Владимир Георгиевич Сорокин

De feminis

© В. Сорокин, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®

Татарский малинник

Накануне того самого дня Алине приснился дурацкий сон:

Она идёт после школы со своей любимой учительницей биологии по Интернациональной улице, как обычно, до поворота на улицу Фрунзе, учительница что-то рассказывает ей о медицине и анатомии, потому что Алина уже год как решила, что после школы поедет поступать в Киев, в медицинский институт. О чём бы учительница ни рассказывала, это было всегда очень интересно и ново, Алина слушает её умную речь, как и всегда, не только с интересом, но и с удовольствием, потому что учительница переехала в Евпаторию из Ленинграда и говорит правильно, без южного акцента, совсем как дикторы в телевизоре или известные советские актёры. Они доходят до поворота, учительница поворачивается к Алине и произносит своим спокойным, уверенным, слегка кошачьим голосом:

– Учи латынь, но не просто так, а собирай гербарий или бабочек и записывай их латинские названия, чтобы привыкнуть к этому великому языку. Не забывай, что он хоть и мёртвый, но раньше на нём говорила вся Европа.

Учительница кивает Алине и улыбается своим небольшим, пухлым, кошачьим лицом. И вдруг Алина произносит:

– Наталья Родионовна, пожалуйста, научите меня правильно какать.

Это так неожиданно глупо, ужасно и дурасссно, что Алине становится страшно стыдно и она застывает на месте, как дерево. Она ждёт, что учительница скажет ей что-то беспощадно умное и унизительно резкое, отчего Алина побежит домой и будет долго рыдать в подушку и кусать свой кулак. Но совсем та вдруг спокойно произносит:

– Как захочется – приходи.

И вот Алина идёт к ней. Ночь. Евпатория спит, улицы темны, пыльно-душны, непривычно узки и завалены всяким хламом. Алина сворачивает на улицу Фрунзе, та вообще сузилась невероятно и наполнена рухлядью, как помойка. Алине приходится протискиваться, перебираться через всё это трухлявое, ветхое, рассыпающееся, а иногда и ползти. Наконец, она находит дом учительницы. Он такой маленький, кособокий, гнилой, как старый курятник соседей. Роскошное абрикосовое дерево сжалось до ободранного куста с засохшими ягодами, а вместо каменного крыльца здесь какая-то квадратная дверца, словно форточка.

Алина пролезает в эту форточку и вдруг оказывается в огромном пространстве. Это лес невероятных деревьев, широченных и уходящих ввысь мощными кронами, которые в вышине переплетаются, пропуская редкие солнечные лучи. В лесу сумрачно и великолепно. У Алины замирает сердце от величия этого леса.

– Пришла? – раздаётся голос учительницы.

Наталья Родионовна выходит из-за гигантского дерева. По сравнению с ним она – шахматная фигурка с кошачьей головой.

– Раздевайся.

Трепеща, Алина раздевается догола.

– Теперь пошли на полянку.

Учительница берёт её за руку и ведёт по лесу на небольшую поляну. Пробившийся сверху солнечный луч освещает её.

– Присядь, – звучит спокойный умный голос.

Алина опускается на корточки. Под ногами мягкие огромные листья, попадавшие с великих деревьев.

– Теперь успокойся и какай правильно, как ответственный и внимательный ученик нашей советской эпохи, который знает чем инфузории отличаются от обязательных домашних заданий медицинских кибернетиков геометрического труда космического гербария matricaria chamomilla чтобы в кабинете завуча накопление корневых минеральных веществ мясомолочных запасных ног директора знало подвиги восьмого “Б” если внимательные пробирки будут наполнены проросшими семенами магния и натрия а те в свою очередь принесут удобрительное освобождение квадратным сельскохозяйственным растениям…

Алина начинает какать, слушая этот спокойный, умный голос, ей так хорошо сидеть в солнечном луче на тёплых огромных листьях, так приятно, что она цепенеет от удовольствия и начинает благодарно всхлипывать, понимая, что теперь какать всю свою жизнь будет только в этом волшебном лесу, который открыла ей мудрая Наталья Родионовна, и всё в жизни Алины будет теперь правильно и хорошо, она всхлипывает, всхлипывает, всхлипывает. И просыпается.

Очнувшись в ночи, она поняла, что очень хочет в туалет по-большому. Она встала, босая пошла по освещённому луной коридору, миновала дверь кухни, вошла в туалет, совмещённый с ванной, включила свет, зажмурилась. Глазам стало ярко. Ванна была наполнена водой, и на полу всё было заставлено кастрюлями, бидонами и банками с водой, которую, как всегда, ещё с августа стали давать только по утрам. Алина села на большой старый унитаз с новым, сделанным дедушкой деревянным кругом и стала какать. Это был не понос. Просто почему-то захотелось ночью, что случалось с ней очень редко. “Дыню ела, рис с кабачком, котлету…” – стала сонно вспоминать она. Закончив, подтёрлась нарезанной газетой “Крымская правда”, дёрнула металлическую ручку на цепочке, уходящей к висящему наверху зелёному бачку. С рёвом хлынула вода. Потом бачок заурчал.

Алина вернулась в постель. Бабушка спала на своей кровати с медными шарами, похрапывая и пришепётывая.

Накрывшись пустым пододеяльником, Алина вспомнила сон, застонала от своей глупости, потом засмеялась в подушку. И заснула.

В это утро они с бабушкой проспали рыбный рынок. А мама с дедушкой заночевали у тёти Капы в Заозёрном.

– Сони мы с тобой садовыя! – сокрушённо трясла кудрявой седой головой полная и добрая бабушка, сидя на своей провисшей скрипучей кровати. – Уплыли наши луфарики! Мамка нам спасибо скажет.

Позавтракав яичницей и помидорами, выпив вкусного, разведённого кипятком сгущённого какао с бабушкиным печеньем, Алина занялась гербарием, вклеивая засушенные цветы в альбом и подписывая их по-русски и по-латински, потом почитала журнал “Пионер”, помогла бабушке вынимать косточки из вишен для варенья. Когда бабушка принялась за варку, Алина насыпала себе в карман платья жареных тыквенных семечек и, грызя их, отправилась бродить по городу.

Погода стояла жаркая, август дышал зноем, плавя асфальт, пыль летала по горячим улицам, хоть их по утрам и поливали похожие на усатых жуков поливальные машины. Пройдя по рынку и никого из знакомых сверстников не встретив, кроме противной Вики Бытко, помогающей крикливой мамаше торговать персиками и творогом, Алина свернула с Гагарина на улицу Токарева, затем прошла мимо длинного дома ихтиологов, пролезла в дырку забора санатория МПС, двинулась парком, где всегда пахло эвкалиптами и перегревшейся на солнце туей, снова пролезла в дырку и оказалась на территории детского санатория. Здесь лечили больных полиомиелитом и ревматизмом детей. Мама рассказывала, что раньше это был санаторий НКВД, а потом его передали министерству здравоохранения.

Лузгая семечки, Алина двинулась по санаторскому саду. Больные дети ей не повстречались, ясно, они все были на пляже, который начинался внизу за большим садом. Санаторный пляж Алину не интересовал. Да и выгнать могли няньки в белых халатах. Она подошла к облупившемуся процедурному корпусу и двинулась мимо, заглядывая в окна. Кабинеты пустовали, лишь в одном у распахнутого окна стояли две медсестры с врачихой, курили и что-то весело обсуждали. Они даже не глянули на Алину.

“Все врачи курят, – подумала она. – Надо курить научиться перед поступлением”.

Сонька и Верка из 9-го “Б” уже вовсю курили с парнями на переменах.

Свернув за угол корпуса, пройдя по бетонной дорожке, Алина полезла через кусты спиреи, стряхивая бронзовых жуков с белых мелких цветов, и оказалась на игровой площадке. Здесь стояли небольшая карусель с красными конями, пара качелей, четыре столба с баскетбольными корзинами и большой деревянный танк. На гусенице танка сидел мальчик в очках и тюбетейке. Худая женщина, тоже в очках и широкой соломенной шляпе, кормила его вишней из кулька. Мальчик ел, плюясь косточками, побалтывая своими голыми ногами, одна из которых была очень тонкой. На этой ноге у него был массивный чёрный ботинок, вторая нога была босой. В руках мальчик вертел водяной пистолет, периодически пуская струйки в муравьев. Под деревянным грибком-мухомором в песочнице сидела толстая девочка с няней. Няня читала газету, а девочка делала куличи и выставляла их на край песочницы, что-то непрерывно бормоча. Формой для куличей у неё была чайная чашка, хотя рядом валялись обычные жестяные формы для песочных куличей. Алина заметила, что девочка – взрослая, почти её ровесница. Она прислушалась.

– Расстрелять сначала всех королей, а потом всех шморолей, всех домработниц, всех шмоработниц, потом всех почтальонов и всех мордальонов, потом и всех бульонов, а потом и всех училок, а потом и всех мучилок… – бормотала девочка с серьёзным выражением лица.

И вдруг громко рыгнула, закрыла глаза и широко открыла рот, словно ожидая, что в него что-то положат. Но нянька сидела, не обращая внимания. Девочка закрыла рот и снова забормотала своё.

Алина прошла мимо, двинулась к кирпичному забору.

– Ты чего тут расплевалась? – спросили её сверху.

Она подняла голову. На лестнице, приставленной к персиковому дереву, сидел старик садовник.

– Ничего, – буркнула Алина и, не переставая лузгать семечки, зашагала дальше.

В заборе она нашла знакомую дыру, протиснулась и вылезла в проход-коридор между двумя заборами соседствующих санаториев. У полиомиелитного санатория забор был бетонный, а у лёгочного – кирпичный, с решёткой. Между ними лежала бугристая от селевых потоков земля, по заборам росла пыльная крапива. И валялись разные старые вещи. Сторонясь крапивы, Алина двинулась по проходу вверх, откуда в дожди текли потоки воды. Вещи попадались самые разные: колесо от тачки, ржавые консервные банки, тряпки, куски толя, сломанная мотыга, дырявая лейка, кусок бетона, бутылка, какой-то ржавый прибор, голова пластиковой куклы. Алина вытащила голову из земли, обтёрла. Голова была без волос и глаз, с красными пухлыми губками. Надев голову на палец, Алине пошла выше, здесь вода вымыла целый овраг со слипшимся, сохлым хламом на дне. Из оврага пованивало тухлятиной. Алина обошла его, обожглась крапивой, уронила голову на дно оврага, чертыхнулась и вскоре вышла из прохода на пустырь, заросший малинником. Оба забора расходились, образуя этот пустырь. Место называлось “Татарский малинник”. Бабушка рассказывала, что раньше здесь татары выращивали садовую малину, очень вкусную. А потом их всех выселили из Крыма за то, что во время оккупации “они немцам жопу лизали”. Маленькая Алина это не очень понимала и представляла, что каждый татарин, встретив на улице загадочного немца, должен был опуститься на колени, немец спускал штаны, подставлял ему попу, а татарин лизал. “И за это их всех повыселяли?”

Алина ступила в малинник. Он совсем одичал, разлеперился, подзарос полынью и крапивой, местами высох. В нём было жарко, душно и пахло особенно, сладким горячим перегноем. Малина давно отошла, но на ветках остались висеть подсохшие ягоды. Их было вкусно жевать. Двинувшись по малиннику, Алина стала рвать сохлые ягоды. Ещё в этом малиннике водились змеи. Пожёвывая, глядя под ноги, она шла в душном межрядье. И вдруг услыхала стон. Он шёл из глубины малинника. Стонала женщина. Алина прошла дальше по межрядью, глянула направо и присела.

На земле в сохлой траве лежали двое. Худощавый, мускулистый, почти чёрный от загара мужчина в белой исподней майке и чёрных брюках лежал на женщине в цыганском платье. Её ноги были оголены и раскинуты, лицо повёрнуто набок, щекой прижалось к траве. В руке у мужчины был нож. Острие его упиралось в другую щёку женщины. Глаза у женщины, чёрные, смоляные, метались, хотя прижатое к земле лицо было неподвижно – оно боялось ножа. Чёрные штаны мужчины были приспущены, и виднелся худой бледный зад. И на этом заду, на каждой ягодице, было вытатуировано по глазу. Открытому глазу с ресницами. Зад настойчиво двигался, хотя сам мужчина лежал на женщине неподвижно. И глаза глядели с ягодиц. Женщина слабо стонала. Её худые руки в браслетах раскинулись бессильно. Периодически мужчина что-то рычал в лицо женщине, и ноги её начинали странно содрогаться, словно пытаясь помочь ему. Но они были такие худые, беспомощные, что ничего не могли. Алина сидела на корточках, затаив дыхание. Сухие ягоды остались у неё во рту. Зад мужчины всё двигался и двигался бесконечно, он был как бы отдельно, мужчина рычал, ноги женщины трепетали и дёргались, а зад двигался и двигался. И это длилось и длилось. Время застыло. И Алина вместе с ним. Рядом застрекотала цикада. И сразу – вторая. Они стрекотали, стрекотали так, словно помогали глазастому заду двигаться, подлаживаясь под его движение.

Алина сидела, не дыша. В глазах её всё сгустилось вокруг лежащих.

Вдруг мужчина задёргался, зарычал и грубо выругался. Глазастый зад перестал двигаться. Полежав на женщине, мужчина приподнялся. И Алина увидела его член. Он был как палка и весь красный от крови. Мужчина вытер член о платье женщины, засунул его в брюки, подтянул их, застегнулся и встал. Расставив ноги, он стоял над женщиной. Лицо его Алина не видела. Он был коротко острижен. И плечи, руки его были татуированы. Он сложил нож, убрал в карман, плюнул на женщину, пробормотал что-то, шагнул в сторону и исчез в малиннике.

Женщина осталась лежать. Облитая палящим солнцем, в ярком цыганском платье, с раскинутыми ногами, тёмным пахом, она лежала неподвижно, слабо постанывая. Потом, забормотав по-цыгански, подняла кудрявую черноволосую голову и села, опершись руками о землю. Пошарила чёрными безумными глазами по земле. И нашла большой кусок окровавленной ваты. У Алины уже второй год были месячные, она тут же поняла, что это за вата. Цыганка взяла вату, нашла трусики, болтающиеся на левой ноге, вложила в них вату, откинувшись на землю, подтянула. Оправив платье, встала на колени. Туфелька с одной её ноги валялась неподалёку. Она дотянулась, взяла, надела её на ногу и глянула по сторонам. Неподалёку лежала большая соломенная сумка с торчащими из неё отрезами текстиля. С трудом встав, цыганка упёрлась рукой в поясницу, застонала и грязно выругалась по-русски. Заметила, что платье её испачкано кровью, и бессильно завыла, запричитала, качая головой с большими серебряными серьгами. Подхватила сумку, надела на плечо. И вдруг встретилась своими быстрыми чёрными глазами с глазами Алины.

– Замри, сука! – злобно выкрикнула цыганка, зашипела, повернулась и пошла из малинника.

Алина замерла, как в известной детской игре. Сидя на корточках, она не двигалась. Над примятой, выжженной солнцем травой, где только что лежали мужчина и женщина, в душном, перегретом воздухе осталась пустота. Алина её вдруг увидела. И почувствовала. Раньше для неё это было просто слово: пустота и пустота. То есть – нет ничего, пусто. А здесь эта пустота была пустотой. Она висела над примятой травой. И висела как-то очень серьёзно и невероятно спокойно. И чем сильнее Алина всматривалась в пустоту, тем лучше ей становилось. И не просто лучше, а совсем хорошо, хорошо, просто так хорошо, как никогда не было, и так протяжно хорошо, так по-новому хорошо, словно нет ничего, вообще ничего, а есть только пустота, которой нет нигде, только здесь на поляне, над этой выгоревшей травой, эта пустота, в которую можно смотреть и смотреть бесконечно, и эта пустота говорит без слов то, чего никто Алине не сказал, и это такое важное, умное, от чего вдруг всё становится ясно, просто всё, всё, всё, и эта ясность всего – самое нужное на свете.

В глазах у Алины побелело.

И она упала без чувств на горячий, пахнущий перегноем валежник.

В нью-йоркской галерее David Bohomoletz с предсказуемым успехом прошла выставка известной американской художницы Alina Molochko, которая показала свою очередную работу из уже хорошо знакомой серии “TR”. Инсталляция под номером 36 представляла собой всё тот же сюжет, что повторялся ежегодно с различными вариациями в течение тридцати пяти лет во всех предыдущих тридцати пяти инсталляциях, экспонировавшихся в разных галереях и музеях мира: восемь великолепно изготовленных из искусственных материалов кустов малины окружали поляну, устланную пожелтевшей травой; на поляне лежала темнокожая женщина в белом бальном платье, ноги её были раздвинуты; на женщине лежал бритоголовый азиат в синей изношенной робе; брюки его были приспущены, на обнажённом заду проступала не очень аккуратная татуировка: два открытых человеческих глаза; обе фигуры были подробнейше изготовлены из пластических материалов и практически неотличимы от живых людей; азиат насиловал женщину, зад его ритмично двигался, женщина слабо стонала, красивые длинные ноги её в белых лакированных туфлях периодически подрагивали; на инсталляцию сверху неторопливо падал редкий снег.

Алина и её молодая подруга Виктория, или просто Вик, после шумного вернисажа не вернулись в отель The Ludlow, снятый для них модным галеристом, серебряноволосым и словоохотливым Дэвидом, где они уже успели провести неделю, готовя выставку, а полетели к себе в СанФранциско. Такси помчало их из аэропорта по хайвею, покачало на родных холмистых улицах и подъехало к двухэтажному деревянному дому с четырьмя старыми пальмами, выкрашенному в цвет маренго. Служанка Тян встретила путешественниц, занесла в дом оба чемодана. На крыльце Алина глянула в небо. Край большой тёмно-жёлтой луны был объеден невидимым небесным слизнем. В отличие от дождливого Нью-Йорка октябрь здесь был прекрасен, в тёплом и чистом ночном воздухе висел знакомый, дурманящий аромат бругмансий. Алина вошла в дом и не успела с наслаждением втянуть в себя запах прихожей, как высокая, большая Вик оплела сзади сильными длинными руками, поцеловала в шею нежными губами:

– Старый наш и… сладкий дом.

– Мы в нём.

Алина повернулась, ответно обняла её. Они стали целоваться. И во время долгого поцелуя Алина вдруг почувствовала, как устала за сегодняшний вечер:

– Неужели мы…

– Катапультировались…

– Из экспозиционного гноя?

– Да… да…

Вик заторможенно отстранилась, пошла в гостиную, где Тян уже всё накрыла для ночного чаепития. Вик всегда двигалась как во сне.

Алина пошла за ней. Просторная гостиная, обставленная покойной Эстер в стиле шестидесятых, всегда радовала и успокаивала. Алина глянула на чёрную деревянную статую африканского идола, чьи острые уши были увешаны бусами Эстер, и улыбнулась. Слышно было, как наверху, в спальне Тян уже распаковывает чемоданы. Вик качала головой, словно не веря возвращению. И вдруг выкрикнула глубоким сильным голосом, подняв кверху тяжёлое, красивое лицо:

– Тя-а-ан!

– Да! – ответно крикнула служанка.

– В моём чемодане зелёная банка! Принеси сюда!

– Что там? – не поняла Алина, массируя себе затылок.

– Матча от Гвинет. От милой, доброй Гвинет. Она пришла к нам. Она любит твоё искусство. Выпьем сейчас, да? И ещё еда её в пакете… Тя-а-а-ан! И пакет с суперфудс! Белый! Тоже сюда неси! В холодильник!

– Сейчас… матча… – Алина глянула на настенные часы, показывающие четверть третьего. – Поздновато? Или рановато.

– Да нет… не рановато… – С привычно тяжёлым вздохом Вик снова обняла её сзади, покачала. – Ты была такая сегодня… божественная… они все ползали вокруг тебя, как пчёлы… замёрзшие…

– И этот рой стал гудеть как-то слишком… жалко.

– Замороженно! Мороз. Вечный мороз этого города.

– Невыносимая музыка. Признаться, нью-йоркская арт-сцена стала невыносимой. Пандемия что-то сделала с людьми. И это всё неслучайно.

– Это… тяжко… мне холодно до сих пор… ты согреешь меня?

– Конечно, милая. Мороз экзистенциальный, ты права. Если это та самая новая метафизика, то её разрушительность только начинает проявляться. А что будет через год, два?

Вик обречённо покачивала красивой большой головой:

– Нет, нет, нет. Нас там точно не будет. Никогда.

И сейчас мы вовремя… вовремя…

– Там припёрся этот идиот из “Артфорума”. Он опять напишет про мой “мучительно-неизбежный опыт травматического самоцитирования”!

– Напишет… гнусно… по-ледяному…

Алина нервно зевнула.

– И кого же мне травматически цитировать? Бёрдена? Или Аккончи?

Вик качала Алину:

– Тёплая моя… хочу… хо-чу, хо-чу…

– Вик, милая, я сейчас просто рухну.

– Не дам, не дам, не-дам… ты выпьешь матча милой Гвинет… и я…

– И ты…

– И я… и ты… и мы… Тян!!

Служанка вошла в гостиную с банкой и пакетом.

– Завари нам чая из этой банки.

– Сейчас.

В айфоне Алины послышался сигнал сообщения. Вик взяла его большой белой рукой, активировала:

– Это Элисон. Тайвань. Всё! Немцы опоздали.

– Уже?!

– Уже. Китайская роба…

– Сделала погоду? Или геополитический страх недоимперцев?

– Уже… уже…

– А может, просто потому, что он насилует её без маски?

Вик улыбнулась так, словно увидела забытый добрый сон. Рассмеявшись, Алина потянулась, помотала головой, подошла к низкому чайному столику, села, хлопнула в ладоши:

– Быстро! Стремительно. Т-35 продавалась четыре месяца, а?

– Всё не случайно… всё для тебя, божественная… лёд треснул.

– Новые старые времена?

Чай пили, как всегда, молча. Затем Вик привычно взяла Алину на руки и понесла в спальню на второй этаж.

После ласк на огромной квадратной кровати с фиолетовой простынёй Вик заснула. Полежав рядом, Алина встала и голая вышла из спальни в свою большую мастерскую. Её построила Эстер специально для Алины тридцать семь лет тому назад, сломав две межкомнатные перегородки и ещё отдав свой кабинет. В мастерской стояли три больших рабочих стола с эскизами, монитором, фотографиями, альбомами, фигурками, куклами, вырезками из газет и журналов. Здесь же были массивный мольберт, на котором Алина уже давно не работала, сундук с красками, вазы с кистями, проигрыватель, аудиоколонки, полки с альбомами, книгами, пластинками. Глухую стену мастерской полностью занимали фотографии в одинаковых рамках. Алина подошла к фотографиям. Слева направо по стене шла летопись её жизни: детство, Крым, Евпатория, мама, бабушка, школа, Киев, медицинский институт, Москва зимы 1983-го, Эстер и Алина, обнимающиеся на фоне Кремля, они же в ванной с бокалами в руках, они же целующиеся в сугробе, зал суда, Алина на скамье подсудимых, высланная Эстер, дающая интервью в аэропорте Нью-Йорка, Алина в зарешеченном окне тюремной психлечебницы, Эстер с феминистками на демонстрации у посольства СССР, 1986-й, пресс-конференция Алины, выпущенной из советской психушки и только что прилетевшей в США, Алина и Эстер со Сьюзен Зонтаг, Нэнси Рейган, Иосифом Бродским, Патти Смит, Мартиной Навратиловой, Ивом Монтаном, Катрин Денёв и Джорджем Харрисоном; Калифорнийский институт искусств, дипломная работа Алины – огромная голова женщины в прозрачном кубе с кипящей водой, ещё два объекта и вот – TR-1, первая инсталляция, родившая в арт-мире новое имя – Alina Molochko: настоящие кусты малины, живая Алина в ярком платье, отдающаяся манекену с ножом и вытатуированными на заднице глазами; TR-2, TR-3, TR-4 и знаменитый пятый TR, произведший фурор на Венецианском биеннале, – белокожий робот-альбинос, идеальная копия человека, насилующий чернокожую женщину, такого же робота, кусты малины тогда шевелились, как живые, ягоды меняли цвет, переливаясь алым и бордовым; TR-5, TR-6… TR-12, TR-18, TR-30… сколько их уже было – каждый год в галереях и музеях, венецианских палаццо и выставочных залах; менялись кусты, их цвет и форма, менялись и фигуры лежащих на поляне между кустами, их пропорции, цвет кожи, качество исполнения антропоморфных роботов, стиль татуировки на ягодицах мужчины; менялись одежда, формы ножей, оттенки стонущих и рычащих голосов, движения татуированных ягодиц и дрожащих женских ног, дождь, снег или просто разнообразный свет, сопровождающие инсталляцию.

Пустая рамка для TR-36 лежала на столе. Осталось только распечатать на цветном принтере фото инсталляции, вставить и повесить на стену рядом с TR-35.

“Завтра…” – подумала Алина и улыбнулась, поняв, что завтра уже наступило, за окном рассвело.

И этот бледный утренний свет ниоткуда, наполнивший мастерскую и раздвинувший её стены, заставил вспомнить то, что думалось каждый раз, когда очередной TR завершался фотографией в узкой рамке на стене. Алина подошла к дальнему правому углу мастерской. Он был пуст, и на полу в этом углу всегда лежала сухая трава.

Алина присела на корточки, глядя в угол. Её голое стройное пятидесятипятилетнее тело с холёной кожей и ещё молодой грудью замерло.

– Пустота! – скомандовала она громко.

И тут же в углу вспыхнула голограмма: смуглое черноглазое женское лицо в ореоле кудрявых чёрных волос.

– Замри, сука! – со злобой выкрикнула женщина по-русски и исчезла.

Обняв себя за колени, Алина уставилась в пустой угол. Она вся напряглась, сосредоточившись, и перестала дышать. Взгляд её карих глаз упёрся в белое пространство угла. Прошла минута. Сердце стучало, билось всё тяжелее и чаще, отдаваясь в горле и в висках. Не прошло и второй минуты, как Алина бессильно опустилась на пол и жадно задышала.

Отдышавшись, подняла голову.

Глянула в угол.

Но угол был по-прежнему пуст.

Жук

Концлагерь был небольшим, на две тысячи женщин, совершивших преступления против Рейха. Восемь бараков стояли вокруг старого кирпичного здания, где были: пошивочная мастерская, прачечная, гладильная, мыловаренный цех, гараж с грузовиком и “опелем” коменданта, мехмастерская. Мужчины были: комендант лагеря, унтерштурмфюрер Мальц, его заместитель – штурмшарфюрер Тышлер, водитель Клаус, четверо ремонтников и взвод охраны СС. Надзирательницами были двенадцать женщины в форме вспомогательных войск СС. Начальниками цехов были поставлены женщины из заключённых. На кухне и в бане тоже работали заключённые; у СC, естественно, были свои повара и своя кухня. Лагерь шил солдатское исподнее, полотенца, наволочки, пододеяльники и варил мыло. Раньше семья Маришки жила в Котбусе, её отец был немец, рабочий, сочувствующий коммунистам, а мать – венгерка из-под Шопрона. Их всех арестовали в 1941-м за то, что по ночам слушали английское радио. Отец пропал. Маришку с матерью отправили сначала в большой лагерь под Мюнхеном, но потом разделили – Маришка оказалась в бельевом лагере, а мать поехала куда-то на восток. Куда – Маришка так и не узнала. К этому времени Маришке исполнилось семнадцать лет. Она работала в пошивочном цеху и шила наволочки. Однажды во время короткого обеденного перерыва, выйдя из длинного дощатого сортира, Маришка нашла на земле майского жука, положила его на липовый листок, присела на корточки и произнесла:

Käfer, wach auf!

flieg und lauf,

such mir einen Bräutigam

und bring mich drauf![1]

Маришка стала заворачивать жука в листок, чтобы, как положено, зашвырнуть его повыше в небо, но вдруг над ней раздалось зловещее:

– Ты что здесь ковыряешься, сучка?

Маришка оцепенела. Это был голос надзирательницы Ирмы по прозвищу Пружина. Вместо плётки или палки та ходила всегда с длинной узкой пружиной, вделанной в деревянную рукоятку. От этой пружины на спинах у заключённых оставались живописные синяки, похожие на татуировку. Несмотря на относительно миловидное лицо, Ирма всегда была налита злобой. Она была невысокой, с длинными руками, хранящими в сильных узловатых пальцах опыт крестьянской жизни. На Ирме была серая форма вспомогательного подразделения СС: серая пилотка, не очень длинная юбка, мужские сапоги, ремень и кобура с пистолетом.

– Встать! – Пружина ударила по идеально начищенному сапогу надзирательницы и кратко прозвенела.

Маришка встала, повернулась.

– Что у тебя в руке?

– Жук, Frau Aufseherin[2].

