни о чем не может сказать случайно появившимся в нем персонажам. Я бы сказал, что эти персонажи должны наполниться духом этого дома, обрести с ним материально-точную связь, которые определят атмосферу съемок, ту главную интонацию, заразившись которой сам режиссер захочет скрепить и выразить все эти чувствования единым узлом содержания кадра – вот главная и вполне конкретная цель в работе над той или иной сценой фильма.

Разумеется, как я уже говорил, разные актеры требуют к себе разного подхода. Терехова, например, полностью не зная сценария, играла отдельные его куски. Но когда она, наконец, узнала, что я вообще не расскажу ей сюжет, не открою всего смысла ее роли, то была весьма озадачена… Таким образом, мозаика интуитивно сыгранных ею кусков, затем уже мною укладывалась в единый рисунок. Так что поначалу нам работалось, по правде сказать, нелегко – трудно было театральной актрисе попросту довериться мне, поверив, что я способен заранее, вместо нее предугадать, как сложится в конечном итоге весь материал в единое целое…

Все это нелегкий вопрос. Мне еще приходилось сталкиваться с подобными проблемами в работе с другими актерами, которые до самого конца так и не решались полностью довериться моему методу, – они хотели сами контролировать весь процесс своей работы, полагая мою работу непрофессиональной. Я в свою очередь считаю таких исполнителей непрофессиональными для кино. Профессиональным в моем понимании является тот киноактер, который способен легко, естественно и органично, во всяком случае, без видимой натуги, принять и включиться в любые предлагаемые ему правила игры, быть способным оставаться непосредственным в своих индивидуальных реакциях на любую импровизационную ситуацию. С другими актерами лично мне работать неинтересно. С моей точки зрения, они всегда играют общие места.

Мне дороги такие актеры, как Анатолий Солоницын, или, в конце концов, та же Маргарита Терехова, которая постепенно оказалась способной с безграничным доверием отнестись к режиссерскому замыслу. Способность актера довериться режиссеру так, как верят дети своим родителям, вдохновляет меня необыкновенно. Потому, например, именно Анатолия Солоницына я считаю, например, прирожденным актером кино. Это нервный, легко внушаемый актер – его, как правило, легко эмоционально заразить, «завести», добиться от него нужного настроения. Хотя случается, конечно, и ему иной раз не сразу включиться в нужную ситуацию, как бы эмоционально «примеряясь» к ней… А вот Терехову вовсе не нужно «заводить» – она мгновенно перестраивается в нужное состояние. Однако – это самое главное для меня – у Солоницына не может возникнуть этот умозрительный и вполне традиционный для театрального актера вопрос «почему»; почему он это делает так, а не иначе – сама постановка такого вопроса для Толи абсурдна. Или Николай Григорьевич Гринько… Если точно попадешь с ним на родственный ему персонаж (а это очень важно!), то работать с ним одно наслаждение. Он очень нежный и благородный не только актер, но и человек. И я его очень люблю. Несуетливая душа, тонкая и богатая…

Смешно, но когда Рене Клера спросили, как он работает с актерами, то он ответил, что не работает с ними, но платит им деньги. Это, казалось бы, парадоксальное или заостренное журналистами заявление режиссера, на самом деле, имеет свои глубокие корни в специфике работы на съемочной площадке. Так что в кажущемся, на первый взгляд, цинизме высказывания Рене Клера кроется, на самом деле, глубокое уважение к актерской профессии. Режиссер говорит о высоком доверии уровню профессионализма каждого исполнителя. Ведь особенно трудно режиссеру работать с неважными, а то и плохими актерами.

Но когда мы смотрим, скажем, «Приключение» Антониони, то мы не станем рассуждать о том, как он работает с актерами? Мы просто окажемся под обаянием цельного художественного произведения. Зритель не будет рассуждать о том, как работают с актерами Феллини или Бергман. Как работает Орсон Уэллс, наконец, в «Гражданине Кейне» с актерами и самим собой? Да, кажется, что они никак не работают. Так уникально убедительны их актеры в кадре. Но это качественно иная, особая экранная убедительность, принципиально отличная от актерской выразительности на театральной сцене.

Мне нужно, чтобы мой актер оставался человеком простодушным, искренним и честным – ему следует не мудрствовать лукаво, но верить мне. А как только он начинает философствовать по поводу своей роли, своего участия в фильме, а значит, и по поводу общей его концепции, то, с моей точки зрения, мгновенно начинает терять самое ценное и основное!

Например, у меня, к сожалению, не возникло нужного для меня контакта с Донатасом Банионисом, когда он снимался в «Солярисе». Он принадлежит к той плеяде актеров-аналитиков, которые прежде всего должны понять «зачем» и «для чего». Он ничего не может сыграть спонтанно и не задумываясь, изнутри. Он должен сначала выстроить роль, знать, как соотносятся куски, как работают рядом другие актеры, занятые не только в его, но и соседствующих сценах. Для меня такая «любознательность» означает попытку актера подменить собою режиссера. Видимо, Банионис не мог расстаться с опытом своей работы в театре. А мне не нужно, чтобы актер понимал и заботился о том, как будет выглядеть законченное произведение. Тем более что, работая над фильмом, я сам порою не очень представляю себе тот окончательный результат, который я должен последовательно и членораздельно разъяснить актеру с такими требованиями.

Актеры аналитического, головного склада полагают, что знают будущий фильм, прочитав сценарий, и мучительно стараясь затем представить себя в контексте того законченного целого, которое им видится. Ведут себя, как театральные актеры на репетиции пьесы. Тут-то они и совершают свою первую ошибку. Сценарий и пьеса – это совсем разные вещи, имеющие совершенно разные значения в процессе создания фильма или спектакля, о чем мы уже говорили выше. Актер, полагающий, что он знает, каким должен быть результат, не просто погружается в то или иное состояние, предлагаемое режиссером, но начинает играть концепцию своей роли, что заведомо гибельно для картины. Своим «исполнением» роли, желая того или нет, он дезавуирует саму идею специфики фильма, подменяя кинопроизведение заснятым спектаклем.

Как я уже говорил, разные актеры требуют к себе разного подхода. Иногда с одним и тем же актером приходится работать по-разному в разных картинах. Тогда режиссеру приходится быть изобретательным в достижении нужного ему результата. Вот, например, мне вспоминается работа с Николаем Бурляевым, который еще мальчиком играл у меня Ивана. А теперь молодому актеру нужно было сыграть в «Рублёве» Бориску, сына колокольных дел мастера. Для того чтобы держать его в этой работе в нужном мне состоянии, приходилось через ассистентов доводить до него слух о том, что я им чрезвычайно недоволен в этой работе и, возможно, буду переснимать другого актера. Мне это было необходимо, чтобы он ощущал за своей спиной возможность катастрофы, чтобы неуверенность овладела им. Потому что Бурляев, как актер, чрезвычайно разбросан и декоративен. У него искусственный темперамент. И, честно говоря, мне так и не удалось добиться от него того нужного мне результата, на который я рассчитывал в этой картине. Не играет он все-таки на уровне моих любимых исполнителей в этом фильме, вроде Ирмы Рауш, Солоницына или Гринько. И тут нужно сознаться, что мне, к сожалению, не удалось создать в «Рублёве» единого актерского ансамбля. Например, мне не удалось добиться того, чтобы Лапиков в роли Кирилла не выбивался из общей тональности актерского исполнения. Увы, но он все-таки играет замысел и свое отношение к персонажу…

Чтобы все-таки прояснить, что я имею в виду, давай вспомним «Стыд» Бергмана… Там практически нет ни одного актерского куска, где бы исполнитель «выдал» режиссерский замысел. Он упрятан полностью за живой жизнью персонажей, растворен в ней. Герои фильма раздроблены обстоятельствами, подчинены только им и ведут себя сообразно этим обстоятельствам, не пытаясь преподнести нам ни идею, ни свое отношение к происходящему. Вы не сможете сказать ничего односложного про этих людей: плохи они или хороши. Все в этом смысле, как в жизни, значительно сложнее и глубже. Например, я не рискнул бы безапелляционно утверждать, что герой фон Сюдова плохой человек. Может быть, все герои скорее одновременно хороши и плохи. Самое важное при этом состоит в том, что в исполнителях нет ни капли тенденциозности. И обстоятельства, в которые они поставлены режиссером, используются им для того, чтобы исследовать весь спектр соответствующих этим обстоятельствам человеческих проявлений. А вовсе не для того, чтобы проиллюстрировать априори заданную идею.

Посмотри, как потрясающе разработана линия героя фон Сюдова, музыканта, очень хорошего человека, доброго и тонкого. Но волею неожиданных обстоятельств он оказывается просто трусом! Потому что правда жизни состоит в том, что далеко не каждый смельчак непременно хороший человек, а трусость не всегда признак плохого человека. Мы видим у Бергмана слабохарактерного человека, чья жена, переживающая те же страхи, оказывается гораздо сильнее его, преодолевая те же ужасные обстоятельства. Герой фон Сюдова сам страдает от того, что оказывается таким слабым и ранимым, не способным вынести выпавших на его долю испытаний. До последней возможности он старается как-то спрятаться от них, забиться в самый дальний угол, заслоняясь руками наивно и искренне. Но когда жизнь все-таки вынуждает его защищаться и постоять за себя и за жену, то он немедленно превращается в негодяя, теряя лучшее, что в нем было. Но парадокс состоит в том, что именно в этом новом своем качестве он оказывается в новых обстоятельствах нужным своей жене, которая теперь ищет в нем защиты и спасения, тогда, как раньше, его только презирала.

Помнишь, как он бьет ее по физиономии и требует, чтобы она «пошла вон», а она ползет за ним? Вот тут и начинает звучать вечная, как мир, идея пассивности добра и активности зла. Но как сложно она выражается! Ведь поначалу герой Бергмана не может убить даже курицу, но как только он находит способ защититься от жизни, то становится жестоким циником. В его характере есть для меня что-то гамлетовское: в том смысле, что принц Датский, в моем понимании, гибнет не в конце представления, когда он физически умирает, а сразу после «Мышеловки», когда осознает, что уподобляется ничтожеству Клавдия. Здесь его конец! Также мрачный тип фон Сюдова больше ничего не боится, действуя и убивая, спасая себя, и не готовый пальцем шевельнуть ради спасения своего ближнего. Дело в том, что нужно быть по-настоящему очень честным человеком, чтобы испугаться такого рода действий. Но если человек оказывается неспособным испытывать этого страха, то он теряет свои духовные качества.

В данном случае именно война провоцирует в людях проявление жестокого антигуманного начала. Но Бергман использует войну в данном случае, как крайнее обстоятельство, помогающее ему раскрыть свою концепцию человека, как в другом фильме, «Как в зеркале», таким обстоятельством становилась болезнь. Однако, возвращаясь к теме киноактера, я вспоминаю блестящий опыт Бергмана, чтобы подчеркнуть, как важно не позволить своим актерам быть выше обстоятельств, в которые поставлены их персонажи. Кинорежиссер должен вдохнуть в актера жизнь, а не превращать его в рупор своих идей…

Суркова. А вы знаете заранее, какие актеры будут у вас играть?

Тарковский. Нет, как правило, не знаю. А потому поиски исполнителей для меня долгий и мучительный процесс. Более того, пока не сниму хотя бы половину материала, мне трудно сказать, насколько правильным был мой выбор. Может быть, самое сложное для меня – это поверить в актера и понять, что именно он наиболее полно соответствует моему замыслу.

Нужно сказать с благодарностью, что выбрать актеров мне очень помогают мои ассистенты. Например, моя жена и мой ассистент Лариса Павловна привезла нам из Ленинграда на роль Снаута Юри Ярвета. Она увидела его на студии, когда он снимался у Григория Михайловича Козинцева в «Короле Лире». К тому моменту было уже ясно, что на роль Снаута нам нужен актер с наивным, испуганным и безумным взглядом. Этому запросу точно соответствовал Ярвет с его удивительными детскими голубыми глазами, ровно такой, каким мы представляли себе Снаута. И хотя работать с Ярветом было довольно сложно из-за его незнания русского языка, но это совершенно замечательный актер с какой-то дьявольской интуицией. Кстати, теперь я жалею, что заставлял его произносить текст по-русски – все равно пришлось дублировать. А если бы он говорил свой текст по-эстонски, то был бы еще свободнее, а потому еще ярче и богаче красками. Помню, как я попросил однажды Ярвета, когда мы репетировали его сцену, повторить тот же текст, но изменив состояние и погрустнее. Он сделал все точно так, как мне хотелось, а когда мы закончили съемки этой сцены, спросил на ломаном русском языке: «А что значит «погрустнее?» Он не понял значения слова, но зато отлично почувствовал, что у меня на душе, – а такого рода контакт с актером в кино представляется мне самым важным и ценным для совместной работы.

Снимали мы с Юсовым обычно один-два дубля. Но поскольку на «Солярисе» и «Зеркале» у нас было очень мало заграничной пленки, то мы старались снимать всего один дубль. Это довольно сложная и ответственная ситуация для актера. Он должен быть вдвойне точен и собран, не подвести нас и не испортить кадр. Хотя я думаю, что в кино можно снимать не только актеров, хотя сам предпочитаю все-таки профессионалов. Все зависит от роли, для которой может потребоваться очень определенный человек. Кино отличается от театра тем, что в экранном изображении фиксируется личность, из мозаики отпечатков которой на пленке режиссер складывает художественное целое. Тогда как театр, наоборот, требует комплексной и последовательной работы с актером, когда оказывается очень важной умозрительная часть этого процесса. Необходимо выяснить и выявить принцип исполнения каждого в контексте всего замысла, прочертить схему действия персонажа, выявить стилистику его поведения, создающих форму спектакля. Тогда как кино требует от актера только правды сиюминутного состояния.

Словом, в кинематографе работа с актером сводится к тому, чтобы не мешать ему жить своей жизнью, помочь ему быть органичным, вовремя остановить, если он начинает фальшивить, сам режиссируя свое поведение, играя что-то самостоятельно… Мешая тем самым себе и другим! Есть такие актеры-«подробники»…

В театре мне пришлось работать с актерами иначе и неожиданно для себя. Еще до того, как я начал репетировать «Гамлета» в Ленкоме, я полагал, сталкиваясь с мнениями разных театральных режиссеров, что, прочитав пьесу, актеры и режиссер приходят на репетицию со своим знанием и собственным автономным пониманием цели и задачи каждой роли. А затем их соображения и усилия соединяются, и они начинают делать спектакль.

Но на практике все оказалось иначе. И вычитанный мною метод работы с актерами, как мне сейчас представляется, противоречит законам театра. Прежде чем актер начнет что-то фантазировать о своем образе, он должен разобраться в предлагаемом режиссером рисунке его роли, вплоть до мизансцены, в которой ему предстоит существовать на сцене.

Сейчас я в этом совершенно уверен. Актера нельзя отпустить на волю волн, но с самого начала дисциплинировать его оковами общей цели. В свободном от режиссера полете не жди от него ничего путного. Актер должен внутренне «созреть», сживаясь с предлагаемым ему образом, как со своим, раствориться в нем. Вот в чем задача и цель театрального режиссера в процессе репетиций.

Театральный режиссер с самого начала должен расчертить для себя план всего спектакля и только потом предоставить актеру возможность сосредоточиться на его замысле, углубив его своим исполнением. Конечно, первоначально заданная мизансцена может оказаться неокончательной и неточной, и, возможно, она будет меняться. Но все уточнения и перемены в процессе репетиций становятся органичными и работающими на цельность замысла только тогда, когда актеры уже не только понимают, но как бы чувствуют еще замысел друг друга. Театральный актер должен постепенно в процессе работы уйти от первоначально заданного чисто умозрительного, «мозгового» понимания в сторону чувствования своего персонажа. Но в отличие от кинематографа, где режиссеру следует утаивать от актера общий замысел, во время театральных репетиций актеру необходимо внушать свою концепцию спектакля с самого начала и до конца. Каждое мгновение существования актера на сцене должно быть продиктовано замыслом режиссера, пропущено через призму его восприятия пьесы.

Как я говорил, киноактеру следует только поверить режиссеру и безраздельно отдаться его воле. Тогда как театральному актеру необходимо вобрать в себя весь замысел режиссера, внутренне пережить его и сделать своим. Это коренной принцип взаимоотношений режиссера с актером в театре. Режиссер обязан увлечь актера своим замыслом, своей трактовкой, убедить его наполнить вверенную ему роль нужным режиссеру качеством. При этом изначальное насилие режиссера над актером должно в итоге трансформироваться в свободное и якобы непреднамеренное его собственное волеизъявление. У актера не может быть своего, особого, отдельного замысла роли – иначе спектакля не будет. Он умрет, не родившись.

Все это нелегкий процесс. Режиссеру не следует слишком прямолинейно и безо всякого лукавства говорить с актерами, как в школе, объясняя, например, что образом Офелии мы хотим что-то такое выразить… Это бессмысленно. Актер должен еще каким-то образом уловить и отстоять свое место в спектакле, свою интимную задачу после того, как режиссеру удастся внушить ему свой общий замысел. Но внушать его нужно постепенно, чтобы не обидеть актера, не травмировать его, навязывая свою трактовку. Нельзя настаивать грубо, как надо играть, – нет! Хотя в конечном итоге необходимо его заставить жить в том измерении, которое соответствует уровню замысла всего спектакля. Но если в кинематографе актер должен оставаться собою, используя свой непосредственный, личный опыт в любой предлагаемой ему режиссером ситуации, то театральный актер обязан уметь вообразить себя тем или иным персонажем, будь то король, королева, принц или нищий… Вообразить себя! И заставить поверить в себя другого, почувствовать себя другим: свободным от себя реального и совершенно несвободным от замысла, повязанным с ним путами и существующим в нем свободно.