– Жук? Покажи!

Маришка разжала кулак. Жук лежал, шевелясь, в смятом липовом листе.

– Зачем тебе жук?

Маришка рассказала. Возникла пауза. Маришка внутренне сжалась, ожидая удара пружиной. Но удара не последовало.

– И так делали ваши девки?

– Да, Frau Aufseherin.

– И помогало? – Пружина постукивала по сапогу, позванивая.

– Да.

Ирма зло усмехнулась.

– И тебе помогло?

– Помогло, Frau Aufseherin.

– Жук принёс женишка?

– В меня после этого влюбился один парень, Frau Aufseherin.

– Трахнул тебя?

– Нет. Мы ходили в кино и целовались.

Ирма помолчала, постукивая пружиной по сапогу.

– Как его звали?

– Хорст.

– И где твой Хорст?

– Не знаю, Frau Aufseherin.

– Выкинь эту дрянь и ступай работать.

Ирма не ударила Маришку на прощанье. День прошёл как обычно: полосатые робы заключённых женщин, их унылые лица, команды, окрики, удары. Ночью, засыпая в своей кровати, Ирма думала всё о том же: почему у семи из двенадцати надзирательниц есть парни из взвода охраны, а у неё – нет. Даже такие уродины, как Эльфриде и Йоханна, нашли себе пару и отдаются парням в кладовой или в бельевой, а она, красивая Ирма, до сих пор ходит одна. Солдаты словно не видят её. Хотя она болтала больше обычного, шутила и вообще всячески заигрывала, привлекая к себе внимание. А результат – ноль.

Как сомнамбула, она заходила в бельевую или кладовую, когда их покидала очередная пара, и втягивала ноздрями запах пота и спермы. Её трясло от желания и бессилия. Это трансформировалось в злобу, и пружина Ирмы гуляла по полосатым телам заключённых. Она лупила их беспощадно. Пружина звенела. От Ирмы шарахались. Одной заключённой она выбила глаз. Польскую девку забила до бесчувствия. Старшая надзирательница сделала ей замечание: скот не калечить. Ей казалось, что подельницы подсмеиваются над ней. Засыпая, она засовывала кулак между ног и сжимала его ляжками. Работа в лагере, конечно, была противной. В феврале 44-го она нашла её по объявлению в газете, когда уже полгода проработала в ганноверском военном госпитале сиделкой и уборщицей. До этого она успела поработать на консервном заводе и в прачечной. Там было трудно, она валилась на кровать в конце дня как труп. А в госпитале было полегче, но платили гроши. Четырёх братьев забрали в вермахт, на Михеля уже пришла похоронка из Украины, трое воевали где-то восточней, в чёртовой России, письма от них перестали приходить. Старая мать-вдова не справлялась с крестьянским хозяйством, на работников нужны были деньги. А в лагере платили неплохо: 102 марки. Почти как на консервном заводе. Семьдесят она посылала матери в деревню, на остальные что-то позволяла себе, когда отпускали в местный городок: кино, мороженое, какао со взбитыми сливками в красивом кафе “Шарлотта”. Там сидели штатские и военные, но к ней ни разу никто не подсел.

“Словно заговорённая…” – думала она.

Как и все женщины в её деревне, она верила в заговоры и проклятия. Очень хотелось парня. Парня хотелось. Очень. Чтобы обнимал, говорил, лелеял и брал, брал по ночам. Теперь уже просто даже назло другим. И эта дурочка с жуком подтолкнула её. Сразу за колючей проволокой лагеря был луг, за ним – маленькая роща. Кончался апрель, жуки уже летали. И летали они, как она помнила по деревне, всегда вечерами. Отпросившись после ужина на прогулку у старшей надзирательницы, она вышла из лагеря, миновала луг и вошла в рощу. Солнце заходило. В роще росли дубы и берёзы. Прямо за рощей был овраг, куда сбрасывали из лагеря пристреленных больных и умерших. Их слегка присыпали землей. Из оврага смердело. Встав над оврагом, Ирма стала смотреть на заходящее солнце. И вскоре заметила жуков, летящих через дальнее поле к рощице. Солнце золотило их подкрылья, и жуков было хорошо видно из рощи. Большинство, пролетая поле, сразу поднимались выше и садились на берёзы. Один жук летел низко. Сняв пилотку, Ирма побежала и сбила его пилоткой. Он упал на край оврага. Выхватив его из травы, она надела пилотку, вошла в рощу, сорвала пару дубовых листьев, завернула в них ворочающегося и поскрипывающего жука, повернулась к солнцу, произнесла заклинание и изо всех сил зашвырнула жука в вечернее небо.

И вернулась в лагерь.

Прошёл день, другой. Ничего не изменилось в её жизни. Солдаты так же смотрели сквозь неё.

Первого мая комендант устроил пикник в честь национального Дня труда. Были офицеры, командиры отделений взвода и надзирательницы. Как положено, разложили майский костёр. Двое из взвода хорошо играли на аккордеоне, роттенфюрер Хюттель, выросший во Фленсбурге на севере, пел любимые морские песни. Голос у него был прекрасный, не хуже, чем у Ханса Альберса:

Kleine weiße Möwe

Über Meer und Deck,

Kleine weiße Möwe,

Flieg nicht wieder weg[3]…

Пели и другие. Сабина с шарфюрером Шпрёде спели дуэтом “Liebe kleine Schaffnerin[4]”. Все подпевали, раскачиваясь. Из городка завезли пива, шнапса, жареных цыплят и сосисок. Глотнув для храбрости шнапса, Ирма вызвалась спеть популярную у солдат “Drei Lilien”[5]. Голос у неё был никакой; старалась, из кожи вон лезла, вся раскраснелась. Песню любили, все ей подпевали. А после того как совсем стемнело и костер прогорел, подвыпившие мужчины стали обнимать и тискать захмелевших надзирательниц. Некоторые парочки двинулись в рощу. А к Ирме даже никто и не подсел.

Ночью она рыдала. Две из четырёх коек в их комнате были пусты, а пьяная толстуха Хермине храпела вовсю.

Год протянулся как десять. Парня не было. Работу свою она всё сильней ненавидела. Дважды брала отпуск и ездила к матери в деревню. Двое братьев пропали без вести, один писал странные письма, в конце каждого рисуя розу с перепончатыми крыльями. Ирма целовала эти розы. Мать стала неразговорчивой и делала по дому всё как машина. Но Ирма наняла для неё постоянную работницу. Когда через пару недель вернулась в лагерь, там произошли изменения: стало много молодых полячек, чешек, венгерок, русских и украинок. Вместо двух тысяч в лагере было уже три тысячи шестьсот двадцать три заключённых. Шили они по-прежнему солдатские исподние, простыни с наволочками, но в мыльном цеху, помимо варки мыла, проваривали в мыльном растворе окровавленные бинты, проглаживали их и снова сворачивали. Кровавые бинты завозили грузовики из госпиталей почти каждый день. Кучи этих бинтов пахли смертью. В конце 44-го фронт приблизился, слышна была канонада, летали по небу и дрались между собой самолёты. Чувствуя катящуюся на Германию армию врага, эсэсовцы зверели: слабых и больных женщин пристреливали беспощадно, ров за рощей был почти полон. Надзирательницы тоже озлобились, лупили палками и плётками направо и налево. А Ирме, наоборот, почему-то совсем расхотелось бить женщин своей пружиной. Внутри у неё нарастала тревога и предчувствие плохого, что больше её и надвигается на всех них, как ледник. Пружину она повесила на гвоздь и ходила по баракам и цехам без неё. Стали поговаривать об эвакуации лагеря, провели учебную эвакуацию. Во время “эвакуации” пристрелили двух женщин. Заключённых было положено гнать пешком до городка, потом грузить в вагоны. Но до этого дело не дошло: в январе 45-го после массированных бомбометания и артподготовки началось мощное и быстрое наступление Красной армии. Танки ударного полка полковника Вырыпаева ворвались в городок и смяли оборону. Немцы бежали. Танки пошли веером по деревенским окрестностям, расстреливая дома и поливая из пулеметов всё живое. Три танка выкатились к лагерю, один раз выстрелили по зданию бельевого цеха и проломили ограждение. Им никто не сопротивлялся: эсэсовцы-охранники удирали из лагеря на двух битком набитых грузовиках. Ирма, Берта и один солдат замешкались с вещами в кладовой, в это время танк выстрелил по крыше здания. Побросав вещи, они выбежали, а грузовики дали ходу. Оставшиеся побежали за грузовиками. Танки стали стрелять по грузовикам, те прибавили ходу и скрылись. Трое продолжали бежать за грузовиками. Сидевшие по баракам заключённые высыпали танкам навстречу. Один танк погнался за тремя беглецами, стреляя по ним из пулемёта. Берту и солдата скосило очередью. Ирма остановилась и подняла руки.

Танк подъехал – большой, выкрашенный белой краской, с красной надписью “За Сталина!” на башне. На броне сидели четверо солдат из двух приданных танковому полку рот, составленных из уголовников: рядовые узбеки Шарипов и Каримов, осетин Джанаев и тамбовчанин Витька Баранов.

– Хенде хох! – прокричал Витька своим высоким наглым голосом одну из пяти фраз, которые выучил по-немецки.

Но Ирма и так держала руки кверху. В незастёгнутой серой шинели, чёрных сапогах и серой пилотке она стояла, глядя на танк. Верхний люк танка открылся, выглянул командир, лейтенант Козлов. Его серое, постаревшее за годы войны лицо со впалыми щеками и тусклыми глазами ничего не выражало. Он был разочарован, что погнался на своём ударном танке за бабой.

– Мадамка отстала, тащь командир! – объяснил ему Витька. – Раш-ш-ишите разобраться?

Ничего не произнеся, лицо Козлова исчезло, люк захлопнулся.

С автоматом в руке Витька спрыгнул с танка на замёрзшую, слегка припорошенную снегом землю. Узбеки заворочались, чтобы тоже спрыгнуть, но Витька предупредительно поднял руку:

– Отзынь на полкило!

Солдаты остались сидеть на броне. Танк резво развернулся и, чадя выхлопом, поехал в сторону лагеря.

В белом поле остались стоять Витька и Ирма.

Витька направил на неё автомат:

– Раздевайсь!

Она не поняла.

– Раздевайсь, сучара! – повысил он голос и добавил: – Капут-цурюк, бля!

Она поняла. Сняла шинель, положила на землю и снова встала с руками кверху.

– Раздевайся, пизда, я чо сказал?! – закричал Витька.

Ростом он был меньше Ирмы, в грязном ватнике, подпоясанном солдатским ремнём, ватных штанах и шапке-ушанке с красной звёздочкой. Лицо его было почти мальчишеским.

Несмотря на свои восемнадцать, он был урка со стажем, уже трижды судимый за кражи и грабежи. Из последнего колымского лагеря по срочному спецпризыву для уголовников, чей срок не превышал два года (а Витька и получил тогда двушку за кражу), он попал в Белоруссию, в армию маршала Рокоссовского, и участвовал в операции “Багратион”. Год на фронте шёл за год в лагере. По блатным понятиям, пойдя на сделку с лагерным начальством, он “ссучился”, но тогда ему было плевать – сидеть на Колыме в военные годы было несладко даже в блатном, привилегированном бараке, тем более что он ходил там в “шестёрках”, прислуживая авторитетным ворам.

Немецкие пули облетали Витьку: одна разорвала ему ватник под мышкой, другая обожгла скулу. Он был уверен, что это из-за алюминиевого крестика, что ещё со второго лагеря висел у него на шее и на котором дружбан по бараку, одесский вокзальный вор Канатик, нацарапал гвоздём: “Спаси и сохрани!”

– Гельд абгемахт давай, сучара! – Витька направил автомат на Ирму.

Она вытащила из кармана тридцать рейхсмарок с мелочью и протянула Витьке. Скинув шерстяную перчатку, снятую им с убитого немца, он выхватил уже бесполезные деньги из Ирминой руки. Не пересчитывая, сунул в карман и нервно облизал тонкие губы:

– Раздевайсь!

Она не поняла.

– Раздевайсь, сука, чо стоишь, бля?! – закричал он, подкинув её серую юбку дулом автомата.

Она поняла. И стала раздеваться. Сняла портупею с кобурой. Положила на шинель. Сняла китель. Потом сняла юбку. Тоже положила на шинель. Сняла исподницу. Сняла лифчик. Сняла длинные, обтяжные до самых сапог, трусы. И осталась стоять перед Витькой голой, в одних сапогах.

– Лягай! – Витька указал автоматом на шинель.

Она поняла, легла и развела ноги. Не отрывая от неё взгляда, Витька положил автомат рядом, расстегнул ширинку, лёг на Ирму и со словами “Молчи, сука!” стал тыкаться в её пах, ища входа. Вход не находился. Тогда он громко харкнул себе в горсть, смазал слюной член, грубо подхватил её под колени, навалился и сразу вошёл – резко и больно. Она застонала. И вдруг заметила татуировку на кулаке у Витьки: жук.

Жук!

На кулаке был вытатуирован жук!

Кликуха у вора Витьки Баранова была – Жучок.

– Молчи, сука! – выдохнул он с нарочитой злобой и стал насиловать её, быстро и сильно.

Свой первый половой акт Витька совершил в четырнадцать лет с двадцатилетней проституткой. Последний был в пересыльном лагере в Котласе, когда шестеро блатных затащили в холодный предбанник двух женщин, подняли им юбки с исподницами и завязали над головами. Эти безликие и безголовые женские тела долго насиловали при свете мутного окошка. Витька был один из шестерых. Ему очень понравилось тогда.

Сейчас он насиловал Ирму, зло бормоча в такт движению:

– Молчи, сука, молчи, молчи, молчи…

После того как Ирма увидела жука на руке Витьки, она забыла про боль. Боль ушла сразу, испарилась, уступив место тому, что мучило и разрывало её изнутри весь этот последний год. Это большое, желанное и бесконечно нежное навалилось на неё сейчас, как облако, вместе с Витькой и стало наполнять, наполнять, наполнять с каждым его движением.

Витька и был этим чудом, пахнущим соляркой, махоркой и давно не мытым мужчиной. И говорил на чудесно непонятном языке.

“Жук!” – подумала она и радостно улыбнулась, осознав, что с ней происходит настоящее чудо.

Настоящее чудо.

Кончив, Витька отвалился, встал, тяжело дыша. Раскорячив ноги, стал застёгиваться. Лицо его раскраснелось. Слетевшая с головы шапка лежала возле Ирмы.

– Вот так, сука, вот так… – бормотал он.

Голая Ирма лежала на своей шинели, разведя ноги в сапогах и глядя на Витьку, на это чудо в грязном ватнике, чудо с пылающим мальчишеским лицом и взъерошенными, слипшимися русыми волосами. В этом парне всё было чудесно. На фоне серого зимнего неба Витька стоял молодым богом, обожаемым и бесконечно любимым. Глаза Ирмы наполнились слезами, сердце её сжалось.

Застегнувшись, Витька шмыгнул носом, взял автомат, поднял шапку, нахлобучил себе на голову и воровато огляделся. Он заметил портупею с кобурой, лежащие на шинели Ирмы. Вынул из кобуры маленький браунинг, сунул в карман. Снова огляделся. Вокруг было только заснеженное поле. В полуверсте, в лагере, слышались человеческие голоса и радостные крики.

– Вот так, бля, – произнёс он без злобы, повесил автомат на плечо, повернулся и зашагал к лагерю.

Ирма вскочила на ноги:

– Warte![6]

Он обернулся, не поняв.

– Warte, bitte, warte![7] – выкрикнула Ирма и пошла к нему.

– Чево?

Она шла к нему, протягивая руки. Глаза её были полны слёз, лицо дрожало. Всё её тело было наполнено любовью, это чудесное облако впервые в жизни вошло в неё.

– Чево?

Он попятился.

– Verlass mich nicht, bitte, mein Liebster, ich liebe dich, ich liebe dich[8]… – забормотала она, пытаясь его обнять.

В её лице Витька увидел то, что ему было непонятно. Непонятное его с детства пугало и выводило из себя. Когда он шестилетним увидел, как корова не может разродиться (теленок шёл ногами вперёд), он убежал на сеновал и, уткнувшись лицом в сено, рыдал и трясся. Потом всякий раз, сталкиваясь с непонятным, он стал действовать решительней.

Ирма схватила его за ватные плечи:

– Hab so lange auf dich gewartet![9]

Её лицо надвинулось. Витька вдруг увидел это лицо, наполненное чем-то таким большим, плотным и невероятно серьёзным, что оторопел. Это плотное и большое хотело Витьку. Хотело его всего, навсегда. Это желание исходило от лица этой немки, словно плотный невидимый свет. Витькино сердце застыло от ужаса.

Молниеносным движением он выхватил из валенка кортик СА, ловко украденный им у мудака Морушко из первой роты, и всадил его в голый живот Ирмы.

Не заметив удара, она продолжала бормотать своё, держа его за плечи. Вытащив нож, он отскочил назад. Она же по-прежнему стояла с протянутыми руками, бормоча и улыбаясь дрожащими губами. Из её глаз текли слёзы; тонкая струйка тёмной, смешавшейся со спермой крови тонко и скупо текла по внутренней стороне её бёдра.

Из незаметной раны в животе просочилась другая кровь – алая. И закапала на снег.

Ирма замолчала, опустила полные радостных слёз глаза. И посмотрела на свою рану.

– Вот так, бля… – пробормотал Витька.

Опустившись вниз, лицо её перестало давить на него невидимым светом. Замершее сердце Витьки ожило и тяжко забилось, как после кружки чифиря.

– Вот так, бля…

Справляясь с оторопью, он сунул нож в валенок, где для этого невероятно красивого оружия Витькой были заботливо вшиты кожаные ножны. Хотел сплюнуть, но в пересохшем рту слюны не нашлось. Он вдруг почувствовал, что как-то сильно, как-то очень устал, словно день проработал, как фраер, на лесоповале. Пугливо глянув на Ирму, он повернулся и быстро пошёл к лагерю.

А потом побежал, побежал.

Побежал.

– Nein! – вскрикнула Ирма, заметив, что её чудо удаляется. – Nein! Nein! Bitte…[10]

Но тут боль заставила её схватиться за живот и присесть.

– Nein, nein, nein… – зашептала она.

Боль стала сильной, нестерпимой. Ирма застонала, упала на мёрзлую землю, поджав ноги к животу.

Кровь текла из раны сквозь пальцы, согревая их.

Тёплая, тёплая, тёплая кровь.

Вместе с кровью жизнь стала покидать тело Ирмы.

Она поискала глазами фигуру убегающего чуда. И не нашла. Вокруг было лишь белое поле.

Веки её прикрылись.

И побелевшие губы произнесли последнее слово:

– Жук.

К вечеру повалил снег и стал заносить скорчившееся остывающее тело Ирмы.

Утром на этом месте возник сугроб, из которого выглядывал носок хорошо начищенного сапога. Но вскоре пропал и он.

Золотое ХХХ

I

– Я чрезвычайно редко использую What’s App. – Виктория повела острыми плечами, словно сбрасывая опостылевшую мантию. – Вы уже догадались, Борис, что я катастрофически старомодна. В этом веке я проживаю чужую жизнь, не свою. Мой век другой.

– Мой тоже. – Борис следовал за ней изгибистой тенью.

Он не заметил, как они оказались на Воробьёвых горах: воздвиглись свежие массивы майских лип, зашелестел легкомысленный бред тёплого ветра, асфальтовые реки понесли стайки яркой и громкой молодёжи на скейтбордах. С небесной лазури беззвучно сдирался шёлк высоких московских облаков.

– В таком случае что есть наша биография? – сумрачно произнесла Виктория, обращаясь к панораме залитой неярким солнцем Москвы. – Череда вынужденных событий, обидных паллиативов, зигзагов в тёмном лабиринте экзистенциальной беспомощности? Или просто шизофрения?

– А если – то и другое? – Борис снова догнал и снова попытался взять её за руку.

И она снова лёгким движением высвободила свою тонкую, хрупкую, такую мучительно желанную руку:

– Я до сих пор не могу осознать одного: если век-волкодав растворял биографии в коллективном кипящем тигле, чтобы выплавить нового послушного гомункулуса, смотрящего на звёзды и спрашивающего: “Что это?”, то век Silicon Valley штампует биороботов, которые…

– …смотрят на звёзды и называют формулу термоядерной реакции, порождающей звёздный свет. Виктория!

Она остановилась, как окликнутое животное, не оборачиваясь к нему.

– Почему вы отказываете мне в радости прикосновения?

– Борис, я же сказала, что безнадёжно старомодна.

– Старомодность не означает бесчувственность. Вы прикрываете этим свой страх потерять со мной какую-то важную степень свободы? Поверьте, я не отниму у вас ничего. Скорее – добавлю. Чистое прикосновение! Это же… так прекрасно! Я столько раз прикасался к вашим стихам! Почему же вы запрещаете потрогать вас? Просто потрогать! А? Неужели одно противоречит другому? Nonsense! Здесь прошёлся загадки таинственный ноготь. Поздно. Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму. А пока не разбудят…

– Любимую трогать так, как мне, не дано никому… – продолжила она со вздохом обречённости. – Ах, Борис, это великолепно, что вы романтик. Но вы и агностик. Я догадываюсь, что для вас любовь – всего лишь сумма прикосновений. Пусть и романтических.

– Неправда!

– Вы придумали меня.

– Вы уже есть.

– Вы лепите миф.

– Я очарован вами, Виктория.

– Поэтом, поэтом…

– Женщиной! Жен-щи-ной! Я иду рядом не с поэтом, а с женщиной. С вами! Я… так очарован. К счастью, это невыразимо…

– Вы очарованы собой, придумавшим очаровательную Викторию.

– Ваши речи – безумие! По-вашему, я банальный соблазнитель? Вика, побойтесь Бога!

– О, я боюсь Его, боюсь… – вздохнула она, двинувшись дальше, как сомнамбула.

Борис пошёл рядом, любуясь её острым профилем редкой птицы, навсегда изгнанной из крикливой стаи. Этот профиль разрезал панораму Москвы, смарагдовые глаза пронизывали весенний ландшафт, волосы цвета индиго обрушивались на её очаровательные угловатые плечи отравленным водопадом. Она двигалась завораживающе плавно и легко, но в этом не было никакого расчёта, никакой позы, у неё всё выходило само собой. Это гипнотизировало.

– Давайте лучше читать стихи, – предложила она, неотрывно глядя вперёд.

– Ваши? Мои?

– Нет, не мои и не ваши. Вернее, вот что…

Она нервно усмехнулась.

– Что? – спросил Борис.

– Договор.

– Какой же?

– Старомодный.

– Кровью? Согласен!

– Нет, пока не кровью. И даже не спермой.

– Чем же?

– Словами: вы читаете стихотворение. Если оно удивит, я позволю вам взять меня за руку.

– Любое?

– Нет. Серебро. Только русское Серебро. Не золото, не бронзу и не тефлон.

– Прекрасно! В трюмо испаряется чашка какао…

– …качается тюль, и – прямой дорожкою в сад, в бурелом и хаос к качелям бежит трюмо, – тут же продолжила она.

– Меня преследуют две-три случайных фразы…

– …весь день твержу: печаль моя жирна.

Борис сорвал молодой клейкий липовый лист, свернул, понюхал:

– Было душно от жгучего света…

– …а взгляды его как лучи.

Борис скомкал и отбросил лист:

– От твоей любви загадочной, как от боли, в крик кричу.

– Стала жёлтой и припадочной, еле ноги волочу.

Виктория подхватывала каждую строфу, как волан. Они миновали церковь и двинулись по асфальтовой протоке, сдавленной аллеей неухоженных постсоветских лип. Борис хранил молчание шестьдесят шесть шагов, словно готовясь к старту на этой пустой дорожке.

– Ты войдёшь и молча сядешь близ меня, в вечерний час…

– …и рассеянно пригладишь на груди атлас…

Он снова замолчал. И рассмеялся:

– Виктория, я обожаю вас всё сильнее!

– Не заговаривайте мне зубы, дамский угодник.

– Вы… удивительная. Вы потрясающая. Вы неповторимая.

Она молчала, плавно и легко двигаясь по пустой аллее. Её чёрные туфельки без каблуков бесшумно ступали по асфальту. Она словно шла себе навстречу.

Борис решительно вздохнул:

– Ищи меня в сквозном весеннем свете. Я весь – как взмах неощутимых крыл.

– Я звук, я вздох, я зайчик на паркете.

Зло хлопнув в ладоши, Борис тут же продолжил:

– О путях твоих пытать не буду, милая, ведь всё сбылось.

– Я был бос, а ты меня обула ливнями волос и слёз.

Он выбросил вперёд руку, словно пытаясь раздвинуть аллею:

– Рас-стояние: вёрсты, мили! Нас рас-ставили, рас-садили!

– Чтобы тихо себя вели по двум разным концам земли.

Зло вскрикнув, Борис забежал вперёд, развернулся и угрожающе замедленно двинулся на Викторию:

– Да, я знаю, я вам не пара, я пришёл из другой страны…

– … и мне нравится не гитара, а дикарский напев зурны.

– Вика, это невозможно! – Он топнул ногой по неотзывчивому асфальту. – Вы Лилит? Чёрт возьми! Что вы делаете здесь, в нашем мире изгнанных из рая?!

– Сдаётесь, жалкий соблазнитель?

– Нет, нет, нет!! – взвопил он так, что с липы сорвалась ворона и с карканьем полетела в сторону сталинской громады университета.

– Зачем ты за пивною стойкой?! Пристала ли тебе она?! Здесь нужно быть девицей бойкой! Ты нездорова и бледна!!

– С какой-то розою огромной у нецелованных грудей, – а смертный венчик, самый скромный, украсил бы тебя милей.

Борис замахал на неё руками, словно на навязчивое привидение:

– Пурпурный лист на дне бассейна сквозит в воде, и день погас…

– Я полюбил благоговейно текучий мрак печальных глаз.

Он оцепенел мраморной статуей навечно проклятой аллеи, кусая губы:

– Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле.

– Сочинил же какой-то бездельник, что бывает любовь на земле, – произнесла на ходу Виктория нараспев, запрокидывая лицо к линяющему небу.

Борис прыгнул с места, снова забежал вперёд, остановился перед ней, изображая ладонями букву “Т”:

– Well, give me a break! A break!

– Да, пожалуйста… – Виктория со вздохом обошла его, словно севший на мель дредноут. – Вон там можно испить кофия.

Он доверил свой взор её пальцу: в зелени различались белые оконные переплёты.

– Кофе… да, да, кофе… – забормотал он, как после ледяного душа. – Мы непременно должны сейчас выпить кофе.

Она молча направилась к переплётам. Он извивался вокруг:

– Не кончено, не кончено, желанная и жестокая! Клянусь, я одолею вас. Я не могу не одолеть… я… я жажду сокрушить вас, пробить железный панцирь ложных страхов… и испить чашу прикосновения. Я раскрою вас, мраморная устрица! И выпью вас до дна! Осушу одним глотком!

– Смотрите не захлебнитесь. – Она сорвала большой ореховый лист, положила на левый кулак и звучно прихлопнула правой ладонью.

Свежевыкрашенным “Летучим голландцем” кафе выплыло на них из сочной зелени.

Борис кинулся к стоящему у веранды столику, отодвинул пластиковый стул и, рухнув на колени, обнял его, как золотой трон Клеопатры:

– Ловлю ваше божественное тело, о временно недоступная!

Виктория опустилась на стул, закинула ногу на ногу, раскрыла обсыпанную бисером сумочку, извлекла из неё чёрную стрелу мундштука, вставила сигарету.

Коленопреклонённый Борис тут же возжёг маленький факел. Прикурив и затянувшись, она выпустила струю дыма в приближающегося официанта:

– Кофе! Чёрный, как смерть.

– А мне ни-че-го… – пропел заворожённый её профилем Борис.

Внутри решётчатой веранды молодая компания перекидывалась угловатыми междометиями.

– Здравствуй, быдло младое, незнакомое… – сощурилась на них Виктория, качнула ногой и прикрыла ладонью своё острое колено. – Как вы полагаете, Борис, восстанет русская культура когда-нибудь из радиоактивного красного пепла?

– Даже сквозь бетон прорастают цветы. – Борис стоял на коленях, до боли в пальцах сжимая ребристый пластик стула, словно тюремную клетку.

– А если этот бетон радиоактивен?

– Тогда прорастёт диковинный цветок.

– Багрово-фиолетовая орхидея?

– С запахом гниющей плоти.

– Слишком красиво, чтобы быть правдой… – Она стряхнула пепел и замолчала.

Борис остался стоять на коленях, притягивая человеческие взоры. Молодая компания ненадолго смолкла, уставившись на него сквозь решётку террасы. Борис глянул на них:

– Корнями двух клыков и челюстей громадных оттиснув жидкий мозг в глубь плоской головы…

– … о махайродусы, владели сушей вы в третичные века гигантских травоядных.

Борис грозно расхохотался и с рычанием впился зубами в пластиковый подлокотник.

– Давайте только фауну и флору оставим в покое, – произнесла Виктория.

– D’accord!

Перед Викторией на столе возникла чашка кофе. Её тонкие губы протянулись к чёрному озеру, коснулись и отпрянули, убедившись:

– Магма.

Это заставило Бориса встать и сесть за стол. Его взгляд покрыл Викторию омофором желания.

Она почувствовала. И привычно повела острыми плечами, сбрасывая невидимую ткань:

– И долго вы намерены отмалчиваться?

Лицо Бориса вмиг окаменело:

– Вооруженный зреньем узких ос, сосущих ось земную, ось земную…

– Я чую всё, с чем свидеться пришлось, и вспоминаю наизусть и всуе.

Борис замолчал. Но ненадолго:

– Что сердце? Лань. А ты стрелок, царевна. Но мне не пасть от полудетских рук…

Она продолжила с выпускаемым дымом:

– И промахнувшись, горестно и гневно ты опускаешь неискусный лук.

Каменное лицо Бориса стало чугунным. Он разлепил потяжелевшие губы, но Виктория предупредила:

– Я буду пить кофе.

И он замер с полуоткрытым ртом.

Виктория подносила чашку к губам, словно пила саму себя. Этот напиток не радовал, но успокаивал её. Опустошив чашку, она встала и пошла:

– Рассчитайтесь, несчастный.

Борис швырнул в официанта комом денег и громко поспешил за ней:

– В глазах пески зелёные и облака…

– По кружеву краплёному скользит рука.

Она вытянула из мундштука окурок, кинула в лужу, из которой пил голубь:

– Борис, вы предсказуемы. Хотя и сильный поэт.

– Не оскорбляйте меня, Виктория!

– Я просто называю вещи своими именами…

– Наше поприще не завершено.

– Я готова продолжить, пожалуйста.

Они спустились к Москве-реке.

– Корабли оякорили бухты… – Виктория сощурилась на прогулочный катер, причаливающий к пристани. – Прокатите меня, рыцарь бледный.

– Avec plaisir!

Они устроились на корме спереди. Катер отчалил. На палубе присутствовали редкие пассажиры.

Катер поплыл, рассекая сонную воду. Виктория рассекала взглядом влажное пространство.

Борис с нескрываемой ненавистью обсасывал глазами её острый профиль:

– Я сжечь её хотел, колдунью злую, но у неё нашлись проклятые слова.

– И вновь я увидал её живую: вся в пламени и в искрах голова, – донеслось в ответ.

Борис ударил кулаком в леерную стойку так, что та загудела:

– Язычница! Как можно сочетать твою любовь с моею верой? Ты хочешь красным полымем пылать, а мне – золой томиться серой.

Острый профиль Виктории молча разрезал нечистую воду Москвы-реки. Борис торжествующе воздел кулаки к высокому небу, раскрыл их двумя победными звёздами-пятернями. И набрал в лёгкие побольше речного воздуха для торжествующего крика.

Но тут губы Виктории беспощадно разошлись:

– Ищи себе языческой души, такой же пламенной и бурной, – и двух огней широкие ковши одной скуются яркой урной.

Борис замер с воздетыми руками, словно Орион, пронзённый стрелой Дианы. Вместо победного вопля изо рта его бесцветной змеёй выполз стон разочарования в себе.

Чтобы прийти в себя, разочарованного собою, ему пришлось нанести по стойке ещё несколько гулких ударов.

Виктория качала левой ногой, положив её на правую.

Борис наступил на горло своему разочарованию:

– Пришла опять, желаньем поцелуя и грешной наготы в последний раз покойника волнуя, и сыплешь мне цветы.

Её нога качнулась в такт размеру:

– А мне в гробу приятно и удобно, я счастлив, – я любим! Восходит надо мною так незлобно кадильный синий дым.

Теперь Борис замолчал надолго.

Молча проплыли мимо Кремля.

– Я проголодалась, – сообщила Виктория.

Он кивнул.

Они сошли на Фрунзенской набережной. Неподалёку покачивался плавучий ресторан.

– Сюда? – рассеянно предложил Борис.

– Сегодня мне почему-то всё равно, куда и с кем, – ответила она.

– Потому что сегодня вы злая и бесчувственная.

– Я обычная, обычная…

Вскоре они сидели на веранде ресторана и Виктория пригубливала тосканское вино.

Борис заказал себе водки. Выпив рюмку, он кинул в рот большую жирную маслину, зло пожевал и громко выплюнул косточку на пол:

– Листья падали, падали, падали, и никто им не мог помешать.

Виктория сделала глоток:

– От гниющих цветов, как от падали, тяжело становилось дышать.

Борис с ненавистью уставился на неё.

– Ну что вы яритесь, юноша. – Она спокойно выдержала его взор. – Я же не принуждала вас к договору.

– Скажите, Виктория, вы… человек?

– Сдаётся мне, что да.

– Может, вы репликант?

– Не играйте в голливудскую банальщину. Это не ваше. И не наше.

– Но я теряюсь! Просто теряюсь!

– О, ещё не всё потеряно, друг мой. – Она подняла бокал. – Хочу выпить за вашу настойчивость.

Он молча налил себе водки и тут же размашисто выпил, запрокидывая голову. Виктория отпила, покачала бокал, ловя вином уходящее золото солнца. Снова отпила.

Подошёл рослый официант.

– Я хочу рыбу из Средиземного моря, – сообщила ему Виктория.

– А я… не знаю… что-нибудь… – забормотал Борис. – Мясо… мясо какого-нибудь быка…

– Есть дорада и сибас, аргентинская говядина, свинина тамбовская, цыплята подмосковные, – забубнил официант.

– Дорада.

– Бык.

Официант исчез.

Борис снова выпил.

Виктория с полуулыбкой разглядывала его краснеющее от водки лицо:

– Вы сейчас напьётесь и начнёте читать Есенина.

– Я из него почти ничего не помню. Сыпь, гармоника, частую, частую…

– Пей, выдра, пей… – Она утопила смешок в бокале. – Пью.

Уперевшись взглядом в её бледное лицо, Борис почти запел:

– Зелёною кровью дубов и могильной травы когда-нибудь станет любовников томная кровь.

– И ветер, что им шелестел при разлуке: “Увы”, “Увы” прошуршит над другими влюблёнными вновь. Послушайте, Борис. Давайте не будем смешивать поэзию с едой. Смените слова на мясо. Временно.

Они замолчали.

Быстро прикончив двухсотграммовый графинчик водки, Борис угрюмо заказал трёхсотграммовый. Чем больше он пил, тем мрачнее становился. Виктория потягивала вино, глядя в свои миры сквозь Бориса.

Еда не заставила долго ждать: жаренная на гриле дорада и огромный стейк возникли на столе. Виктория перекрестилась и стала хладнокровно препарировать дораду. Опьяневший Борис ел громко и неряшливо. Его графин быстро пустел. Вдруг он замер, уставясь на недоеденный стейк, как на саламандру. Вскинул руку и поманил мизинцем официанта.

Тот подошёл.

– Любезный, что это? – Борис поддел ножом янтарную прослойку жира с края стейка.

– Это говяжий жир.

– Жир? – Борис поднял на официанта остекленевшие глаза.

– Жир. У рибая всегда имеется.

– Жир? Имеется?

– Да, жир.

– Говяжий?

– Да, говяжий жир.

Борис вырезал жир, положил на ладонь и отвернулся от официанта:

– Зови администратора.

Официант удалился. Борис сидел с жиром на ладони.

– Я слышала, что вы скандалите, когда выпиваете. Для стихов это хорошо?

– Совсем охамела ресторанная сволочь… – пробормотал Борис.

Лицо его налилось кровью. В остекленевших глазах вспыхнула ярость. Виктория отложила вилку и нож, дожёвывая, быстро промокнула губы.

Подошли официант и невзрачная молодая женщина на лабутенах.

– В чём проблема? – с кислой приветливостью улыбнулась администратор.

– Вот в чём! – Борис показал жир.

Но едва она открыла рот, чтобы что-то произнести, он с силой швырнул жир ей в лицо:

– Хамьё-ё-ё-ё!!

Жир попал администратору в левый глаз.

Были крики и взвизги. Был топот охраны. Был опрокинутый стул. Была неравная борьба. Была разорванная рубашка Бориса, связанного и уложенного в кабинете администратора на диван. Был угрожающий рёв Бориса в диван. Был наряд полиции. Был звонок Виктории старому поклоннику из администрации президента. Были отданные деньги. Был блюющий на набережной Борис. Был Борис, грозящий Кремлю кулаком. Был Борис, мочащийся в Москва-реку. Был Борис, читающий свои стихи Виктории и двум бомжам. Был Борис, воющий на луну. Был Борис, падающий на руки Виктории.

Он проснулся.

Солнце пробивало шторы.

Поднял голову, оглядываясь. Незнакомая комната. Книжные полки. Книги. Картина. Кабаков. Фото. Виктория. Виктория с отцом. Виктория с сыном. Юная Виктория с Бродским.

“Я у неё? O, my God…”

Он сел на узкой кровати. Рядом на спинке стула висел синий китайский халат, а на сиденье стояла бутылка воды. Он глянул на своё тело: голый.

– Так. Интересно…

Взял бутылку, открыл и жадно ополовинил.

Рыгнул. Вспомнил вчерашнее. Рассмеялся:

– Когда б вы знали…

Покачал головой: не болит. То есть совсем не болит. Фантастика.

“А! Я же блевал. Блевал? Да. Точно блевал”.

– …из какого сора растут стихи, не ведая стыда…

“Поэтому и похмелья нет…”

– Проблеваться полезно, Боря.

Встал, надел приятно прохладный халат. Завязал узкий пояс. Прошёлся босиком до двери. Открыл.

На небольшой, белой, залитой солнцем кухне пила кофе Виктория. Из белого радиоприёмника чуть слышно звучала музыка, песня, которую Борис хорошо знал: Procol Harum “Homburg”. Её любил покойный старший брат Бориса – вечный хиппи московских семидесятых.

– Доброе утро, рыцарь говяжьего жира.

Он молча вошёл на кухню.

Виктория сидела за белым столом. На ней был халат серого шёлка.

– Вашу разодранную варварами рубашку я выбросила. Остальное стирается. От моего последнего мужа остались две рубашки. К сожалению, он ещё жив, поэтому можете смело выбирать. Кофе будете? Или душ?

Он стоял. Смотрел на бледную кожу в проёме её халата. На голые колени. Она тоже была босой. Узкие ступни. Короткие, почти детские пальцы ног. Крохотные ногти. Винный лак.

Она не покачивала, а именно болтала ступнёй под столом. Совсем как девочка.

“Под халатом нет ничего”.

У него резко потеплело в солнечном сплетении.

И шевельнулся его маяковский.

– Мы… не закончили, – произнёс Борис севшим голосом.

– Да? Ну, тогда у вас последняя попытка.

Волна вольфрамовых иголок покатилась от его поясницы вверх, вверх. По спине, плечам, шее. К мочкам ушей. Знакомая колючая волна.

– Последняя строфа, рыцарь.

Он кивнул.

Развязал пояс.

Распахнул халат.

Восставший маяковский закачался над столом.

Смарагдовые глаза Виктории остановились на маяковском.

– Вот моя последняя строфа, – с трудом справляясь с дрожью в голосе, произнёс Борис. – Я жду вашу.

Она молча встала. Пальцы дёрнули кончик узла пояска. Халат упал беззвучно.

Бледное нежное тело. Острые плечи. Небольшая грудь с девичьими сосками. Стройные бёдра. Беспомощные бёдра. Завораживающие бёдра. Желанные бёдра.

– А вот моя. – Она развела их.

Её голый лобок. Розовая щель. Зашитая трижды крест-накрест. Толстой золотой нитью: ХХХ.

Борис замер.

– Простите, Борис, я не сказала вам. Уже пятый день как я прозаик, а не поэт. Я пишу великий роман. И чтобы его написать, нужно соответствовать.

Борис молча смотрел.

– Вы знаете хоть один великий роман, написанной женщиной? Хотя бы уровня “Улисса”?

– Нет… – прохрипел Борис, не в силах оторвать взгляда от золотого ХХХ.

– И я не знаю. Джойс! А что говорить о Достоевском, Сервантесе, Рабле?

Борис стоял парализованно.

– Я собираюсь нарушить эту безнадёжную, порочную традицию. Поэтому нужны радикальные решения. Я наступаю на горло своей женственности. Беспощадно!

– На… горло? За…чем?

– Метафизическая проза и женственность несовместны.

Маяковский вздрогнул.

– И… когда это…

– Я перережу? Когда закончу великий роман. А великие романы, дорогой мой рыцарь полной луны и волчьего воя, не пишутся быстро.

Легко наклонившись, она подняла халат, облачилась в шёлк, села, качнула ногой:

– Скажу откровенно, не самое уютное чувство. Но нужно терпеть. Per aspera ad astra. Так скажите, кофе или душ?

Борис стоял молча.

You’d better take off your Homburg

‘Cause your overcoat is too long

Your trouser cuffs are dirty…

Ожидаемые похмельные слёзы наполнили его глаза.

Одна из которых.

Сорвалась.

И упала.

На.

Голову маяковского.

II

Из Успенского собора вышли порознь, словно чужие. Анна обернулась, перекрестилась широко, с силой. Поклонилась, словно лбом невидимый лёд сомнений разбивая. Виктория вышла враскачку, как модель по подиуму, – руки в карманах короткой шубы соболиной, лицо бледно-узкое, секирой стрелецкой, глаза – антрацит, маслом горным сочащийся.

И тут же: тёмная толпа нищих калек по грязному снегу. Метнулась.

Анна швырнула в них приготовленными медяками. Виктория выхватила из кармана шубы большой чёрный кольт-1911. В сырой воздух пальнула.

– Ба-бах-ах-ха-ха!

Эхо по площади заметалось. Нищие шарахнулись. А привыкшие к выстрелам вороны и голуби московские даже не шевельнулись. Двое патрульных мосгвардейцев, курящих у церковного киоска, покосились равнодушно.

– Прости, что затащила тебя. – Анна подхватила Викторию под руку пушистую, прижалась своей щекой горячей к прохладно-секирной щеке подруги.

Виктория молча шла, гранит грязно-снежный каблуками полусапожек молоточа.

– Я бы совсем не ходила, – Анна продолжила, – но… но. Но! Ты же понимаешь, моя богиня.

– Что нужно кому-то поклоняться? – Терпкие губы Виктории усмехнулись. – На всякий случай?

– Не мучай меня… – Анна прижалась, обняла.

– Да я не ревную тебя к Распятому.

– А я тебя к поэзии ревную. Уж-ж-жасно!

– Не повторяйся. Скучно.

Идя в обнимку с любимой, Анна огляделась: рваное серое небо, снежная крупа. Поредевшие зубцы стены Кремлёвской. Пробоины. Косая прошва от пулемётных очередей на бледно-жёлтых облупившихся стенах Сенатского дворца. Флаг государства Московского.

Вздохнула:

– Какое нынче сырое Рождество…

Виктория молчала.

Вышли на Красную площадь. Три зелёно-серых танка. Горы снега тёмного. Оттаявшие экскременты. Мусор. Вечные руины взорванного мавзолея Ленина. На стене пустоглазого ГУМа всё то же большое граффити: гидра с пятью головами нынешних правителей Московии с восседающей на ней голой женой министра обороны. “Блудница московская”.

– Народное творчество квинтету явно по душе! – Анна рассмеялась, на граффити глядя.

– Ты спросила, Лю, – почему? – Виктория продолжила прерванный походом в храм разговор. – Знаешь, что за эти три года у меня изменился цвет глаз?

– Что?! – Анна остановилась, любимую удерживая. – Нет! Разве бывает такое?!

– Теперь бывает! – Виктория дёрнулась, продолжая движение.

– А какие у тебя были глаза?

– Смарагд.

– Зелёные? Быть не может!

– В нашем мiре может быть всё, кроме мира.

– Боже мой! А снова они не изменятся?

– Не думаю. Пройдено метафизическое поприще. Внесены онтологические коррективы. Понесены физиологические потери. Безвозвратные. Ради великого приобретения.

– Зелёные очи! Ах, как жаль, я не видела их, не целовала!

Анна снова остановила Викторию:

– Почему?! Ну почему мы раньше не встретились?

– За трое суток я уже успела тебе надоесть?

– Ну что ты?! Зачем?

Анна обняла, прижалась. Спустились к Манежной мимо выгоревшего Исторического. Сквозь решётку Александровского сади была видны нищие, греющиеся и что-то жарящие на Вечном огне.

– Человечина. – Виктория втянула воздух ноздрями узкими.

– Да будет тебе!

– Я знаю этот запах, Лю. Это русский дух…

– Как же я люблю тебя!

Анна прижалась, в холодные шершавые губы целуя.

На Манежной ждал матово-серый хаммер Виктории. Грузный, камуфляжно-оружейный Пётр неторопливо вылез, распахнул заднюю дверцу, подсадил.

– Домой, Петруша. – Виктория приказала, закуривая.

Джип поехал.

Анна сидела, в любимую вцепившись. Уткнулась в меховое плечо:

– Не верю. Не верю, что… сегодня.

– А я верю, – жёстко Виктория произнесла, в окно приоткрытое дым выпуская.

И продолжила разговор:

– Твой второй вопрос – зачем? Ты знаешь хоть один женский роман уровня не Достоевского, а хотя бы Кафки или Набокова?

Анна лицо из меха подняла, подумала.

– “Под стеклянным колпаком”?

– Не смеши.

Викторию недокуренную сигарету в окно швырнула.

– Нет такого романа. И это объективно, Лю. На что похож мужской орган?

– На твой пистолет.

– На отбойный молоток. Он долбит бытие, раздвигает, познаёт его. А на что похож наш орган?

– На устрицу.

– На сферу. Она втягивает бытие в себя, использует его. Два противоположных процесса. Мужчины долбят и нас.

– Да уж…

– И оплодотворяют. И мы рожаем.

– Пока не пробовала…

– Но не создаём. Потому что процесс зачатия и родов в принципе не креативный. Это чистая физиология, от нашего интеллекта и способностей не зависящая. Рожаем, рожаем, рожаем. Людей, а не идеи.

– Как сказала одна акушерка: Анечка, кого только не ебут…

– Слушай! – Виктория шлёпнула её по щеке пухлой. – Так вот. Отбойного молотка у нас нет. Поэтому за идеи и метафизику надо платить. Женственностью. Здоровьем. Есть мощная женская проза. Но взгляни на биографии её создательниц. Твоя любимая Сильвия Платт: депрессия, бессонница, страхи, попытка самоубийства. А потом и самоубийство. Dying is an art like everything else…

– …аnd I do it exceptionally well. Обож-ж-аю её!

– Вложила голову в газовую духовку.

– Ах, меня не было рядом…

– Ты бы выключила газ, Лю?

– И расцеловала бы её божественные ягодицы…

– Вирджиния Вульф. Детские травмы, сексуальное насилие с шести лет, страхи, депрессии, попытка самоубийства. И ещё одна. Неврастения. Психозы. Биполярное. Роскошный букет болезней. Головные боли. Бессонница. Финал: Dearest, I feel certain I am going mad again…

– Предсмертное?

– Да, Лю.

– А потом пальто с камнями в карманах… ужасно… и объяли меня воды до души моей…

– Я рада, что ты хорошо образованна.

Они стали целоваться. Джип ехал по Тверской зигзагами, объезжая огромные сугробы неубираемого снега. Вдруг затормозил резко. Женщины вперёд мотнулись. Но поцелуя не прервали. Пётр передёрнул автомата затвор: впереди возник оборвыш-малолетка с обрезом двустволки. Дуплет. Картечь хлестнула по бронированному лобовому стеклу хаммера. Тут же из грязно-мусорного Камергерского метнулись к джипу другие – с топорами, бензопилой, дубинами, крюками. Толстое боковое стекло вниз поехало.

– Петя, не убивай зря. – Виктория напутствовала, с трудом от Аниных губ отрываясь.

Очередь. Другая.

Малолетка метнулся за сугроб. Один из нападавших упал. Другие залегли в снежном месиве.

Джип тронулся.

– Обсосы камергерские. – Пётр флегматично автомат на сиденье положил. – Мосгвардейцы туда и не суются. Театр сожгли, режиссёра запекли на вертеле. Хули соваться, ёпта: зарубят, почки продадут, печёнку зажарят. Троглодиты, бля.

– Москвичи… – вздохнула Анна, щёку любимой гладя. – Я им так сочувствую…

– Идём дальше, Лю: Патриция Хайсмит. Детство: “мой маленький ад”. Читала рассказ “Черепаха”?

– Нет. У неё люблю только “Мистер Рипли под землёй”.

– Там мальчик свою мамашу зарезал.

– Бедная…

– Кто?

– Мамаша.

– Алкоголизм. Мизантропия. Жила с улитками, разводила, возила с собой в саквояже. “Успокаивают!” Обожала книги по психиатрии, восхищалась пироманами. Знакомые (друзей не было) говорили о главной её черте: человеконенавистничество.

– А миром правит любовь… – Анна задумчиво в окно глянула.

Дом № 22 по Тверской горел. Две машины, стоявшие рядом, тоже горели.

– Джойс Кэрол Оутс.

– Оч-ч-чень странная дама! Смотри, смотри, собачка тлеет, бедная…

– Сара Кейн. Биполярное. Психлечебницы. Повесилась на шнурках.

– Я была в Берлине на “Желании” и “4.48”. Это очень сильно! И глубоко. Я потом тоже проснулась в пять, как она…

– За эту глубину заплачено сполна, детка. Ей было всего двадцать восемь. Она нырнула в метафизическую глубь. И не всплыла. А мужик бы всплыл, отфыркнулся, настучал по клаве и пошёл на ланч.

– Ужасно…

– Никола Баркер. Биполярное. Пишет только в маниакальном состоянии. Шерли Джексон. Астма от непрерывного курения. Алкоголизм. Амфетамины для похудания. Транквилизаторы от страхов. Энн Секстон. Расплатилась за погружения в глубины в свои сорок пять и совершила это…

– Довольно, любовь моя!

До Рублёвки ехали молча. Окраины Московии впечатляли размахом распада. Мрачное население бродило по руинированному ландшафту, в кучи и очереди сбиваясь. Смог вечный висел над всем. Дымили костры. Чадили помойки. В помойках копошились старики. Низкое серое небо всё усугубляло.

Заваленное мокрым снегом, обледенелое Минское шоссе перетекло в чистую платную дорогу. По ней джип понёсся в потоке дорогих машин.

И вскоре впереди мощные Рублёвские Врата воздвиглись символом благополучия и безопасности. Хаммер подал цифровой сигнал. Бетонные челюсти пропускной пасти разомкнулись. Машина проехала под золотистой аркой Врат с бойницами-пулемётами и башенками автоматических пушек. Дальше начинался совсем другой ландшафт: чистое шоссе, мирные дома с целыми окнами, магазины, школы, аптеки, хорошо одетые люди, патрули рублёвских гвардейцев в красивых белых куртках, с белыми автоматами, рощи сосновые. В ларьках рождественских торговали сладостями, жареными каштанами и миндалём. Разодетая детвора лупилась в снежки. Семейные охранники снежных баб лепили.

Джип подъехал к дому Виктории, ворота в сторону отползли. Возник охранник с автоматом, копия Петра – полный, камуфляжно-флегматичный Семён. К джипу с лаем овчарка бросилась, своих почуяла, хвостом-поленом замахала. Пётр дамам сойти на землю помог.

– Соскучился, Вервольфик. – Виктория овчарку промеж глаз крокодильих погладила, громко зацокала по мрамору крыльца.

Анна едва поспевала.

– С праздничком, с праздничком светлым! – Старорусско-стильная, румяная Анфиса встретила в прихожей, кланяясь и причитая по-бабьи. – Как славно, в храме-то Божьем побывали, помолилися за нас, грешных, милые мои, родные мои, драгоценные!

– Анна помолилась. – Виктория шубу сбросила, потянулась, зевая. – Обед готов? Голодные.

– Готово, родная, всё готовенько!

Вскоре сидели в столовой. Выпили водки, приступили к ухе с расстегаем.

– Я не верю, не верю! – Анна, от водки раскрасневшаяся, золотоволосой головой трясла.

Виктория ела молча, как работала.

– Стерлядки паровой с икорными крутончиками да с капусткой красной? – Пухлоруко Анфиса над столом нависла.

– Потом.

Виктория вышитой салфеткой губы отёрла.

– Пошли, Лю. Сделаешь дело великое.

– Это… знаешь… – трясла головой Анна. – Слов нет! Как во сне…

– Реальность.

– Нет, милая, нет, не верю!

– Поверь.

– Не верю!!

– Молча, Лю. А то застрелю.

Спальня Виктории. Приспущенные шторы. Свечи. Голая простоволосая Анна одиноко на краю постели восседает с ножницами в руке. Дверь приотворяется, пропуская узкую фигуру Виктории в халате шёлка серого. Вошла босая. Только шелест шёлка. Ступая по-египетски, приблизилась. Шёлк соскользнул с изящно-худой фигуры. Развела бёдра прелестные бесстыдно.

Перед Анной возник безволосый лобок и розовая щель. Зашитая крест-накрест. Толстой золотой нитью: ХХХ.

Анна замерла с ножницами в руке. ХХХ завораживал.

– Смелей, Лю!

Скрестив руки на груди, Виктория лицо запрокинула.

Ножницы перерезали верхнюю нить. Среднюю.

Из груди Виктории вырвался стон.

Щелчок ножниц.

И последний Х разошёлся. Отбросив ножницы, Анна стала осторожно вытягивать из плоти перерезанное золото.

И снова стон Виктории.

– Всё… – Анна прошептала и, на колени упав, поцеловала чресла освобождённые.

– Amen! – громко произнесла Виктория.

Отошла от коленопреклонённой, встала перед зеркальным шкафом, развела ноги, положила ладонь на лобок, потрогала свободную щель:

– Свершилось!

Хмельная Анна подбежала, обняла, зачмокала губами, целуя плечи, грудь, шею:

– Хочу! Хочу!

– Нет, Лю, нет… – Виктория легко-изящно отстранилась.

– Любовь моя! – Руки Анны тянулись, оплетая.

Но Виктория резко ладони щитом выставила:

– Нет!

– Что? – Анна раскрасневшиеся губы раскрыла, не понимая.

– Всё кончено, Лю. Ты сейчас поедешь домой.

– Как?

– Так. Пётр отвезёт тебя.

– Нет… Вика… ты шутишь?! Брось! Не пугай меня!

– Я не шучу. – Виктория подошла к комоду, из лаковой шкатулки сигарету извлекла, закурила.

– Вика, милая… – Анна стояла, не понимая, – молодая, златокудрая, с золотистым лобком.

Виктория взяла с комода колокольчик, позвонила. Тут же вошла Анфиса.

– Петра сюда, – приказала Виктория, на Анну не глядя.

Анфиса вышла.

– Виктория… это… что?!

– Это всё, Лю. Трое суток любви. И ты сделала великое дело. Благодарю тебя за всё.

– Вика?!

Вошёл грузный Пётр.

– Петя, эту девушку отвезёшь к ней домой.

– Вика-а-а-а-а! – завопила Анна, к любимой бросаясь.

Но Пётр шагнул наперерез, сгрёб одним движеньем медвежьим, вынес за дверь. За дверью Анна завопила отчаянно.

– Одежда её. – Виктория сигаретой указала.

Анфиса забрала, вышла, притворив дверь.

– Вот так, – проговорила Виктория, бросила недокуренную сигарету в пепельницу, прыгнула на кровать, навзничь откинулась, раздвинув бёдра, вставила себе средний палец во влагалище, ресницы густые прикрыв.

– Да, да, да.

Замерла, себя трогая жадно.

– Не т, нет, нет.

И расхохоталась. И замолотила пятками по простыне. Потом, ноги и руки раскинув, замерла, словно уснув.

Очнувшись, взяла айфон, набрала на три года позабытый номер. Откликнулся мужской голос:

– Неужели?!

– Да, Борис.

– Я не верю.

– Всё позади.

– Всё? Всё?? А золотая клетка?

– Да. Да, да, да!

Расхохоталась, по простыне ёрзая.

– Виктория… божественная… это же было…

– В другом веке.

– Эти три года… господи… они как тридцать лет!!

– О да. Мир изменился, Борис.

– Вы же мне тогда так сногсшибательно отказали! Золотая нить! ХХХ! Вы написали роман?

– Да!

– Великий?

– Да.

– А можно…

– Да!

– А мы с вами…

– Да!

– Когда?

– Хоть сегодня. Хоть сейчас. Где вы?