Бытописательство для театра неорганично. В театре, в отличие от кинематографа, вовсе не следует стремиться к тому, чтобы все было, «как в жизни». Спектакль создается в том особом формальном измерении, которое соответствует мировоззренческим принципам, приближенным к области философских категорий. Хотя формальное решение спектакля не обязательно отменяет важность фиксации уникального состояния. Но природа этой уникальной неповторимости в театре иная, чем в кино, в котором фиксируется уникальность мгновения. Тогда как театральная сцена формулирует уникальность мысли, трактовки, уникальность ритуального действа, в котором участвует актер и благодаря которому ритуал способен совершаться. И если для кинематографического зрителя тайна заключается в смысле происходящего с человеком в каждое экранное мгновение, как в жизни великой тайной остается каждый человек, принципиально не постигаемый до конца, то на театре сам ритуал, само сценическое действо, сама идея, это действо родившая, должны оставаться тайной в итоговом своем выражении, бесконечно манящей, притягательной и все-таки непостижимой.

В театре только замысел режиссера предопределяет истоки актерского исполнения. А в кинематографе сами истоки должны быть таинственны, потому что жизнь человека, отражаемая кинематографом, непостижима до конца. В театре актер несет одну из составляющих функций умозрительно сконструированного ритуала. А в кинематографе каждому мгновению должно соответствовать естество непосредственной жизни живого организма, отраженного через консервацию времени. В театре умозрение режиссерского замысла передается через видимую непосредственность сценического существования исполнителя роли. А главный парадокс кинематографа состоит в том, что живая душа отражается в холодном механическом зеркале.

В последнее время принято считать, что в авангарде современного кинематографического процесса находится американский кинематограф, что профессиональный уровень его картин чрезвычайно высок, а школа актерского исполнения вызывает безудержные восторги. И впрямь! Какие имена – Брандо, Хофман, Николсон! Однако!..

Положим, все они действительно блестящие актеры-виртуозы. Однако их исполнение страдает, как мне кажется, излишним старанием: в нем сквозит слишком много умения, слишком много «шикарного», стилизаторского. А все это происходит из-за злоупотребления собственной самостоятельностью, тем виртуозным актерским мастерством, которое начинает существовать отдельно и параллельно с замыслом, становится неорганичным, декоративным и, как бы, самодовлеющим… Зритель получает наслаждение от высочайшего уровня их профессионального ремесла.

А вот, скажем, у Бергмана исполнители уникальны, его актерам не позволено «играть» в его фильмах в американском смысле… Возьмите Бьёрнстранда, фон Сюдова, Ульман, Харриет и Биби Андерссон, Тулин – они никогда ничего не играют в его фильмах, они сами полны мудрой жизнью, замешанной на страдании. Американский актер, как правило, классический лицедей высочайшего класса – он способен играть, где угодно и у кого угодно. Всегда одинаково блестяще. Например, тот же Ланкастер с одинаковым успехом и столь же потрясающе играет, как у себя на родине, так, скажем и у таких великих итальянцев, как Висконти или Бертолучи. Ему и вправду сам черт не брат… Но, пожалуй, не случайно ни один из актеров Бергмана, хотя многие из них были не раз приглашены в Голливуд, в Данию, в Италию или во Францию, никогда не достигали результатов, близких тем, что они имели в фильмах Бергмана. Потому что то, что они делают в его картинах, – никак не лицедейство. Это что-то совсем другое. Это высший профессионализм истинно кинематографических актеров.

Бергману важно, как актер молчит, как он выглядит в самых обычных, не специальных по выразительности кадрах. Его существование целостно и как бы непрерывно, не ограничено рамками экрана – актер существует в неком состоянии, и это состояние выражает его мировоззрение. Американские актеры в первую очередь действуют. И действие это они могут сыграть гениально. А вот бездействие? Состояние души?

Театр также требует от актера действия, действенности. Существуют предпосылки, предопределяющие это требование: вот тело актера и вот пространство сцены, на котором нужно действовать. А в кино через действие ничего не выражается. Кино не действенное искусство! Оно по преимуществу созерцательно. Его поэтика складывается из наблюдения. Цель кино – не изображать действие. Тогда как американское кино даже очень хорошее, это все-таки Голливуд в нарицательном смысле этого слова, то есть это хорошо организованное, стилизованное зрелище, действие, фиксированное киноизображением.

Брандо одинаково гениален, когда играет главу мафии в «Крестном отце» и роль подонка в «Последнем танго в Париже». Мастер! Он везде играет превосходно. На высочайшем профессиональном уровне. Как мы уже заметили, актеры Бергмана так не сумеют. А Брандо будет всегда интересен у любого режиссера.

Актеры Бергмана воспитаны по-другому, на другом материале и ради другой цели. Они отлично знают, что актер в кино не действует, а живет той жизнью, какой ее ощущает режиссер.

Мне известно, что многие актеры не разделяют мою точку зрения на специфику их профессии. Однако мне вспоминается, как в свое время Жанна Моро клеймила Антониони за то, что он с нею «не работал» в привычном для нее понимании этого слова, то есть заставлял ее действовать вслепую, когда она снималась в «Ночи». Она была оскорблена и обещала никогда больше у него не сниматься. Однако в их споре – в споре режиссера и актера – важен результат. Так вот, с моей точки зрения, как бы то ни было – лучше, чем у Антониони Жанна Моро никогда не играла. Вот и весь сказ!..

Наверное, в театре актеру работать гораздо сложнее, чем в кинематографе. Во всяком случае, практика доказывает, что театральному актеру начать сниматься в кино неизмеримо проще, чем киноактеру выйти на сцену. Питер Брук пишет: «Режиссер занимает странное положение в театре: он вовсе не заинтересован в том, чтобы быть богом, но обстоятельства вынуждают его играть роль бога. Он хотел иметь право ошибаться, но актеры инстинктивно стараются сделать из него верховного судью, потому что им действительно очень нужен верховный судья. В каком-то смысле режиссер всегда обманщик: он идет ночью по незнакомой местности и ведет за собой других, но у него нет выбора, он должен вести и одновременно изучать дорогу».

В театре, в отличие от кинематографа, нельзя играть самого себя и не следует, как мне кажется, стремиться к поверхностному правдоподобию. Идея натуралистического актера в театре абсурдна. То есть, возможно, идея эта была предтечей появления кинематографа и имела свой исторический смысл в переходный момент. Но с тех пор, как существует кинематограф, натуралистическая игра разрушает театр, ведет его к потере собственной специфики.

Что говорить? Еще в античном театре персонажи пьесы были призваны для того, чтобы выражать ту или иную идею, являющуюся частью замысла. Это всегда был некий обобщенный философский вывод, исключавший анализ каких-то мелких характеров, дробящихся подробностями слепков жизни. Я не думаю также, что в пьесах Островского или Чехова речь идет о каких-то характера. Но беда в том, что по какому-то общему недомыслию их трактуют на сцене как бытописателей…

Когда у Вайды, в его постановке в «Современнике», у героя льется якобы настоящая кровь, то этому не веришь – такого рода деталь разрушает сценическое действие, противореча самой природе театральной условности. Тогда как в постановке Аррабаля, которую мне посчастливилось видеть, невероятная по своей натуралистичности деталь становится ошеломляющим театральным образом. Он решает похоронную сцену убитого рабочего, как Пиету, тем самым выводя действие из бытового ряда в ритуальный. Жертва насилия и убиенный герой-мученик находится в центре мизансцены. И вдруг он мочится в таз, и его вдова омывает себе лицо из этого тазика. Предельно натуралистическая деталь, которой, конечно, не может быть в реальности, вдруг вырастает в контексте формы всего постановочного решения спектакля до высокого образа. А вот когда в бытовом действии спектакля Вайды на сцене появляется как бы реальная кровь, которая могла бы литься рекой в жизни или в кино без ущерба для правды, то она выглядит на этой сцене совершенно невозможной и неправдоподобной.

Суркова. В таком случае, как вы относитесь к так называемой «документальности» в игровом фильме, коли всякое кинематографическое изображение видится вам, по сути, фиксированной на пленку, как бы наблюденной реальностью.

Тарковский. Очень странно, когда применительно к кинематографу и в связи с игровой картиной говорят о документальности. Что это значит? Инсценированная жизнь не может быть документальной. Когда анализируется игровое кино, нужно и должно говорить о том, как и каким образом режиссер организует жизнь перед объективом, а не о том, каким манером камера фиксирует действие. Что из того, что Иоселиани, скажем, от картины к картине все больше приближается к жизни, старается зафиксировать ее во все большей видимой непроизвольности. Конечно, он удивительно правдоподобен в своей «Пасторали», почти натуралистичен… Но разве можно говорить применительно к его картине о каком-то документализме? Это поэзия. Поэтому применительно к фильмам Иоселиани следует разбираться именно в особенностях его поэтического мировоззрения. А «документальная» у него камера или нет – мне совершенно безразлично. Просто каждый художник пьет из своего стакана. И для автора «Пасторали» нет ничего дороже, чем грузовик, увиденный на пыльной дороге, чем музыканты, устроившиеся репетировать на террасе деревенского дома. Об этом он хочет нам рассказать без внешней романтизации и высокого пафоса. А такого рода влюбленность во сто крат убедительнее для меня, чем сознательно и фальшиво приподнятая речь «Романса о влюбленных». Там говорят велеречиво, в соответствии с какими-то законами выдуманного «жанра», за который много раз ратовал постановщик, широковещательно и широкоформатно, но какой холодностью веет от каждого кадра, какой непереносимой фальшью, картоном! Никакой жанр не в силах объяснить и оправдать режиссера, говорящего не своим голосом о вещах ему безразличных. Нет ничего ошибочнее утверждения, что в фильмах Иоселиани – документализм, а у Кончаловского – поэзия. Просто для Иоселиани поэтическое воплощается в том, что он любит, а не в том, что он придумывает, чтобы продемонстрировать высокую романтику своего взгляда на жизнь.

Мне также странно, когда говорят о символизме Бергмана. Напротив – через какой-то уже почти биологический натурализм он пробивается к важной для него правде человеческой жизни в ее духовном смысле.

Я хочу сказать, что решающим критерием ценностной ориентации того или иного режиссера, определяющей его стилистику, является то, что снимает режиссер, а как он это делает, не слишком существенно. Кино – это искусство, недавно возникшее, и режиссер кино обязан иметь свою точку зрения, хотя бы рабочую, на принципы и законы развития других смежных искусств для того, чтобы яснее представлять себе свою собственную функцию.

А что такое «субъективная камера»? «Неотправленное письмо»? Но ведь мы учились на его ошибках. Единственное, как мне кажется, о чем следует помнить режиссеру, это не о «поэтическом», «интеллектуальном» или «хроникальном» стиле, а о том, чтобы быть последовательным до конца в утверждении своих идей. Вот и все. А какой камерой он при этом будет пользоваться – это его личное дело. В искусстве не может быть документальности и объективности. В искусстве сама объективность – авторская, то есть субъективная. Даже если этот автор монтирует хронику.

Суркова. Но если применительно к кинематографу вы настаиваете на правдоподобии, правде актерского исполнения безоговорочно и всегда, то как же быть с так называемым «жанровым многообразием» кинематографа: с трагикомедией, трагедией, фарсом, комедией, мелодрамой и т. п., где часто гипербола, например, сопутствует актерскому исполнению…

Тарковский. Понятие жанра применительно к кино кажется мне несостоятельным. Театр – это изначально условное зрелище, и с ним естественно связывается понятие жанра, вроде commedia delParte. А в кинематограф понятие жанра перенесено по аналогии и механически. Кроме того, жанровое кино – это удобная форма распространения коммерческого кинематографа. Комедия, вестерн, детектив, фильм ужаса, мелодрама… Все это не имеет никакого отношения к искусству кино, как таковому. Это насильственно приписанная ему маркировка, имманентно противопоказанная ему условность, помогающая продавать картины. В кино есть только один способ мыслить – поэтический, он соединяет несоединимое и парадоксальное, делает кинематограф адекватным способом выражения мыслей и чувств автора.

Истинный кинообраз строится на разрушении жанра и в борьбе с ним. И поддерживать жанр сегодня непрактично для развития киноискусства, хотя, наверное, весьма и весьма выгодно. Это мешает художнику в его стремлении выразить ту истину, которую трудно загнать в рамки жанра.

Смешно задаваться вопросом, в каком жанре работает Брессон? Ни в каком: Брессон есть Брессон. Брессон сам по себе уже жанр. И Антониони, и Феллини, и Бергман – они просто тождественны сами себе. А Чаплин? Разве это комедия? Да нет – просто Чаплин и ничего более. Жанр тут ни при чем. От самого понятия – ЖАНР – веет могильным холодом. А Куросава, Бунюэль? Они сами микрокосмы – и разве возможно их втиснуть в условные границы какого-то жанра? Другое дело, что, скажем, Бергман пытался снимать комедию в рамках коммерческого жанра, но неудачно, и не эти фильмы прославили его на весь мир.

Что касается гиперболы в актерском исполнении, то несмотря на то, что в замысле гипербола совершенно закономерна, но ее использование не должно страдать от гиперболизации. В кинематографе актер все равно не должен «играть». Всякий «нажим» в актерском исполнении неприемлем в кино. Вспомним опять же Чаплина. Это сплошная гипербола, но суть состоит в том, что каждую секунду ты потрясен правдой поведения его героя. Правдой, доходящей до натурализма. В самой нелепой ситуации поведение Чаплина совершенно естественно, а потому он так грустно смешон…

Чаплин как будто бы умер лет 300 тому назад, став классиком навсегда. Поражает его целостность. Что может быть нелепее и неправдоподобнее ситуации, когда человек, поедая макароны, начинает заглатывать серпантин, свисающий с потолка? Но в исполнении Чаплина это действие становится совершенно органичным до натурализма. Мы знаем, что все это придумано и преувеличено, но исполнение гиперболизированного замысла совершенно правдоподобно и потому убедительно. Он не играет. Он живет в этих, порой, казалось бы, идиотских и абсурдных ситуациях.

В кино своя собственная специфика актерского исполнения, которую гениально угадал Чаплин еще на самых ранних этапах развития нового искусства, которое почти повсеместно заимствовало тогда театральную манеру актерской игры. Это, конечно, вовсе не значит, что все режиссеры в кино одинаково работают с актерами. Работа актеров Феллини, конечно, отличается от работы актеров Брессона. Им даже нужны разные человеческие типы. Но им равно, как и всем актерам кино, противопоказано традиционно театральное исполнение. Более того, одной из основных причин старения фильма является старомодная театральная манера актерского исполнения. Такой фильм, узурпирующий театральную форму актерской игры, не выдерживает никакой проверки временем.

Мы говорили о Чаплине, а теперь для иллюстрации моей мысли вспомним фильмы Протазанова: «Процесс о трех миллионах» или «Праздник святого Йоргена». У него актеры подчинены чисто театральной условности, используют старые театральные штампы, жмут, форсируют актерскую пластику. Они очень стараются быть смешными, то есть выразительными, настаивают на этой своей «выразительности» и теперь, по прошествии стольких лет, становится совершенно очевидно, что терпят на этом пути полное фиаско. Дело в том, что в искусстве никто никому ничего не доказывает, а вот это желание актера что-то объяснить зрителю, подтолкнуть его в нужном направлении противоречит в данном случае самим основам актерского искусства. Зрителю не надо подмигивать, не надо подталкивать его, не надо брать «под локоток». Потому не было ощущения правды в картинах с заимствованной театральной формой исполнения, а потому они так естественно быстро устарели.

Так как следует играть, чтобы фильм не старел так быстро? Это, конечно, зависит не только от актерского исполнения, и, конечно, не только актеры выражают в кино авторский замысел. И все-таки снова обратимся к Брессону, чтобы понять и почувствовать, что его манера работы с актером не устареет никогда. Потому что в этой манере исполнения нет ничего специального, нарочитого, кроме глубочайшей правды человеческого самоощущения в рассмотренных обстоятельствах. Его актеры не играют какие-то образы, но живут на наших глазах своей глубокой внутренней жизнью. Вспомни «Мушетт»! Разве можно сказать, что исполнительница главной роли хоть на секунду вспоминает или задумывается о зрителе, старается ему объяснить, что с ней происходит? Нет. Она даже не подозревает, что ее внутренняя жизнь может быть объектом наблюдения, может быть кем-то засвидетельствована. Она просто существует в своем замкнутом, углубленном и сосредоточенном в ней мире. Этому веришь абсолютно, и я не сомневаюсь, что через несколько десятков лет восприятие этой картины не изменится. Как по той же причине правдивого существования в кадре совершенно современно воспринимается сегодня немой фильм Дрейера о Жанне д’Арк…

Поэтому меня так удивляет, когда современные режиссеры используют в своих картинах манеру актерского исполнения, казалось бы, давно отошедшую в прошлое. Так меня до глубины души поразило желание Ларисы Шепитько в ее последнем фильме «Восхождение» быть во что бы то ни стало чрезмерно выразительной. Она почему-то решила, что для того, чтобы потрясти зрителя, необходимо преувеличить все переживания героев, сделать эти переживания более наглядными, максимально укрупненными и недвусмысленными. Но разве неясно, что преувеличение такого рода ничего не дает, кроме ощущения фальши и надуманности экранного действия. Для того чтобы заставить зрителя сочувствовать героям картины, режиссер заставляет своих актеров притворяться изо всех сил, изображая и демонстрируя свои страдания. Все оказывается мучительнее, больнее, а главное, картиннее, чем в жизни, а сами мучения и боль – многозначительнее. Оттого веет с экрана нестерпимым холодом, равнодушием и авторским непониманием собственного замысла. Он устаревает на наших глазах, еще не успев родиться. Ну, не надо стараться «донести до зрителя мысль» – это неблагодарная и бессмысленная задача. Покажи зрителю жизнь, и он сам найдет способ расценить и оценить ее.

Ну, не нужны кинематографу актеры, которые ИГРАЮТ. Тошно становится смотреть на их «переживания», которые зрители давно уже поняли, наглядевшись на все их старания, но они настойчиво и членораздельно продолжают объяснять смыслы текста: и первый план, и второй, и третий. Настаивают, не надеясь на нашу сообразительность. Но тогда объясните, чем отличаются эти «новые» исполнители от Мозжухина, например? Только тем, что сейчас сами фильмы сделаны на другом техническом уровне? Но технический уровень не может быть определяющим элементом в искусстве – иначе нам придется признать, что кино не имеет никакого отношения к искусству. Тогда это занятие чисто зрелищное и коммерческое, не имеющее никакой связи с таинством специфического воздействия кино на зрителя. А таинство такого воздействия подтверждается такими выдающимися кинопроизведениями уже далекого прошлого, как «Земля» Довженко или картины Чаплина, Дрейера…

Быть смешным – не значит смешить. Вызывать сочувствие – не значит выжимать из зрителя слезы. Несложно добиться, чтобы все рыдали или смеялись. Гипербола возможна только как принцип построения произведения искусства в целом, как свойство его образной системы, но не как принцип частностей, составляющих компонентов, методики. Почерк актера не должен быть натужен, подчеркнуто каллиграфичен. У Чаплина все просто, все нормально – и совершенно нереальное начинает выражать самое действительность. Реализм, как говорил Митенька Карамазов, – «страшная штука»! Вот и Валери заметил по этому поводу, что реальное органичнее всего выражается через абсурд.

Любое искусство, как способ познания, тяготеет к реалистичности. Но реалистичность вовсе не равнозначна бытописательству или натурализму. Разве не реалистична ре-минорная хоральная прелюдия Баха, выражающая, однако, отношение к истине? Говоря о специфике театра, я имею в виду такую условность, которая намекает на что-то. А намекает театральная деталь на целое явление, которое имеет множество граней и аспектов. И чем меньшим количеством граней и аспектов этого явления воспользовался режиссер, чтобы дать зрителю возможность реконструировать в своем воображении само явление, тем точнее использована театральная условность. Тогда как режиссер кино, напротив, обознает явление в деталях и подробностях чувственной конкретики. А на театральной сцене не имеет права литься «настоящая» кровь. Ее следует так обыграть на сцене, что, не видя ее физически, мы верим, что актер скользит в этой крови. Вот это театр!

Репетируя «Гамлета», мы хотели следующим образом выстроить сцену убийства Полония: уже заколотый Гамлетом он должен был появиться из своего укрытия, прижимая к ране красный тюрбан, который он носил на голове, как бы прикрывая им рану. Затем он роняет этот тюрбан, силы покидают его, но он пытается вернуться за ним, как собака, которая не любит умирать при хозяине: это нечистоплотно – при хозяине пачкать кровью. Красный тюрбан Полония, это тюрбан, как таковой, но еще и некий знак крови. Не кровь сама по себе, но некий намек на нее. Потому как «настоящая» кровь на сцене, если она несет однозначно-натуральную функцию, не может быть доказательством правды. Зато в кинематографе кровь – это кровь, а не какой-то ее символ. Поэтому, когда раненый герой «Пепла и алмаза», падая среди развешанных простыней, прижимает к груди одну из них, и на белом полотне расплывается красное пятно крови, как символ бело-красного польского флага, то это уже не столько кинематографический образ, сколько чисто литературный.

Кино слишком зависит от жизни, слишком прислушивается к ней, чтобы сковывать жизнь жанром, чтобы выстраивать эмоции при помощи жанровых лекал. В отличие от театра, который работает с идеями. Где даже характер человека – идея!

Нельзя думать, что искусство создается с помощью этаких искусственных и искусных выдумок и деталей. В кинематографе каждая деталь должна быть органичной и естественной. Так что не стоит окутывать творчество неким флером таинственности. Не нужно играть для Конрада Вейдта на скрипке, чтобы в его глазах отразилось на экране нечто глобально-эмоциональное. Эта мозжуховщина не имеет никакого отношения к кино. Владение профессией в том, чтобы не думать о том, как это сделать. Но осознавать, что ты делаешь. Проблема не в том, как сыграть актеру или как поставить камеру, но проблема в глубине и величии замысла. В желании открыть в мире что-то новое. В этом главная цель, достижению которой, конечно, сопутствует тяжелый и кропотливый труд, от которого в законченном произведении не должно оставаться и следа воспоминания.

Искусство, конечно, искусственно. Оно лишь символизирует истину. Это трюизм. Но нельзя искусственность, идущую от недостаточного умения и отсутствия профессионализма, выдавать за стилистику, когда подчеркнутое преувеличение не результат сущностного постижения образа, но результат преувеличенного старания и желания нравиться. Это признак провинциализма – непременно заметным в роли творца. Зрителю следует обеспечить безветренную погоду и спокойное атмосферное давление, чтобы он мог нормально существовать. Не дуть ему в лицо штормовым ветром. Этого не любят даже собаки и кошки.

Суркова. Не слишком ли вы доверяете зрителю?

Тарковский. Не думаю. Тем более что выражение «слишком доверять» лишено смысла. Зритель – понятие идеальное. И конечно, речь не идет о каждом отдельном человеке, сидящем в зале. Художник рассчитывает только на самый высокий уровень взаимопонимания. Мечтает о нем, рассчитывая на максимум, тогда как сам способен лишь кое-то предложить этому зрителю. Тем не менее не может художник специально заботиться о том, чтобы «что-то до кого-то дошло». Он должен быть озабочен только тем, чтобы честнее и полнее выразить свой замысел. Что может быть примитивнее этой дурацкой формулировки – «донести мысль»? С которой, однако, сплошь и рядом обращаются к актерам: «надо донести такую-то мысль». И вот бедный актер ее послушно несет «глупому» зрителю.

Чувство меры в актерском исполнении – это не только дело вкуса, но и слуха, не терпящего фальши. В фильме «Жил певчий дрозд» главную роль у Иоселиани играет непрофессиональный актер. Но это нисколько не мешает ему быть совершенно правдивым, существовать на экране безо всяких нажимов полноправной живой жизнью. А жизнь всегда имеет к нам непосредственное отношение, к самой сути того, что нам нужно пережить.

Помню, на похоронах Василия Шукшина была тьма народа. И все скорбели. Но, тем не менее, было видно, кто испытывает настоящее горе, а кто старается соответствовать горестному моменту. Эту разницу сразу различишь в жизни, не правда ли?..

Чтобы актеру быть выразительным, недостаточно быть только понятным, но еще непременно правдивым. А правдивое, увы, не всегда понятно. Когда на экране жизненно правдиво выражается какое-то определенное чувство, то это всегда уникальное переживание, которое нельзя расчленить и объяснить до конца. Нельзя объяснить, почему данный человек испытывает именно это чувство, таинственное и загадочное, необъяснимое до конца. Но, к сожалению, чаще бывает так, что экранный герой и плачет, и страдает на крупном плане, но мы не доверяем его страданиям, в которых нет подлинного переживания, подменяемого холодным притворством.

О музыке и шумах

Суркова. Заканчивая наш разговор о составляющих кинематографического образа, кажется, осталось поговорить только о музыке и шумах…

Тарковский. Ну, что же? Исключим сразу из нашего разговора так называемые «музыкальные фильмы», фильмы-оперетты, фильмы-балеты и столь распространенные ныне «мюзиклы». Это все жанры коммерческого кино, которые мне совершенно неинтересны и не имеют никакого отношения к самой сути кинопоэтики.

Как известно, музыка в кинематографе возникла еще тогда, когда экран оставался немым. Когда таперы сопровождали своей игрой происходившее на молчавшем еще экране, стараясь соответствовать ритму и эмоциональному накалу изображения. Тогда можно было говорить о достаточно механическом и случайном наложении музыки на изображение, помогавшей усилить впечатление от экранного действия. Как это ни странно, но порою кажется, использование музыки в современном фильме мало изменилось. Действие, как бы, подпирается музыкальным сопровождением, чтобы дополнительно проиллюстрировать его тему, усилив эмоциональное звучание.

Суркова. Тогда каковы ваши принципы использования музыки? Как вы организуете музыкальное и шумовое пространство в своих картинах?

Тарковский. Иногда мы стараемся, чтобы музыка возникала как поэтический рефрен. Ведь если мы встречаем стихотворный рефрен, то, обогащенные знанием только что прочитанного, возвращаемся к первопричине, побудившей автора написать эти строки в первый раз. Рефрен возрождает в нас то первоначальное состояние, с которым мы вступали в этот новый для нас поэтический мир, переосознавая его непосредственным и обновленным одновременно. Мы как бы обращаемся к его истокам. И в этом случае музыка не просто усиливает впечатление, параллельно с изображением иллюстрируя ту же мысль, но открывает возможность нового, качественно преображенного впечатления от того же материала. Окунаясь в соответствующую, рефреном спровоцированную музыкальную стихию, мы вновь и вновь возвращаемся к пережитым чувствам, которыми нас обогащает фильм, с обновленным запасом эмоциональных впечатлений. Тогда зафиксированная в кадре жизнь с введением музыкального ряда преображается дополнительной глубиной, меняющей иногда смысл кадра.

Музыка способна вносить в отразившийся на экране жизненный материал особо интимную лирическую интонацию автора. Необходимость такого музыкального авторского откровения может быть важной дополнительной составляющей его восприятия мира, запечатленного на экране. Скажем, в биографической картине «Зеркало» музыка используется как частица духовного мира ее лирического героя, так как именно музыка была важным компонентом формирования его личности. Музыка может способствовать также необходимой автору трансформации зрительского восприятия сцены. Благодаря музыке визуальное изображение может становиться тяжелее или легче, прозрачнее, тоньше или, напротив, грубее. Используя ту или иную музыку, автор направляет чувства зрителя в нужном ему направлении, расширяя границы его восприятия данного предмета. Музыка не меняет смысл рассматриваемого предмета, но этот предмет, как таковой, получает дополнительную краску. Зритель воспринимает его в контексте новой целостности, куда органической частью входит музыка.

Суркова. Вы хотите сказать, что музыка обогащает образ, делая его более емким и многогранным?..

Тарковский. Да. Восприятие образа обогащается новой краской…

Суркова. Новым дополнительным измерением?

Тарковский. Нет, это неточно! Музыку можно использовать только тогда, когда она не просто довесок к изображению, но изображаемое изначально замыслено в органической совокупности с музыкой. Мне не нужна музыка для того, чтобы кому-то что-то растолковывать и объяснять. Ни в коем случае! Музыкальная интонация должна менять весь колорит куска до такой степени, что если из него убрать музыку, то впечатление от изображения станет не просто ослабленным, но качественно иным. Музыка не расширяет образ, но углубляет его.

Суркова. Оглядываясь назад, вы всегда удовлетворены конечным результатом использования музыки в ваших фильмах?

Тарковский. Об этом, наверное, легче судить посторонним. Хотя теоретически я считаю, что фильм вообще не нуждается ни в какой музыке, – да только пока я не сделал еще такого фильма. Напротив. В моих картинах музыка звучала всегда важным и полноправным компонентом моего восприятия мира. Во всяком случае, очень надеюсь, что музыка не часто звучала плоской иллюстрацией к изображению. Не воспринималась зрителем той дополнительной эмоциональной аурой, которая навязывается ему, заставляя воспринимать нужную мне интонацию. Музыка для меня – это естественная часть звучащего мира, часть человеческой жизни. Хотя я представляю себе, что можно сделать картину, решенную теоретически последовательно даже безо всякой музыки. Например, ее могут вытеснить из звукового ряда шумы, все более интересно осмысляемые кинематографом.

Может быть, будет целесообразным вовсе отказаться от музыки, чтобы озвучить мир в кинематографе его естественными шумами? Впрочем, что такое «естественные» шумы, если они уже используются в кино профессионалами с определенной целью? Ведь наш окружающий мир, трансформированный кинематографом, и мир, трансформированный музыкой, – это, по сути, два спорящих друг с другом пространства. Иногда взаимоисключающие друг друга. По-настоящему организованный в фильме звучащий мир по сути своей уже музыкален – это и есть настоящая кинематографическая музыка. Впрочем, эта проблема не кажется мне принципиальной в процессе осознания специфики кино.

Суркова. Тем не менее в своих фильмах вы по-разному использовали музыку. А что, если мы вернемся к музыке Овчинникова, написанной им специально для «Андрея Рублева»?

Тарковский. Могу сказать, что, оглядываясь назад, финал картины слышится мне будто отдельным и тяжеловатым. Как говорят актеры, в данном случае композитор излишне «тянет на себя одеяло». Также неудачна «Голгофа». А в остальном музыка мне кажется хорошей.

Суркова. И кажется вам вполне уместной и выразительной для «Рублёва»? Ведь теперь вы говорите о возможности вовсе отказаться от музыки в фильме?

Тарковский. Ну, знаешь ли для того, чтобы вовсе отказаться от музыки… Может быть… Когда-нибудь… Нужно было бы изменить всю структуру фильма. Хотя все-таки музыка для меня не принципиальна. Но если попытаться представить себе того же «Андрея Рублева» без музыки, то это была бы совершенно другая картина. Тот «Рублёв» без музыки невозможен, он делался с учетом музыкальных кусков. Но, если бы картина ничего не потеряла без музыкальной фонограммы, то это могло означать только полное отсутствие ее изначальной целостности.

Суркова. Я подумала, что, рассказывая о прошлом в «Рублёве», вы заказываете музыку современному композитору, может быть, связывая тем самым историю с нашим сегодняшним днем? А говоря о настоящем и будущем в «Солярисе» и «Зеркале», используете классическую музыку. Это для того, чтобы подчеркнуть корневую связь с прошлым?

Тарковский. Нет. Просто я как-то подумал: сколько замечательной великой музыки создано человечеством – зачем же приглашать композиторов? Существуют Бах, Моцарт – гении, которые рождаются нечасто. Сколько богатства можно у них черпать! Хотя безусловно, может, ты и права, что для меня важна культурная преемственность. Связь с прошлым, традициями, корнями…

Суркова. Вы говорите о Бахе, Моцарте… Но используете в своих фильмах Перголези или Пёрсела, не обращаясь к более позднему времени, хотя бы XIX веку… Почему только Средневековье? Может быть, вам ближе его более гармоническое мироощущение?

Тарковский. Нет. Я не стал использовать в своем «Гамлете» никакого Баха. Потому что он не имеет никакого отношения к этой пьесе, лейтмотивом которой мне слышалась еще добаховская музыка. Но вовсе не только потому, что вся история принца Датского разворачивалась в более ранние времена, а потому что более ранняя музыка выражает мировоззренческие принципы того времени, несет в себе определенное понимание вещей, свойственное той эпохе. Кстати, сообразуясь с этим очень важным для меня лейтмотивом, Эдуард Артемьев написал к спектаклю, по-моему, очень хорошую музыку.

Суркова. В той музыке, разработанной для «Гамлета», звучало более конкретное, непосредственное что ли, «земное», мироощущение?..

Тарковский. Пожалуй. И хотя конфликт всей истории Гамлета для меня отчетливо связан с осознанием какой-то новой духовной смуты и его трагедия возникает в духовной неразрешимости возникшей проблемы уже тогда, когда окружающим его людям все еще кажется достаточно простым и однозначным.

Суркова. Если теперь вернуться к чисто «кинематографической музыке», то есть шумам, не могли бы вы подробнее рассказать о своих соображениях по этому поводу?

Тарковский. Думаю, что об этом совершенно правильно и очень интересно писали в своей знаменитой заявке Александров, Пудовкин и Эйзенштейн. Законы соотношения видимого и слышимого мира на экране весьма существенны для понимания кинематографа.

Что такое натуралистически точно озвученный мир? Его невозможно себе вообразить и воспроизвести в звуке – все шаги, шорохи, все, что возникает в кадре – полностью отраженным в фонограмме. Это означало бы получить фильм, на самом деле лишенный какого бы то ни было звукового решения. Если не произвести отбора звуков, то получится фильм, адекватный немому фильму без фонограммы, то есть лишенный своей собственной выразительности. Если существует техническая возможность просто поставить микрофон и адекватно записать звучащий мир, то это никак не обогатит возможности кино – в такой записи не будет никакой эстетической содержательности или нового достижения.

Но стоит только отнять эти звуки у реально существующего мира или населить этот мир звуками посторонними, не существующими буквально в данном изображении, деформировать их – и этот мир немедленно зазвучит…

Суркова. Но тот же Бергман довольно часто использует шумы подчеркнуто натуралистические: гулкие шаги в пустом коридоре, бой часов, шорохи платья…

Тарковский. Правильно. Такое «натуралистическое использование» шумов, вырванных из общего контекста звуковой партитуры, как бы укрупняет и вычленяет предпочтенный звук. Предпочтенный, конечно, с определенным умыслом. Например, в «Причастии» акцентирован шум воды в потоке, на берегу которого обнаруживают труп самоубийцы. На протяжении всего эпизода, идущего на общем и среднем планах, мы ничего не слышим, кроме этого, несмолкаемого шума воды, – ни шагов, ни шорохов, ни слов, которыми перекидываются люди на берегу. Вот это и есть звуковое решение эпизода, подчеркивающего с особой выразительностью их растерянность и деловитость.

Да, что там говорить, мир сам по себе звучит настолько прекрасно, что, если бы мы научились его слушать и слышать должным образом, то никакая музыка больше кино не понадобилась бы. Для этого художник должен нарушить натуралистическую синхронность и произвести тот отбор, в котором выражается его отношение к происходящему. Все начинается и заканчивается отбором, когда шумы отбираются и организуются, как музыка. Своеобразная музыка звучащего мира.

А то чаще всего мы, как таперы, стараемся скрасить музыкой не слишком получившиеся куски фильма. Впрочем, современный кинематограф дает образцы превосходного, виртуозного использования музыки. Как у Бергмана в картине «Стыд» возникают в плохеньком транзисторе среди хрипов и визгов отрывки прекрасных музыкальных сочинений. Или у Феллини так пронзительно звучит грустная, немного насмешливая, сентиментальная «цирковая» музыка Нино Роты в финале «8½».