– Я… мы с Юленькой и Саидом окопались в деревне… в деревеньке… тут, по Калужскому. Милое место, леса. Никого. Уединённость, уединённость… Живу по-деревенски, как Тао Юаньмин. Хризантемы только не выращиваю. Как писал Мамлеев: кур у нас много и дров. Читаем друг другу стихи, созерцаем, ебёмся. Вакцину нам трижды подвозили. Есть два пулемёта… Виктория! Божественная!! Если б я был mokro-блогером, написал бы:

Литры спермы излил по тебе,

От фантазмов ночами сгорая.

Ты надрезом прошла по судьбе,

Скальпо-стилос сгоревшего рая!

Теребя себя, Виктория рассмеялась:

– У вас так, увы, не получится! Послушайте, яркий Boris, скиньте мне на моб адрес вашей деревеньки, я пришлю за вами броневик. Он сперва в Москву заедет, потом к вам. И доставит вас ко мне.

Через три часа и двадцать одну минуту Борис, дважды оросивший освобождённое лоно Виктории, лежал рядом, оплетя её сильными волосатыми руками и ногами и в упор разглядывая лицо:

– Вы похудели. И стали ещё притягательней. И глаза… это невероятно…

– Да. И глаза.

Виктория потрогала его бороду.

– А вы забородатели, поэт.

– Деревенская жизнь! Изба-старуха челюстью порога…

– Жуёт пахучий мякиш тишины.

– Я бы и сейчас проиграл вам! Но вы уже моя!

Он сжал её в объятьях.

– Не душите… признаться, я измождена половым актом… отвыкла.

– Три года без мужчин! Вика! Из вашей воли можно выковать Эскалибур.

– У меня всё горит внутри… новое чувство после воздержания.

– Простите, милая, но я три года изнывал от желания.

– В обществе Юленьки и Саида? Литры спермы?

– Вика, вы не сравнимы ни с кем!

– Хотите ещё меня или послушаем роман?

– Вика, а можно глоток вина?

– Нет, Борис. Категорически – нет! Литература и есть вино. Вино – потом.

– Вы правы. Сохраним остроту чувств.

– Сохраним чистоту чувств. Предупреждаю: как прозаик я взяла псевдоним.

– Это мудро. Мы слушать будем? Вы почитаете?

– Нет, я бы не смогла. Запись только сегодня пришла. Борис, жёсткое условие: без реплик и комментариев. Всё в конце, окей?

– Окей, жёсткая.

– И без пауз.

– Окей.

– Роман большой.

– Прекрасно.

– И мы не выйдем отсюда, пока не дослушаем.

– Готов! – Он нежно ущипнул её сосок.

Она протянула пальцы к лежащему на тумбочке айфону, коснулась. В спальне ожил спокойный и глубокий женский голос:

Виктор Львов

Чудовищная война и чудовищный мир

– Oh bien, mon prince. Les Monstrueux Genes et Lucques ne sont plus que des apanages, des чудовищные поместья, de la monstrueuse famille Buonaparte. Non, je vous préviens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la guerre monstrueuse, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist monstrueux (ma parole, j’y crois) – je ne vous connais plus, vous n’êtes plus mon ami monstrueux, vous n’etes plus мой верный чудовищный раб, comme vous dites. Ну, здравствуйте, здравствуйте, чудовищный. Je vois que je vous fais peur, садитесь и рассказывайте чудовищно.

Так говорила в чудовищном июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, чудовищная фрейлина и приближённая чудовищной императрицы Марии Фёдоровны, встречая важного и чудовищно чиновного князя Василия, первого приехавшего на её чудовищный вечер. Анна Павловна чудовищно кашляла несколько дней, у неё был чудовищный грипп, как она говорила (грипп был тогда новое чудовищное слово, употреблявшееся только редкими и чудовищными). В чудовищных записочках, разосланных утром с красным чудовищным лакеем, было написано без различия для всех…

Не разжимая объятий, Борис оторвал голову от простыни и внимательно заглянул в глаза Виктории. Та молча кивнула. Он покачал головой с недоумевающей улыбкой. Виктория приложила палец к его губам. Невидимая женщина продолжала читать:

Он чудовищно говорил на том изысканном чудовищном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши чудовищные деды, и с теми тихими, чудовищно покровительственными интонациями, которые свойственны чудовищно состарившемуся в свете и при чудовищном дворе значительному чудовищному человеку. Он подошёл к Анне Павловне, поцеловал её чудовищную руку, подставив ей свою чудовищно надушенную и сияющую лысину, и покойно уселся на чудовищном диване.

– Avant tout, dites-moi, comment vous allez, chère amie monstrueuse? Успокойте меня, – сказал он, не изменяя чудовищного голоса и тоном, в котором из-за приличия и участия просвечивало чудовищное равнодушие и даже чудовищная насмешка.

– Как можно быть чудовищно здоровой… когда чудовищно нравственно страдаешь? Разве можно, имея чудовищное чувство, оставаться чудовищно спокойным в наше чудовищное время? – сказала Анна Павловна. – Вы весь чудовищный вечер у меня, надеюсь?

– А праздник чудовищного английского посланника? Нынче чудовищная середа. Мне чудовищно надо показаться там, – сказал князь. – Чудовищная дочь заедет и повезёт меня чудовищно.

– Я думала, что нынешний чудовищный праздник отменён…

Борис разжал объятия, вытянулся на простыне и глубоко вздохнул. Голос чтицы наполнял спальню. Виктория лежала рядом на боку, глядя своими чёрными глазами на профиль Бориса. Он же смотрел в потолок, словно спокойный голос жил там.

– То есть вы… – начал было он.

Но Виктория сжала его руку:

– Да.

Он задумался на мгновенье.

– И… так весь?

– Да. И я очень хочу, чтобы мы прослушали всё. Неотрывно. И молча.

Борис многозначительно кивнул. Глубокий голос спокойно читал:

Быть чудовищной энтузиасткой сделалось её чудовищным общественным положением, и иногда, когда ей даже того чудовищно не хотелось, она, чтобы не обмануть чудовищных ожиданий людей, знавших её, делалась чудовищной энтузиасткой. Чудовищно сдержанная улыбка, игравшая постоянно на чудовищном лице Анны Павловны, хотя и чудовищно не шла к её чудовищно отжившим чертам, выражала, как у чудовищно избалованных детей, постоянное сознание своего милого чудовищного недостатка, от которого она чудовищно не хочет, не может и не находит нужным исправляться.

В середине чудовищного разговора про чудовищные политические действия Анна Павловна чудовищно разгорячилась:

– Ах, не говорите мне про чудовищную Австрию! Я ничего не понимаю, может быть, но чудовищная Австрия никогда не хотела и не хочет чудовищной войны…

Через полчаса Борис попросил чаю. Виктория позвонила в колокольчик.

Вскоре они молча пили чай с пряниками, печеньем и мёдом, полусидя, полуприкрывшись лёгкими одеялами и слушая.

– Пойдём чудовищно ужинать, – сказал он с чудовищным вздохом, вставая и направляясь к чудовищной двери.

Они вошли в изящно, заново, чудовищно богато отделанную столовую. Всё, от салфеток до серебра, фаянса и хрусталя, носило на себе тот особенно чудовищный отпечаток новизны, который бывает в чудовищном хозяйстве молодых супругов. В середине чудовищного ужина князь Андрей чудовищно облокотился и, как человек, давно имеющий что-нибудь чудовищное на сердце и вдруг решающий высказаться, с выражением чудовищного нервного раздражения, в каком Пьер никогда ещё не видал своего чудовищного приятеля, начал говорить:

– Никогда, никогда не женись, мой чудовищный друг; вот тебе мой чудовищный совет, не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал всё, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь чудовищно любить ту чудовищную женщину, которую ты выбрал, пока ты не увидишь её чудовищно ясно, а то ты ошибёшься чудовищно жестоко и неповторимо. Женись чудовищным стариком, никуда не годным…

Борис расхохотался и закивал, причмокнув от удовольствия, сжал коленку Виктории. Она ответила улыбкой, прихлёбывая из чашки.

Пьер вскочил на чудовищное окно.

– Господа, кто хочет со мною чудовищное пари? Я то же сделаю, – вдруг крикнул он. – И пари не нужно, вот что. Вели дать чудовищную бутылку. Я сделаю… вели дать.

– Пускай, пускай! – сказал Долохов, чудовищно улыбаясь.

– Что ты? С ума сошёл? Кто тебя пустит? У тебя и на лестнице голова чудовищно кружится, – заговорили с разных сторон.

– Я выпью, давай бутылку чудовищного рома! – закричал Пьер, чудовищно решительным и пьяным жестом ударяя по столу, и полез в чудовищное окно.

Его схватили за чудовищные руки; но он был так чудовищно силен, что чудовищно далеко оттолкнул того, кто приблизился к нему.

– Нет, его так не уломаешь ни за что, – говорил Анатоль, – постойте, я его чудовищно обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к чудовищным.

– Едем, – чудовищно закричал Пьер, – едем!.. И мишку чудовищного с собой берём…

Попозже Борису и Виктории принесли омлет с сыром, как она попросила – на одной тарелке. Они стали молча есть, продолжая слушать.

Действительно, всё, что только было в чудовищном зале, с улыбкой чудовищной радости смотрело на весёлого чудовищного старичка, который рядом со своей сановитою чудовищной дамой, Марьей Дмитриевной, бывшей выше его ростом, чудовищно округлял руки, в такт потряхивая ими, чудовищно расправлял плечи, чудовищно вывёртывал ноги, слегка притоптывая, и всё более и более распускавшеюся улыбкой на своём круглом чудовищном лице приготовлял зрителей к тому чудовищному, что будет…

Виктория и Борис курили лёжа или полусидя, пепельница быстро наполнялась окурками. Борис захотел в туалет, но Виктория не выпустила его, приказав Анфисе принести ведро с крышкой. Борис помочился туда. Позже в ведро, полуприсев, помочилась и Виктория. Когда её моча хлынула в ведро, она скрестила руки на груди и прикрыла глаза. Опустившись на колени, Борис провёл языком по её освобождённой прелести. Виктория мягко шлёпнула его по бородатой щеке и подняла указательный палец, требуя внимания.

– В чудовищную лепёшку расшибу, заворачивай! – кричал чудовищно озлобленный офицер на чудовищного солдата. – Заворачивай назад с чудовищной шлюхой своею!

– Господин чудовищный адъютант, защитите. Что ж это? – кричала чудовищная лекарша.

– Извольте пропустить эту чудовищную повозку. Разве вы не видите, что это чудовищная женщина? – сказал князь Андрей, подъезжая к офицеру.

Офицер чудовищно взглянул на него и, не отвечая, поворотился опять к чудовищному солдату:

– Я те чудовищно объеду! Чудовищно назад!

– Пропустите, я вам говорю, – опять повторил, чудовищно поджимая губы, князь Андрей.

Периодически Борис начинал хохотать, в изнеможении ёрзая на простыне, обнимая Викторию и целуя. Но каждый раз, когда он собирался сказать ей что-то, она решительно прикрывала его бородатый рот своей узкой ладонью, строго шепча:

– Ни слова! Договор!

Когда началось Аустерлицкое сражение, Борис снова захотел Викторию. Она покорно развела ноги.

“Чудовищное началось! Вот оно!” – думал князь Андрей, чувствуя, как кровь чудовищно чаще начала приливать к его сердцу. “Но где? Как же выразится мой чудовищный Тулон?”

“Чудовищное началось! Вот оно! Чудовищно страшно и чудовищно весело!” – говорило лицо каждого солдата и офицера.

“Что они чудовищное делают? – думал князь Андрей, чудовищно глядя на них: – Зачем не бежит чудовищно рыжий артиллерист, когда у него нет чудовищного оружия? Зачем не колет его чудовищный француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о чудовищном ружье и чудовищно заколет его…”

“Как чудовищно тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я чудовищно бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы чудовищно бежали, кричали и дрались…

Как же я не видал прежде этого чудовищно высокого неба? И как я счастлив, что чудовищно узнал его наконец…”

Кончив дважды, Борис захотел задремать, но Виктория не позволила, нащупав под одеялом его тестикулы и сжав одну из них. Ойкнув, Борис зарычал, сильно обнял её и вонзил язык ей в ухо.

– Так, так! – закричал чудовищно граф и, весело схватив сына за обе чудовищные руки, закричал: – Так вот же что, попался ты мне, чудовищный! Возьми ты сейчас чудовищные сани парные и ступай ты к Безухову и скажи почудовищней, что граф, мол, Илья Андреич прислал просить у вас земляники и ананасов чудовищно свежих. Больше ни у кого не достанешь.

Анфиса убрала ведро с мочой и принесла блюдо с фруктами. Виктория очистила пару мандаринов, стала кормить ими Бориса. Он жевал, полуприкрыв глаза. Едва он совсем закрывал их, её проворная рука снова сжимала его тестикулу.

– Не… нет, – проговорил сквозь чудовищные зубы Долохов, – нет, не кончено чудовищное, – и, сделав ещё несколько чудовищно падающих, ковыляющих шагов до самой чудовищной сабли, упал на чудовищный снег подле неё.

После мандаринов Виктория и Борис занялись хурмой. Ели медленно, полусидя, привалившись к прижатым к спинке кровати подушкам. Хурма оказалась мягкой, переспелой. Сок тёк на волосатый живот Бориса, капал на небольшую, совсем девичью грудь Виктории. Заметив это, Борис слизал сок с её соска.

“Я вас всех чудовищно любила и никому дурного не сделала, и что, чудовищные, вы со мною сделали?” – говорило её чудовищно прелестное, жалкое, мёртвое лицо. В углу чудовищной комнаты чудовищно хрюкнуло и пискнуло что-то маленькое, красное, в белых, чудовищно трясущихся руках Марьи Богдановны.

Наевшись фруктов, молча слушали и курили, всё так же привалившись к спинке кровати. Борис курил, скрестив сильные руки на волосатой груди. Едва сигарета кончалась, он закуривал новую. Спать ему уже не хотелось. Периодически он начинал громко хохотать.

– Соня! Соня! – послышался опять первый чудовищный голос. – Ну как можно спать! Да ты посмотри, что за чудовищная прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, чудовищная Соня, – сказала она почти со слезами в чудовищном голосе. – Ведь такой чудовищно прелестной ночи никогда, никогда не бывало.

Соня неохотно отвечала что-то чудовищное.

– Нет, ты посмотри, что за чудовищная луна! Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, чудовищная голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя чудовищно под коленки – туже, как можно туже, натужиться надо, – и полетела бы чудовищно. Вот так!

“Нет, чудовищная жизнь не кончена в тридцать один год, – вдруг окончательно, чудовищно беспеременно решил князь Андрей. – Мало того, что я знаю всё то чудовищное, что есть во мне, надо, чтобы и все знали это: и Пьер, и эта чудовищная девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали чудовищного меня, чтобы не для одного меня шла моя чудовищная жизнь, чтобы не жили они так независимо от моей чудовищной жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною чудовищно вместе!”

Длительный приступ хохота овладел Борисом. Он хохотал, хохотал до стонов, до слёз, корчась на кровати, хохотал, крякая, взвизгивая и выпуская газы, хохотал, ёрзая и толкая ногами одеяло, хохотал, выгибаясь, хохотал, пряча мокрое от слюней и слёз лицо в подушку. Виктория невозмутимо лежала рядом, куря и пуская дым в потолок, откуда проистекал всё тот же спокойный голос:

Библейское предание говорит, что отсутствие чудовищного труда – праздность – было условием чудовищного блаженства первого человека до его чудовищного падения. Чудовищная любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но чудовищное проклятие всё тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать чудовищный хлеб свой, но потому, что по чудовищным нравственным свойствам своим мы не можем быть чудовищно праздны и спокойны. Чудовищный тайный голос говорит, что мы должны быть чудовищно виновны за то, что чудовищно праздны.

Где, как, когда всосала в себя из того чудовищно русского воздуха, которым она дышала, – эта графинечка, воспитанная чудовищной эмигранткой-француженкой, – этот дух, откуда взяла она эти чудовищные приёмы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приёмы эти были те самые, чудовищно неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от неё чудовищный дядюшка. Как только она стала, улыбнулась чудовищно торжественно, гордо и хитро-весело, первый чудовищный страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она чудовищно не то сделает, прошёл, и они уже чудовищно любовались ею.

– Я тебе говорю, Балага, – сказал Анатоль, кладя ему руки на чудовищные плечи, – любишь ли ты меня чудовищно или нет? А? Теперь службу сослужи чудовищную… На каких приехал? А?

– Как посол приказал, на ваших на чудовищных зверьях, – сказал Балага.

– Ну, слышь, Балага! Зарежь всю чудовищную тройку, но чтобы в три часа приехать. А?

– Как зарежешь, на чём поедем? – сказал Балага, подмигивая.

– Ну, я тебе чудовищно морду разобью, ты не шути! – вдруг, выкатив чудовищные глаза, крикнул Анатоль.

Позвонив в колокольчик, Виктория попросила чаю. Анфиса внесла самовар, затем подносы с чашками, вареньем, печеньем, пряниками, орехами в сахарной глазури, цукатами и вафлями. Стали неспешно пить чай.

Наполеон встретил Балашова с чудовищно весёлым и ласковым видом. Не только не было в нём выражения чудовищной застенчивости или упрёка себя за чудовищную утреннюю вспышку, но он, напротив, старался чудовищно ободрить Балашова. Видно было, что уже для Наполеона в его чудовищном убеждении не существовало возможности чудовищных ошибок и что в его понятии всё то, что он делал, было чудовищно хорошо не потому, что оно сходилось с чудовищным представлением того, что хорошо и дурно, но потому, что он чудовищно делал это.

Чудовищный обед уже кончился, государь встал и, доедая чудовищный бисквит, вышел на балкон. Чудовищный народ, с Петей в середине, чудовищно бросился к балкону.

– Ангел, отец! Ура, чудовищный батюшка! – кричали народ и Петя, и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, чудовищно заплакали от счастия. Довольно большой обломок бисквита, который держал в чудовищной руке государь, отломившись, упал на перилы чудовищного балкона, с перил на землю.

Он бросился и сбил с ног чудовищную старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побеждённою, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и чудовищно не попадала руками). Петя коленкой чудовищно отбил её руку, схватил бисквит и, как будто боясь чудовищно опоздать, опять чудовищно закричал “ура!”, уже чудовищно охрипшим голосом.

Одно ядро чудовищно взрыло землю в двух шагах от Пьера. Он, обчищая взбрызнутую ядром землю с платья, с чудовищной улыбкой оглянулся вокруг себя. – И как вы не боитесь, чудовищный барин, право! – обратился к Пьеру чудовищно краснорожий широкий солдат, оскаливая чудовищно крепкие белые зубы.

– А ты разве чудовищно боишься? – спросил Пьер.

– А то как же? – отвечал солдат. – Ведь она чудовищно не помилует. Она шмякнет чудовищно так, кишки вон. Нельзя чудовищно не бояться.

“Неужели это чудовищная смерть? – думал князь Андрей, совершенно новым, чудовищно завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющегося из чудовищно вертящегося чёрного мячика. – Я не могу, я не хочу умереть, я чудовищно люблю жизнь, люблю эту траву, землю, чудовищный воздух…”

Напившись чаю, Виктория позвонила в колокольчик, чтобы унесли самовар, подносы со сладостями и снова принесли ведро. Выкурив подряд три сигареты, она сошла с кровати и, слегка присев и разведя ноги, снова помочилась в ведро, скрещивая на груди красивые руки. Не обращая на неё внимания, Борис молча курил и слушал. Потом встал и обильно, долго и громко мочился в ведро, уперевшись взглядом в стену, на которой висело несколько фотографий маленькой Виктории и её покойных родителей. Закончив мочиться, Борис лёг на кровать, накрылся одеялом и надолго замер, глядя вверх. Он больше не хохотал, не гримасничал, не бил пятками в кровать. Лицо его было спокойно и отрешённо; на бородатое, с правильными чертами лицо это словно что-то сошло сверху, с белого потолка, где жил и сосредотачивался женский голос, читающий роман; лицо словно впитало в себя этот спокойный, грудной женский голос, повествующий о происходящем, оно успокоилось и наполнилось чем-то таким, о чём не могли высказаться определённо эти волевые, упрямые, обрамлённые подстриженными усами губы.

Русские войска, отступив от чудовищного Бородина, стояли у Филей. Ермолов, ездивший для осмотра чудовищной позиции, подъехал к фельдмаршалу:

– Драться на этой чудовищной позиции нет возможности, – сказал он. Кутузов чудовищно удивлённо посмотрел на него и заставил его повторить сказанные чудовищные слова. Когда он повторил, Кутузов протянул ему чудовищную руку.

– Дай-ка руку, – сказал он и, повернув её так, чтобы ощупать его пульс, он сказал: – Ты чудовищно нездоров, голубчик. Подумай, что ты говоришь.

“Солдатом быть, просто чудовищным солдатом! – думал Пьер, засыпая. – Войти в эту общую чудовищную жизнь всем существом, проникнуться тем чудовищным, что делает их такими…”

Москва между тем была чудовищно пуста. В ней были ещё люди, в ней оставалась ещё чудовищная пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает чудовищно домирающий, обезматочивший улей.

Одни чудовищно били и рвали Верещагина, другие – высокого малого. И чудовищные крики задавленных людей и тех, которые старались спасти чудовищно высокого малого, только возбуждали чудовищную ярость толпы. Долго чудовищные драгуны не могли освободить чудовищно окровавленного, до полусмерти избитого фабричного.

Кутузов слегка покачал головой и, не спуская чудовищно испытующего взгляда с чудовищного лица Растопчина, тихо проговорил:

– Да, я не отдам Москвы, не дав чудовищного сражения.

Пьер хотел не смотреть и опять чудовищно отвернулся; но опять как будто чудовищно ужасный взрыв поразил его слух, и вместе с этими чудовищными звуками он увидел дым, чью-то кровь и бледные, чудовищно испуганные лица французов, опять что-то чудовищное делающие у столба, дрожащими руками чудовищно толкая друг друга. Пьер, тяжело дыша, чудовищно оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая: что это такое чудовищное?

– Э, соколик чудовищный, не тужи, – сказал он с той нежно-певучей лаской, с которой говорят чудовищно старые русские бабы. – Не тужи, чудовищный дружок: час терпеть, а чудовищный век жить.

Виктория, лежавшая всё это время рядом с Борисом, по-прежнему была спокойна; но в отличие от внутренне сосредоточенной неподвижности Бориса её спокойствие было совсем другим. Так же внимая ровному, равномерно читающему голосу, она словно наблюдала его всем своим худым, стройным телом, которое не прикрыла одеялом. И если Борис втягивал в себя этот голос со всей своей напряжённой, сосредоточенной жадностью, то Виктория лежала навзничь под этим голосом, как под облаком, а он парил, висел над ней. Стройное тело её не было равнодушно к голосу, хотя и знало каждое произносимое слово, но было так внимательно спокойно, что Борису могло показаться, что Виктория равнодушна к голосу, к тому, что он произносит, а она слышит. Но Борис уже давно не смотрел на Викторию, полностью заворожённый голосом. Он смотрел только в себя.

Князь Андрей не только знал, что он чудовищно умирает, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер на чудовищную половину.

Когда он очнулся после чудовищной раны и в душе его, мгновенно, как бы освобождённый от чудовищно удерживающего его гнёта жизни, распустился этот цветок чудовищной любви, вечной, свободной, не зависящей от этой чудовищной жизни, он уже чудовищно не боялся смерти и не думал о ней.

“Любовь? Что такое чудовищная любовь? – думал он. – Чудовищная любовь мешает чудовищной смерти. Чудовищная любовь есть чудовищная жизнь…”

“Да, это была чудовищная смерть. Я чудовищно умер – я чудовищно проснулся…”

С этого дня началось для князя Андрея вместе с пробуждением от чудовищного сна – пробуждение от чудовищной жизни.

В четыре часа утра Виктории захотелось есть. Она долго трясла колокольчиком, будя Анфису, и этот звон совсем не потревожил ни читающий роман женский голос, ни Бориса, совершенно оцепеневшего от этого голоса. Анфиса принесла куриный суп, домашний хлеб, рис и варёную, нарезанную и сдобренную постным маслом свёклу. Борис не обратил внимания на еду и вовсе не притронулся к ней. Виктория ела одна, сидя голой у подноса. Изредка она поглядывала на Бориса, но во взгляде её не было и попытки проникнуть в сознание Бориса и разделить его чувства; она не знала, что именно творится в душе его, но словно догадывалась, и догадка эта была для неё самой важнее знания, эта догадка словно говорила ей: “Там всё происходит так, как и положено, всё правильно и хорошо”.

Прошло четыре недели с тех пор, как Пьер был в чудовищном плену. Несмотря на то, что французы предлагали перевести его из чудовищного солдатского балагана в чудовищный офицерский, он остался в том балагане, в который поступил с первого чудовищного дня.

– О чём чудовищно спорите? – сердито говорил майор. – Николы ли, Власа, всё одно чудовищно; всё сгорело, ну и конец…

– Ха, ха, ха! – чудовищно смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою:

– Не пустил меня чудовищный солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену чудовищном держат меня. Кого меня? Меня? Меня – мою чудовищно бессмертную душу!

Кутузов сидел, спустив одну чудовищную ногу с кровати и навалившись большим чудовищным животом на другую, согнутую ногу.

– Господи, Создатель мой! Внял ты молитве нашей… – чудовищно дрожащим голосом сказал он, сложив руки. – Спасена чудовищная Россия.

Когда человек находится в чудовищном движении, он всегда придумывает себе чудовищную цель этого движения…

Ком чудовищного снега невозможно растопить мгновенно. Существует известный чудовищный предел времени, ранее которого никакие чудовищные усилия тепла не могут растопить снега.

…чудовищная дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и чудовищно величественной силой и, не разбирая ничего чудовищного, поднималась, опускалась и гвоздила чудовищных французов до тех пор, пока не погибло всё чудовищное нашествие.

Чудовищные партизаны уничтожали чудовищно Великую армию по чудовищным частям.

Денисов чудовищно не отвечал; он подъехал к Пете, слез с чудовищной лошади и чудовищно дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже чудовищно побледневшее лицо Пети.

“Я привык что-нибудь чудовищно сладкое. Отличный чудовищный изюм, берите весь”, – вспомнилось ему чудовищно.

Ввалившись чудовищно в Смоленск, представлявшийся им чудовищно обетованной землёй, французы убивали друг друга за чудовищный провиант, ограбили свои же чудовищные магазины и, когда всё было разграблено, чудовищно побежали дальше.

Наташа чудовищно похудела, побледнела и физически так стала чудовищно слаба, что все постоянно говорили о её здоровье, и ей это было чудовищно приятно.

– Эй, Макеев чудовищный, что ж ты… – запропал или тебя волки чудовищные съели? Неси чудовищных дров-то!

– Вишь, звёзды-то, страсть, так чудовищно и горят! Скажи, бабы чудовищные холсты разложили…

– Ребята, чудовищный ведмедь, – сказал один чудовищный солдат.

Войска французские равномерно чудовищно таяли в математически правильной чудовищной прогрессии.

Кутузов чудовищно не понимал того, что значило чудовищная Европа, чудовищное равновесие, чудовищный Наполеон… Чудовищному представителю чудовищной народной войны ничего не оставалось, кроме чудовищной смерти. И он чудовищно умер.

Пьер почти не изменился в своих чудовищных внешних приёмах.

Так же, как чудовищно трудно объяснить, для чего, куда чудовищно спешат муравьи из раскиданной кочки, одни прочь из кочки, таща чудовищные соринки, яйца и мёртвые тела, другие назад в кочку для чего они чудовищно сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, – так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов чудовищно толпиться в том чудовищном месте, которое прежде называлось Москвою.

Когда за большим окном спальни стало светать, Виктория встала и погасила свет. Она не выносила днём электрического освещения. Утренний полумрак сейчас же наполнил спальню, размывая и меняя очертания знакомых предметов. Борис всё так же лежал на спине, закинув руки за голову и не меняя своей позы. Виктории захотелось курить, но в лаковой шкатулке уже не было сигарет. Она взяла колокольчик и позвонила. Вошла Анфиса, которая, разбуженная колокольчиком ещё на рассвете, уже давно встала и приготовила завтрак.

– Доброе утречко, доброе утречко… – забормотала она, поклонившись, но Виктория оборвала её:

– Принеси сигарет.

Анфиса вышла, вернулась с узкой пачкой.

– Кофию подать? – спросила она.

“Не станет он сейчас кофе пить”, – поняла Виктория, глянув на профиль Бориса.

– После. Ступай.

Виктория вытянула из пачки тонкую сигарету. Анфиса вышла, тихо притворив дверь. Закурив, Виктория завернулась в одеяло и села на стул.