С композитором Артемьевым в отдельных сценах «Зеркала» мы использовали электронную музыку. И думаю, что возможности ее применения в кинематографе огромны. Мы использовали ее, чтобы передать зрителю важные для нас почти физические переживания. Мы хотели передать чувственное ощущение состояния сна или сна наяву. Например, когда мальчик, накалываясь на иголку, говорит о том, что его как будто ударило током…

Используя электронную музыку, мы хотели приблизить ее звучание к будто бы осязаемому земному эхо, шорохам, вздохам. Они должны были выражать некоторую ирреальность, и в то же время точно воспроизвести определенные душевные состояния, звучание внутренней жизни. Электронная музыка умирает в тот момент, когда мы слышим, что это именно электронная музыка, понимаем, как она сделана. Артемьев добивался нужного звучания очень сложными путями. Электронная музыка должна быть очищена от «химизма» своего происхождения, оставлять возможность свободному восприятию и восприниматься как органическое звучание мира.

Суркова. А как вы работаете с композитором в этом случае? Объясняете ему как-то нужное вам состояние озвучиваемого куска?

Тарковский. Конечно, мы говорим и о состоянии, и об ощущениях, а затем композитор своими средствами добивается необходимого нам эффекта. Потом полученная фонограмма, сопрягаясь с изображением, дает совершенно особую атмосферу эпизоду.

Гораздо труднее раствориться в фильме такому самостоятельному искусству, как инструментальная музыка, чтобы стать его органической частью. Так что весьма компромиссно в высшем смысле ее использование в кино. Тогда как электронная музыка обладает возможностью растворения в звуке и… в предмете. Она может скрываться за шумами и быть чем-то неясным: казаться голосом природы, голосом окружающего мира и неясных чувств…

Суркова. Она может быть похожа на человеческое дыхание…

Тарковский. В следующей своей картине я непременно попробую, чтобы ее звучание было совсем невнятно и непонятно. То ли музыка, то ли голоса или просто ветер шумит. Что-то звучит… А что?

В поисках художника – в поисках зрителя

Суркова. Еще во вступлении к этой книге мы обратили внимание читателей на то, сколь разноречивые оценки получает творчество Андрея Тарковского в восприятии разных зрителей. Но каким образом сам художник расценивает тот зазор непонимания, какой иногда возникает между его работами и реакцией на них определенной части аудитории?

Тарковский. Первое, о чем мне хочется сказать еще раз в связи с обозначенной тобой темой, – это о двусмысленности положения кинематографа между искусством и производством. Исходя только из этого, казалось бы, общеизвестного факта, можно попробовать уяснить себе многие сложности, возникающие перед кинематографом, рассмотреть нескончаемую череду разнообразных частных последствий этой ситуации, в том числе и проблему взаимодействия фильма с аудиторией.

Всякое производство, как известно, должно быть рентабельным: для своего нормального функционирования и воспроизводства оно должно не только окупать себя, но еще давать определенную прибыль. Таким образом, с точки зрения производственных показателей успех или неуспех фильма, его эстетическая ценность начинают определяться, как это ни парадоксально, «спросом» и «потреблением», то есть рынком. Стоит ли говорить о том, что подобных оценочных критериев в таких масштабах не знало ни одно искусство? И до тех пор, пока кинематограф будет оставаться в этом теперешнем межеумочном положении, до тех пор будет не просто появляться на свет авторским произведениям, пробивая затем путь к своей аудитории. Тем более что само определение, что такое «искусство» и «неискусство», до такой степени относительно, расплывчато и лишено объективных критериев доказуемости (особенно в момент создания произведения искусства), то не составляет никакого труда незаметно подменять эстетические критерии чисто утилитарными. Последние продиктованы желанием непременно получить максимально выгодную прибыль. А забота о художественном качестве картины порою идет вразрез с желаемым коммерческим или идеологическим результатом. С моей точки зрения все эти критерии равно далеки от собственных задач искусства и его предназначения в этом мире.

Как бы то ни было, но избирательность воздействия искусства на аудиторию является имманентно присущим ему свойством. Сам характер такого воздействия, даже в таких «коллективных» его разновидностях, как театр или кинематограф, все равно связан с интимным переживанием каждого, кто соприкасается с произведением искусства. Оно становится тем более значительным в личном опыте каждого человека, чем более потрясена его душа, охваченная этим интимным переживанием. Хотя это не означает, что всякая многочисленная аудитория оказывается скопом облагороженной эстетическим воздействием на нее художественного произведения. И не всякий коммерческий успех можно посчитать в этическом смысле высшей ценностью.

Может быть, это прозвучит кощунственно, но все-таки для меня природа искусства несомненно аристократична и элитарна. А как может быть иначе? Ведь в лучших своих произведениях, а тем более шедеврах означается некий экстракт духовности, которая есть пик состояния нации и народа. Рядом с шедеврами закономерно сосуществуют более расплывчатые, более сглаженные формы самосознания нацией самое себя. Нов лучших и вершинных своих достижениях произведения искусства наиболее полно охватывают все главные тенденции развития современности, связи всего со всем. Конечно, такие произведения далеко не всегда становятся общедоступными, оставаясь до времени уделом отдельных избранных людей.

Однако элитарная природа искусства вовсе не снимает ответственности художника не только перед своей аудиторией, но, если хотите, шире – перед своим народом. Напротив. Наиболее полно осознавая свое время и мир, в котором он живет, художник становится голосом тех, кто не умеет осмыслить до конца и выразить свое отношение к действительности. Художник – это глас народа. И потому так важно его служение своему таланту, а тем самым и своему народу. Разве не с осознанием своей роли в человеческом обществе, своей ответственности и предназначенности были связаны все духовные мытарства того же Толстого или Достоевского?

Я знаю, что, будучи уверенным в том, что твои произведения никто и никогда не увидит, художник не станет лезть из кожи вон. Хотя в процессе работы приходиться опустить занавес между собой и людьми, чтобы сосредоточиться и оградиться от всякой мелочной и злободневной суеты. Это оправдывается только предельной искренностью и честностью художника, которые становятся залогом его ответственности не только перед публикой, но и своей индивидуальностью, которая должна послужить выполнению своего высокого предназначения.

Так глупо и вздорно это распространенное обвинение художника в «отрыве от действительности». То есть сознательной самоизоляции от насущных интересов народа? Художник, конечно, может быть оторван от навязываемой ему интерпретации «действительности». Но какими идеалистическими бреднями звучит утверждение, что художник, как и любой другой человек, может быть свободным от общества, то есть существовать вне времени и пространства, не являться субъектом и закономерным порождением окружающей его действительности? Всякий человек дитя своего времени, вбирающий и отражающий в процессе своего развития его особенности и закономерности, с которыми не всегда приятно знакомиться.

Искусство воздействует не столько на разум человека, сколько на его эмоции, апеллируя к человеческой душе и стараясь ее размягчить. Ведь когда смотришь хороший фильм или хорошую живопись, слушаешь музыку, то завораживает тебя с самого начала не какая-то идея в голом виде. В высоком произведении искусства эта идея, как правило, глубоко запрятана и неоднозначна, неопределенна, многомерна и двусмысленна, как сама жизнь. Поэтому автор не может рассчитывать только на однородное и однозначное восприятие своей работы, но тем более полностью ему адекватное. Он лишь пытается представить нам свой образ мира, хочет, чтобы мы посмотрели на этот мир его глазами, прониклись его ощущениями, сомнениями и мыслями, вырабатывая при этом свою точку зрения.

Ведь публика гораздо разнообразнее, интереснее и неожиданнее в своих запросах к искусству, чем принято полагать. А потому даже самая сложная и изысканная интерпретация художником мира может найти свой отклик, пусть небольшой, но закономерной для него аудитории. Как вредны все эти огульные обвинения в невнятности и непонятности того или иного фильма какому-то мифическому большинству или так называемым широким массам. Они лишь затуманивают действительную сложность взаимоотношений человека со своим временем и, более узко, художника со своей аудиторией. Мешают выявлению тех объективных жизненных процессов, которые способствовали возникновению того или иного мироощущения, выраженного в том или ином произведении искусства, приучая попутно к вульгарному, чисто прагматическому подходу к таким материям, которые требуют к себе более тонкого и дифференцированного отношения.

Художник имеет с аудиторией прямую и обратную связь. Оставаясь верным самому себе и независимым от злободневных суждений, он создает своими произведениями особый взаимный контакт с публикой, расширяя сферу человеческого восприятия. В то же время рост общественного сознания, в свою очередь, аккумулирует ту общественную энергию, которая затем способствует рождению нового художника.

Обращаясь к высоким образцам искусства, приходится признавать, что они существуют затем как целостная часть природы, часть истины, независимо от таких составляющих, как авторы или зрители. Скороспелая злободневность губительна для искусства, являясь, конечно, необходимым признаком периодики или журналистики самого разного толка. Но «Война и мир» Толстого или «Иосиф и его братья» Томаса Манна исполнены таким собственным достоинством, что отделены огромной дистанцией от суетных веяний своего времени в его бытовом значении.

Эта дистанция, этот взгляд на вещи извне с определенной нравственной и духовной высоты дают возможность произведению искусства продолжать жить и быть в историческом времени, меняясь и видоизменяясь в восприятии реципиента.

Мне, например, приходилось много раз смотреть «Персону» Бергмана, и всякий раз я воспринимал ее как-то иначе и по-другому. Это многообразие моего восприятия свидетельствует о том, что фильм Бергмана наделен высокохудожественной ценностью, давая всякому человеку возможность интимно соотнестись с миром художника.

Так что не имеет никакого морального права художник опускаться до какого-то абстрактно существующего усредненного уровня ради превратно понятой большей доступности и доходчивости. Это способствовало бы только регрессу искусства, в то время как все мы рассчитываем и верим в прогресс, то есть верим в потенциальные возможности роста художника, с одной стороны, и духовных запросов аудитории – с другой. Как сказал Маркс: «Если ты хочешь наслаждаться искусством, ты должен быть художественно образованным человеком». Художник не может ставить перед собой цели быть понятым или, тем более, быть непонятным. Это абсурд!

Художник и его творение являют собою цельный и неделимый организм, питаемый единой кровеносной системой. Конфликт внутри этого организма требует прежде всего от художника постоянного внимания. Проще, конечно, безо всяких проблем наводнять экраны серыми и пошлыми лентами как нашего, так и заграничного производства. Но расплатой за это становится непростительно развращенный зритель.

А также утеря одного из важнейших критериев искусства, критерия прекрасного, означающего для меня стремление выразить идеал. Всякое время отмечено поисками истины и правды. И какой бы суровой эта правда ни была, она способствует оздоровлению нации. Ее осознание является признаком здорового времени и никогда не может противоречить нравственному идеалу. Если же правду стараются скрыть, спрятать, утаить, искусственно противопоставляя эту правду некому ложно представленному нравственному идеалу, полагая, что нелицеприятная правда способна дезавуировать этот идеал в глазах большинства, то очевидно эстетические критерии оценки искусства подменяются чисто идеологическими задачами. А идеология в своем прямом выражении не может иметь, с моей точки зрения, ничего общего с искусством. Лишь высокая правда о своем времени способна выразить подлинный и желанный нравственный идеал.

Об этом говорится в «Андрее Рублеве», когда наблюдаемая монахом жестокая правда жизни входит в кричащее противоречие с гармоническим идеалом его творчества. Разве можно художнику лелеять и пестовать некий абстрактный нравственный идеал своего времени, не касаясь его самых кровоточащих язв, не изживая эти язвы в себе? Конечно! Именно в преодолении осознанной в полной мере суровой и «низкой» правды жизни ради высокого духовного деяния и состоит предназначение искусства. Искусство почти религиозно по своей сути, освещенное высокой духовной целью.

Бездуховное искусство несет в себе свою собственную трагедию. Даже констатация бездуховности своего времени требует от художника определенной духовной высоты. Настоящий художник всегда служит бессмертию – конечно, не в том смысле, чтобы обессмертить себя, но обессмертить мир и человека в этом мире. Художник, не пытающийся отыскать абсолютную истину, пренебрегающий глобальными целями ради частностей, – всего лишь временщик. Даже такому глубоко талантливому художнику, как Пикассо, с моей точки зрения, мешало его стремление соответствовать времени в его буквальном значении. Он старался выразить его материальную структуру, опуская ее духовную суть. Или Рерих, так много толковавший о духовности, на самом деле оставался всегда чрезвычайно декоративным. Так же, как и Нестеров, этот предшественник современного Ильи Глазунова, с моей точки зрения, не несет в себе настоящей высокой любви, предлагая в своих полотнах лишь ее очевидные эрзацы.

Роль личности художника и его свобода в современном мире в волюнтаристском понимании этого слова – свобода воли, и свобода так называемого творящего духа – необыкновенно рельефно проступает в творчестве Сальвадора Дали. Он всегда был, с моей точки зрения, великим мистификатором истины, пытаясь нам представить свой собственный мир таким, каким его не мог создать Творец. Лишенный истинной веры, Дали так близок позитивизму – в духовном смысле он носитель той преступной психологии, что порывает с традицией, пренебрегает корнями, преступая существующие законы. Увы, но это важный признак искусства XX века.

Если Учелло, Мазаччо, Джотто старались создавать такие творения, из которых, как говорится, «не торчали бы уши» их создателей, то Дали хочет представить нам именно свой собственный параллельный мир, выражающий лишь его отрицание сущего. Он иллюзионист, пичкающий нас своими вполне иллюзорными, придуманными идеями. Отрицая существование какой-либо истины, он предлагает нам свой, своевольно разъятый им мир, за видимой усложненностью которого он пытается скрывать пустоту своей бездуховности…

Что же практического можно сказать о моих взаимоотношениях с положенной мне аудиторией? Честно говоря, когда я заканчиваю картину, и тем более она, к моей редкой радости, уже «принята прокатом», то, признаться, я перестаю о ней думать. Картина как бы отделилась от меня и начала свою самостоятельную жизнь.

Конечно, было бы нерасчетливо думать, что картина будет одинаково и безоговорочно принята всеми зрителями. Но хочется надеяться на лучшее, хотя я знаю наверняка, что одним картина может понравиться, а у других вызвать негодование. Так или иначе, но я надеюсь, что картина даст повод каждому зрителю свободно и по-своему ее трактовать независимо от авторов.

Для меня совершенно ясно, сколь бессмысленно и бесплодно ориентироваться на «успех», означающий только арифметически значительное число зрительских посещений. Мне кажется, что для каждого, кто хоть сколько-нибудь реально наблюдает за жизненной ситуацией, даже особенно пристально не анализируя ее, приходится признавать, что ничто не воспринимается одинаково и однозначно. Неожиданность является важной составляющей художественного образа – ведь в нем зафиксировалась та человеческая индивидуальность, которая своим и единственным способом воспринимает окружающий мир. Я здесь не высказываю никаких симпатий или антипатий, не демонстрирую себя приверженцем того или иного течения, направления в искусстве – я говорю о тех всеобщих и бесспорных законах, которые никто не сумеет отменить или нарушить по своему произволу. Искусство как развивалось, так и будет развиваться дальше, а отстаиваемые ныне творческие принципы вновь и вновь могут быть нарушены и преодолены только самим художником.

Итак, в каком-то смысле будущий успех картины меня не занимает. Ибо дело сделано. И в то же время я не верю кинематографистам, которые говорят, что их вообще в принципе не заботит зрительское мнение. Каждый режиссер – смею утверждать это – думает, надеется и верит, что именно его картина окажется наиболее необходимой зрителю, затронет в его душе самые сокровенные струны. Здесь нет противоречия: действительно, я ничего не делаю специально для будущего успеха картины у зрителя и в то же время надеюсь, что она будет принята и любима им. В двуединстве этого утверждения мне видится суть проблемы отношения художника и зрителя. Отношения, исполненного глубокого драматизма.

Режиссеру и автору картины нельзя ожидать всеобщего понимания и восторга. Но художник имеет право иметь свою зрительскую аудиторию, большую или меньшую. Это совершенно нормальное условие существования любой художественной индивидуальности, которая продолжает в обществе развитие культурных традиций. Ясно, конечно, что каждому из нас хочется иметь как можно больше поклонников и «сострадателей» своему мирочувствованию – и тем не менее никакой художник не имеет права потрафить своему зрителю, вычисляя свой гарантированный успех в оптимальной степени. Если поддаться сознательной и преднамеренной установке «на зрителя», то это будет означать принятый ориентир на развлекательное и коммерческое зрелище, далекое от искусства, которое всегда подчиняется своим внутренним законам, хотим мы того или нет.

Но парадокс в том, что всяк, тем не менее, надеется на взаимопонимание, болезненно переживая всякий неуспех. Ведь, например, известно, как глубоко был несчастен Сезанн, уже признанный и превозносимый своими коллегами, но сосед не понимал и не принимал его живопись. Но не мог он ничего изменить в манере своего письма, как бы ему того ни хотелось. Естественно! Иначе он не был бы Сезанном…

Художнику можно попробовать заказать тему его будущего произведения, но невозможно при этом диктовать ему способ и манеру исполнения. Это величайшая бессмыслица! Потому что априори существуют объективные внутренние причины, то своеобразие таланта, которое художник не может изменить на потребу аудитории, подменив собственное видение чужеродным. Может быть, самая сложная, выматывающая и томительная задача художника лежит в нравственной плоскости – ведь от него требуются предельная искренность и честность перед самим собою, чтобы образно преобразить в своем творчестве собственное видение мира, а тем самым быть честным и перед зрителем.

Режиссеру не стоит стараться понравиться как зрителю, так и начальству. Он не имеет права контролировать себя в процессе работы, храня в уме намерение угодить – неизбежной расплатой за это станут иные взаимоотношения как со своим замыслом, так и со способом его реализации. Хотя существует риск, что созданный режиссером фильм не находит широкого заинтересованного отклика аудитории. Тем не менее бессмысленно стараться предугадать воздействие своей картины. Художник бессилен заранее программировать свой успех, это за пределами его возможностей.