– Вы пьёте чудовищную водку, граф? – сказала княжна Марья, и эти слова вдруг разогнали чудовищные тени прошедшего.

– Расскажите же про себя, – сказала княжна Марья. – Про вас рассказывают такие чудовищно невероятные чудеса.

Наташа улыбнулась и хотела сказать что-то чудовищное.

– Нам рассказывали, – перебила её княжна Марья, – что вы в чудовищной Москве потеряли два миллиона.

– А я стал втрое богаче, – чудовищно сказал Пьер.

– Да вот вы опять чудовищный холостяк и жених, – сказала княжна Марья.

– Ты чудовищно любишь его?

– Да, – прошептала Наташа чудовищно.

Они чудовищно помолчали.

Прошло семь лет после чудовищного 12-го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои чудовищные берега.

Про чудовищную деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, чтобы она была чудовищно полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она чудовищно полезна и для чего чудовищно вредна.

Если допустить, что чудовищная жизнь человеческая может управляться чудовищным разумом, – то уничтожится чудовищная возможность жизни.

Слова чудовищный случай и чудовищный гений не обозначают ничего действительно чудовищно существующего и поэтому не могут быть чудовищно определены.

Для стада чудовищных баранов тот баран, который каждый вечер отгоняется овчаром в особый чудовищный денник к корму и становится вдвое толще других, должен казаться чудовищным гением.

Основной, существенный чудовищный смысл европейских событий начала нынешнего столетия есть чудовищно воинственное движение масс европейских народов с запада на восток и потом с востока на запад.

Чудовищная свадьба Наташи, вышедшей в 13-м году за Безухова, было последнее чудовищно радостное событие в семье Ростовых.

Чудовищной осенью 1814 года Николай женился на княжне Марье и с женой, матерью и Соней переехал на чудовищное житьё в чудовищные Лысые горы.

Начав хозяйничать по чудовищной необходимости, он скоро так пристрастился к чудовищному хозяйству, что оно сделалось для него любимым и почти чудовищно исключительным занятием.

– Что ты? что с тобой, чудовищный дружок мой?..

Некрасивая графиня Марья всегда чудовищно хорошела, когда плакала.

Зимой он ездил по другим деревням и занимался чудовищным чтением.

Усадьба Лысых Гор была вновь отстроена, но уж не на ту чудовищную ногу, на которой она была при покойном чудовищном князе.

Весь чудовищный вопрос, ежели цель чудовищного обеда есть питание, а цель чудовищного брака – чудовищная семья, разрешается только тем, чтобы не есть больше того, что может переварить чудовищный желудок, и не иметь больше чудовищных жен и мужей, чем столько, сколько нужно для чудовищной семьи, то есть одной и одного.

Наташа до такой степени чудовищно опустилась, что её чудовищные костюмы, её чудовищная причёска, её чудовищно невпопад сказанные слова, её чудовищная ревность – она ревновала к Соне, к гувернантке, ко всякой красивой и некрасивой женщине – были обычным предметом чудовищных шуток всех её близких. Общее мнение было, что Пьер был под чудовищным башмаком своей жены, и действительно это было так.

Весь дом руководился только мнимыми повелениями мужа, то есть его чудовищными желаниями, которые Наташа старалась чудовищно угадывать.

– Приехал? – быстрым чудовищным шёпотом спросила Наташа, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить засыпающего ребёнка.

– Да, тебе чудовищно хорошо! Ты очень рад, ты чудовищно веселился. А каково мне? Хоть бы ты детей чудовищно пожалел…

Чудовищная буря уже давно вылилась, и яркое, чудовищно радостное солнце сияло на лице Наташи, чудовищно умилённо смотревшей на мужа и сына.

– Что ты пишешь чудовищное, Мари? – спросил Николай. Графиня Марья чудовищно покраснела.

5 декабря было записано:

“Митя чудовищно шалил под столом. Папа не велел давать ему чудовищного пирожного…”

– Ну так ты знаешь, – чудовищно горячась при одном воспоминании о чудовищном споре, продолжал Николай. – Он хочет меня уверить, что обязанность всякого чудовищно честного человека состоит в том, чтобы идти против чудовищного правительства, тогда как чудовищные присяга и долг…

Наташа рассказывала Пьеру о чудовищном житье-бытье брата, о том, как она чудовищно страдала, а не жила без чудовищного мужа…

– Я совсем разучился говорить чудовищно с дамами, – сказал он, – просто чудовищно скучно.

Наташа не сомневалась бы в том, что мысль Пьера была чудовищно великая мысль, но одно чудовищно смущало её. Это было то, что он был её чудовищный муж.

– Ты знаешь, о чём я думаю чудовищно? – сказала она. – О Платоне Каратаеве. Как он? Одобрил бы тебя теперь чудовищно?

– Я ужасно чудовищно люблю тебя! – сказала вдруг Наташа.

Предмет чудовищной истории есть жизнь народов и человечества.

Какая чудовищная сила движет народами?

Идёт чудовищный паровоз. Спрашивается, отчего он движется? Мужик говорит: это чёрт чудовищный движет его. Другой говорит, что паровоз идёт оттого, что в нём движутся чудовищные колёса. Третий утверждает, что причина движения заключается в чудовищном дыме, относимом ветром.

Мужик чудовищно неопровержим.

Чудовищная власть есть совокупность чудовищной воли масс, перенесённая выраженным или молчаливым согласием на избранных массами чудовищных правителей.

Чудовищная жизнь народов не вмещается в жизнь нескольких людей, ибо чудовищная связь между этими несколькими людьми и народами не найдена.

Точно так же теперь кажется: стоит только признать закон чудовищной необходимости, и разрушатся понятия о душе, о добре и зле и все воздвигнутые на этом понятии чудовищные государственные и церковные учреждения.

Как в вопросе чудовищной астрономии тогда, так и теперь в вопросе чудовищной истории, всё различие воззрения основано на признании или непризнании абсолютной чудовищной единицы, служащей мерилом видимых явлений. В астрономии это была чудовищная неподвижность Земли; в истории – это независимость личности – чудовищная свобода.

В первом случае надо было отказаться от чудовищного сознания несуществующей неподвижности в пространстве и признать не ощущаемое нами чудовищное движение; в настоящем случае – точно так же необходимо отказаться от несуществующей чудовищной свободы и признать не ощущаемую нами чудовищную зависимость.

Женский голос смолк. В спальне возникла тишина. Это произошло так неожиданно, как обвал чего-то невидимого, но сильного, словно спальня с этим непрерывным глубоким женским голосом, кроватью, мебелью и двумя неподвижными фигурами была единым целым, что совершенно невозможно разделить и что друг без друга существовать не может. И вот теперь это целое разрушили.

Зимнее солнце уже взошло и светило сквозь полупрозрачные занавески на Викторию и Бориса. Виктория всё так же сидела на стуле, укутавшись в одеяло; Борис лежал на кровати, укрытый одеялом по грудь с вытянутыми вдоль тела руками, покоящимися на одеяле. Глаза его были открыты. В этих сильных волосатых руках, лежащих так неподвижно и бессильно, было что-то болезненное, словно Борис серьёзно и давно болен и лежит в этой широкой кровати уже давно. На самом деле прошло чуть более суток. Но какие огромные это были сутки!

Виктория первой пришла в движение: сбросив одеяло с себя, она спустила босые ноги на пол и встала с осторожностью, словно пол был стеклянный или тонкого, готового проломиться льда. И прошла по этому полу, ступила на ковёр, подошла к окну, отдёрнула занавеску. Солнце осветило её нагую фигуру. Спальня была полна сигаретного дыма, солнечные лучи, прорезая его, пали на ковер, подаренный Виктории двумя грузинскими поэтессами, Мирандой и Софико, и ковёр загорелся красными, бордовыми, оливковыми и тёмно-синими цветами. Виктория взялась за ручку окна, чтобы открыть его и впустить свежий воздух в спальню, но потом отпустила ручку, скрестила руки на груди и так стояла, глядя в окно, где была улица со всё тем же мокрым снегом и редкими прохожими.

Прошло несколько долгих минут.

Вдруг Борис, пробормотав что-то, заворочался, вылез из-под одеяла и сел на кровати. Голый, с взъерошенной головой, он сидел, опершись руками о кровать. Напряжённое и в то же время совершенно отрешённое лицо его вовсе не походило на лицо того прежнего Бориса – живое, всегда готовое на смех, поцелуи, иронию и участие во всём; глаза уставились вперёд, ничего не различая. Виктория повернулась к нему, но он сидел, не замечая её. Вдруг он встал и осмотрелся, словно только что попал в эту комнату. Заметив на полу свои вещи, подошёл к ним, поднял и стал одеваться. Движения его были машинальны. Виктория смотрела на него. В голове у неё совсем не было мыслей; разрозненные, они не могли собраться, слоились и колыхались, как этот скопившийся за сутки дым в солнечных лучах.

“Белый корабль, красный пёс…” – вдруг подумала она и удивилась этим своим словам.

Борис оделся, всё так же не замечая Викторию, взял свои высокие зимние, подбитые изнутри цигейкой ботинки, обулся и, сидя на углу кровати, принялся зашнуровывать их. Едва закончив, он поднял отрешённое лицо своё и наконец увидел Викторию. Его лицо не утратило своего выражения. Он вперился глазами в нагую, освещённую солнцем фигуру и сидел некоторое время неподвижно. И вдруг бросился на пол, подполз к Виктории и стал целовать ей колени, потом ступни, пальцы ног, потом склонил свою взъерошенную голову, упёрся лбом в её ступни и замер так.

Виктория стояла, глядя на него сверху. Мыслей по-прежнему не было у неё, и лишь одна вдруг шевельнулась: ей почему-то совсем не захотелось присесть, обнять эту лохматую голову, сказать что-то успокаивающее, что говорят люди в таких случаях. Она стояла неподвижно.

Борис пробормотал что-то, и пальцами ног своих она почувствовала, что он произнёс:

– Огромное.

Произнеся, он неловко отполз от неё, встал и вышел за дверь.

Виктория осталась стоять на месте.

Из открытой двери в спальню пошёл чистый воздух и послышался разговор Бориса с Анфисой: та предложила ему завтрак, от которого он отказался.

Через некоторое время послышался хлопок входной двери. И вскоре Анфиса вошла в спальню. Не обращая внимания на наготу Виктории, та предложила ей завтрак.

– Потом, – произнесла Виктория.

Анфиса тихо закрыла дверь.

Виктория обернулась к окну. И увидела Бориса, вышедшего из их калитки. Он пошёл по улице, и Виктория провожала взглядом его фигуру, уменьшающуюся с каждым шагом. Став совсем маленьким, Борис приблизился к Рублёвским Вратам и вскоре исчез за ними.

Выйдя за ворота, Борис некоторое время машинально шёл по Рублёвскому шоссе по направлению к Москве, но потом свернул вправо и, не разбирая дороги, двинулся через заснеженный лес. Здесь всё было завалено снегом, намокшим за последние дни оттепели, осевшим и местами покрытым ледяной коркой. Несмотря на начало января, в лесу пахло весной. Борис шёл по отяжелевшему снегу, хрустя ледяной коркой, обходя деревья. В отличие от ухоженного соснового леса в Рублёвском анклаве, здесь стоял смешанный дикий лес с валежником, буреломом, кустами. Борис шёл через лес прямо, продираясь сквозь кусты, обходя деревья и перешагивая через поваленные стволы. Двигаясь, он вовсе не задумывался, куда и зачем идёт, но чувствовал, что должен идти по этому дикому заснеженному лесу.

То, что он за сутки прослушал у Виктории, сдвинуло всё в нём, как нож бульдозера сдвигает слежавшийся снег. Этим снегом была вся его жизнь последних лет. Этот невидимый нож сдвинул со своих мест всё устоявшееся, привычное, во что Борис верил и что ежедневно прослаивал своими мыслями, привычками, желаниями и мечтами. И это всё, лёгшее слоями, слепившееся, уплотнённо наросшее в жизни Бориса, теперь исчезло, оставив после себя пустое место.

Он машинально шёл через лес.

Всем своим существом он чувствовал одно – невозможность вернуться к своей недавней жизни, которой он жил ещё вчера, и не потому, что его дома на Калужском шоссе не стало, а Юля и Саид исчезли, нет, всё это было там же, стояло и ждало его возвращения, но на самом деле это всё исчезло в нём самом, и не было уже никакого дома, не было ни молчаливой, большеглазой и нежной Юли, ни разговорчивого и такого же нежного Саида, ни собак, ни камина, ни веранды с Самоваром Ивановичем, ни стихов, ни книг, ни голограмм, ни сухой конопли, ни n-борисыча, ни тройной радости. Всё это, как старый слежавшийся снег, было сдвинуто, сброшено, увезено куда-то.

Осталось лишь ровное, пустое место.

По которому он сейчас и шёл.

Вскоре лес перегородил высокий кирпичный забор с колючей проволокой вповерх, но в заборе были пробоины от снарядов, а в одном месте он рухнул и лежал, покрытый снегом. Борис взошёл на рухнувший забор и увидел впереди большой особняк с тёмными окнами, стёкла в которых были местами выбиты. В крыше дома зияла пробоина. На первый взгляд дом был мёртв. Но справа от него что-то дымило.

Борис двинулся к дому. Лес на его участке был ухоженным, прореженным, без бурелома и кустов. Справа от дома стоял навес с металлической крышей, по виду обустроенный для машин. Вместо машин под навесом были люди и что-то дымилось.

Борис стал подходить к людям, они заметили его, и в руках некоторых из них появилось оружие. Борис вспомнил, что у людей есть это – оружие, устройства для убийства людей, изобретённые людьми, – и сама идея эта показалась ему столь глупой и нелепой, что он громко рассмеялся.

Смех его, по-видимому, успокоил стоявших под навесом, и они никак его не окликнули, ничего не приказали и не спросили. Но оружие не убрали. Борис подошёл ближе.

Под железным навесом стояли шестеро мужчин и двое женщин. По тому, как они были одеты, и по их лицам он понял, что они не хозяева этого дома, видимо уже навсегда покинутого бывшими хозяевами. Люди стояли вокруг большой жаровни с углями, на которых жарилась тушка собаки. Собачья голова, шкура и хвост валялись неподалёку.

Люди молча смотрели на Бориса.

Сняв свою шапку, он поклонился этим новым и теперь важным в его жизни людям и громко произнёс:

– Здравствуйте!

Проводив глазами Бориса, Виктория надела халат, закурила и открыла окно. Свежий, холодный и влажный воздух оттепели пошёл снаружи в спальню, Виктория вдыхала его вместе с сигаретным дымом, глядя на дорогу, по которой ушёл Борис. Вместе с Борисом от неё ушло что-то важное, невыразимое, несмотря на то, что она никогда не была по-настоящему близка с ним, хотя и отдавалась ему этой ночью. Словно она вдруг что-то потеряла, небольшое, но важное. Раньше они знали друг друга как поэты, ценили и учитывали. Но она – сильный, очень известный поэт, знала многих других поэтов и посильнее Бориса, и они с ней так же учитывали друг друга. Это был гамбургский счёт, актуальный во все времена.

Три года назад Борис вдруг позвонил ей и признался, что влюблён и хочет её. Она, свободная женщина, имеющая неувядаемый букет любовников и любовниц, была не против, но только что зашила себе влагалище золотой нитью и начала писать роман. Борис был настойчив. Это возбудило и развеселило её. Они встретились в мае на Воробьёвых горах, и она предложила ему пари: он читает вслух пару строф поэтов её любимой эпохи русского Серебра, и если она не продолжит стиха, Борис сможет взять её за руку. Они гуляли, катались по Москве-реке, он читал первые строфы, и она постоянно выигрывала. В конце концов Борис напился в ресторане, устроил дебош, она отвезла его к себе домой на Остоженку, в квартиру, которую вскоре выгодно продала, чтобы навсегда переселиться за город, а утром, когда Борис, проспавшийся, вместо очередной пары строф молча предъявил ей жезл своего желания, она ответно сбросила этот самый серый шёлковый халат и показала ему золотое ХХХ. Борис был потрясён до слёз. На том и расстались.

А теперь он ушёл, унося с собой что-то.

“Он сказал мне прямо в ноги: «огромное». Я сделала огромное. Я знаю это. Он первый, кто услышал это огромное. И ушёл. Молча. Унёс огромное с собой. Своё. Частичку моего огромного. Это прекрасно. Значит, это – действительно огромное. Но почему это… так мучительно? Что меня мучает? Что вообще меня может мучить рядом с этим огромным? Я хотела ещё что-то от Бориса? Любви?”

– Нет, – ответила она себе.

Она прошлась по спальне, взглянула на их ложе. Подушка Бориса хранила вмятину от его головы. Эта вмятина не вызвала у неё желания прижаться лицом, вдохнуть запах недавно лежавшего здесь мужчины, который так хотел её три года назад и отдал ей минувшей ночью много страсти и спермы.

– Нет, – снова повторила она, – нет, нет, нет…

Она не хотела с ним любви. Любовь вспыхивала в ней периодически, как наркотик, но всегда ненадолго. И в букете рядом с засыхающими появлялись свежие цветы.

Но Борис…

– Почему?

Она никогда не перечитывала то, что писала эти три года. Всё это время ежедневная работа над романом наполняла её чем-то совсем новым, что накапливалось, накапливалось и наконец обрушилось с потолка спальни водопадом слов. Водопад смыл с неё старую кожу и потряс. И то, что она услышала за эти сутки, было по-настоящему огромно. Столь огромно, что она теперь с большой осторожностью двигалась, вдыхала дым и воздух, думала, говорила вслух, – чтобы только не расплескать эту новую огромность. По сравнению с этой прочной огромностью вокруг всё казалось хрупким – пол, стены, окно, улица за окном. Огромность вошла в неё, как новое пространство. Она ощущала это всем своим существом. И про эту огромность сообщил ей первым Борис – первый читатель романа. Но произнесённое им слово не удивило её, не добавило ничего к тому, что наполнило её. Он назвал огромное огромным. Но он ушёл, и что-то оторвалось от неё. Что? Всё, что случилось за три года и этой ночью, было как роды, но только наоборот – Виктория родила огромное в себя. За свою жизнь она рожала дважды – один раз живого ребёнка, другой – мёртвого. Живой, её сын Антон, уже восемь лет жил с отцом в Калифорнии. Мёртвый остался в роддоме.

Виктория ходила по спальне, трогая себя за бёдра. Холодный воздух уже заполнил комнату, но не холод беспокоил Викторию. Её что-то мучило, причём совсем небольшое, крошечное по сравнению с тем огромным, что она родила в себя и чем была наполнена. Уход Бориса что-то оторвал, и этот разрыв и был тем крошечным, микроскопическим, что стало мучить и что мучило, как маленькая ранка.

“Странно… как бы зудит, да? А почесать не могу. Нечего. Негде!”

Она рассмеялась и, массируя свои плечи, подошла к окну. Снаружи было всё то же: улица, снег, деревья. И жизнь людей.

– Песчинка… зудит. Хрустит? Скрипит?

Она открыла дверь и вышла в коридор. Услышав её, Анфиса высунулась из кухни, вытирая голые по локти руки фартуком:

– Виктория Александровна, позавтракаете? Или в спальню подать?

– Нет, потом.

– Сырнички?

– Потом.

– Кофейку?

– Потом.

Виктория прошла мимо Анфисы, которая показалась ей такой странной и смешной, что Виктория зажала себе рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Она прошлась по второму этажу, заглядывая в комнаты. Там было всё как всегда.

– Песчинка… песчинка… – бормотала Виктория.

Она спустилась на первый этаж, вошла в гостиную. Лежащий на ковре Вервольф вскочил, подошёл к ней. Она погладила его по большой голове, огляделась. Камин, картины, кожаные кресла, аудиоколонки, вазы и скульптуры – всё было на своих местах. Она прошлась по гостиной, бесшумно ступая босыми ногами по ковру, касаясь привычных вещей руками.

– Песчинка, песчинка…

Рядом с гостиной располагалась гостевая спальня, комната Анфисы, ванная, кладовка, котельная, прихожая. Виктория обошла все комнаты, заглядывая в них. И остановилась в прихожей. Здесь висели её пальто, куртка и шуба.

– Песчинка…

Она подошла к вещам, стала трогать их, залезая в карманы. Сунула руку во внутренний карман шубы и достала свой тяжёлый чёрный кольт-1911. Рассмотрела его, вертя в руках.

– Песчинка… вот что.

Быстро прошла в ванную комнату, сбросила свой шёлковый халат, забралась в ванную. Спустила кольт с предохранителя, перевернула рукояткой вверх. Развела ноги, закинув их на края ванны. Засунула дуло кольта себе во влагалище. Нащупала спусковой крючок. Закрыла глаза.

Замерла, закусив губу.

В двери послышался шорох, и собачьи лапы зацокали когтями по плитке пола.

И – мокрый нос в висок. Горячее дыхание.

Вервольф лизнул её скулу.

Она открыла глаза.

Огромная морда Вервольфа заняла полкомнаты. Жёлтые глаза светились рядом, как фонари. Запахло псиной. Горячо дыша, он снова лизнул её скулу, а потом – ногу, закинутую на край ванны.

– Твою мать… – Она выдохнула.

И закричала что есть сил:

– Место-о-о-о!!!

Верфольф попятился и выбежал из ванной.

Сердце Виктории забилось оглушительно. Так, что спёрло дыхание и запульсировало в глазах. Вцепившись руками в края ванны, она стала часто и глубоко дышать, приходя в себя. Откинула голову на пластиковый подголовник, посмотрела в потолок. Он был расписан Сержем Ануфриевым: девушка в сером мужском костюме и кепке сидела на корточках в саду со странными предметами и цветами, куря маленькую трубочку, из которой выплывал оранжевый дымок.

Отдышавшись, Виктория открыла оба крана. В ванну хлынула широкая струя воды. Откинувшись на подголовник, она разглядывала роспись потолка. Вода быстро наполнила ванну. И полилась на пол через край. Виктория опустила руки под воду, нащупала кольт и вытянула дуло из влагалища. Поставила пистолет на предохранитель. И положила на каменное возвышение рядом с ванной, где лежали ракушки, галька, нефритовый шар и белая ветка кораллов.

Вода текла и текла через край ванны.

Виктория смотрела, как лужа растёт, ползя к открытой двери. Смотреть на это движущееся, изгибающееся лекало воды было приятно.

Очень приятно.

Невероятно приятно.

Нечеловечески приятно.

Как только прозрачное лекало дотянулось до порога ванной комнаты, Виктория сняла ноги с краёв ванны, сползла с подголовника, закрыла глаза и с головой погрузилась в воду.

Вакцина Моник

Моник, сорокадевятилетняя профессор факультета германистики старого университетского города Германии, 15 ноября 2021 года сделала себе третью прививку от ковида. В мае ей посчастливилось совершенно случайно уколоться AstraZeneca (организовано всё было безобразно, вакцин, которые производили в Германии, почему-то не хватало, прививали дико медленно, вначале только стариков и работников хосписов, потом врачей, все сидели по домам и тупо ждали своей очереди, которая официально у Моник была только на конец июля), за вторым уколом в июне она ездила во Франкфурт к семейному доктору отца. И теперь, посоветовавшись с кем только можно, решила уколоться Moderna. В их городе с этой вакциной была проблема: в конце года врачи всех кололи только Pfizer – BioNTech. Но у её подруги, ровесницы, после второго укола этой вакциной в августе начался опоясывающий лишай, промучивший её почти три месяца. И Моник выбрала Моderna. Для Моderna в городе был организован Impfbus[11] с живой очередью. Раз в неделю, по средам, он приезжал и стоял на центральной площади города возле ратуши. Туда приезжали колоться и из соседних деревень. Отстояв в очереди с девяти утра почти три часа под омерзительным мелким дождём, Моник привилась. Дома к вечеру её стало знобить, поднялась температура. Приняв таблетку парацетамола и двадцать капель диазепама, она заснула.

И увидела сон:

На своей “вольво” она въезжает на центральную площадь города, останавливается, выходит из машины. Площадь полна людей. Это жаркое лето, ярко светит солнце, на площади сидят за столиками сотни людей, это только мужчины, исключительно мужчины, площадь полна мужчин разного возраста, от молодых парней до глубоких стариков, они выпивают, отдыхают. Увидев Моник, они все встают, приветственно кричат и аплодируют ей. Она одета в красивое летнее платье, она идёт, чувствуя своё тело, как в молодые годы, ей хорошо, она довольна всем и улыбается этим мужчинам, а они все аплодируют ей. Мужчины все без масок, они здоровы, полны сил и радости, и она понимает, что это – её заслуга. Ей аплодируют, аплодируют, кричат приветствия. На плече у неё висит её старая профессорская сумка, обычно очень тяжёлая, с ноутбуком, книгами, бумагами и рефератами студентов, но теперь совсем лёгкая, и Моник знает, чувствует, что в этой сумке. И ей особенно приятно осознавать это. Возле ратуши стоит Impfbus. Но он совсем другой, не то убожество, что было утром, это огромный, шикарный американский автобус в стиле пятидесятых. К нему стоит небольшая очередь из мужчин, они все в масках и почти все ей знакомы, она узнает почти каждого. Они тоже приветствуют её.

Моник входит в Impfbus.

Внутри шикарно: всё отделано светлым деревом, пол устлан свежим зелёным газоном, стоят кадки с тропическими цветами, тепло и влажно, как в субтропиках, летают бабочки невероятных расцветок и крохотные колибри. Здесь и персонал – трое медсестёр в коротеньких стильных белых халатах, все босые. Они приветствуют Моник, одна из них берёт у неё сумку, две другие помогают переодеться в такой же халатик, их руки приятны и проворны, они надевают ей на руки медицинские перчатки, снимают с её ног туфли, и она с наслаждением ступает по газону.

Медсёстры торжественно открывают сумку. Внутри – две зелёные кассеты с красивыми пузырьками. На кассетах стоит её имя. И на каждом пузырьке – её имя. Это её вакцина, изобретённая ей, вакцина Monique от всех возможных мутаций коронавируса и не только коронавируса, а от всех возможных вирусов, способных поразить немецкоговорящих мужчин. Она изобрела эту уникальную вакцину, названную её именем, вакцину, сделавшую переворот в иммунологии и вообще в медицине, вакцину, генетически связанную с семантико-грамматической структурой немецкого языка.

– Начинайте! – командует она медсёстрам.

Дверь автобуса открывается, и входит первый вакцинируемый. Медсестра снимает с него маску. Это мясник из Оснабрюка, где Моник родилась и окончила школу, рослый молодой мужчина с кудрявой шапкой волос à la Боб Дилан, мясник с Уланд-штрассе, у которого мать часто покупала говядину для гуляша и фарш (свинину, уток и кур она покупала в супермаркете), мясник, всегда подмигивающий маленькой Моник и на прощание делающий смешной хлопок губами.

Этот здоровяк сейчас трясётся от страха, он бледен, губы, которые так смешно чпокали, трясутся.

– Ничего не бойтесь, – успокаивает его Моник.

Но тот по-прежнему трясётся, не в силах ей ответить.

– Наклонитесь, высуньте язык как можно дальше и приспустите штаны и трусы, – командует Моник.

Трясущимися руками он приспускает расклешён-ные джинсы, трусы и высовывает язык. К мяснику сзади подходит медсестра двухметрового роста. Это Fetisso. Она совершенно мужеподобна, с суровым, воинственным мужским лицом, широкоплечая, с сильными большими руками, обтянутыми медицинскими перчатками. Она смазывает средний палец правой руки мазью из зелёного тюбика с именем Моник. Одновременно другая медсестра вынимает пузырёк с вакциной из кассеты, прокалывает шприцем крышку и набирает вакцину в шприц.

Моник гладит мясника по трясущейся спине:

– Не бойтесь, господин Лентц, моя лингвовакцина принесёт вам только здоровье, здоровье и ещё раз здоровье. Вы будете защищены навсегда от всевозможных вирусов. Укол в ваш язык будет практически безболезненным, иглы для вакцинации произведены в Силиконовой долине, они настолько тонки, что даже не видны, смотрите, мы меняем в шприце обычную иглу на супертонкую. Параллельно с уколом в язык вам будет произведён массаж простаты со специальной мазью, генетически и фармакологически поддерживающей вакцину и по сути являющейся её частью. Если вакцина содержит вокабулярную структуру языка, то мазь структурирована синтаксически.

Медсестра передаёт шприц Моник. Иглу действительно не видно.

– Укол! – командует Моник.

Две сестры берут мясника за руки. Моник вытягивает ещё дальше его язык и делает в него укол невидимой иглой. Мясник начинает визжать. В это время Fetisso вводит ему средний палец в анус и массирует простату.