Не случайно поистине народный поэт Александр Сергеевич Пушкин писал:

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Я не могу влиять на отношение к себе зрителей, но я могу определить для себя свою профессиональную задачу. Она, видимо, состоит в том, чтобы делать свое дело с максимальной отдачей сил, работая на пределе своих возможностей. Вот и все.

Я вообще не понимаю это вечное понукание: дать зрителю какой-то «пример для подражания» или угодить ему во всех отношениях. Мне вообще непонятно, кто этот зритель? Анонимная масса? Или это какие-то роботы?

Я знаю одно. Для восприятия искусства нужно иметь чуткую, тонкую, податливую душу, способную к непосредственности эстетического переживания. Мне кажется, эта способность даруется человеку с рождением и сохраняется тем полнее, чем честнее и достойнее он проживает свою жизнь.

А то такие письма от зрителей получишь, что руки опускаются. Тебе и покороче сделать фильм предлагают, и волнуются, сколько на него денег потрачено, и как дело обстоит с моей совестью… Ну, и наказать меня, конечно, призывают, «праведный» суд совершить именем «большинства народа»…

Ну, что на это можно ответить? Боюсь, что здесь повода для разговора между художником и зрителем не намечается. Но более всего меня раздражает вот эта апелляция к мнению народа… Бывает, что картина еще не закончена, но уже пошел слух, что снимается, может быть «интересная картина, но не зрительская». Причем это может означать в одних устах комплимент автору. В других устах – что-то вроде «законной толики уважения» в адрес режиссера, но по существу – желание указать ему свое место: мол, не забывайтесь, что вы все-таки на обочине нашего магистрального пути, вы все-таки паразит, делающий картины за счет государства для себя и своего удовольствия, не думая о «народе».

Что вообще означает этот многозначительный приговор: «народ не поймет»? Но кто может решать именем какого-то «народного большинства», что способен этот народ понять, а чего не способен? Что соответствует народным ожиданиям, а что не соответствует? Я сам считаю себя частью этого народа и живу в одной стране со своими согражданами, наблюдаю с ними те же процессы, задумываюсь над теми же проблемами, – поэтому уверенно выражаю идеи именно своего народа. А чьи же еще? Я сам его капелька, его частичка. Любой художник остается частью своего народа, выражая свое время.

Делая картину, не сомневаешься, что тебя волнует и заботит то же, что интересно другим людям. Ведь вступая в любой диалог с собеседником, непременно предполагаешь, что обсуждаешь с ним либо взаимоинтересную проблему, либо стараешься заинтересовать его тем, что важно и интересно тебе, что тебя волнует. Так что, делая картину, конечно, надеешься, что она найдет отклик у зрителей, отзовется в их душе. Но для этого не нужно льстить этому зрителю, заискивая перед ним. Зрителя нужно уважать. Тогда контакт с большей или меньшей частью аудитории возникнет на глубоком и настоящем доверии. Этот контакт тем шире, чем более людей владеют одним и тем же, понятным всем языком. Не столь важно, понравится картина или нет, но важно получить зрителей, готовых обсуждать картину на уровне затронутых в ней проблем, потребовавших определенной эстетики. Как сказал Гете: хочешь получить умный ответ, спрашивай умно. Действительно, диалог художника со зрителем может быть плодотворным только при условии владения общим языком и на уровне понимания темы, художественно выраженной.

Что и говорить? Скажем, развитие литературы насчитывает около двух тысячелетий… А молодое кино долго доказывало и доказывает до сих пор свою возможность соответствовать в полной мере проблемам своего времени, подстраиваясь к уровню других почтенных искусств. Сомнительно до сих пор, существуют ли кинематографисты, достойные сопоставления с именами Пушкина, Достоевского или Томаса Манна? Сам я, пожалуй, так не думаю, нащупывая этому объяснение. Молод все-таки кинематограф, все еще ищет специфику своего языка, лишь иногда приближаясь к ее постижению. Это движение к более полному осознанию своей самости сильно тормозится двусмысленным положением кинематографа между искусством и производством. Вопрос специфики киноязыка очень непрост, а рассуждения, собранные в этой книге, – еще одна попытка хоть что-то прояснить в этой области. Во всяком случае, давно уже настало время всерьез задуматься, в чем состоит достоинство искусства кино.

Мы до сих пор знаем нетвердо тот «материал», из которого лепится образ будущего фильма, как знает живописец, что его материал – краски, а писатель знает, что его орудие воздействия на аудиторию – слово. Чтобы осознать тот или иной авторский кинопочерк, нужно почувствовать его воздействие на себя, которое заставит задуматься о его сути, логике и значении. Но никуда не денешься от того, что бывают зрители, наделенные тонким природным слухом, чутким к поэтике того или иного художника, чье мироощущение наиболее адекватно приближено и как бы тождественно данному реципиенту. Не знаю, что сказать о кинематографе в целом, но внутри нашего общего движения каждый художник ищет в кино свой, индивидуальный голос – ведь пользуются живописцы одними и теми же красками, полотен создается великое разнообразие. Словом, для того чтобы «самое массовое искусство» становилось настоящим и подлинным искусством, необходимо приложить еще множество усилий как самим художникам, так и зрителям.

Я специально сосредоточился на тех объективных трудностях, которые переживают, как зрители, так и кинематограф. Но это вовсе не означает фатальной неизбежности конфликта непонимания между художником и зрителем. Естественно избирательное воздействие художественного образа на аудиторию. Это органически естественное свойство искусства. Просто именно в кино проблема массовости зрительской аудитории приобретает особую остроту в связи с дорогостоящим производственным процессом. Эта ситуация заставляет рекламировать картины, может быть, не самые яркие в художественном отношении, но привлекающие массовую аудиторию. И сторониться картин, прокат которых может оказаться проблематичным для больших коммерческих сборов. Это превалирующая рыночная оценка фильмов.

Но если задуматься о культурной и общественной значимости более сложных картин, задуматься о развитии эстетического и художественного вкуса «народа», то следует не осложнять жизнь художников, заставляя их каяться и исправляться, дрейфуя к «зрительскому» кино. Начальство вынуждает к этой псевдодемократической, а по сути, лакейской позиции, конечно, не забота о развитии подлинного киноязыка и художественных возможностей экрана, но рыночная зависимость кинематографа. Сегодня зрителю предоставлено право выбора своего фильма, но режиссер не может сослаться на то, что ему неинтересно работать для той подавляющей части аудитории, которая ищет в кино только развлечения и отвлечения от своих проблем.

Бедный зритель, увы, далеко не всегда виноват в своем собственном дурном вкусе – ведь жизнь далеко не всем предоставляет равные возможности для совершенствования своих эстетических критериев. Однако вина управленцев культурой состоит в том, что они вдалбливают таким зрителям, что каждый из них может быть «высшим судией» художнику. Это неправда. И далеко не всякий зритель способен сегодня к полноценному художественному диалогу. Следует лучше позаботиться о создании определенного культурного климата, определенного уровня художественной продукции, а не пичкать публику заведомыми эрзацами и подделками, продолжая развращать ее. Однако решение подобной задачи не по плечу одному художнику – он не призван ее решать и решить не может. Культурную политику осуществляют, к сожалению, не художники. Каждый из нас может отвечать только лишь за уровень своего собственного произведения. Художник честно высказывается – и только его честность и искренность привлекают к нему собеседников. При условии, конечно, что у него есть что сказать, и это «что» глубоко и значительно.

Надо признаться, что после завершения работы над «Зеркалом» у меня возникла мысль вовсе бросить ту, как мне тогда показалось, неблагодарную профессию, которой я уже отдал многие годы нелегкого труда. Но, однако, после выпуска картины в прокат я был вынужден пересмотреть это свое решение. Причиной тому послужили также иные, глубоко затронувшие меня зрительские письма. Мне стало ясно, что я попросту не имею права бросать кинорежиссуру. Ведь существуют все-таки зрители, откликнувшиеся на «Зеркало» со всей чистосердечной откровенностью, и, как мне показалось, по-настоящему нуждающиеся и ожидающие моих картин. Ради таких зрителей я обязан продолжать свою работу, чего бы мне это ни стоило. Некоторые из моих корреспондентов дают в своих письмах такой подробный и обстоятельный анализ «Зеркала», изложенный на десятках страниц, с таким глубоким и неожиданным его толкованием, что им мог бы позавидовать иной профессиональный критик.

Значит, существуют зрители, которым все-таки важно вступить в диалог именно с моей картиной. Они ждут мою следующую работу, возлагают на меня определенные надежды. Так что, надеясь на понимание, я, как выясняется, нахожу его к великому счастью. Так ради чего мне прерывать разговор с теми, кто в нем заинтересован и кто существует со мной на одной волне? Почему мне нужно искать симпатии у тех зрителей, которым я совершенно чужд, в ущерб интересам своих единомышленников? Зачем заискивать перед теми, у кого свои взгляды, свои собственные «боги и кумиры»? Мы не имеем друг к другу никакого отношения…

Художник может и должен предложить зрителю свою искреннюю честность в единоборстве с материалом. А зритель может оценить, достойны ли его внимания усилия художника выйти на диалог. Хотя в процессе взаимного общения с чутким зрителем, конечно, не снимается вопрос возможных споров и дискуссий в рамках замысла и результата…

Но если мы принимаем безоговорочно и некритично мнение зрителей как истину в последней инстанции, льстиво заискивая перед мнением большинства, то это никак не является свидетельством подлинного уважения к этому самому большинству. Мы просто уходим от вопроса воспитания зрителя, подменяя его вопросом «воспитания воспитателя», то есть художника. А зритель продолжает оставаться в сознании довольства собственной непогрешимостью и правотой – правотой зачастую весьма сомнительной. Не воспитывая и в зрителе способности критического отношения к своим собственным суждениям, мы в конечном счете проявляем к нему свое полное равнодушие…

Об ответственности художника: этика и нравственность

Тарковский. В сопоставлении кинематографа с литературой, вернее их противопоставлении, воплощена та драматическая разница между этими видами искусства, которой характеризуется их ложная зависимость друг от друга. Единственный, как мне кажется, признак, роднящий эти два совершенно самостоятельных и независимых вида искусства, – это великолепная свобода оперирования материалом.

Мы уже говорили, как через постижение кинематографического образа возникает взаимосвязь авторского и зрительского опыта. Проза тоже обладает специфичным для любого искусства свойством опираться на эмоциональный опыт читателя. Но как бы подробно не разрабатывал писатель всякую страницу своей книги, читатель вычитывает и «высматривает» в ней то, к чему его подготовил собственный опыт, склад характера и особенности личности, определившие его вкус. Самые натуралистически дотошные куски прозы как бы выходят из-под контроля писателя и воспринимаются читателем субъективно.

Кино является тем единственным искусством, в котором автор может чувствовать себя творцом безусловной реальности, собственного мира в буквальном смысле. Склонность к самоутверждению, заложенная в человеке, именно в кинематографе реализуется наиболее полно и непосредственно. Фильм – это чувственная реальность.

Именно так он воспринимается и зрителем. Поэтому мне кажется глубоко неверным, попросту ошибочным рассматривать фильм, как это делают структуралисты, некой знаковой системой. В этот контексте мне воспоминаются работы нашего Лотмана и Пазолини на западе.

Так в чем же видится мне их коренная ошибка?

Для этого поговорим о способе взаимоотношения с реальностью, на котором основывается реализм каждого из искусств. Так, кинематограф и музыку я отношу к непосредственным искусствам. Их объединяет безусловно чувственное, непосредственное воздействие на зрителя. Кино и музыка оперируют вне иероглифического языка. Но это разделяет их с литературой, которая пользуется языком, состоящим из знаков, для своего описательного образного построения.

Если литература должна владеть искусством слова, описывая внутренний и внешний мир, который выражает писатель, то кино пользуется материалами самой природой, как непосредственными кусками запечатленного в них времени. То есть, используя слово, понятие, иероглиф, литература воссоздает с их помощью мир опосредованно. Вначале нужный образ должен возникнуть в сознании писателя, который затем он должен описать на бумаге с помощью слов, то есть знаков. Тогда как кинопленка запечатлевает непосредственные черты безусловного мира, конструируя затем из реально существующих деталей образ целого.

Таким образом, режиссура кино – это буквально способность «отделять свет от тьмы и твердь от воды». Возникает иллюзия самоощущения демиурга. Отсюда зарождаются огромные, далеко заводящие соблазны режиссерской профессии. Поэтому стоит говорить об особой, почти «уголовной» ответственности, какую несет художник в кино. Его опыт самым непосредственным, наглядным образом становится зрительским опытом, а чувство зрителя оказывается сродни эмоции свидетеля, если не автора.

Вслед за музыкой кино является еще одним искусством, оперирующим реальностью. Поэтому так странно, что Лотман или Пазолини рассматривают именно кадр как некий знак чего-то иного, как смысловой итог. Но музыкальная частичка принципиально беспристрастна и неидеологична. Также отдельный кадр в кино сам по себе всегда безыдеен, как всего лишь фиксированная частичка реальности. Только готовый фильм в своей целостности предъявляет публике идеологизированную реальность. Но слово само по себе может таить идею, понятие, определенный уровень абстракции. Слово не может быть пустым звуком.

В «Севастопольских рассказах» Толстого есть подробное и очень реалистическое описание госпиталя. Но читатель имеет возможность переработать и адаптировать все натуралистически беспощадно описанные ужасы для своего восприятия. Знаковая природа слова позволяет читателю приспосабливать прочитанное применительно к особенностям своего личного воображения.

Книга, прочитанная тысячами людей, это тысячи разных книг. Читатель, обладающий необузданной фантазией, за лаконичным описанием видит ярче и больше, на что подсознательно рассчитывает писатель. Сдержанный, задавленный моральными рамками читатель может воспринимать самые жестокие и натуральные «подробности» с пропусками, через собственный этический фильтр. Литературный текст подвергается своеобразной коррекции субъективным восприятием, вкусовой адаптацией. Это своеволие субъективного отношения к тексту становится тем троянским конем, в чреве которого писатель вторгается в душу своего читателя, получая огромный резерв для сотворчества.

Существует ли такая же свобода восприятия у кинозрителя? Едва ли. Ведь каждый отдельно взятый кадр, каждая сцена или эпизод не просто описывают, а буквально фиксируют действие, пейзаж, лица персонажей, которые зритель вынужден воспринимать в непосредственной данности. Изображение на экране таит в себе то своеобразное навязывание эстетических норм, то недвусмысленно точное обозначение конкретности, которые не может изменить или подправить для себя личный опыт зрителя.

В живописи существует дистанция между картиной и зрителем, та дистанция, которая предуготавливает некий пиетет в отношении изображаемого, внятное понимание, что перед вами понятный или непонятный вам, но образ действительности, мгновения, выхваченного из остановленного сюжета, то есть никому в голову не придет отождествлять жизнь с картиной. Можно, конечно, говорить оценочно о том, какое изображение на полотне «похоже» на жизнь, а какое «не похоже», что-то принимать, против чего-то восставать. Но именно в кинематографе и только в нем зрителя не покидает ощущение некой «всамделишной» жизни, разворачивающейся у него на глазах. И поэтому он судит фильм по законам этой самой жизни. Подменяет законы, принятые на себя автором фильма, своими собственными законами, сформированными опытом собственной жизни, чуть ли не своего быта, во всяком случае, законами своего конкретного опыта. Отсюда парадоксы зрительского восприятия.

Суркова. Да, но очень часто массовый зритель предпочитает видеть на экране экзотические сюжеты, не имеющие ничего общего с его жизнью…

Тарковский. Конечно! Потому что, как кажется зрителю, о своей собственной жизни он и так уже все знает, безо всяких фильмов. И сыт этим знанием по горло. Ему хочется познакомиться с чужим опытом: и чем более этот опыт экзотичен, чем более не похож на его собственный, тем он кажется ему интереснее, увлекательнее и богаче информацией.

Но здесь возникают уже социологические проблемы. Отчего одни категории людей ищут в искусстве только развлечения, а другие – умного собеседника? Отчего одни люди воспринимают, как подлинное, лишь внешнее и «красивое», а по сути – пошлое и безвкусное, бездарное и ремесленническое? А другие способны к самому тонкому и подлинно эстетическому переживанию? В чем кроются причины эстетической и нравственной глухоты целой категории людей? Кто в этом виноват? И как приобщить таких людей к возвышенному и прекрасному, к благородным душевным движениям, пробуждаемым настоящим искусством?

Мы не можем решить эти проблемы, но нам приходится их с горечью констатировать. Увы, но огромная часть зрителей потребляет фильмы, которые не имеют никакого отношения к искусству. Пускай социологи и психологи разбираются в том, отчего дешевые поделки так часто оказываются для многих предпочтительнее тех работ, в которые художник вложил свои сокровенные мысли и чувства.

Суркова. Небезынтересно заметить в этой связи, что никакое другое искусство не «удостоилось» таких громких определений, как кинематограф: «индустрия снов» (!), «наркотик» (!), «массовый дурман» (!) – определений, намекающих на почти мистические возможности или опасности, таящиеся в сравнительно молодом искусстве. Сколько было напечатано, однако, всяких низкопробных рыночных картинок или издано бульварных книжонок, мягко говоря, невысокого вкуса, но они не вызывали таких же опасений, видимо, не способные оказать такого же всеобъемлющего и сильного влияния на формирование сознания, как кинематограф? С чем это связано? С доступностью и дешевизной зрелища? Наверное, но еще существеннее, что именно кинематограф предлагает эрзацы жизни, которым сразу доверяют, потому что они представлены в формах самой жизни. Здесь кроются колоссальные возможности для любых дурных намерений рассказчика, представляющего любую небылицу, как быль. Можно создавать, например, огромные псевдоисторические действа, как какой-нибудь американский «Спартак», где все украшательство и неправда, не имеющая никакого отношения к тем реальным страданиям и к той крови, в которой, по выражению поэта, «скользили колена» гладиаторов, уже не молящих более «напрасно жалости мутным взором».

Вот эта наглядная разница между литературой и искусством. Поэт мог написать:

…во прахе и крови скользят его колена…

И молит жалости напрасно мутный взор…

Надменный временщик и льстец его сенатор

Венчают похвалой победу и позор…

Что знатным и толпе сраженный гладиатор?

Он презрен и забыт… освистанный актер.

И кровь его течет – последние мгновенья

Мелькают, – близок час… вот луч воображенья

Сверкнул в его душе… пред ним шумит Дунай…

И родина цветет… свободный жизни край;

Он видит круг семьи, оставленный для брани…

Когда Лермонтов вербально воссоздает страшную и трагическую картину мира, то и «кровь» и «прах», в которых скользит поверженный гладиатор, воспринимаются нами пускай драматично, но одновременно поэтически возвышенно и одухотворенно. Абстрактная, как вы сказали, идеологическая природа слова всегда несет в себе некое родовое обобщение – и самое трудное в искусстве литератора при помощи «общих слов» добиться выражения «уникального» явления. Правильно поставленная камера, чувствующая всю глубину своих возможностей, теоретически всегда запечатлевает уникальность, ибо ничто в природе не стоит на месте, и все неповторимо. Усилия кинорежиссера направлены, видимо, к тому, чтобы осмыслить эту уникальность, воспринять и сопоставить.

Так вот, представьте себе теперь, что тот самый читатель, который со школьных лет привык восторгаться высокой поэзией того же Лермонтова, который «знает», что «умирающий гладиатор» – это прекрасное стихотворение и, как ему кажется, умеет им наслаждаться, – завтра приходит в кинотеатр и видит, как «настоящий» гладиатор скользит в «настоящей» крови, моля о жалости «настоящим» мутным, взором. Многих почитателей поэзии такая сцена на экране покоробит, а то и шокирует своей грубостью и жестокостью. Они, привыкшие к тому, что искусство занимается возвышенным и прекрасным, будут возмущены и оскорблены тем уродством жизни, которое посмотрит на них с экрана в этот момент. Это уже будет зрелище для избранных, но не для всяких. Вот вам наглядный пример той специфики кинематографа, которая нелегко адаптируется массовым вкусом.

Поэтому коммерческое искусство, заинтересованное лишь в максимальных прибылях, устраивает спектакль о Спартаке, где все неправда и ни во что невозможно поверить человеку с нормально развитым эстетическим чувством. Но зритель охотно идет на этот обман, потому что ему так удобнее и приятнее, и легче, и проще принять историю о каком-то нереально далеком Спартаке, имеющем к нему лично какое-то уже очень касательное отношение… Сидя в зале, этот зритель также отдается пресловутой магической иллюзии, создаваемой кинематографом, доверяя сиюминутности и «всамделишности» разыгрываемого спектакля… Как сладок зрителю этот «возвышающий» его обман. Этим легко создаваемым обманом руководствуются прокатчики, и ничего с этим не сделаешь. А самые массовые произведения, прививая дурной вкус, совершенно не заботятся о формировании личности, думающей и сострадающей жертвам пороков этого мира.

В зависимости от демонстрируемого фильма и сидящего в просмотровом зале зрителя воздействие кинематографа может быть чрезвычайно сложным и тонким, а может быть до предела упрощенным и, что самое главное, легким для восприятия. Грубо говоря: «сиди и смотри на тот экран», который не требует от тебя никаких усилий, никакого напряжения, какие требуются при чтении даже самой бездарной книжонки. А рыночная картинка с красивыми дамами и кавалерами, на минуту «усладив» глаз, не способна дать того истинного и полного «отвлечения» от каких бы то ни было жизненно важных и серьезных проблем, какое «дарует» своему зрителю (а, точнее говоря, в данном случае – потребителю) кинематограф. Этот «наркотик XX века» подменил эстетические переживания развлечением, сделав их широко распространенными и легко доступными. Легкий соблазн усложняет выбор.

Отвлечение от тягот жизни легко уводит зрителя в тот иллюзорный мир, где забываются реальные проблемы и трудности. Кинематограф собирает огромные деньги, используя вот эту свою способность создать на экране иллюзию «жизни», сообщая тот фальшивый опыт, который никогда и никем не приобретался. Экран предлагает зрителю экзотику на любой вкус, географическую, историческую, романтическую или эротическую, увлекая в иной и более интересный мир, который воспринимается, как реальность, и отвлекает от серой обыденности. Кстати, если бы кинематограф был наделен языком в семиотическом смысле этого определения, то он не создавал бы того иллюзорного мира, который он предлагает своему зрителю с момента своего появления. Какую бы ерунду ни рассказывал экран, какие бы не рассказывал сказки для взрослых и детей, зритель должен хотя бы на момент поверить в такую жизнь и такой опыт. Иначе будет нарушено то основное правило игры, на котором строится контакт фильма с его аудиторией, – зритель заскучает, фильм не будет иметь успеха.

Для убедительности приведу пример. Многие – даже весьма искушенные зрители – любят смотреть такие коммерческие картины, как «Челюсти», «Ад в поднебесье» и т. п. Видимо, они, как дети, способны адаптироваться априори к той условности восприятия, которая необходима, чтобы войти в контакт с такого рода картинами, с готовностью испугаться тогда, когда режиссер рассчитывает на страх в зрительном зале. Честно говоря, я не очень понимаю, на чем основывается интерес к такого рода картинам у образованного умного зрителя… Может быть, мне не хватает воображения, чтобы, как ребенку, с головой погрузиться в предложенную мне игру?.. Я ни на минуту не могу поверить тому, что происходит на экране, и потому мне бесконечно скучно, скучно нестерпимо… Но многие из моих товарищей и коллег, конечно же, не способные поверить экрану всерьез, смеются после просмотра, но смеются удовлетворенно, что вот, мол, черт возьми, бред, ерунда, но как мастерски сделано, сидишь и трясешься от ужаса, как маленький…

То есть это означает, что, корректируя свое восприятие после просмотра, эти просвещенные зрители непременно должны были во время просмотра, хоть в шутку, но поверить в происходящее на экране, идентифицируя себя с экранным действием. В ином случае они не могли бы получить удовольствие от такого фильма. Мне скучно потому, что я не верю!

В других искусствах дело обстоит иначе. Можно, конечно, идентифицировать себя с героем книги, особенно в реалистической литературе, но это вовсе не обязательное условие…

Сейчас кинематограф зачастую используется, как дорого стоящий, но наиболее продуктивный способ воздействия на зрителей. Кинофабрики стряпают фильмы, сделанные на самом высоком профессиональном и техническом уровне, которым простодушный зритель доверяет в силу искусности их авторов, но не высокого искусства! Авторы коммерческого кино умеют хорошо, а то и первоклассно разыграть любую постороннюю для себя ситуацию, которая специально конструируется для того, чтобы понравиться зрителю. Тогда как подлинно художественная картина требует от ее создателя раствориться в своем творении, стараясь быть максимально точным и правдивым в своих взаимоотношениях с действительностью.

Тарковский. Вот именно! Поэтому так остро именно в кино возникает вопрос особой ответственности автора. Потому что даже, по сути, самые «некинематографические» картины (я употребляю это слово по аналогии с «нелитературой», применяемой обычно к макулатуре) в силу рассматриваемых нами особенностей кинематографа способны оказывать на некритичного зрителя вполне «кинематографическое» воздействие, совершенно аналогичное тому, которое получает взыскательный зритель от настоящих картин. С той разницей, что настоящие картины, принадлежащие кино, как искусству, способны раскрывать души и пробуждать мысли, а коммерческое кино в силу своей особой неотразимости и видимой легкости воздействия на аудиторию способны только успешно загасить всякую мысль.

Для меня ясно, что главная и специфически важная особенность контакта автора фильма со своим зрителем зиждется на передаче ему собственного опыта, запечатленного на пленку, в его наиболее непосредственных и чувственно убедительных приметах. Зритель нуждается в этом опыте другого человека, чтобы частично восполнить то неизвестное, невыраженное им самим или вовсе упущенное, которое он хочет восполнить в поисках своего «утраченного времени». И только от автора картины зависит, насколько этот новый обретенный опыт будет истинно человеческим… То есть гуманистически ценным.

Если теперь вернуться к думающему, чуткому зрителю, относящемуся к кино как искусству, а не как к развлечению, к тому идеальному зрителю, на которого подсознательно всегда уповает художник, то он воспримет картину только тогда, когда в ней будет выражен авторский опыт, выстраданный и пережитый. И поверь, что в этой моей позиции нет и доли высокомерия в отношении к аудитории – напротив, есть уважение к ней и максимальное доверие: ведь я решаюсь поделиться с людьми самым сокровенным.

Вспомни Ван Гога, который утверждал «долг», как нечто абсолютное», признаваясь при этом, что «никакой успех не мог порадовать меня больше, чем то, что обыкновенные рабочие люди хотят повесить мою литографию у себя в комнате или мастерской». Он солидаризировался с Херкомером в том, что «искусство в полном смысле слова делается для тебя, народ», но при этом никогда не старался кому-то понравиться или специально угодить. Именно потому, что он относился к своей деятельности ответственно, осознавая всю ее общественную значимость, он видел свою задачу в том, чтобы из последних сил и до последнего дыхания «биться» с материалом ради заложенной в нем правды его выражения. В этом он видел свой долг перед народом и свое почетное бремя. В дневнике он писал: «Когда человек ясно выражает то, что хочет выразить, – разве этого, строго говоря, недостаточно? Когда он умеет выражать свои мысли красиво, его, не спорю, приятнее слушать; но это не слишком прибавляет к красоте правды, которая прекрасна сама по себе».

Искусство, выражая духовные чаяния народа, в конечном счете играет колоссально важную роль в его нравственном воспитании. Но только в том случае, когда перед ним не ставится утилитарной задачи. Очевидный меркантильный умысел автора разрушает фильм как художественное целое, девальвирует и обесценивает его воздействие. А воздействие кинематографа, как и любого другого искусства, на человека гораздо сложнее и глубже, чем часто предполагается. Ведь искусство должно влиять на человека облагораживающе самим фактом своего существования. Именно искусство рождает те особые духовные связи, которые объединяют человечество в общность и соединяют той особой нравственной атмосферой, в которой, как в питательной среде, вновь способно зародиться и процветать все то же искусство. Иначе оно гибнет, как яблоня в брошенном саду, превратившаяся в дичок. Если искусство не используется по назначению, то оно умирает, а это означает, что никто более не нуждается в его существовании.

В своей практике я замечал, что если внешний эмоциональный образный строй фильма опирается на авторскую память, а сюжет окрашивается собственными, родственными ему впечатлениями из собственной жизни – то воздействие на зрителя многократно усиливается. Если же сцена умозрительно сконструирована, пускай в высшей степени добросовестно и убедительно, но по формулам литературной основы, то зритель останется холоден. И даже если в период выхода фильма на экран он покажется кому-то интересным и убедительным, фильм все равно окажется нежизнеспособным, и во времени обозначится его умирание.

То есть, коли нельзя рассчитывать в кино на эстетическую адаптацию экранного текста зрителем, как это происходит с читателем литературного текста, то следует, создавая картину, с максимальной искренностью поделиться своим собственным опытом. Но это не так-то просто – на это надо решиться! А если профессионально не очень грамотные люди допущены к камере, то кинематограф продолжает оставаться тем искусством, которым во всем мире по-настоящему владеют лишь несколько человек.

Суркова. Но все же делиться со зрителем «своим собственным опытом» в кино можно по-разному. В конце концов, совершенно иной способ воздействия того же Эйзенштейна на зрителя все-таки тоже предполагает передачу автором своего иного опыта в зрительный зал. Только весь материал будущего фильма он уже заранее сам для себя обобщает, формулирует, итожит и зашифровывает еще за кадром, чтобы представить его зрителю уже готовым результатом, выраженным мизансценой, звуком, актером, каллиграфией кадра и монтажом. Предлагается вывод из рассмотренного сюжета, осмысленный и подытоженный в кадрах-символах, отливках авторских идей. Но это другой опыт – не буквального и непосредственного переживания, но итожащего взаимодействия автора, скажем, в «Иване Грозном» с тем историческим материалом, который, накопившись, сложился в некую концепцию, которую теперь Эйзенштейн дарует зрителю. Кстати, в такой интерпретации кадр может рассматриваться как семиотический знак. Недаром сторонники структурного анализа в кинематографе так любят в качестве примера опираться на Эйзенштейна…

Тарковский. И тем не менее я никак не могу согласиться с принципиальной возможностью в конкретном кадре получить иероглиф, означающий понятие.

Суркова. Думаю это происходит потому, что отчетливо интеллек-туализированный, сложно просчитанный в своем результате образ дистанцируется в вашем восприятии с собственным опытом непременно интимно переживаемого соприкосновения с материалом кадра. Ваш путь контакта со зрителем принципиально иной – вы хотите сделать его не просто вашим невольным единомышленником, как бы сдавшимся под напором вашей аргументации, но хотите сделать его соучастником вашего мироощущения, удивленным сооткрывателем этого мира, подключая его к самому процессу совместного чувствования и предлагая ему пережить этот процесс в иллюзорной форме, тем самым присваивая его себе.

Тарковский. У меня не просто отличный от Эйзенштейна способ передачи своего опыта зрителю. Все проще. Эйзенштейн вовсе не стремился к передаче своего опыта. Это не входило в его задачу. Я уверен, что его «монтажный диктат» нарушает основу основ специфики зрительского восприятия экранного действия. Эйзенштейновский зритель лишается им главной привилегии, даруемой киноискусством, возможности перенять экранный опыт, как личностный, позаимствовав этот опыт. И соотнести затем свой индивидуальный опыт с тем, как ему только что предложил экран.

Мысль у Эйзенштейна деспотична – она не оставляет «воздуха», той невысказанной ее неуловимости, что составляет едва ли не самую пленительную особенность любого искусства. Того свободного «воздуха», который дает полет воображению и многообразию интерпретаций, интимному многочувствованию, которые дают зрителю возможность соотнести фильм с самим собой. А я хочу, чтобы мои фильмы воспринимались не только индивидуально, но и интимно. Здесь я чувствую поле своей ответственности перед зрителем.

Пусть каждый желающий «поглядится» в мой фильм, как в зеркало, и отразится в нем. Если кинематограф фиксирует замысел в жизнеподобных формах, организуя чувственное его ощущение, а не настаивая на нем в умозрительных формулах так называемого «поэтического» кадра, то есть кадра подчеркнуто смыслово мизансценированного, то тогда зритель имеет возможность отнестись к этому замыслу с поправкой на собственный опыт.

Как я уже говорил, режиссер должен утаивать свою пристрастность, а не настаивать на ней.

Правдивость явления, представленного в фильме, выражается, видимо, в попытке восстановить его логические жизненные связи, то есть в его реконструкции. При этом кино не может быть свободно в отборе и соединении фактов, изъятых художником из сколь угодно объемной и протяженной «глыбы времени». Личность художника проявляется в характере произведенного им отбора и соединении отобранного в целое. Но действительность обусловлена многими причинными связями, а художник может охватить только какую-то их часть. Для него остаются лишь те связи, которые он сумел уловить и воспроизвести. В этом проявляются его индивидуальность и неповторимость. И чем больше претензия автора на реализм изображаемого, тем ответственнее он за содеянное.

От режиссера требуются: искренность, правдивость и чистые руки.

Беда (или, наоборот, сама суть, рождающая всякое разнообразное искусство) заключена в том, что никто не может реконструировать перед объективом всю правду. Поэтому я не понимаю, отчего критики ругают так называемый натурализм на экране, когда естественно всякий предмет фиксируется камерой, прежде всего натурально} Натурализм – это условный термин, обозначающий известное течение в европейской литературе XIX века. Но кто может в то же время претендовать на воссоздание объекта во всей его доподлинной натуральности. Каждый человек склонен считать мир таковым, каким он его видит и воспринимает. Но, увы, он иной. И мы знаем, что все-таки существует «вещь в себе», в процессе человеческой практики становящаяся «вещью для нас», – в этом смысл движения познавательной потребности человека. Но так же, как люди ограничены в своем познании мира данными им природой органами чувств (и если представить себе, что вдруг мы получили бы это вечно желанное новое «шестое чувство», то, очевидно, и мир представлялся бы нам раскрытым какой-то совсем новой своей гранью), точно так же отдельный человек, художник, ограничен своим восприятием, своим постижением связей окружающего его мира… Поэтому бессмысленно говорить о натурализме в кино, как о каком-то явлении, которое может быть зафиксировано вне уже произведенного отбора, то есть вне художественных принципов. Такого натурализма просто не существует!

Суркова. Андрей, размышляя теперь о натурализме в кино, вы, наверное, отвечаете прежде всего тем обвинениям, которые высказывались вам в связи с некоторыми сценами «Рублёва»?

Тарковский. Конечно! Потому что, как я понимаю, обвинения в «натурализме» некоторых кадров «Рублёва» диктовались прежде всего сомнениями в качестве самого факта, который предлагался зрителю. Натурализмом называлось то, что не угождало вкусу данного реципиента, предписывающего из охранительных побуждений ласкать зрение публики, но не вынуждать ее содрогаться от ужаса и неприятия представленной в этом кадре реальности. В данном контексте можно обвинить в «натурализме» того же Эйзенштейна или Довженко. А что говорить о какой-нибудь хронике концентрационных лагерей, которая нестерпима своей немыслимой правдой человеческого страдания и унижения, в ней запечатленной?

Так что все обвинения в «натурализме» некоторых сцена «Андрея Рублева» я не только никогда не принимал, но даже не понимал сути этих обвинений. Я не салонный художник и не несу никакой ответственности за хорошее настроение публики.