– Моя вакцина эффективна только для немецко-говорящих мужчин, но это не расистский принцип, а лингвогенетический: вы должны понять, господин Лентц, важно лишь, чтобы человек говорил и думал по-немецки, а кто он по национальности – еврей, араб, поляк, русский, китаец, француз, голландец, конголезец, иранец, исландец, англичанин, американец, венгр, словак, вьетнамец или ливиец, – совсем не важно, – говорит Моник в большое трясущееся ухо мясника, медленно, медленно, медленно вводя вакцину. Fetisso массирует ему простату так энергично, что тот трясёт задом и топает своими ботинками с толстыми модными подошвами-платформами.

– Сделано!

Моник вытягивает невидимую иглу из языка, Fetisso – палец из ануса. Моник расписывается в зелёной книжке вакцинации, медсестра вклеивает туда марку, ставит печать и вручает мяснику зелёный паспорт вакцинации. Тот рыдает.

– Слёзы после моей вакцины так же естественны для мужчины, как улыбка зелёного солнца нашей вечной вокабулярной юности! – торжественно произносит Моник, и плачущего мясника выводят из автобуса.

Второй вакцинируемый – ректор её университета, пожилой профессор политологии, легендарный герой студенческой революции 1968 года, бывший маоист, друг Руди Дучке, получивший шрам от удара палкой при эпохальном столкновении с полицией и проиранскими штурмовиками у оперного театра в Западном Берлине, его так и прозвали в университете: Уве-шрам, с которым у Моник всегда были прекрасные отношения.

– Это большая честь для меня, – обращается к нему Моник. – Прошу вас высунуть язык, приспустить штаны и трусы.

Она колет его в язык, сообщая ему в заросшее седыми волосами ухо мельчайшие подробности о принципе действия её вакцины, Fetisso массирует ему простату, и его обвислый стариковский зад трясётся и содрогается, как желе. Ректор воет, его голос похож на волчий, и Моник понимает, что этот мужественный человек это делает нарочно, чтобы приободрить её, потому что многие в Германии критикуют её вакцину, это естественно, в обществе после провала ковидного вакцинирования накопилась масса недоверия, которую можно преодолеть лишь стопроцентным результатом, а её вакцина нового поколения способна сокрушить все стены и проложить дорогу к здоровой и полноценной общественной жизни.

Она расписывается в зелёной книжке, ректора уводят.

Следующий – тот самый омерзительный, самоуверенный врач из Ганновера, погубивший её мать, поставивший ей вначале неверный диагноз; врач, на которого она так и не подала в суд и которого она тогда была готова застрелить, если бы у неё был пистолет. Сейчас этот самоуверенный павлин трясётся от ужаса. Все медсёстры смотрят на Моник. Она вкалывает ему невидимую иглу в язык и громко, чтобы слышали все, в том числе и на площади, произносит в его ухо:

– Мы христиане не потому, что ходим в храм и соблюдаем ритуалы, а потому, что христианская этика генетически вошла в нас, европейцев, мой отец из католической семьи, мать, которую вы убили, была из протестантской семьи, я ходила в храм только в детстве и юности, я не хожу в храм уже давно, но я всегда праздную Рождество, и не просто как семейный праздник, когда можно всем собраться, печь печенье и дарить друг другу подарки, а как камертон, эталон, инструмент, ежегодно подтверждающий наш внутренний этический строй души, наше человеколюбие, милосердие, нашу ответственность в поступках и наши демократические принципы, я давно простила вас, бездарного и самоуверенного человека, выбравшего не ту профессию, я ввожу, ввожу, ввожу вам в язык мою вакцину, которая станет вашим вечным щитом от всех вирусов и моим христианским прощением вам, бездарю и убийце, и с этим щитом вы сможете спокойно дожить до своей естественной смерти.

Врач скулит, как провинившаяся собака. Едва Моник вытягивает иглу из его языка, как гром аплодисментов сотрясает ратушную площадь. Моник довольна собой так, что с трудом сдерживает слёзы. Рыдающего врача выводят из автобуса, а на его месте оказывается молодой красивый мускулистый парень в майке, джинсовых шортах и высоких горных ботинках. Это он со своим напарником внёс в родительскую квартиру пианино для того, чтобы четырнадцатилетняя Моник начала учиться музыке. Тогда эти два грузчика-силача внесли новое пианино на широких ремнях, висевших у них на плечах. Когда отец с ними расплатился, этот парень сказал, что в детстве мечтал научиться играть на фортепиано, но у родителей не было денег на уроки. Парень – красавец с улыбчивым лицом и стальными мускулами. Моник тогда мастурбировала по ночам, представляя себя в постели с этим грузчиком. И вот он приспускает штаны, шутливо высовывает язык, Моник колет его, Fetisso пальпирует, а парень хихикает, хихикает с вытянутым языком, хихикает как-то зловеще, и Моник видит, что за время укола, соответственно движению поршня в шприце, парень стремительно стареет, стареет, стареет, становясь из мускулистого богатыря дряхлым стариком с обвислой на костях кожей. Она вытягивает невидимую иглу из его языка, и старик буквально валится на руки медсестёр, а Fetisso меняет перчатку, испачканную калом: он ещё и обосрался. Его выносят, и он продолжает хрипло хихикать и срать на ходу.

– Но это не от моей вакцины! – громко сообщает всем Моник. – Он состарился естественным образом, потому что развитие генов старения было купировано сорокадвухлетним страхом его организма перед новым сибирским вирусом Druzhba-8M, который будет результатом утечки бактериологического оружия в результате нашествия мутирующих от радиации кротов-медведей на законсервированный подземный склад № 327.

На площади снова аплодируют.

Следующий – бывший муж Моник, с которым они прожили девять лет. Юрген дико располнел, он больше похож на соседа Йонаса, чем на себя, но это он, он, Моника колет его в язык, и он умудряется говорить желудком, как монгол, он камлает желудком, и Моник разбирает его слова:

– Шкала прогрессивного налогообложения в новом году будет целиком и полностью зависеть от количества появлений министра по делам пожилых граждан Анне Шпигель на каналах германского телевидения включая мой канал “Фидо” предназначенный для мужчин старшего среднего возраста начинающих новую жизнь после разрушительных стрессонакопительных браков с сексуально эгоистичными и активно худеющими женщинами…

“Ещё сильнее поглупел…” – думает Моник, вспомнив, что Фидо – имя их пса-лабрадора, которого пришлось усыпить из-за рака, но который на самом деле жив, просто хитрый идиот Юрген-Йонас подделал диагноз, украл Фидо и спрятал в подвале у своей разговорчивой мамаши, чтобы использовать для создания телеканала, который процветает только благодаря образу красавца Фидо.

Юрген-Йонас не рыдает, а глупо хохочет после прививки, и Моник, не сдержавшись, даёт ему сильного пинка:

– Пошёл отсюда, мудак!

Сёстры аплодируют ей, но на площади все напряжённо молчат.

“Моник, ты напрасно, напрасно это сделала, дурочка, ты теперь известная личность, держи себя в руках…” – с досадой думает она.

И продолжает прививать. Идёт вереница её аспирантов. Родные, любимые лица учеников! Они ей все как дети, она любит их, они умные, талантливые, они все почти голые в этом жарком тропическом лесу, молодые, красивые тела, они улыбаются, подставляют свои языки, она колет их всех – Михеля, Карла, ещё одного Михеля, Джона, Генриха, Андреаса и… он тоже пришёл к ней вакцинироваться. Матиас.

Сердце Моник начинает тяжело биться, шприц дрожит в её руке.

Матиас.

Он совсем голый.

Её бывший аспирант.

И бывший любовник.

Бросивший её.

Беспощадно бросивший.

И ушедший от неё не к молодой, а к почти её ровеснице, что вывело Моник из себя и на полгода вогнало в тяжёлую депрессию.

Матиас совсем голый. Он высовывает свой язык. Моник знает наизусть его тело, каждую подробность, каждую складку, каждую родинку. Его член стал ещё больше! Член, подаривший ей столько наслаждения. Он вытянулся, он качается среди тропических растений, подобно диковинному цветку. Сколько раз Моник пила нектар из этого цветка. Неужели он так вырос от ласк этой Анны, тупо-самоуверенной и вульгарной?! О, этот член… Он покачивается, на него садится тропическая бабочка. Внизу живота у Моник зарождается знакомая волна желания. Сердце колотится.

Матиас стоит, наклонившись и высунув язык. В его позе – издевательство.

Какая сволочь! Зачем он припёрся сюда?! Посмеяться надо мной?

Медсёстры смотрят на Моник.

Они догадываются. Или всё знают?

Надо колоть его… Но руки трясутся.

Она не может. Руки ходят ходуном, сердце готово выпрыгнуть из груди. Если она вколет и невидимая игла сломается, он подаст на неё в суд. И будет позорный судебный процесс, на котором он расскажет об их романе и докажет, что она сделала это из мести. Её выгонят из университета, и она никогда больше не сможет преподавать. Ноги её дрожат. – Мне срочно нужно в туалет, – сообщает она медсёстрам. – Уколите его сами.

Она отдаёт шприц медсестре. Матиас начинает хихикать, ещё дальше высовывая язык. У него лицо как у Панча. Он дразнит Моник языком и членом. Её всю трясёт, она выходит из автобуса. Вся площадь заполнена людьми. Едва она ступает на землю, как раздаётся гром аплодисментов. Это аплодируют ей. Посередине толпы стоит трибуна с эмблемой её вакцины. Она понимает, что от неё ждут речи. В толпе – известные люди Германии, профессора, учёные, политики. Сдерживая волнение, она направляется к трибуне.

Она поднимается на трибуну.

Аплодисменты смолкают.

Толпа затихает.

– Уважаемые дамы и господа, – произносит Моник, справляясь с волнением, – мы живём в невероятно сложное время, бросившее всем нам опасные, новые, невиданные доселе вызовы, на которые человечество не сразу нашло адекватные ответы. Мне выпала большая честь оказаться в когорте учёных, выковавших щит от смертоносных вирусов, обрушившихся на человечество. Работая над своей лингвовакциной, я опиралась на труды наших великих германистов: Якоба Гримма, Теодора Вильгельма Браунте, Рихарда Алевина, Карла Хайнца Борера, Кете Хамбургер, Вальтера Хёллера, Александра Бланка, Вальтера Йенса, Вольфганга Кайзера, Фридриха Киттлера, Хельмута Летена, Юргена Линка, Ханса Майера, Герта Маттенклотта, Герхарда Ной-манна, Йозефа Надлера, Гюнтера Ойстерле, Вольфганга Прайзенданца, Эрвина Ротермунда, Хайнца Шлаффера, Эмили Штайгер, Петера Сцонди, Карла Витора, Оскара Вальцера, Петера Вапневски. Их великие труды стали тем фундаментом, тем основанием, той точкой опоры, тем краеугольным камнем, той бетонной плитой, тем камнем преткновения, той мощной сваей, теми миллионолетними валунами, теми скалами, утёсами, горами, гранитом, мрамором, мрамором розовым, мрамором зеленоватого оттенка, с прожилками, коричневым мрамором, как обычно, но чаще розовый мрамор, мрамор белый, скульптурный, из которого великие художники вырубили великолепных мужчин, сильных и благородных мраморных мужчин и мраморных женщин, великолепных грациозных женщин, великие мраморные люди держат на своих плечах мировую культуру, как мраморный шар, как камень, который всегда с тобой, камень, приносящий не только радость познания нового, но и благоденствие и мир для всего человечества, камень драгоценный и полудрагоценный, великие нефритовые вазы, вырубленные великими мастерами из величайших монолитов, розовый нефрит, изумрудный нефрит, редчайший голубой нефрит, я помню, в Китае нам показали китайские филологи двух львов из голубого нефрита, эти львы вечно охраняют великую книгу древности, “Троецарствие”, манускрипт, великий исторический роман XIV века, написанный отшельником, который жил в деревне, он сеял рис, ухаживал за козами, а под головой у него лежала подушка из чёрного нефрита, чтобы мысли концентрировались в правильном направлении, чтобы вся земля была невероятно прочна и стала гуманитарной основой, тем гранитным плато накопленных знаний, плато, как бы ровным, выровненным искусственным образом плато, которое выравнивалось, шлифовалось, полировалось при помощи великолепных машин культуры и культурных инструментов, произведённых на уникальных филолого-машиностроительных заводах Германии, руководимых известными профессорами, учёными, подвижниками, отдавшими филологии всю свою энергию человеколюбия и толерантности, чтобы студенты не ощущали той бездны отчуждения, которая была между профессорами и студентами во времена нацизма, милитаризма и попрания гуманитарных свобод, те выдающиеся профессора, чьи фотографии висят у нас в вестибюле, лица которых я счастлива видеть здесь, на этой площади, и которые…

Вдруг в толпе начинается какое-то движение, шум; люди нехотя пятятся и расступаются.

Моник вынужденно прерывает речь, не понимая, что происходит. Толпа расступается вокруг странного вида машины, это трамбовочная машина для укладки тротуарной плитки, но это не совсем машина, это человек, это женщина с огромным механическим задом, трамбующая плитку, она вся трясётся, трясётся, мелко и мощно трясётся, трясётся её зад, её тело и её лицо, трудноразличимое лицо, но Моник вдруг различает это лицо, очень знакомое, всем немцам очень знакомое, одутловатое женское лицо, хорошо знакомое, и в такт тряске, в такт трамбовочным ударам мощного зада эта женщина непрерывно бормочет одну и ту же фразу:

– Wir schaffen das[12], wir schaffen das, wir schaffen das…

Моник проснулась.

Сердце её сильно билось. Переведя дыхание, она сбросила одеяло и села на кровати. Ночная рубашка её была мокрая от пота. Озноба не было. Ей было жарко. Она глянула на будильник: 11:12. Она проспала почти одиннадцать часов.

И устало рассмеялась, ещё держа в голове свой фантастический сон.

– Боже мой…

Смеясь, она встала, сняла с себя рубашку, бросила на кровать. Пошла на кухню. Налила себе воды и жадно выпила стакан. Налила ещё. Стала пить, но засмеялась, закашлялась, расплёскивая воду. И вдруг почувствовала боль в левом плече. Потрогала. Место укола болело.

– Ну да, конечно…

Она вспомнила про прививку. Про омерзительную очередь под дождём. Застонала. И снова засмеялась. Пошла в ванную, села на унитаз и помочилась. Встала, подошла к раковине. Глянула на себя в зеркало.

– Да, да, да…

Она провела рукой по помятому после сна лицу. Как и тело, оно было мокрым.

Моник встала под душ и пустила прохладную воду. И сразу вспомнила, что ей приснился Матиас. Его язык и член. И снова рассмеялась.

“Всё-таки Франциска была трижды права насчёт романов со студентами: не стоит ловить рыбок в своём аквариуме. Не стоит. Не стоит. Не стоит, Моник”.

Закрыв воду, она вышла и стала вытираться полотенцем, разглядывая себя в зеркале. Обтеревшись, повесила полотенце на сушилку, расчесала волосы, надела китайский халат, вышла из ванной. Прошла на кухню, налила себе воды. Отпила. И со стаканом в руке подошла к балконной двери. Противный мелкий дождь моросил и сегодня. Небо было по-прежнему пасмурным.

“Конечно, он был очень хорош в постели. Очень. Но. Но всё-таки, но всё-таки… он был неисправимо глуп”.

– Он был неисправимо глуп, – повторила она вслух и отпила из стакана.

Гамбит вепря

Президент маленькой европейской страны дремал на волновой кровати, когда на тумбе чёрного дерева слегка завибрировал его платиновый смартфон. Кровать так мягко и деликатно покачивала его шестидесятивосьмилетнее тело, что приподнимать веки не хотелось. Просто совсем не хотелось. Но смартфон журчал-вибрировал, а значит, был серьёзный повод это сделать. Протянув загорелую руку с короткими пальцами, он взял смартфон, нажал кнопку.

– Господин Президент, доставили.

– А… – вспомнил он. – Хорошо.

Положив холодный прибор на место, он потёр лицо, мягкое от только что принятой турецкой бани, выдохнул и одним движением мускулистого тела легко встал с поролоновой волны. Президент был невысок, приземист, широкоплеч, лысоват, с широкой шеей и крупной головой; черты его смуглого, чернобрового, волевого лица были правильными, если не считать маленьких мясистых ушей, словно случайно прилепленных к голове. На Президенте было только махровое полотенце под цвет его тела.

Сбросив влажное полотенце на пол, он прошёл в душевую из тёмно-зелёного жилистого мрамора. Три широкие душевые лейки нависали слева, но Президент двинулся не к ним, а к трём медным вёдрам, висящим на цепях справа. Встав под ведро, он дёрнул ручку. Ведро стало крениться, обдавая президента ледяной водой. Окатившись, он глухо ухнул, тряхнул головой и на крепких ногах зашлёпал в раздевалку. Там уже ждал слуга. Обтерев тело Президента, он деликатно обрызгал его кёльнской водой и помог одеться. Облачившись в просторные бежевые брюки, рубашку без рукавов и лёгкие ботинки, Президент вышел из раздевалки, покинул банно-спортивный комплекс, сел за руль одноместного электромобиля и поехал во дворец. Следом двинулся широкий электромобиль вооружённой автоматами охраны. Дорога плавно зазмеилась по ухоженному парку.

Буки, пихты, ивы, магнолии и всевозможные можжевеловые растения в сочетании с огромными камнями виднелись кругом. Идеальная подстриженная трава зеленела между ними. Проплыл остов великого пятиобхватного дуба, увитый хмелем и диким виноградом; потянулся дивный пруд с любимой беседкой и парой неразлучных лебедей, фонтан с мифологическими скульптурами; показалась гигантская цветистая клумба, в которой копошились четверо садовников. Они встали и поклонились Президенту. Он ответно кивнул. Обогнув клумбу, президент свернул на центральную липовую аллею, широкую и прямую. Расступаясь, вековые липы открывали впереди величественное здание дворца в викторианском стиле. Наплывая, дворец рос, гостеприимно расширяясь. Аллея оборвалась кругом с крестом, замощённым красным карпатским гранитом. Электромобиль пересёк крест и остановился у парадной лестницы дворца.

Стоящие на входе гвардейцы в ало-золотисто-фиолетовых мундирах вскинули винтовки на плечи, вытянув молодые лица.

Быстро поднявшись по розоватым ступеням, Президент вошёл в плавно раскрывшиеся двери. В огромном вестибюле с колоннами его ждал секретарь-референт Стефан. Они уже виделись сегодня, так что двинулись молча, пересекли зал, поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в одну из комнат. Здесь в ампирном кресле сидела полноватая девушка в светлом летнем костюме. Неподалёку стоял рослый мужчина в сером. Пухлое лицо девушки было заплаканным, тушь ресниц текла. Запястья её полных рук стягивали наручники. Завидя Президента, девушка всхлипнула и быстро встала, держа скованные руки перед собой.

– Здравствуй, Валерия! – громко произнёс Президент и вдруг нахмурил свои чёрные брови. – Нет… Что это?

Он шагнул к ней, ткнул коротким пальцем в наручники.

– Что это?!

Серый быстро подошёл:

– Господин президент, полковник Шешен распорядился.

Девушка зарыдала, держа руки перед собой.

Президент повернулся к Стефану:

– Арестовать!

– Слушаюсь! – ответил тот, приложил смартфон к уху и отошёл в сторону.

– Ну что, что, что это, я вас спрашиваю?! – Президент взял девушку за обездвиженные сталью руки. – Идиоты! Какие идиоты! Что это, дубина?!

Серый встал навытяжку.

– Что стоишь, болван, снимай! – рявкнул на него Президент.

Серый снял с девушки наручники. Она зарыдала громче, закрыв лицо руками.

– Валерия… Валерия… – забормотал Президент, достал из кармана пакетик с бумажными салфетками, вытянул пару и, отняв пухлые пальцы девушки от её зарёванного лица, принялся вытирать его. – Чёрт знает что… прости, прости моих костоломов… идиоты, ну просто имбецилы… садись… присядь, пожалуйста…

Он усадил её в кресло.

– Воды сюда!

Принесли воды. Со стаканом в руке Президент склонился над плачущей:

– Выпей, девочка моя. Выпей и успокойся.

Валерия выпила воды. Он бережно вытирал ей лицо.

– Всё, всё позади… идиотов больше не будет. И вообще, пошли отсюда. Ты с дороги, голодная?

Девушка всхлипывала.

– Голодная, а как же… Накрыть нам в малой столовой, живо!

Вскоре они сидели в просторной столовой, арочными окнами выходящей в парк. По стенам висела классическая дворцовая живопись.

Девушка уже пришла в себя, но глаза на её пухлом лице совсем заплыли покрасневшими веками. Слуги сервировали стол холодными закусками, открыли бутылку шампанского, наполнили бокалы и, поместив бутылку в серебряное ведёрко, удалились.

Пригубив шампанского, Президент поставил бокал и покачал своей большой головой:

– Милая Валерия, мне так стыдно, ты просто не представляешь…

– Ну… ничего… – вздохнула она, качнув полной грудью.

– Какое там – ничего! Служба государственной безопасности плюнула Президенту в спину. Смачно! И я это так не оставлю. Этот Шешен… он у меня… ладно, чёрт с ним. Ты в порядке?

– Да, благодарю вас.

– Выпей, выпей.

Она отпила из бокала.

– Выпей ещё.

Она выпила ещё.

Президент взял палочками тёплый ролл с крабом, обмакнул в соус, отправил в рот и стал жевать. Его массивная нижняя челюсть энергично заходила, и задвигались седоватые, ершистые волосы на голове.

– Мне одного хочется, – продолжил он, жуя. – Чтобы ты… ммм… гениальная, несравненная, не держала на меня обиды.

– Я… ничего… – Она сделала примирительный жест рукой.

– Ты знаешь меня давно. И, надеюсь, поймёшь.

Она молчала.

– А вот если ты не будешь есть, я на тебя обижусь! – шутливо прорычал он и хлопнул ладонью по столу.

Устало улыбнувшись, она положила себе крабового салата.

Резко отодвинув тарелку, Президент сцепил перед собой руки.

– Дорогая Валерия, ты даже не представляешь, как стремительно меняется наш мир. Как смещаются, стираются вчерашние понятия и установки. Рушатся экономики, но это ерунда по сравнению с обрушением прин-ци-пов! Моральных, деловых, международных. То, что почти век с таким трудом выстраивалось, подгонялось, испытывалось, – рушится в один день. Всё! Рассыпается в прах к чертям собачьим. Вопрос: кто виноват? Никто!

Он с улыбкой раскинул руки над столом.

– Никто! Нет виноватых! Как говорят еврочинуши, будь они прокляты, обстоятельства непреодолимой силы. Русские с китайцами заразили мир коронавирусом, погибли миллионы. Кто виноват? Никто! Разорваны в клочья понятия семьи и брака. Кто виноват? Никто! Миллионы криминальных нелегалов свободно пересекают границы Европы. Кто виноват? Никто! Обстоятельства непреодолимой силы.

Он вздохнул, сцепил пальцы замком. По загорелым скулам его заходили желваки.

– Двадцать лет назад мне поверил народ. Почему? Потому что у меня были принципы. Я знал, чем белое отличается от чёрного. На том и стоял. Но и народ тогда знал, что есть белое, а что чёрное. Поэтому и поверил мне. И Европа знала прекрасно. А что теперь? Неделю назад был Балканский саммит на Балатоне. Обсуждали будущее Европы. Спорили. Много. И я вдруг спросил: господа, а что для вас истина? На меня посмотрели как на слабоумного. Милош, Янош, Зоран, Мило сидели, улыбались и молчали. А идиот Александр заржал, как лось. На кой чёрт они его позвали – я так и не понял… То есть европейцы уже не только не знают ответа на этот краеугольный вопрос, они саму постановку его считают нерелевантной! Вот до чего дошло. Так что же для них истина? Только одно: сегодняшняя выгода. Завтра уже никого не интересует. Бу-ду-щее Европы! – Он ударил кулаком по столу. – Для них его нет. Есть только настоящее. А для меня и моей страны – есть. Есть!

Он перевёл взгляд смоляных глаз в окно и замолчал, покусывая мужественные, властные губы. Валерия, перестав жевать, замерла с поднятой вилкой.

– Когда мне три дня назад сообщили, что Валерия вместо Гамбита вепря играет шотландскую партию, я не поверил.

– Господин президент… – заговорила девушка, но он поднял руку, и она смолкла.

– Я не поверил. Не по-ве-рил!

Он снова замолчал, глотнул из бокала. Вздохнул.

– Ты помнишь нашу первую встречу?

– Такое не забыть, господин президент.

– Тебе было тогда…

– Девять с половиной.

– Девять с половиной. Твой тренер, великий наш Богдан, упокой, Господь, его душу, подвёл тебя ко мне после детского турнира. И сказал судьбоносные слова: господин президент, вот будущая чемпионка страны и мира. Как он тебя разглядел!

– Он был великий.

– Великий! И сказал тогда важнейшую вещь: Валерия уже умеет играть вслепую. Я смотрел на тебя – стоит девчушка круглолицая из горной деревни, ей бы с козлятами играть. А она играет в шахматы. И уже может играть вслепую! Я всю жизнь боготворю шахматы, но я до сих пор не умею играть вслепую. Не дано! А тебе дано было от Бога с самого детства.

– Слава Богу.

– Слава Богу! И слава Богдану. Он вырастил тебя, научил всему, что надо для профи. И ты стала профи. Да ещё какой! Как ты разнесла Ананда! Как натянула нос этому мушкетёру Морозевичу! Как морщился Карлсен тогда, на блицолимпиаде, а? Конь бьёт на h6, шах, пешка побила, слон бьёт h6, конь побил, ферзь бьёт и – гроб тебе, великий Карлсен! Войдёт в учебники!

Он встал, прошёлся по столовой, резко развернулся, подошёл к сидящей сзади и положил ладони ей на плечи.

– Наша страна маленькая и в меру красивая. В мире таких предостаточно. И у каждой страны, помимо гор, лесов и озёр, есть что-то ещё. У датчан это лекарства и ветряки, у финнов – сливки и “Нокиа”, у немцев – “Мерседес” и пиво, у шведов – “Вольво” и водка “Абсолют”, у швейцарцев – банки и часы, у венгров… ну… это гуси и термоисточники, а у нас – шахматы и свиньи. Звучит юмористически, да?

Он заглянул ей сверху в лицо.

– Нет, почему…

– Да смешно же! Шахматы и свиньи! Смешно было. Семь лет назад. А сейчас уже не смеются. Наши свинина – лучшая в Европе. Немецкая свинина по сравнению с нашей – резина. А за декоративными свинками нашими – очереди в интернете. Вот так! А шахматы…

Он со вздохом подошёл к окну.

– Никто мне так не помог в жизни, как шахматы. Отец рано умер. С мамой из-за отчима у меня не сложилось. В шестнадцать лет я сбежал из дома в свободное плаванье. Спасибо сестре, что научила в шахматы играть. И с тех пор шахматы со мной. Щит мой и меч! Я играю с друзьями и компьютером, разбираю партии великих гроссмейстеров. Вкладываю деньги в нашу шахматную федерацию. Которая уже заявила миру о себе. И вкладываю деньги в тебя, нашу шахматную королеву Валерию. Мне недавно подсчитали, сколько за десять лет мы вложили в наши отечественные шахматы. Двести шестьдесят три миллиона евро. Для маленькой страны это много. Но мы добились больших успехов. И ты добилась огромных успехов. Ты – флагман отечественных шахмат. И вдруг я узнаю…

– Господин Президент! – воскликнула Валерия. – Я не стала играть гамбит, потому что…

– Подожди! Не перебивай Президента!

– Но я…

Он предупредительно поднял свою широкую короткопалую ладонь.

– И когда я узнаю, что Валерия, наша непобедимая Валерия в решающей партии на чемпионате мира отказалась от своего супероружия, от нашего, не побоюсь сказать, национального гамбита, от нашей ядерной бомбочки, я… просто… потерял дар речи. Да! Я онемел.

– Господин Президент, позвольте же мне объяснить…

– Нет! Не позволю! Объяснить она хочет! Это невозможно логически объяснить! Идёт матч. Напряжённейший! Весь мир следит. Четыре – четыре. Две последние партии остались. Ты играешь белыми. Ты – на подъёме. В предыдущей ты чёрными в сицилианке размазала Ли по стене. У тебя белые. Добить её, потом сделать ничью в последней партии – и ты снова королева шахмат! И весь мир у твоих ног!

– Но, господин президент…

– Заткнись! – Он резко вскинул свою ладонь.

Она замолчала, а он быстро заходил вдоль окон, поглядывая в них.

– Объяснить она хочет, видите ли… Объяснить можно всё. Хромой Мирко, устроивший прошлогодний путч, тоже готов был всё объяснить. Гитлер мог всё объяснить. И евроидиоты, повесившие на нашу страну санкции, тоже всё объяснили, крючкотворы ёбаные… Слова, слова. Они обесценились, растоптаны мировыми бюрократами и педерастами. За словами больше ничего не стоит. А вот за делами – стоит!