Моя задача в том, чтобы с максимальной искренностью рассказать о той правде, которая мне открылась и которую я был способен воспринять. Вот если бы я при этом лгал в искусстве, претендующем на самое полное сближение с действительностью, прикрываясь видимой «достоверностью» своего кинематографического зрелища, тогда меня несомненно следовало привлечь к ответу. Если бы я фальшивил с каким-то своим умыслом, гримируя под правду вранье и манкируя своей ответственностью перед зрителем, тогда следовало бы говорить о моем наказании почти «уголовном». В этом есть, конечно, некоторое художественное преувеличение, но я настаиваю на том, что самое убедительное из искусств требует от его создателей особой ответственности за свои деяния.

Великая задача режиссера состоит в том, чтобы воссоздавать жизнь: ее движение, ее противоречия, ее тенденции и борьбу. Его долг состоит в том, чтобы не утаить и капли постигнутой им правды, даже если кому-то эта правда мало приятна. Конечно, художник может заблуждаться, но если его заблуждения искренни, то они все равно достойны внимания, потому что воспроизводят реальность духовных борений человека, его метаний, сомнений и поисков, рожденных осознанием все той же окружающей его действительности. Так что все эти разговоры, споры и пересуды о том, что можно изображать, а чего изображать не следует, – это обывательские и безнравственные попытки исказить истину.

В «Беседах о Достоевском» приводится следующая цитата Федора Михайловича: «Вот, говорят, творчество должно отражать жизнь и прочее. Все это вздор: писатель (поэт) сам создает жизнь, да еще такую, какой в полном объеме до него и не было».

Суркова. Да. Конечно. И толкует здесь Достоевский, насколько я понимаю, вовсе не о том, что искусство автономно само по себе, независимо от жизни и не ею взращивается. Так ярко он говорит о тех единственно-органичных и уникально-индивидуальных связях каждого человека, которые в соответствии с положенными ему пределами охвата мира возвращают нам его образ обогащенным этим собственным и неповторимым видением. Тот, кто видит жизнь интереснее и глубже, кто может выразить это свое видение в непреложной целостности художественного образа – тот человек и называется художником. Именно художник может представить нам жизнь такой, какой мы ее не знали раньше, какою раньше она для нас не была. А теперь, благодаря этому художнику, мы узнали и постигли ее в новом, неожиданном и удивительном преломлении.

Тарковский. Да, художник несет особую ответственность, и замысел его произведения возникает где-то в самых сокровенных глубинах его личности. Он не должен диктоваться какими-то чисто внешними «деловыми» соображениями. Замысел не может быть безразличен его психике и его совести – он возникает результатом всего его отношения к жизни – иначе вся затея изначально пуста и непродуктивна. Можно профессионально заниматься кинематографом или литературой, но при этом не становиться художником, но оставаться чем-то вроде реализатора чужих идей.

Настоящий художественный замысел всегда опасен и мучителен для художника, ибо требует сложного процесса своей реализации. А реализация замысла уравнивается с важным жизненным поступком. Так было всегда с теми, кто занимался искусством. Ведь не назовешь искусством простой пересказ каких-то старых историй и сказочек. Не заявишься перед публикой бабушкой в платочке и с вязанием, чтобы поразвлечь всякими небылицами да время скоротать в пустой болтовне.

Художник не имеет права на замысел, в котором он социально не заинтересован. Иначе его профессиональная деятельность расслоится со всей его остальной жизнью. Но вся наша «остальная» или частная жизнь складывается из череды поступков, которые могут совершать люди порядочные или бесчестные. И нужно быть готовым к тому, что, совершая в своей жизни честный поступок, можешь получить в ответ не одобрение, но давление на себя, а то и прямой конфликт. То же самое происходит в нашей профессиональной деятельности. Так что не стоит бояться ответственности, приступая к работе над картиной. Но мы почему-то стараемся сразу же подстраховаться от любой опасности, не опасаясь некой бессмысленности своей работы. Тогда съемки фильма становятся лишь способом заработка денег, но не существенной частью жизни художника.

Человек, который стоит у токарного станка и вытачивает деталь, с полным основанием считает себя хозяином жизни: ведь он создает материальные ценности, и его руками осуществляется технический прогресс. И этот же человек платит деньги за то, чтобы получить свою толику «развлечения» или отвлечения, подготовленного для него услужливым «художником». Но все же я полагаю, что услужливость таких «художников» продиктована равнодушием: они цинично отнимают свободное время этого честного человека, воспользовавшись его слабостью и непониманием, его эстетическим невежеством, наконец, в своих глубоко личных и корыстных целях. Их деятельность довольно дурно пахнет… И потому мне кажется, что художник имеет право на творчество лишь тогда, когда оно является его жизненной потребностью. Когда творчество для него – не деятельность, а способ существования, его продуцирующее «Я».

Даже в литературе, в конце концов, не так важно, какую книгу ты напишешь, то есть это может оставаться только твоим личным делом. Ведь издательство может принять твою рукопись, а может ее и отклонить. И далее читатель сам будет решать, хочет ли он купить и читать твою книгу или оставить ее пылиться на книжных прилавках. Но кинематограф требует больших капиталовложений, а потому он наступательно-навязчив в своих отношениях с публикой. Фильм обречен на то, чтобы из него извлекался максимум материальной прибыли. Мы как бы продаем свои картины на корню. И оттого так возрастает наша ответственность за свой «товар». Тем более в наше время, когда кинематограф так тесно вплетается в жизнь, так социологичен, так связан с политикой и общественным мнением, – мы более не имеем права относиться к нему как к развлечению.

Тем не менее нас вечно призывают то воспитывать публику, то ее развлекать. Это противоречие меня всегда озадачивало. Потому что так называемое безобидное «развлечение», которое мы поставляем публике, на самом деле отнюдь не безопасно – оно зачастую ведет к разрушению личности, к ее оскудению и нивелировке.

Для поставки такого рода продукции нужны только ремесленники, и никому нет никакого дела до предназначения художника.

Если мы совершаем не слишком благовидный поступок, то должны отвечать за него. Почему же мы не несем ответственности за свой фильм, каждый из которых должен быть для нас знаменательным и осмысленным? Должен сказать, что решение сделать «Зеркало» совершенно равноценно для меня моему жизненному поступку, ставшему результатом моего ответственного выбора. Но самое странное, что именно этот фильм, оплаченный колоссальным духовным напряжением, потребовавший от меня смелости и решимости предстать перед зрителем открытым и незащищенным, легко уязвимым, – вызвал самое активное неприятие со стороны моих коллег. Честно говоря, я не ожидал такого резкого осуждения. Хотя я сам крайне критичен к тому, что делаю, вижу малейшие неточности и недоделанности в своих работах, но все-таки у меня есть твердое ощущение, что «Зеркало» получилось. Даже если судить фильм только с профессиональной стороны. Хотя я вижу сейчас в картине много ошибок, кое-что я бы вовсе переиначил – и все-таки именно «Зеркало» кажется мне наиболее цельной работой. Но почему-то мои предыдущие картины пользовались у моих коллег большей благосклонностью. Странно, конечно…

Ведь именно в «Зеркале» я решился поставить проблему, которая меня давно волновала. Я искренне поведал о том, что меня мучило и что было мне настолько близко, что я просто не мог передоверить свой мир каким-то другим персонажам и сюжетам. Но именно это обстоятельство: то, что картина была в большой степени автобиографической, возымело самые неожиданные последствия. Оказалось, что попытка рассказать о себе вызывает отчего-то самое активное, но труднообъяснимое для меня неприятие и даже сопротивление. Мой искренний поступок неожиданно многих покоробил. Но в каком-то смысле я доволен подобной реакцией, которая продемонстрировала, что кое-кого мне удалось задеть за живое. Но не только моих коллег, так бурно обсуждавших и осуждавших мою картину, но также моих зрителей, сумевших посмотреть «Зеркало» и отозвавшихся на него восторженными письмами. «Сумевших» – потому что «Зеркалу» устроили лишь пробный показ на три недели в трех кинотеатрах, ожидая скандалов и пустых залов. Ошиблись! Залы оказались переполненными, и по настоятельному требованию зрителей пришлось организовывать дополнительные сеансы. К тому же по ежегодному опросу «Советского экрана» именно «Зеркало» и «Рублёв» оказались в списке тех картин, которые зрители просили показать повторно. Но вопреки всякому здравому смыслу мой фильм так и не имел в итоге достойного проката в Москве по непонятным мне причинам. Вот такие случаются казусы…

Но тем не менее, замысел фильма должен рождаться подобно тому, как рождается, вызревая то или иное ваше решение в самые крутые и ответственные моменты жизни. Когда это решение чревато риском и продиктовано глубоким нравственным осознанием своего пути. Конечно, можно воспользоваться также окольными путями. Ради самосохранения, но не для самовыражения. Впрочем, мне не нравится слово «самовыражение». Я хотел бы сказать о бесконечной важности наиболее полной реализации себя и всего того, что в тебе заложено. Ведь так важно сохранить чувство собственного достоинства. Но, увы, все это, как правило, бывает связано с риском. Наверное, каждому человеку приходится переживать трудные моменты кризиса: сомнения, разочарования, а то и депрессию. Но не следует этого бояться. Ведь рождение замысла порой связано с очень глубокими, болезненными и непростыми внутренними процессами, однако определяющими и формирующими наше духовное развитие. Иначе наше творчество окажется совершенно бессмысленным и никому ненужным. Ведь художнику дан на самом деле тот один-единственный путь, который он должен нащупать. Но, свернув с него однажды, рискуешь навсегда потерять самого себя.

Не стоит снимать фильма, если у тебя нет внутренней потребности высказаться. Хотя режиссеры, конечно, сплошь и рядом материально зависимы от своей работы, а заработать себе на жизнь, как правило, очень сложно. И все-таки нужно стараться думать о главном и не продаваться за предложенный алтын. В этом смысле меня снова поражает Брессон. Как он сосредоточен! У него не может быть случайной, «проходной» картины. Его аскетизм в отборе выразительных средств просто подавляет! А своей серьезностью, глубиной и благородством он принадлежит к тем мастерам, чьи работы становится фактом их духовного существования. Он начинает снимать картину только в предельной и крайней для себя ситуации. Зачем? Кто знает…

Суркова. А что движет вами, когда вы снимаете картину?

Тарковский. В фильме Бергмана «Шепоты и крик» есть один очень сильный эпизод. И едва ли не главный. Две сестры приезжают в отчий дом, где умирает их старшая сестра. Ожидание ее смерти – исходная ситуация картины. И вот они, оставшись наедине, в какой-то момент ощущают необыкновенную родственную, человеческую тягу друг к другу: они говорят-говорят-говорят… не могут наговориться… ласкают друг друга… Все это создает щемящее ощущение человеческой близости. Хрупкое и желанное… Тем более желанное, что в фильме Бергмана подобные мгновения мимолетны и преходящи – гораздо чаще сестры не могут примириться, простить друг друга даже перед лицом смерти. Они полны ненависти, готовы к истязаниям и самоистязаниям. В сцене их короткой близости Бергман вместо реплик положил на фонограмму виолончельную сюиту Баха, что многократно усилило впечатление, сообщило ему дополнительную глубину и емкость. Пусть в фильме Бергмана этот выход во что-то духовно высокое и позитивное иллюзорен, может быть, это то, чего нет и быть не может. Но это та греза, к которой устремляется человеческий дух, та идеальная гармония, которая даруется ему в это мгновение. Но даже этот иллюзорный выход дает зрителю возможность пережить очищение, катарсис и духовное освобождение…

В этот контексте я хочу еще раз напомнить, что истинное искусство непременно должно нести в себе тоску по идеалу, стремление к нему. Оно должно поселять в человеке надежду и веру. И чем более безнадежен мир, о котором рассказывает художник, тем более должен ощущаться противопоставляемый ему идеал – иначе жить станет попросту невозможно. Но ежели наша жизнь все-таки продолжается…

А искусство, как ни крути, все-таки символизирует собой смысл нашего существования. Где-то я прочитал горькое утверждение, что люди соединяются не для того, чтобы созидать, а для того, чтобы разрушать, и объединяются не вокруг духа, а вокруг плоти и ради плоти. Но я все-таки не доверяю слишком глубокому пессимизму – уж, слишком грустно и чрезмерно мрачно. Парадоксально, может быть, но подобные сентенции могут показаться привлекательными только для неисправимых оптимистов. Ну, не могут исповедовать подобную картину мира те люди, которые по-настоящему глубоко пережили мысль о суетности существования, – им необходимы Надежда и Вера.

Кто-то еще справедливо заметил, что цинизм – это удел малодушных. А величие современного человека в протесте – иначе скапливается слишком много компромиссов. Человечество так много страдало, что само страдание, кажется, уже обесценилось.

Так какова роль художника в этом страшноватом мире?

Тем более кинохудожника, отражающего жизнь, замешанную на грязи и крови, в ее же формах? Может быть, ему следует разрушать ту убаюкивающую стабильность, к которой стремится общество. Как хорошо говорит Сеттембрини, один из героев Томаса Манна в «Волшебной горе»: «Надеюсь, вы ничего не имеете против злости, инженер? Я считаю, что она самое блестящее оружие разума против сил мрака и безобразия. Злость, сударь мой, это душа критики, а критика – источник развития и просвещения». Так что художник разрушает и хочет разрушить ту мертвящую стабильность, в которой живет общество, во имя движения к идеалу. Общество стремится к стабильности, а художник к бесконечности…

Художника занимает абсолютная истина – поэтому он видит намного вперед раньше других.

Ван Гог записал в своем дневнике: «Что же касается меня, то я знаю лишь одно: самое важное – это не уклоняться от своего долга и не идти ни на какие компромиссы там, где речь заходит о нем. Долг есть нечто абсолютное».

А последствия? Мы отвечаем не за них, а за сделанный нами выбор – выполнять или не выполнять свой долг. Эта точка зрения противоположна расхожему уверению, что цель якобы оправдывает средства. Мои средства определяются пониманием своей судьбы, предлагающей мне ту чашу, которая меня не минует, – следовательно ее надо испить…

Счастье… это такая штука, которая от нас не зависит, но намерение следовать велениям своей совести зависит только от нас.

Я всегда считал, что искусство должно нести в себе тоску по идеалу. Ведь искусство не поучает – оно облагораживающе действует на человека самим фактом своего присутствия. Оно должно поселять в человеке надежду и веру. Но оно не может быть нравоучением – иначе оно перестанет быть искусством. Даже Толстой менее всего убедителен тогда, когда пытается проиллюстрировать в своих романах собственную тезу, что порок наказан, а добродетель торжествует. Искусство становится беспомощным, когда пытается что-то доказать. И там, где Толстой не пытается подводить итоги, расставлять все по своим местам, а просто пишет, пишет и пишет, ощущая связь с Землей, любовь к людям, – тогда он становится неотразимо убедительным. Когда он подобно маньяку не может оторваться от листа бумаги, эти страницы совершенно неизъяснимым образом трогают душу. И мы, закрывая книгу, встаем из-за стола совершенно другими, изменившимися, обновленными, с ощущением того, что прикоснулись к чему-то высокому и, кажется, поняли, ради чего мы живем.

Художник, испытывая стремление к духовной высоте и гармонии, ощущает в себе и передает людям нестерпимо острое чувство своей сопричастности к тому лучшему, что было создано человечеством. Тем самым он указывает человеку его высокую возможность, напоминая о вечных ценностях истинно человеческого…

Как замечательно писал Ренан: «Для того чтобы жить и трудиться для человечества, надо умереть для себя. У народа, который стал носителем религиозной идеи, есть только одно отечество – это идея. Человек приходит в мир не для того, чтобы прожить жизнь счастливо, даже не для того, чтобы прожить ее честно. Он приходит в мир для того, чтобы создать нечто важное для своего общества, для того, чтобы достичь душевной высоты и подняться над пошлостью существования почти всех своих собратьев».

Искусство должно открывать перед человеком недостижимые, но желанные горизонты. Мне как-то сказали, что «Зеркало» говорит о прошлом больше, чем «Андрей Рублев». Не знаю, насколько это верно. Но мне всегда было важно попытаться установить те связи, которые объединяют людей и которые объединяют, в частности, меня с ними, а всех нас со всем тем, что нас окружает. Человек должен ощущать некую преемственность своей судьбы, а также свою неслучайность в этом мире. Этим осознанием определяется некая ценностная шкала, существующая внутри человека. В соответствии с этими ценностями, я делал «Зеркало», следуя за Бахом, Перголези, письмами Пушкина или солдатами, форсирующими Сиваш. Ведь то, что называется маленькими, домашними или камерными проблемами, в определенном смысле равнозначны в человеческом опыте. Мне кажется, что человеку одинаково важно то, что с ним произошло вчера, или то, что произошло с его родиной столетие назад. Оба события, личное и историческое, имеют равное и непосредственное влияние на самосознание человека, становясь составной частью его личного опыта.

Суркова. Так что вам кажется наиболее близким и дорогим в традициях русского искусства?

Тарковский. Да, русскому человеку важно не забывать свои культурные традиции. Мне самому так хочется экранизировать Достоевского. Мне важно сегодня рассказать о своем отношении к его философии, явившейся важнейшей вехой формирования русской культуры и самосознания нации. Никак нельзя проигнорировать этот этап нашего развития, не разобравшись в котором мы утеряем одну из наших важнейших связей, потеряемся и зайдем в тупик. Очень важно в наше время попытаться рассказать зрителю, что стоит за именем Достоевского для человека, живущего в XX веке. Ведь неслучайны и так закономерны для развития нашей национальной духовности те принципы, которые исповедовал Достоевский.

В каждой из своих картин я обращался к теме наших родовых корней, связей с отчим домом, с детством, с отечеством, с нашей Землей, наконец. Мне так важно было всегда напомнить себе о том, откуда я вышел.

Национальное чувство – это одна из главных составляющих в определении духовного типа человека. Но именно русские отчего-то часто забывают о национальном своеобразии развития своей культуры. Но поощрять в России изучение национальных особенностей этой культуры и искусства также необходимо, как в национальных республиках или и автономных областях. А мы как-то забываем о своем долге перед собственным искусством, в контексте развития которого такое важное место занимает фигура Достоевского.

Правда, были в нашем кино попытки экранизации Достоевского, но они оказались малоинтересными, а в некоторых случаях и прямо противоположными идеям, заложенным самим писателем. Ведь Достоевский вовсе не унижал и не развенчивал само существо человека, не настаивал на его врожденной и неизлечимой порочности. Он показывал человека падшего и отчаявшегося, чтобы раскрыть в нем неведомые ему дотоле тайные створки его души. Чтобы в своей «дрянности» человек особенно остро ощутил свою тоску о прекрасном. Вспомним монологи Мармеладова, оскотинившегося пьяницы, заявлявшего о себе недвусмысленно, что он «есть прирожденный скот». Но даже ему Достоевский не отказывал в праве пережить свою трагедию. Эта позиция писателя принципиальна для понимания демократической традиции русского искусства. О ком бы не шла речь, Мармеладове или Карамазовых, – вся грязь их быта и все унижения их существования оправданы их душевными страданиями и муками прозрения. Вот как об этом говорит Митенька Карамазов: «…Потому что я Карамазов. Потому что если уж полечу в бездну, то так-таки прямо головой вниз и вверх пятками, и даже доволен, что именно в унизительном таком положении падаю и считаю это для себя красотой. И вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и твой сын, господи, я люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть».

Вообще мы привыкли отчего-то пренебрегать Достоевским, побаиваться его. Но объясняется это, видимо, тем, что причиной появления его книг был переживаемый им духовный кризис. Но мне совершенно непонятно, почему нас страшит этот «духовный кризис» так, будто бы к нам он не имеет никакого отношения. Ведь «духовный кризис» – это трудная попытка найти и обрести себя – и разве не чудится в этом желании признак здоровья? В конце концов, духовный кризис переживают те, кто ставит перед собой духовные проблемы. Более того, я не могу себе представить человека, который бы занимался духовными проблемами и был не знаком с духовными кризисами. Человек жаждет гармонии, и в этой жажде его истинно человеческое существо, стимул для движения к той гармонии, которая вечно желанна и недостижима – поэтому мы испытываем вечную боль. Это так понятно. В этом и есть подтверждение нашей духовной глубины, наших духовных возможностей – что же здесь страшного?

И тут я хочу сказать несколько слов о «Сталкере».

В свете моих нынешних представлений о возможностях и особенностях кинематографа как искусства для меня было важным, чтобы уже сюжет сценария отвечал требованиям единства времени, места и действия – по принципу классицистов. Раньше мне казалось интересным, как можно полнее использовать всеобъемлющие возможности монтировать подряд как хронику, так и другие временные пласты, сны, сумятицу событий, ставящих действующих лиц перед неожиданными испытаниями и вопросами. Теперь мне хотелось, чтобы между монтажными склейками фильма не было временного разрыва. Я хотел, чтобы время, его текучесть обнаруживались и существовали внутри кадра, а монтажная склейка означала бы продолжение действия и ничего более, чтобы она не несла с собою временного сбоя, не выполняла функцию отбора и драматургической организации времени. Мне кажется, что подобное решение, максимально простое и аскетическое, давало большие возможности. Поэтому я выбрасывал из сценария все, что можно выбросить, и сводил до минимума внешние эффекты. Мне не хотелось развлекать или удивлять зрителя неожиданными сменами места действия, географией происходящего, сюжетной интригой. Фильм должен был оставаться простым и очень скромным по своей конструкции.

Вероятно, это стремление к простоте и емкости формы возникло у меня не случайно. Фильм – это некая вещь в себе, модель жизни, какой она представляется человеку. Этим фильмом мне хотелось заставить зрителя прежде всего поверить в очень простую и потому как раз неочевидную вещь: что кино, как инструмент в определенном смысле обладает даже большими возможностями, чем проза. Я имею в виду особые возможности, которыми обладает кино, чтобы наблюдать жизнь, наблюдать ее псевдообыденное течение. Именно в этих возможностях, в способности кино глубоко и непредвзято вглядеться в жизнь, состоит, в моем понимании, поэтическая сущность кинематографа.

Я понимаю, чрезмерное упрощение формы тоже может показаться непонятно вычурным, напряженно высокомерным. Мне было ясно одно: необходимо свести на нет всяческие туманности и недоговоренности, все то, что принято называть «поэтической атмосферой» фильма. Такую атмосферу обычно стараются специально создавать на экране. А мне было ясно, что атмосферу не нужно создавать. Она сопутствует главному, возникая из задачи, которую решает автор. И чем эта главная задача сформулирована вернее, чем точнее обозначен смысл, тем значительнее будет атмосфера, которая вокруг него возникает. По отношению к этой главной ноте начнут резонировать вещи, пейзаж, актерская интонация. Все станет взаимосвязанным и необходимым. Все будет вторить и перекликаться, а атмосфера возникнет как результат, как следствие возможности сосредоточиться на главном. Ведь сама по себе атмосфера не создаваема. А потому, кстати, мне никогда не была близка живопись импрессионистов с их желанием запечатлеть мгновение, всегда текучее и изменчивое, передать мимолетное. Мне не кажется это серьезной задачей искусства. В «Сталкере» мне хотелось, повторяю, сосредоточиться на главном – и это, как мне кажется, определило возможность возникновения более активной и эмоционально заразительной атмосферы, нежели это получалось до сих пор в моих фильмах.

Но какова все-таки эта главная тема, которая должна была отчетливо прозвучать в фильме? Это тема достоинства человека и тема человека, страдающего от отсутствия собственного достоинства. Дело в том, что, когда наши герои отправляются в свое путешествие, то они намереваются добраться до того места, где исполняются сокровенные желания. А пока они туда идут, то вспоминают историю то ли реального человека по прозвищу Дикобраз, то ли легенду о нем, вспоминают о том, как он шел к заветному месту, чтобы попросить здоровья своему сыну, что дошел до него. А когда вернулся обратно, то обнаружил, что сын его по-прежнему болен, зато сам он стал несметно богат. Зона реализовала его действительную сущность, то желание, которое превалировало в тайниках его сознания. И Дикобраз повесился.

В конце концов и наши герои достигают цели своего путешествия. Но они доходят до этого места, так много пережив и переосмыслив в себе, что не решаются к нему приблизиться. За короткое время, рассмотренное в «Сталкере», они поднялись до глубокого осознания той мысли, что их нравственность скорее всего несовершенна. А потому им не хватает духовных сил, чтобы до конца поверить в самих себя.

С этой тяжелой мыслью они остаются вплоть до последней сцены в кафе, куда они вернулись после путешествия, до появления там усталой и много пережившей жены Сталкера. Ее появление кажется героям фильма чем-то поистине новым для них, необъяснимым и удивительным. Им трудно понять причины, по которым эта женщина, бесконечно много терпевшая от своего мужа, родившая от него больного ребенка, продолжает любить его с той же беззаветностью, с какой она любила его в дни своей юности. Ее любовь, ее преданность становятся для них тем подлинным чудом, которое можно противопоставить тому неверию, опустошенности и цинизму, которые так прочно овладели сознанием героев фильма – Ученого и Писателя.

Первый раз в «Сталкере» я постарался быть недвусмысленно определенным в обозначении той главной позитивной ценности, которой, как говорится, жив человек. В «Солярисе» речь шла о людях, затерянных в космосе и вынужденных, хотят они того или нет, добывать какой-то новый кусочек знания. Их драма возникала на пути как бы извне заданной человеку задачей познания бесконечного мира. Сам путь оказывается драматичным, сопряженным с рисками, вечным беспокойством, лишениями, горем и разочарованиями, потому что конечная истина недостижима. Но на этом пути познания не отменяется человеческая совесть, которая заставляет мучиться и сомневаться в нравственности своих действий. Наличие совести становится в определенном смысле трагичным. Поэтому действиям героев «Соляриса» сопутствуют неуверенность и разочарование. В этой конечной, экзистенциальной ситуации им предлагается в фильме довольно иллюзорный выход. Этот выход в возможной целесообразности той мечты, которая оправдывает их пребывание на Солярисе, помогая еще острее осознавать свои земные корни, с рождения и навек связавшие их с Землей, затерявшейся в таком нереальном для землян, холодном и до конца непостижимом пространстве.

Даже в «Зеркале», где речь идет о глубоких изначальных и непреходящих, вечных человеческих чувствах, конкретные переживания трансформируются в жизни героя в недоумение, неполноту и непонимание своей отчего-то мучительной для него любви к своим близким. В «Сталкере» мне удалось кое-что договорить до конца. Все-таки именно эта, казалось бы, несовершенная человеческая любовь и есть то чудо, которое способно противостоять любому сухому теоретизированию о безнадежности мира. Это чувство – наша общая и несомненная позитивная ценность. Это то, на что опирается человек, то, что ему дано навсегда.

Писатель должен произносить в «Сталкере» длинную тираду о том, как скучно жить в мире закономерностей, где даже случайность – результат закономерности, пока еще скрытой от нашего понимания. Он отправляется в Зону, может быть, для того, чтобы отыскать там что-то новое для себя, необъяснимое и озадачивающее. Но заставит его по-настоящему удивиться простая и земная женщина, ее логически необъяснимая любовь и верность своему непростому мужу, несокрушимая сила ее человеческого достоинства. Так, может быть, все-таки не все поддается сухой логике, не все можно расчленить на составные элементы и вычислить?

Именно выявление этого самого специфически человеческого, нерастворимого и неразложимого в лучших из нас было для меня наиболее важным смыслом «Сталкера», того, что кристаллизуется в душах и составляет их главную ценность. Мне важно, чтобы после просмотра фильма зритель понимал, что только внешне герои потерпели фиаско, обретая на самом деле нечто неоценимо более важное: веру в неистребимость человеческой любви, самого главного, чем жив человек.

Ясно, что в «Сталкере», как и в «Солярисе», меня менее всего увлекала фантастическая ситуация. Поэтому я до сих пор сожалею, что в «Солярисе» все-таки пришлось использовать слишком много фантастической атрибутики, которая отвлекала зрителей от главной мысли. Роман Лема требовал задействовать в сюжет всякие ракеты и космические станции. Их было, конечно, интересно создавать вместе с художником Михаилом Ромадиным, но теперь мне кажется, что мысль фильма могла прозвучать крупнее и отчетливее, если бы удалось всей этой атрибутики избежать вовсе. Теперь я думаю, что реальность, создаваемая на экране автором для доказательства своих идей, должна быть все-таки, простите за тавтологию, как можно более реальной, то есть понятной человеку, знакомой ему с детства. Словом, чем реальнее будет представленная на экране реальность, тем убедительнее будет звучать автор.

Надеюсь, что в «Сталкере» мне удалось добиться изображения именно такой реальности. Фантастична в этом фильме только исходная ситуация, которая открывала возможность более выпукло и рельефно выразить основной, волнующий нас нравственный конфликт. Далее, внутри всей изобразительной ткани фильма нам, кажется, удалось избежать какой бы то ни было фантастики. Глядя на экран, можно легко вообразить, что все действие разворачивается прямо сейчас, а Зона, будто бы, существует где-то здесь рядом.

Ведь Зона – это не конкретная материальная точка, но предположительная возможность сканирования человеческой нравственности, в результате чего человек может выстоять или сломаться, вглядевшись в самого себя и свои тайные помыслы. Это зависит от человеческого чувства собственного достоинства, его силы духа и способности различать главное и преходящее.

Я вижу свой долг в том, чтобы проявить в человеке то наиболее ценностное, чем живет его душа. Эти главные ценности живут в нас, но не всегда осознаются человеком. Люди слишком суетливы, слишком устают, слишком надоедают сами себе, чтобы задуматься о своей собственной сущности. Хотя в конечном счете все непременно расчищается до этой последней элементарной частички способности любить, благодаря которой человек может рассчитывать на свое дальнейшее существование. Нужно, чтобы эта частичка способности любить как можно более объемно заполнила человеческую душу, давая смысл его существованию. Я вижу свой долг в том, чтобы человек после просмотра моей картины услышал вечный зов высокой любви…

Суркова. Можно тогда говорить, что последняя картина Тарковского «Сталкер» посвящена людям, разочаровавшимся и опустошенным, утерявшим веру, но мучительно жаждущим ее нового обретения? Если герои «Соляриса», затерявшиеся в космическом пространстве, снова приходили к простой и вечной истине, что все-таки «человеку нужен только человек», то в «Сталкере» ваша мысль пошла иным путем. Вы рассказали о людях, которые должны отыскать в себе смысл и стимул своего существования, людях, которые, изверившись, хотят вернуть своей душе любой ценой утерянную гармонию, отыскать какую-то важную объединяющую людей идею, которая примирит их с миром и с собой. Сделает их вновь нужными и полезными друг другу…

Сталкер читает стихотворение Арсения Тарковского:

Вот и лето прошло

Словно и не бывало.

На пригреве тепло.

Только этого мало.

Все, что сбыться могло.

Мне, как лист пятипалый,

Прямо в руки легло.

Только этого мало.

Понапрасну ни зло,

Ни добро не пропало.

Прямо в руки легло.

Только этого мало.

Жизнь брала под крыло,

Берегла и спасала,

Мне и вправду везло.

Только этого мало.

Листьев не обожгло,

Веток не обломало…

День промыт, как стекло.

Только этого мало.

Сталкер читает это стихотворение тогда, когда ему особенно тяжело и глубоко раздражение против него, зародившееся у его спутников. Он читает этот стих в надежде на понимание, намекая им на собственную неустроенность в этом мире и жажде возродить вместе с ними свою надежду – поведать снова, что «не хлебом единым жив человек», который вновь и вновь гонится за этой надеждой… На этот раз в Зону.

Тарковский говорит, что «искусство несет в себе тоску по идеалу. Оно должно поселять в человеке надежду и веру. Даже если мир, о котором рассказывает художник, не оставляет места для упований. Нет, даже еще более определенно: чем мрачнее мир, который возникает на экране, тем яснее должен ощущаться положенный в основу творческой концепции художника идеал, тем отчетливее должна приоткрываться перед зрителем возможность выхода на новую духовную высоту».

Его последний фильм, разворачивающий перед нами горькую картину человеческой усталости и разочарования, все-таки утверждает высокий смысл нашей жизни: мало покоя, мало сытости и комфорта, мало успехов и преуспевания. Человеку всегда нужно что-то большее, что одухотворяет и освещает смысл его существования, что соединяет его с другими людьми… Фильм Тарковского открывает духовные шлюзы всем тем, кому, может быть, и «вправду везло», но «только этого мало»…

Мы прерываем наш разговор на полуслове, чтобы снова и снова продолжать его. Наверное, Тарковский напишет еще много статей и книг. Может быть, его идеи еще более отшлифуются со временем, обретут законченность и логическую завершенность, безупречную последовательность. А пока мы расстаемся с ним в тот момент, когда он приступает к работе над своей новой картиной и, как всегда, пересматривает и передумывает многое из того, что более или менее убедительно удалось изложить в данной книге.

Примечания

1

Речь идет о публикации в журнале «Искусство кино» главы из «Книги сопоставлений», которая стояла в планах издательства «Искусство».

2

Мы уже говорили о лишенной перспективы живописи Рублева и Дионисия. Но, тем не менее, разве она не истинна, не совершенна?

Content

Ольга Суркова
Тарковский. Так далеко, так близко. Записки и интервью

От автора

Еще о личном

И еще один четверг, четвертого апреля

С Тарковским в России

«Андрей Рублёв»

Заключение на сценарий Кончаловского, Тарковского «Андрей Рублёв» Работа студентки II курса киноведческого факультета Сурковой Ольги

Аскетизм духовности (Отрывок из статьи об Анатолии Солоницыне)

Голос Михаила Кононова (Фрагмент творческого портрета)

«Солярис»

Зачем прошлое встречается с будущим?

Земля… Солярис… Земля… (Репортаж со съемок «Соляриса»)

Из записных книжек

Аскетизм духовности Второй отрывок из творческого портрета Анатолия Солоницына

После кинофестиваля в канне

«Зеркало»

Заявка на фильм «Исповедь»

На съемках 73-го. «Белый, белый день»

Память – понятие духовное (Со съемок «Зеркала»)

Из записных книжек Беседа с Тарковским о предстоящем фильме «Белый, белый день…»

Обсуждение режиссерского сценария «Белый, белый день…» художественным советом объединения студии

Впечатления со съемок

Беседа с Тарковским о взаимоотношениях художника со зрителем

И снова воспоминания

В поисках художника, в поисках зрителя (Режиссер и зритель. Проблема контакта)

«Гамлет»

Беседы на Ломоносовском

Акт первый

Актвторой

Интерлюдия (Внутри Лейкома)

Акт третий

«Сталкер»

Перед новыми задачами

Наши беседы

Из записных книжек

С Тарковским на Западе

«Ностальгия»

Неопубликованное интервью как возвращение долга

«Моими фильмами мне хотелось дать почувствовать людям, что они не одиноки в этом мире»

«Счастье ль хорошо иль правда лучше?» (Беседа А. Тарковского с Г. Панфиловым в Риме)

«Борис Годунов»

На сцене Ковент-Гардена

«Ностальгия – это заболевание, нередко чреватое смертельным исходом» (Пресс-конференция в Милане)

О Тарковском

Тарковский как культовая фигура 70-х

Пленка как проявленный снимок души

Тарковский и Бергман

Религия как эмоциональное и интеллектуальное переживание (Наброски сравнительного анализа)

Отражения и отторжения (Заметки с комментариями)

Что они говорили о Боге? И о чем – с Богом?

Вместо послесловия. Тарковский прошлого и будущего

И сердечно памятное… Почта Тарковского моему отцу Е.Д. Суркову

Из-за кулис былого (интервью с комментариями)

Вступление

Об искусстве

О времени

О возникновении кино – и к некоторым вопросам его специфики

Образ в кино

О времени, ритме и монтаже

Замысел фильма – сценарий

Оператор и художник – изобразительное решение фильма

Об актере в кино

О музыке и шумах

В поисках художника – в поисках зрителя

Об ответственности художника: этика и нравственность

Примечания