Он сжал кулак и показал его в окно, помахав.

– Дела! Дела решают, дорогая королева шахмат. Ты сама это доказала, когда впервые сыграла Гамбит вепря. Ты сама открыла ему дорогу! Тот день, третье августа, запомнили все. Партия с Костенюк: d4 d5, Cg5 Cf5, e3 c6, c4. Что это? Откуда? Из каких пыльных сундуков? Ты же раньше никогда не играла это начало!

– Никогда.

– Никогда! Костенюк озадачена. Что это? Ещё пять ходов, и белые теряют коня без всякой компенсации. Валерия блефует? Или просто не выспалась? Мир замер. И вдруг – е4!! И мир ахнул. Конь оказался отравленным. А Гамбит вепря – великим. Таким его сделала ты. И это было гениально! Потому что совпало с феерическими успехами нашего национального свиноводства. Мистика – она всегда со мной. В том августе мы впервые потеснили немцев. Наши вепри стали вкуснее всех в Европе. Супермаркеты нам открыли двери. Евро потекли в наши банки. Вот вам, евродемагоги!

Он снова помахал кулаком в окно.

– И я осознал: это знак судьбы. Гамбит вепря и свиноводство. Два шара в одну лузу! Хоп-ля! И ты стала играть Гамбит вепря. Играть, играть… Я выписал тебе двух новых тренеров, мощных Шломо и Бориса, недешёвых надо сказать, но я понимал, по-ни-мал, что тебе надо помочь теорией, подкрепить, новый гамбит должен устоять. И он устоял. И ты громила им не только баб, но и мужиков. Грозных гроссов! Выносила их лихо на шахматную помойку. Ты была бульдозером, железным вепрем! И расчистила себе дорогу к короне. И стала королевой. Всё! Престол твой! И нашей страны. Мировая пресса обалдевала: Валерия несётся на вепре! Помнишь обложку в “Шпигеле”? Как люди за тебя болели! Сколько подарков ты получила от простых людей. И от Президента королева получила замок в горах. Не самый плохой, ведь, а?

– Я всегда буду вам благодарна, всегда…

– Ну, ещё бы! – зло усмехнулся он.

Сильно хлопнул в ладони.

И вздохнул, глядя в окно, покусывая губу.

– Царствовала три года. Громила всех в турнирах. Умножала славу нашей страны. И что? Чтобы отстоять корону, тебе оставалось выиграть одну партию. Напустить вепря на китаянку. Он смял бы её! Она только что продула белыми. И ты вдруг разыгрываешь… шотландку. Шотландку убогую, беззубую, дурацкую! После вепря это… кролик какой-то. Овца паршивая. Разыграла дебют, словно школьница. Ну, и смяла она тебя. И последнюю ты тоже слила. Начисто. В унитаз китайский. Pizdets, как говорят наши русские друзья. Корона свалилась.

– Господин президент, у меня был душевный кризис.

– А у меня он перманентно, – произнёс он, мрачно глядя в окно. – Все активы моей семьи и друзей заморожены на Западе и в Штатах. Слетать в Ниццу или на Сардинию я уже не могу. В Крым – пожалуйста. Но там, pardon, кал в море плавает… Санкции. А тут ещё корона свалилась. Завтра введут эмбарго на нашу свинину, и что? Душевный кризис, видите ли, у неё…

Он усмехнулся, сунул руки в карманы и подошёл к ней.

– Какого чёрта у тебя в решающей партии вдруг душевный кризис?

– Понимаете… – Она вздохнула, колыхнув грудью. – У меня кое-что случилось.

– Влюбилась в парня?

– Нет.

– Слава богу… Марушка дарит тебе нежность?

– Да, да…

– Она же летала к тебе в Осло, да?

– Да… прилетала.

– Тебе было хорошо?

Она кивнула.

– Тогда какого хера ты всё просрала?! – прорычал он, оттолкнув её голову.

Она согнулась, закрыв лицо руками.

– Всё, всё просрать одним махом! – Он вскинул руки. – Десять лет работы! Десять лет, а?!

Она замерла, спрятав лицо и молча ожидая удара. Зло ткнув её пальцем в плечо, он отошёл к окнам, глянул в них, потом вернулся к своему месту, налил себе шампанского, осушил бокал и яростно швырнул его в окно. Брызнули осколки.

– Душ-ш-е-вный кризис!

Постоял, тяжело дыша, сунул руки в карманы, покачался и произнёс:

– Выпей.

Валерия сидела, замерев.

– Я говорю: вы-пей! – прошипел он.

Она распрямилась, взяла бокал, отпила.

– И рассказывай, что стряслось. Какой, к чёрту, душевный кризис.

Обняв бокал обеими ладонями, она заговорила:

– В ту ночь… ночь перед партией мне… мне приснился…

Она смолкла.

– Кто?

– Мне… приснился… ангел, – произнесла она дрожащим голосом.

– Ангел?

– Да.

– Какой?

– Он был… он весь…

– Сиял? Тогда это Люцифер. Он всегда сияет.

– Нет, ангел не сиял. Он был как обычный человек. И весь как… как добро.

– Добро?

– Да. Весь как добро…

Она всхлипнула и заплакала.

– Хватит выть! – прошипел он.

Она перестала, вздрагивая плечами.

– Что значит: как добро?

– Ну… он был сделан из добра.

– Из золота, что ли? – усмехнулся президент.

– Нет. Он был человек. Но этот человек был сделан из… добра. Из молекул добра, из атомов добра, весь, весь… только из этого. И это было так сильно… это было так… – Она замотала головой. – Я сразу почувствовала, что он не такой, как мы все. Он… он добрый. Даже не то что добрый, а просто… он и есть добро. То есть… весь, целиком, как… ну, как камень, если так сказать, если бы камень был целиком из добра. И он был из добра…

Она замолчала, качая головой.

– Ну, продолжай, продолжай, – Он подошёл к ней.

– И он… стал говорить со мной.

Она снова замолчала и спрятала лицо в ладони.

– И что сказал этот добряк?

Она замотала головой:

– Я… не могу…

Президент осторожно взял её за плечи:

– Успокойся, рассказывай спокойно.

– Нет… я…

– Успокойся!

– Нет.

– Что такое?

– Мне трудно это пересказывать.

– Почему?

– Потому что… он говорил про вас.

– И что он сказал?

Она замолчала. Президент бережно тронул её за плечи:

– Не бойся, говори.

– Он сказал… – начала она срывающимся голосом, – что вы… страшный человек.

Она спрятала лицо в ладонях. Президент молча стоял, положив ей руки на плечи.

Возникла пауза.

– И что во мне страшного?

– Вы убиваете людей.

– Я убиваю врагов нашей страны.

– Вы грабите страну.

– Ну, ты могла это прочитать в газетах и без ангела…

– Вы растворяете людей в кислоте.

– Писали и такое… что ещё?

– Вы… вы едите людей.

– Этот бред тоже описан журналюгами…

– Вы поклоняетесь масляной дубине.

Президент замер. Лицо его как бы окаменело.

– Чему? – спросил он тихо.

– Масляной дубине.

Он нервно усмехнулся, пробормотав что-то. Снял руки с её плеч, сунул в карманы, отошёл к окнам. Постоял.

– А какое отношение весь этот бред имеет к Гамбиту вепря? – произнёс он, глядя в окно на парк.

– Ангел сказал, что, если я хочу сохранить свою душу, я не должна больше быть вашей шахматной королевой.

Президент положил ладонь на пуленепробиваемое стекло, пожевал губами.

– Поэтому ты и слила обе партии?

– Да.

Он забарабанил по стеклу своими крепкими короткими пальцами.

Снова возникла пауза.

– Пошли, – произнёс он. – Я покажу тебе что-то.

Он подошёл к ней, взял за предплечье, приподнимая со стула.

– Вы меня убьёте? – пробормотала она, вставая.

– Коне-е-е-ечно! – прорычал он. – Убью, съем и костей не оставлю. Пошли, дурочка…

Он подвел её к дверям столовой, которые сами открылись. За дверями стояли два охранника и на канапе восседал Стефан, закинув ногу на ногу и уткнувшись в смартфон. Завидя президента, он тут же вскочил.

– Пошли, пошли… – Президент взял Валерию под руку.

Они миновали холл с национальными коврами и гобеленами, двинулись по анфиладе. Стефан и охранники шли позади.

– В наше виртуальное время народ питается слухами, – заговорил Президент. – Слухи, сплетни, домыслы. Особенно если речь идёт о правителях. Вон, про Трампа писали, что он в главном отеле Москвы вызвал проституток, положил голыми на кровать и стал на них мочиться. Мило, а? А про Путина – что он по субботам пьёт кровь чёрной собаки.

Пройдя анфиладу, вышли к лифту. Президент сделал знак охранникам, и они отстали. Стефан вызвал лифт. Роскошный, в стиле модерн, лифт открылся. Президент, Валерия и Стефан вошли внутрь.

– Поехали в преисподнюю, – скомандовал Президент, и Стефан нажал инкрустированную янтарём кнопку “–2”.

Лифт плавно тронулся вниз. Глаза Президента встретились с взглядом заплывших глаз Валерии.

– Ты должна знать всё о своём президенте. Из первых рук, как говорится.

Лифт остановился.

Они вышли в подвальное пространство. Здесь всё было из бетона – стены, пол, потолок; никаких ковров и украшений. Только квадратные светильники на потолке. Президент пошёл вперёд, Валерия и Стефан последовали за ним. Он приблизился к стальной двери с небольшим прямоугольником посередине. Прямоугольник загорелся матовым светом. Президент приложил к нему правую ладонь. Дверь бесшумно поехала в сторону, открывая тёмное помещение, в котором вспыхнул свет.

Трое вошли в комнату, дверь за ними закрылась. Посередине бетонного пространства стоял чёрный гроб, немного больше обычного гроба. На крышке гроба лежал чёрный пульт с тремя кнопками.

– Твой добряк сказал тебе, что я растворяю людей в кислоте, – произнёс Президент, подходя к гробу и беря пульт. – Он сказал правду.

Президент нажал кнопку. Крышка гроба стала медленно приподниматься. Внутри он был стеклянным.

– Нет! – выкрикнула Валерия и бросилась к стальной двери, завопила и замолотила в неё руками. – Нет! Нет! Не-е-е-ет!

Президент и Стефан молча смотрели на неё.

Покричав, она бессильно сползла на пол, дрожа всем телом, повторяя, как заклинание, глухим нутряным голосом:

– Нет… нет… нет…

Президент подошёл к ней, присел на корточки.

– Слушай, ты что, действительно такая глупая?

Она бормотала своё “нет”.

– Королева! Ау! – Он взял её за руку.

Её трясло.

– Ко-ро-лева… – прошептал Президент ей в ухо. – Что с вами? Вы маленькая девочка? Сколько вам лет?

– Нет, нет, нет… – бормотала она.

– Валерия, – он похлопал её по спине, – милая Валерия, в этой ванной я растворяю врагов государства – опасных и беспощадных преступников. К вам, ваше шахматное величество, эта ванна не имеет ни-ка-кого отношения. Успокойтесь, возьмите себя в руки и встаньте.

Она по-прежнему трясла головой.

– Встань, не срамись! – Он дёрнул её за руку.

Постепенно успокоившись, Валерия медленно встала, опираясь ладонями о стальную дверь.

Президент со Стефаном стояли возле открытого гроба-ванны.

– Подойди, не бойся!

Еле переставляя полные ноги, она подошла.

– Вот в этом гробу нашёл свой конец Хромой Мирко, устроивший полтора года назад свой путч. За подавление которого евробюрократы и Штаты обложили меня санкциями. Боевой генерал, повоевавший за освобождение Балкан от коммунистических последышей, мой, кстати, близкий друг. Я всегда доверял ему. А он вдруг решил воткнуть своему Президенту нож в спину. Он предал меня. И страну.

Валерия смотрела в гробовую ванну. Крышка её стояла вертикально, толстое стекло поблёскивало внутри. Посередине было сливное отверстие со стеклянной решёткой.

Президент подошёл, тюкнул ванну носком ботинка.

– Смесь соляной и серной кислот. Растворяет предателя за полчаса. И предатель спускается в канализацию. Когда Мирко лежал тут связанный в ожидании кислоты, он всё хотел мне объяснить. Зачем нанял триста головорезов, чтобы те захватили дворец и выпустили кишки Президенту. Для чего склонил к путчу четырнадцать офицеров, зачем танковый батальон готов был выдвинуться на проспект. Знаешь для чего? Для процветания нашей страны!

Он рассмеялся, хлопнул себя по ляжкам.

– Вот оно как! Всё можно объяснить. И все, все хотят объясниться. Даже подонок, насилующий детей. Он тоже всё готов объяснить суду. Жертвы обстоятельств, мать их! А когда я путчистов отправил на тот свет, а их пособников пересажал – меня наши евродяди попросили объяснить: почему, господин президент, вы действовали с чрезмерной жестокостью? Или когда я закрыл границу из-за ковида. Полтора года? Не слишком ли надолго?

Он усмехнулся, заходил по комнате.

– Железные жопы… они всё теперь решают. Но до меня им не добраться. Во!

Он показал кулак. Потом нажал кнопку, и крышка стала опускаться. Подойдя к двери, приложил к ней ладонь, дверь отъехала.

– Пойдём, королева, ещё что-то покажу.

Валерия и Стефан вышли наружу.

Трое снова вошли в лифт.

– Стефан, нажми минус четыре. Когда кислота потекла, Мирко свои объяснения прервал и завопил, что знает, где зарыто золото Аттилы. На что я ответил: нас, даков, золотом не удивишь. К нам римляне приезжали за золотом. После самоубийства царя Децебала и покорения нас римлянами Дакия расцвела именно из-за своих золотых приисков, помнишь нашу историю?

Валерия кивнула.

– Историю свою надо знать, – серьёзно произнёс Президент.

Лифт поехал вниз и вскоре встал. Они вышли в полутёмное пещерное пространство. Здесь всё было вырублено из природного камня, грубый свод нависал, в стенах торчали электрические факелы, горящие красноватым светом.

Президент пошёл вперёд по пещерному проходу, Валерия и Стефан последовали за ним.

– Римляне вывозили наше золото, но в горах его было столько, что даки пили из золотых кубков, а уж наши женщины все были увешаны золотыми побрякушками. А потом Аттила разграбил Рим. И наступила новая эпоха.

Проход вывел их к просторной пещере. На неровном полу лежала огромная, в три человеческих роста дубина из очень старого, потемневшего дерева. Расширяясь от рукояти, она заканчивалась широкой округлостью, в которой торчали семь булыжников. Дубина маслянисто поблескивала.

– Вот это – масляная дубина. Наш прародитель, великан Лёвог, внук Суттунга, пришедший из Ётунхейма в наши горы, сделал её из священного дуба. Этим оружием он охранял наши горы от диких племён. Он прожил триста сорок девять лет и завещал нашим предкам свою дубину, как символ свободы и величия. Когда его похоронили, из дубины стало сочиться масло. Оно сочится из неё и по сей день. Каждое утро я натираю им свою грудь. Ты должна знать это масло. Помнишь мои подарки тебе на двадцатилетие?

– Помню, – произнесла Валерия, глядя на дубину.

– Среди косметики там был и пузырёк с маслом. Без этикетки.

– Я забыла его в Улан-Баторе, в гостинице…

– На турнире по быстрым шахматам?

– Да.

Президент вздохнул, кивнул головой и с обидой причмокнул.

– Жаль… Это масло даёт силу на преодоление трудностей. На борьбу.

Он смолк. В пещере было сыро, но приятно пахло маслом.

– И я действительно поклоняюсь дубине Лёвога, – произнёс Президент. – Когда над нашей страной сгущаются чёрные тучи, когда нам грозит беда, когда нужно бороться со злом, я иду сюда, становлюсь на колени, целую дубину и прошу у неё силы. И она даёт мне сил. Всегда! Давала, даёт и будет давать. И всеми своими победами я обязан дубине, её силе, её священному маслу.

Помолчав, он продолжил.

– Ты потеряла корону. Но не потеряла свой дар. В твоих силах вернуть корону, вернуть престиж, вернуть радость всем любителям этой великой игры в нашей стране, которые так болели и переживали за тебя. Мне сообщили, что двое пожилых людей умерли после твоего проигрыша китаянке. Валерия! Ты вернёшь корону, ты снова станешь нашей королевой. И ты заиграешь с новой силой, так, как никогда ещё не играла. Шахматный мир ахнет. И не только шахматный. Для победы тебе нужно только одно: встать на колени перед великой дубиной Лёвога, поклониться ей, поцеловать её и попросить у неё силы на победу. И всё сбудется. Всё плохое, слабое, мелкое рассеется, как дым. Все твои страхи и опасения уйдут. Ты выйдешь отсюда другой – сильной, радостной и свободной. Поверь мне, поверь твоему Президенту, который всегда любил тебя как дочь.

Валерия смотрела на дубину. Президент подошёл к ней ближе, заглянул в глаза.

– Девочка моя, я никогда не советовал тебе плохого. Я опытный человек, прошедший через многие испытания. Наша страна сейчас переживает тревожное время. После неудавшегося путча евробюрократы ополчились на нас. Нас хотят сделать изгоями, душат санкциями. Наши бизнесмены уже жалуются на спад в инвестициях. Цены на продукты поползли. Внутренние враги оживились. Мы лишили их интернета, отсекли одну голову дракона. Но есть и другие головы. Эмиграция их поддерживает. И не только деньгами. Оружие, средства связи, взрывчатка – всё это наша служба безопасности изымает в порту и на границе. Недавно в горах перехватили партию супердронов. Все они были запрограммированы на охоту за Президентом. Лично! Новейшие супердроны внешне неотличимы от ворон. Эта стая летела, чтобы напасть на меня и расстрелять. Засылаются новейшие яды, вроде зловещего novichok. Ещё один дрон в виде журавля должен был распылить яд над моим охотничьим домиком в горах. Его сбили мои снайперы. В общем, мы в кольце, Валерия. Это очень серьёзно. Очень.

Он замолчал, по его скулам заходили желваки.

– Беда не приходит одна, как говорили в старину. Путч, санкции. И ты теряешь корону.

Он обнял Валерию за плечи.

– Надо поднять её, Валерия. А для того чтобы поднять, давай сейчас мы все, стоящие здесь перед великой дубиной Лёвога, возьмёмся за руки, опустимся на колени и попросим у дубины силы на возвращение тебе короны. И всё сбудется. Ты победишь всех! Как только корона вернётся, многие евробюрократы заткнутся. Наши друзья во всём мире поддержат нас, повлияют на международное сообщество. И волна санкций остановится.

Он взял её за руку.

– Стефан, – позвал он, и тот дал ему свою руку.

– Нет! – Валерия резко вырвала руку.

Президент замер.

– Я не встану на колени перед дубиной, – проговорила Валерия дрожащим голосом.

– Ты не хочешь помочь своей стране?

– Я не могу кланяться дубине.

– Ты не хочешь помочь своему Президенту?

– Я не могу кланяться дубине.

– Почему?

– Потому что я поклоняюсь Иисусу Христу и Богоматери.

В пещере возникла пауза.

– Девочка моя, но одно другому не мешает. Я же хожу в собор по праздникам. Вместе с народом. Пою под орган.

– Я не поклонюсь дубине, – проговорила Валерия, выдохнула и добавила твёрдо: – Я не встану на колени перед дубиной.

Лицо Президента помрачнело и словно постарело. Он отвёл глаза от лица Валерии. Напряжённый взгляд его упёрся в дубину. Вделанные в неё булыжники блестели от масла.

Стефан стоял, искоса поглядывая на Президента.

Прошла долгая пауза. Наконец Президент вздохнул:

– Хорошо. Мы все свободные люди. Это твой выбор. Ты его сделала. Стефан, отправь Валерию наверх и распорядись, чтобы её отвезли домой. В её горный замок. Прощай, бывшая королева.

Валерия с облегчением повернулась и пошла к лифту. Стефан последовал за ней.

Президент остался один в пещере.

Он долго стоял, покусывая губу.

Потом опустился на колени перед дубиной, закрыл глаза, осторожно приблизил своё лицо к тёмному, изъеденному временем дереву и поцеловал его.

В этот же вечер Президент собрал Большой Шахматный Совет. Он всегда собирался в отдельном зале президентского дворца. Стены зала были украшены шахматной символикой и мозаичными портретами великих шахматистов, а по потолку шла подробная роспись в барочном стиле: в небесах в окружении ангелов, несущих сияющие шахматные фигуры, соколов и стрижей парил огромный клетчатый крылатый вепрь с золотыми клыками. За круглым столом восседали шестьдесят четыре члена БШС, включая и самого Президента. Среди собравшихся были члены правительства, представители общественности, деятели культуры, военные и шахматисты. Женщин в БШС не было. Как только все заняли свои места, Президент заговорил:

– Господа! Конечно, до вас уже дошла печальная весть: мы потеряли шахматную корону. Но есть ещё более печальное известие: Валерия, наша непобедимая королева, наша шахматная Жанна д’Арк, решила больше не бороться за звание чемпионки мира.

Он смолк. И тут же негодующий ропот наполнил зал. Собравшиеся недоумённо переглядывались, слышались реплики удивления и возмущения. Подождав, Президент поднял руку. Все замолчали.

– Да, дорогие мои, вы не ослышались. У нас больше нет королевы и в ближайшие годы не будет. Так сложились обстоятельства. Это – объективная реальность, с которой надо считаться. Реальность, которую не объедешь на хромой кобыле. Королевы нет! Всё! Finita! И давайте забудем прошлый триумф. Был – и хватит. Он теперь – в шахматной истории. Изображение Валерии займет своё место на этой стене, рядом с другими чемпионами мира. Королева будет здесь висеть. Теперь это – прошлое. А нам надо смотреть в будущее. И не только в области шахмат, увы. Ибо настоящее наше тревожно, как вы все хорошо знаете. Охренительно тревожно! Никогда страна наша не была в такой осаде. Нас травят, как вервольфа. Обложили со всех сторон. Травят за то, что мы сплотились, отстояли свою государственность, разгромили путчистов. Причем травят не какой-нибудь осколок советской империи, вроде Беларуси или Украины, а нас – цивилизованную европейскую страну с великой историей и древней культурой. Но евробюрократам насрать на нашу историю.

Он помолчал, сцепив пальцы замком, потом продолжил:

– Я много раз говорил вам, что всем лучшим в жизни я обязан шахматам. Всему научили! Иерархия, выбор приоритетов, стратегический план, тактический удар, умение защищать безнадёжную, казалось бы, позицию, когда ты в полной жопе, наконец, умение выжидать – этому всему научила меня эта великая игра. Она – модель мира, модель нашей сумасшедшей и прекрасной жизни. Этой любовью я, как мог, делился со своим народом, который оказал мне великое доверие, четырежды избирая Президентом. Не запирать же мне свою любовь к шахматам в сундук, чёрт возьми! Шахматные клубы во всех городах, шахматные школы даже в далёких горных деревнях, три шахматных интерната, где живут и творят талантливые дети, будущие гроссмейстеры и чемпионы мира, шахматные вечера, викторины, ток-шоу. Наконец, шахматный канал на нашем телевидении, который смотрят миллионы, и не только наших соотечественников. Канал – супер! Англичане, американцы, немцы – все смотрят. Почему? Потому что шахматы делают человека умнее. Это аксиома. Поэтому уже девятый год шахматы являются национальным спортом в нашем государстве. Давайте же оценим нынешнее положение нашей страны как шахматисты. Оценим нашу, так сказать, позицию. Беспристрастно и объективно. Она близка к цугцвангу. Ещё один ход – и придётся выбирать между плохим и очень плохим. И у нас есть этот ход, который мы должны найти и сделать. Ещё не полная жопа на доске. Ещё есть возможность, чтобы не попасть в цугцванг. Как говорил великий Фишер, в любой позиции есть всего лишь один правильный ход. И если ты не мудак, ты должен отыскать его. А великий Ласкер сказал: угроза сильного хода часто важнее самого этого хода.

Он снова помолчал, покусывая губу.

– И у нас есть, есть этот ход, – тихо, но твёрдо произнёс Президент. – И это – сильный ход. Охрененно!

Все притихли.

– Королева умерла – да здравствует король! – выкрикнул он и вскинул руки.

Все зааплодировали.

– Да, дорогие мои, – продолжил он, когда все успокоились. – Нам нужен шахматный король. Это и будет тот сильный ход, который позволит нам выиграть партию!

– Гениально! – воскликнул министр обороны, и все снова зааплодировали.

– Валерия сделала прорыв, – продолжал с воодушевлением Президент. – Она не только стала лучшей в мире среди женщин, но и помогла создать бренд нашей страны как шахматной державы. Мы заявили о себе как интеллектуальная держава. Мы меньше многих европейских стран, но мы умнее! Вот вам, мозгляки!

Он сжал кулак и покачал им.

– Наши дети не дрочат смартфоны в дурацких играх, а изучают партии великих шахматных маэстро, учат дебюты, а вместе с ними знакомятся с историей, географией, геополитикой, литературой. “Шахматная новелла” Цвейга, “Защита Лужина” Набокова, моя книга “Белые снова побеждают” – в школьной программе. Мы выращиваем поколение интеллектуалов-геополитиков. Крутых! Когда я уйду в мир Валгаллы и Ётунхейма, меня будет кем заменить. И вас всех заменят крутые интеллектуалы, геополитики, прагматики бизнеса. Достойное поколение! И наша страна станет новой Швейцарией. И молодёжь всего мира поедет к нам учиться и перенимать опыт. И мы научим их Гамбиту вепря! – выкрикнул он и победоносно расхохотался.

Все засмеялись и зааплодировали.

– Но чтобы это произошло, нам нужен быстрый и крутой ход. Мы должны найти и за год подготовить нашего нового шахматного короля, чтобы он взял корону. Здесь сидят трое наших гроссмейстеров и четверо опытнейших тренеров. Иштван, Хусейн, Борис, Слободан, Брахим, Иван, Уго. Вы лучшие! Я вам доверяю, как никому, но позвольте Президенту внести свою кандидатуру нового короля. Да вы все его знаете! Поэтому думал я недолго, парни. Это естественно, всех наших гениев мы знаем, как своих родных. Есть один паренёк, способный тряхануть шахматный трон. Способный дать просраться высоколобым шахматным пердунам! Крутой! Не иголка в стоге сена! Это – Шабани Борш!

– Правильно! – воскликнули почти в один голос два гроссмейстера, три тренера и премьер-министр.

Все зааплодировали.

– Конечно! – закивал, улыбаясь, Президент. – Я не открыл Америку, парни! Вы все знаете нашего Шабани. Он идёт семимильными шагами. Он – великан! Новый Бёльторн! Стал гроссмейстером в пятнадцать лет! Сейчас ему всего семнадцать. Это лучший возраст для покорения шахматного Эвереста!

Все снова зааплодировали. Президент кивал, обводя всех одобрительным взглядом.

– Давайте же поможем парню, как в своё время помогли Валерии. Господа тренеры!

Все четверо встали.

– Я поручаю вам дело государственной важности. Через пять с половиной месяцев состоится решающий турнир в Рио. Два победителя автоматически попадают в турнир претендентов. Чтобы попасть на турнир, Борш должен увеличить свой рейтинг почти на тысячу единиц. Это суперзадача! Крутая! Он должен успеть сыграть в трёх турнирах и выиграть их. Непременно! А вы должны помочь ему.

– Мы сделаем всё, что в наших силах, господин президент! – ответил Борис, самый старший из тренеров.

– Вы должны сделать и всё невозможное. Гамбит вепря должен засиять по-новому! Другого пути нет, господа! Обосраться вы не имеете права!

– Не обосрёмся, господин Президент! – громко ответил Иван. – Шабани играет здорово.

– Заиграет ещё лучше! – добавил Хусейн.

– Он на взлёте, сможет! – закивал Слободан.

– Мы вас не подведём, господин президент, – серьёзно произнёс гроссмейстер Замир. – Поделимся с Шабани нашим мозговым жирком.

Все рассмеялись.

– Отлично, парни! Другого ответа я не ждал. По финансам – у вас будет открытый счёт в национальном банке, приглашайте иностранцев, компьютерщиков, аналитиков, магов, хренагов – кого захотите. Начинайте работать с завтрашнего дня. Генерал Глобо и полковник Шешен!

Оба встали.

– Я приказываю службе госбезопасности сделать всё возможное и невозможное, чтобы Ша-бани Борш попал на турнир в Рио.

– Мы исполним ваше приказание, господин президент, – ответил худощавый седовласый Глобо.

– Господин президент, мы так любим шахматы, что просто не можем не исполнить вашего приказа! – с улыбкой произнёс круглолицый полноватый Шешен.

– Прекрасно! – Президент ударил кулаком по столу. – Садитесь.

Они опустились на свои места.

– Прокуратура! – произнёс Президент, и генеральный прокурор встал.

– Славой, ты сам мастер шахмат, играешь круто, лучше меня и генерала Глобо, вместе взятых. Я приказываю тебе незамедлительно обеспечить правовую поддержку этому государственному проекту.

– Слушаюсь, господин президент, – кивнул тот.

– Все саботажники, головотяпы и мудаки, вставляющие палки нам в колёса, должны быть незамедлительно арестованы и преданы суду. Без пощады и промедления! Генерал Короман!

Министр внутренних дел встал.

– Надеюсь, в наших тюрьмах и горном лагере ещё найдутся свободные нары после путча?

– Если не найдутся, путчисты потеснятся, будут спать по двое! – ответил министр, и все одобрительно засмеялись.

– Благодарю вас, садитесь.

Президент выждал паузу и продолжил уже более спокойно.

– Господа, я не стал тут рассусоливать, зачем и почему нам сейчас так нужен новый шахматный король. Вы все умные государственные мужи, всё и так понимаете. Толочь воду в ступе смысла нет. И времени нет. Счёт идёт на дни. Как только корона будет нашей, молот санкций треснет. Это как дважды два. А потом и вовсе развалится. Они обосрутся, а мы победим!

Все зааплодировали, послышались одобрительные выкрики, но Президент поднял руку, и всё стихло.

– Дорогие мои, я рад, что мы по-прежнему понимаем друг друга, иначе и быть не может. После каждого заседания я приглашал вас на традиционный шахматный ужин, но сегодня я нарушу эту традицию. Не те времена. Не до пиршеств! Надо работать, бороться и побеждать, а потом будем праздновать и пировать. Следующий ужин мы устроим сразу после завершения турнира в Рио, если, конечно, Шабани победит и выйдет в турнир претендентов. Я очень, очень и очень на это надеюсь. Тогда мы выпьем шампанского и отпразднуем нашу победу по полной. А потом, когда он возьмёт корону, отпразднуем это всей страной. Уж кто-кто, а мы умеем праздновать! Умеем…

Он помолчал.

И вдруг сжал кулаки и стукнул ими по столу:

– Дубина Лёвога!

Все ответно стукнули своими кулаками по столу:

– Дубина Лёвога!

Президент стукнул ещё раз:

– Помоги нам!

Все снова стукнули:

– Помоги нам!

Президент стукнул:

– Сокрушить врагов!

Ему отвечали:

– Сокрушить врагов!

– Проломить стены!

– Проломить стены!

– Одержать победу!

– Одержать победу!

Он замер, подняв кулаки над столом, и заговорил быстро, прикрыв глаза:

– Победить, разбить, опрокинуть, раздавить, размозжить, раскрошить, распылить, развеять. И позабыть навсегда!

– И позабыть навсегда! – ответили все хором.

Президент замолчал, потом пробормотал:

– Масляная дубина делает всё правильно, масло сочится, время идёт.

Все ответили хором:

– Масляная дубина делает всё правильно, масло сочится, время идёт.

Президент положил руки на стол, вздохнул, помолчал.

Затем обвёл всех присутствующих взглядом своих волевых глаз:

– Если же Шабани Борш не победит, мне придётся распустить этот Большой Шахматный Совет к чёртовой матери.

Он встал и молча поклонился. Все застучали костяшками пальцев по столу.

Президент покинул зал.

Ужин был подан Президенту в его лиловую столовую. Стены круглого зала были обтянуты лиловым шёлком и увешаны картинами XIX века, изображающими сцены охоты; огромная хрустальная люстра освещала зал и потолок, расписанный облаками с возлежащей на них Дианой.

Президент восседал за единственным столом, накрытым лиловой, расшитой и убранной цветами скатертью, сервированным золотой посудой, мейсенским фарфором и хрусталём. Тихо звучала барочная музыка. Трое слуг в фиолетовых ливреях прислуживали Президенту.

Сначала был подан мозг Валерии. Фарфоровое блюдо с обжаренными в кукурузной муке пластинами мозга поставили на стол, слуга сбрызнул их лимоном и слегка покрутил над ними деревянной перечной мельницей. Другой слуга традиционно наполнил хрустальную рюмку Президента украинской перцовой водкой. Президент подцепил золотой вилкой пластину мозга, положил на слегка поджаренный ржаной хлеб, выпил рюмку перцовки, произнёс: “Хой!” – и захрустел хлебом с мозгом, переведя взгляд за окно. Дворцовый парк уже погрузился в темноту, но некоторые старые деревья стояли красиво подсвеченные. Закончив жевать, Президент сделал знак слуге. Тот наполнил рюмку польской зубровкой. Под неё президент съел второй хрустящий тост с жареным мозгом. Слуга наполнил бокал белым рейнским вином. И на маленькой золотой тарелке подали уши Валерии, зажаренные до хруста. Президент отпил вина, взял китайские костяные палочки, ущепил ими ухо, поднёс к глазам, рассмотрел и произнёс:

– Уши даны человеку, чтобы внимать.

В ухе виднелась маленькая бриллиантовая серёжка и три штифта пирсинга. Президент отправил ухо в рот, захрустел им, запивая вином. Выплюнул серёжку и штифты в салфетку. Так же он поступил и со вторым ухом, в котором не было ни серёжки, ни пирсинга.

Затем был подан суп из щёк, губ и языка Валерии, а под него – белое вино из долины Роны. Президент неторопливо ел суп, запивая вином и поглядывая на подсвеченные деревья. После супа подали стейк из печени Валерии с яблочным пюре и свекольным хреном. Под него Президент выпил бокал своего красного вина из винограда, выросшего на горном склоне рядом с его родовой деревней.

Традиционно отказавшись от десерта (карамелизованная грудь Валерии, наполненная мороженым), выпив после еды для осадки маленькую рюмку ракии, Президент вытер свои масляные, раскрасневшиеся от сытного обеда губы лиловой салфеткой, встал и вышел из столовой.

Сугроб

Тодд был большой и громкий. В нём всё было большое и сразу громко заявляющее о себе: рост (2,04), лицо (белое, с россыпью рыжих веснушек, тяжёлым подбородком, толстыми очками, мутно-голубыми глазами, мясистыми, всегда полуоткрытыми влажными губами), голова (рыже-вихрастая, массивная, с выпуклым лбом и тяжёлыми мочками ушей), руки (длинные, с угрожающе толстыми локтями, с огромными, тоже веснушчатыми пальцами), ноги, вернее – ножищи в замшевых ботинках чудовищного размера. У этих ножищ, точнее, у пальцев ног было тоже громкое выражение, как заметила Маша в их первую ночь. Она с детства поняла, что у пальцев человеческих ног есть, как и у лиц, своё выражение. У пальцев рук – нет, а у ног – есть! Поэтому все и прячут эти пальцы в носки. Белые гигантские пальцы ног Тодда, с выпуклыми розовыми ногтями, слегка покрытые рыжими волосами, тоже были громкими, особенно средние пальцы, громогласно лезущие вперёд.

А уж голос Тодда… Он гремел в двухкомнатной советской квартирке Машиных родителей так, что замирали соседи за нетолстыми стенами. Хотя это был и не бас, а просто высокий голос, часто срывающийся на фальцет. Бабушкины вазы звенели от него.

Но самой громкой была улыбка Тодда. Когда его влажные губищи расползались, обнажая белые, оччччень здоровые зубы и мясистые десны, пространство вокруг словно раздвигалось, наполняясь чем-то новым, иностранным, и советские люди со своими вечными страхами и опасениями цепенели от этой громкой демонстрации чужой свободы.

– Не хохочи, это признак глупости! – учили Машу в семье и школе.

А Тодд хохотал, брызжа слюной и откидывая назад свою рыжую голову, хохотал так, что мама с папой неловко переглядывались. Но уж глупым он точно не был: его в очередной раз наняли в качестве переводчика для сделки по продаже партии высокоточных американских металлорежущих станков. Сделка завершилась удачно, босс с юристом и секретаршей сходили в Большой театр на “Лебединое озеро” и улетели к себе в Детройт, а Тодд остался на неделю, “чтобы посмотреть Москву”, в которой он был впервые. Друг его друга-слависта, живущий в Москве и пишущий репортажи для американской прессы, уехал с женой в путешествие по Сибири, оставив Тодду пустую квартиру в доме для иностранцев на Кутузовском проспекте. В Ленинграде Тодд бывал неоднократно: восемь раз – переводчиком на таких же сделках и дважды – студентом, когда учился на филфаке Стэнфорда. А в Москве – ни разу.

Машу он встретил на катке в парке Горького и влюбился сразу. “Gorky Park” – так назывался американский бестселлер, вышедший недавно, и в самолёте рейса Нью-Йорк – Москва 4 декабря 1981 года Тодд прочитал его, “готовясь к загадочной Москве, столице Красной Утопии”. Детектив про бесстрашного следователя Ренько, прекрасную Ирину, коварного кагэбэшника Приблуду и алчного Осборна он, филолог-славист, счёл слишком попсовым. Но парк Горького его возбудил. Не умея толком даже стоять на коньках, он отправился туда на каток. И въехал в Машу, как самосвал в легковушку. Они упали в сугроб, как в романе романа. С сугроба всё и началось.

Маша была привлекательной, стройной, с широкими плечами, живым лицом и большими тёмно-зелёными глазами; кончала престижный журфак МГУ, куда поступала дважды. Родители её происходили из московской технической интеллигенции. Она уже неплохо знала английский, а Тодд прекрасно говорил по-русски, хоть и с сильным американским акцентом. Он родился и окончил школу в Остине, где его отец торговал немецкими автомашинами, а мать со своей сестрой-художницей делали необычные ювелирные украшения и продавали их в салоне на главной улице города.

Первая ночь Маши и Тодда прошла в той самой квартире на Кутузовском. И в этой большой четырёхкомнатной квартире были белые стены, что для советского человека уж совсем непривычно и даже как-то… неприлично (это же только в больницах бывает!). Все вещи тут были иностранные, по-иностранному пахло всё. А в ванной комнате стоял фантастический американский унитаз, всегда наполненный водой. Рядом с ним сверкало загадочное биде.

В тот вечер они опять катались в парке, Маша учила Тодда. Но легче было научить фонарный столб. В Стэнфорде Тодд занимался греблей. Они замёрзли и охрипли от хохота…

Своими огромными ручищами Тодд зажёг две толстые свечи, откупорил бутылку французского вина, где на этикетке темнел старинный замок, разлил тёмно-рубиновый напиток по непривычно большим и идеально чистым бокалам, и они стали пить и говорить, сидя на иностранном серо-чёрно-красном диване.

У Тодда до Маши была подруга в университете, тоже довольно высокая, но потом ушла от него; позже, когда он учился в аспирантуре, тоже была подруга. Но их связь снова кончилась ничем. И у Маши было два романа. Первый завершился быстро; второй, со студентом-медиком Валентином, любителем травы и тяжёлого рока, тлел уже полтора года, готовясь погаснуть. Тодд свалился на Машу, как американская секвойя. Маша поняла, что понравилась ему, но сама… в общем… ей было пока непонятно, что будет с этим громким Тоддом и как. Но было необычно и интересно.

“Посмотрим, – сказала она себе. – Посмотрим…”

Вино их согрело и быстро опьянило. Тодд не предложил никакой закуски. У него её и не было: хозяева оставили холодильник пустым. Утром Тодд выпивал две чашки чёрного кофе, съедая с ними два огромных куска советского белого хлеба, намазанные один – арахисовым маслом, а другой – клубничным джемом, привезёнными с собой; обедал он в городе где придётся, вечером пил пиво с чипсами или чай с советскими пряниками, которые полюбил ещё в Ленинграде.

После второго бокала Тодд вдруг резко замолчал, окаменев. На мраморных щеках его проступили красные пятна. Он взял Машину руку. В его длани она смотрелась рукой ребёнка.

– Маша, ты очен мнэ нравишся, – произнёс он и добавил: – Очен!

Его влажные, раскрасневшиеся от вина губы раздвинулись, и громкая полуулыбка озарила иностранный интерьер.

Не ответив ничего, Маша в упор разглядывала лицо Тодда. Его пальцы сгребли с этого лица очки. Глаза его сразу стали больше и не такими мутными. Лицо приблизилось, заполняя гостиную. Большие влажные губы Тодда накрыли Машины губы. Они стали целоваться. Для Маши это было трудновато, губы великана ей ещё не встречались. Изо рта Тодда пахнуло пустым желудком.

– Маша, можьно? – раздалось у неё в ухе.

Ковш его ладони бережно накрыл её грудь, обтянутую мохеровым свитером.

– Да, – ответила она.

В постели, после объятий и влажных, громких поцелуев в её грудь и плечи, он потянул с неё трусики:

– Маша, можьно?

– Я сама. – Она положила свои детские руки на его ковши.

И честно призналась:

– Тодд, у меня кончаются месячные, это… ничего?

– Меся…чные? А, мэнструация? – вспомнил он.

– Ну да… совсем там… немного крови. Не помеха?

– О, нет, нет, – понял он и радостно закивал гигантской головой. – Это совсем не помэха, это нормално, нормално!

Маша стянула трусики вместе с их содержимым: самодельной гигиенической прокладкой, которые ежемесячно изготовляли миллионы советских женщин, ногой сбросила трусики с кровати. Тодд стянул с себя полосатые трусы и при свете всё тех же двух толстых свечей, перенесённых в спальню, Маша увидела его член – большой, белый, как и лицо Тодда. И рыжие волосы в паху.

Ненадолго он сгреб её в объятия, громко и влажно целуя, потом стал неловко искать дорогу в сад наслаждений. И Маша помогла её найти. Сильно и глубоко он вошёл. Поднявшись над ней на руках, застонал, закинув голову, и замер.

“Сфинкс”, – подумала Маша.

Он же ожил, обнял её, бережно поворачивая на бок. Маша увидела большой кадык сфинкса.

Тодд был опытен в постели, секс ему нравился. Но как он ни старался, Маша не кончила в их первую ночь. А он трижды впрыскивал в её лоно свою сперму, сжимая Машино тело в белых и прохладных ручищах и мыча ей в голову:

– Маше-е-е-енка… милая Маш-е-е-енка…

Маша проснулась рано утром и стала собираться. Раскинувшийся по всей двуспальной кровати Тодд открыл глаза:

– Машенка… ты… уже… торопишься?

– Да, увы. Мне к полдесятому в уник, надо домой успеть заскочить.

Стоя голой, Маша застегнула на себе лифчик и стала искать глазами свои розовые трусики на синем ковре. Но их нигде не было.

Тодд сел на кровати, обнял Машу, прижался лицом к её груди. Она погладила его голову.

– Это плохо, шьто ты торопишься.

– Прости, милый.

– Ты… тебе было хорошо?

– Очень. – Она поцеловала его в рыжие вихры.

Они пахли обычным парнем, не по-ино-странному.

– Ты… шьто ты делаешь сегодня?

– Вечером – ничего.

– Мы сходим куда-то… ну, you know… поужинать?

– Да, да. Куда хочешь. Можно в “Шоколадницу”.

– Лучше в “Метропол”.

– “Метрополь”? А меня туда пустят? – Она оглядывала ковёр. – “Ну где же они… чёрт…” – Пустат, пустат, you know! Обязателно! Иначе им будет очен плёхо!

Он произносил своё частое “you know” как “и-now”. “«И сейчас», – переводила мысленно Маша. – Все американцы живут «здесь и сейчас», а мы все в мечтах живём…”

Иностранный интерьер и ночь с американцем подействовали на неё. В голову полезли новые мысли. “Как бы и в Штатах побывала…”

Но трусики пропали. Она ходила по спальне, приседая, заглядывая под кровать. Тодд сбегал в гостиную за очками, вернулся – белый голый гигант в очках, мощно присел, треснув коленом, и тут же:

– Вот, Машенка!

Подцепив с пола трусики огромным пальцем, он протянул их ей.

– Ой! – воскликнула она, взяла. – Что значит вовремя очки надеть!

Они рассмеялись.

Из трусиков выпала самодельная прокладка со следами крови. Тодд тут же поймал её.

– И это ещё… – Маша смутилась, схватила, глянула на их ложе первой ночи и заметила там красные пятна на простыне.

– Ну вот… – Она пожала плечом. – А думала, что всё закончилось… дурёха…

– Это… нормално! – Тодд опустился перед ней на колени и обнял. – Маша, ты… ты просто, you know… не-ве-роятная!

– Насвинячила твоему другу…

– Ты очен… очен не-ве-роятная!

Он сильно прижал её, целуя в грудь, ключицы, шею. Потом поднял вверх и встал с колен. Маша повисла под потолком, рядом с иностранной люстрой, с трусиками в левой руке и с прокладкой в правой. “Так высоко меня ещё никто не поднимал…” Тодд смотрел на неё снизу. У него было какое-то новое лицо. Она вдруг увидела другого человека. Другой Тодд. И ей захотелось с ним в постель.

“Ехать надо…” – вспомнила она с досадой и шлёпнула трусиками по люстре.

Тодд опустил её на ковер. Она натянула трусики, зажала прокладку в руке:

– Милый, где здесь помойное ведро?

– Что? – не понял он.

– Мне надо выбросить.

– Я выброшу. – Он потянул ладонь.

Она помедлила секунду, потом положила прокладку на эту ладонь, как на тарелку:

– Вот.

Смятая, с запёкшейся кровью прокладка выглядела убого. Кусок ваты торчал из сложенного вчетверо бинта.

– Это у вас… так?

– Это у нас так! – Маша стала одеваться.

Тодд поднёс ладонь к лицу и взглянул на прокладку, как учёный на диковинное насекомое.

– Интересно? – Маша натянула свитер, вытряхнула из ворота свои каштановые волосы.

Она вообще не была стеснительной.

– You know, необично. Очен.

– А у нас обычно.

– Странная конструкция. Очен.

– Самодельная.

– Как?

– Ну, я сама это сделала. И делаю каждый месяц.

– Почему? А… аптека? Купить?

– Там есть только вата и бинт.

– А тампакс?

– Что?

– У вас можьно купить в аптеке тампакс?

– Там…пакс? Впервые слышу. Это что… для менструации?

– Да. У нас все женщины покупают тампакс. Очен удобно.

Натянув колготки и джинсы, она подошла к нему. Бросив прокладку на пол, он обнял её:

– Маша, мы сегодня вечером…

– Обязательно.

Она смотрела в его лицо: мутные глаза за толстыми линзами очков, полуоткрытые влажные губы, мраморная кожа с россыпью веснушек, тяжёлый подбородок с тремя прыщами, увесистые мочки ушей. Всё было замечательным. Даже очень замечательным.

Огромный, рыжий, странный. Иностранный.

“Хочу!”

Забежав домой позавтракать и взять портфель, Маша поехала на вторую пару, всё-таки опоздав на первую. За завтраком рассказала родителям и живущему с ними дедушке, что заночевала у подруги. А с Тоддом просто покаталась на коньках. И сообщила, что решила пригласить его в гости. Родители, с которыми у неё были хорошие отношения, переглянулись, но ничего не сказали.

– Американца? В гости? – закричал глуховатый дедушка и рассмеялся, обнажая прокуренные редкие зубы. – В наши времена, Машутка, за такое полагалось – во!

Он скрестил по паре узловатых пальцев в решётку.

– Пап, слава богу, сейчас не Сталин, а Леонид Ильич, – серьёзно ответила деду мама. – Приглашай, Маш, конечно. Я пирог с рыбкой испеку. – А он немецкий знает? – спросил папа-металловед, гася окурок. – По-английски я ни бум-бум.

– Зато я – бум-бум… – Маша жевала блинчик с творогом, запивая кофе. – Пап, он прекрасно по-русски шпарит. Лучше, чем ты по-немецки. Тодд… ммм… отличный парень. Умный, образованный. Вам понравится. Всё! Я понеслась!

Она вскочила, дожёвывая.

– А кроме виски твой Тодд что-то употребляет? – спросил папа.

– Папочка, избавляйся от стереотипов, – произнесла Маша модное слово и побежала к вешалке.

– Водку будем пить, – серьёзно сообщил отец матери.

Проводив Машу, голый Тодд снял с кровати окровавленную простынь, отнёс в ванную комнату, засунул в стиральную машину. Вернулся в спальню, поднял прокладку, побрёл на кухню, разглядывая. На кухне сел на стул и склонился над прокладкой. Развернув заскорузлую от крови марлю, он обнаружил внутри кусок ваты.

“И это делает каждая женщина? Ежемесячно? Каменный век… – подумал он. – И какого чёрта у них этого нет в продаже?! Вот почему, а?! Ведь запускают космические корабли! Загадочная страна…”

С Машей они встречались ежедневно, ночи проводили у него. И с каждой ночью им становилось всё лучше вместе. И совсем не хотелось расставаться. Только один раз, когда Тодд пришёл на ужин к Машиным “предкам”, они решили не ночевать у Тодда – назавтра он утром улетал в Нью-Йорк. Но этого им не хотелось. Просто очень не хотелось.

Тодд подарил Маше прелестный тонкий свитер, купленный в валютном магазине “Берёзка”, духи “Poison” и одну коробочку, которую попросил распечатать после его отъезда. Маша подарила ему пластинку “По волне моей памяти”, палехскую матрёшку и “Мастера и Маргариту” Булгакова.

После шумного ужина у родителей с водкой, электросамоваром, пирогами и пением под гитару русских и американских песен (играл Машин папа, Тодд оказался катастрофически немузыкален), Маша пошла провожать Тодда к станции метро. Шёл снег. Горели окна в кирпичных и панельных домах. Они шли, молча взявшись за руки. Ни ей, ни ему ничего не хотелось говорить. Каждый шаг давался с трудом, движение их к метро замедлялось. И когда сквозь снежную пелену закраснела буква “М”, Маша остановилась, прижалась к Тодду.

– Нет, нет… нет… – забормотала она в его американскую куртку.

Тодд присел на корточки, обнял Машу, притянул к себе.

– Нет, нет, нет, – повторяла она.

– Машенка… – промычал он.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– И я не хочу.

– Не уезжай, прошу тебя!

– Машенка, мне надо. Работа. Я приеду скоро. Визу дадут. Обязатэлно. Обязатэлно!

Он встряхнул её.

– Не уезжай, не уезжай… – бормотала она, мотая головой.

– Машенка.

– Ну не уезжай…

Они замерли, обнявшись. Потом вдруг Маша резко высвободилась из рук Тодда и побежала к метро. Не поняв, раскрыв рот, он приподнялся с корточек. В очках у него отразилась красная “М”. Он бросился за Машей огромными прыжками и легко настиг. Но она, отмахнувшись на бегу, сбежала вниз по запорошенным гранитным ступеням входа метро “Академическая”, бросилась к телефону-автомату, срывая перчатки, сунула две копейки в холодную металлическую щель, набрала свой номер. Подошёл отец.

– Пап, маму позови, – пробормотала Маша.

– Чего стряслось? Ты где?

– Ничего. Маму позови, bitte!

Подошла мать.

– Мам, знаешь, я сегодня решила опять навестить… – решительно заговорила Маша, не глядя на возникшее рядом лицо Тодда.

– Ленку-пенку? – рассмеялась мать. – Теперь это так называется?

– Да, так. В общем. Я приеду завтра.

Маша повесила трубку. Повернулась к Тодду.

Их прощальная ночь оказалась слишком короткой. Насмешливо короткой. Словно жалкий свечной огарок. Время сжалось, минуты стали секундами. Они бурно погружались друг в друга, шепча признания и бормоча исповеди, стоная и вскрикивая, потом проваливались ненадолго в забытьё, потом снова скатывались в объятья, как в море.

Но проклятые ручные часы Тодда всё же за-пикали в 6:00.

Маша дёрнулась, вскрикнув “нет!”, но потом вдруг отпрянула, села на край постели спиной к Тодду. Он приподнялся на своих ручищах.

– Я не поеду в Шереметьево, – произнесла она, не оборачиваясь.

И снова повторила зло:

– Я! Не поеду! В Шереметьево!

Недолго побыв рыжим сфинксом, он подполз к ней, обнял, прижался носом к ложбинке внизу спины. Они замерли на несколько минут. Потом начался молчаливый кошмар одевания и сборов.

Такси увезло Тодда в Шереметьево. Маша поплелась к себе домой. В университет не пошла, разделась, рухнула в постель. И провалилась в яркий сон:

Она девочка, в бабушкиной квартире залезла в платяной шкаф, сладко пахнущий нафталином, огромный, полный платьев и белья. Роясь в ворохе вещей, она находит синие плавки отца, купленные им в командировке в Польше, красивые плавки с тайным кармашком внутри, который, как объяснял папа, для ключа или мелочи. Оттянув молнию на кармашке, она обнаруживает там не ключ и мелочь, а фотографию мальчика. Это – Тодд, хотя он не рыжий, а с совсем с другим лицом. Он говорит ей одну быструю фразу по-английски, но она совершенно не понимает её, он повторяет и повторяет, наконец, она догадывается, что должна пойти на какой-то американский вокзал, чтобы встретиться с ним, потому что там будет что-то важное, но если она опоздает, его увезут навсегда. Она идёт, бежит по пустынным московским улицам, понимая, что опаздывает, бежит, ищет этот вокзал и наконец находит его в каком-то некрасивом, старом, обшарпанном здании, входит внутрь и оказывается в огромном американском вокзале, полном хорошо одетых, пахнущих духами и сигаретами американцев с чемоданами и сумками, идущих, спешащих, курящих, говорящих; в вокзале пахнет Америкой, она понимает, что это специальный американский вокзал в Москве, здесь всё американское – киоски, лавочки, мороженое, напитки, поезда на перронах, даже голуби какие-то белые и большие. И здесь очень чисто. Держа в руках фотографию, она начинает искать по ней мальчика в движущейся толпе, всматривается в толпу и в фото, но лицо на фотографии меняется, черты лица мальчика плывут, она понимает, что не сможет найти Тодда, спутает его с другими. И вдруг её обнимают сзади. Она оглядывается. Сзади стоит огромный худой старик в очках. Это Тодд. Он стал ещё выше! Он поднимает её и несёт. Она видит совсем рядом его узкое лицо, огромное, морщинистое, дряблое, полуоткрытый рот с пожелтевшими зубами. Он несёт её, тяжело дыша, поднимается по ступеням на площадку-возвышение, где стоит огромная кровать, усыпанная лепестками роз. Тодд ставит её на кровать и, тяжело, по-стариковски дыша, произносит: “Get undressed!” Она оглядывается: толпа американцев со своими чемоданами подходит к возвышению и обступает его. “Get undressed!” – повторяет Тодд нетерпеливо и сам начинает снимать с себя старомодную, затёртую одежду огромными трясущимися руками. Маша понимает, что они уже поженились и что это их первая брачная ночь. Она раздевается догола и стоит на огромной кровати голая. Американцы со своими чемоданами и сумками молча смотрят на неё. Но Маше совершенно не стыдно. “Я уже жена! – гордо думает она, – Смотрите!” Раздевшись, Тодд со старческим кряхтением забирается на кровать, ложится навзничь. “Маша, иди ко мне!” – говорит Тодд по-русски и берёт её за руку. Она забирается на Тодда, раздвигает свои ноги и садится на его огромный член. Тодд лежит, тяжело, по-стариковски дыша, совсем не двигаясь, Маша понимает, что ему очень трудно, что она, его жена, теперь, когда он так состарился, должна всё делать сама, она двигается, двигается, ей становится хорошо, очень хорошо, ужааасно хорошо, несмотря на то, что Тодд такой чудовищно старый и немощный, но почему, почему он так быстро состарился?! это так несправедливо, это так страшно и бесповоротно, теперь у него впереди только смерть, но он такой хороший, родной, она так любит его, несмотря на эти морщины и дряблые, трясущиеся руки и беспомощный рот, она двигается, двигается, двигается, ей дела нет до этих американцев, что смотрят на них с Тоддом, ей плевать на их перешёптывания и двусмысленные улыбки, ей очень хорошо, ужасно хорошо, невероятно хорошо, она любит его, очень любит, навсегда любит, навеки любит, любит очень, очень, очень…

Маша проснулась от оргазма. Она впервые кончила во сне. Подняла голову и почувствовала слёзы на щеках.

В самолёте Тодд, несмотря на утро, заказал себе двойной скотч со льдом. Прихлёбывая виски, он смотрел в иллюминатор. Было безоблачно. И белая, с извилинами тёмных рек Россия проплывала внизу. Солнце поблёскивало на льду этих замёрзших рек. Пейзаж загадочной северной страны завораживал. Но оживающая в пространстве памяти Тодда Маша затмевала этот пейзаж. Чем больше он пил, тем ярче проступала Маша – её движения, фразы, смех, бормотание, руки с тонкими быстрыми пальцами, её резкие, детско-насмешливые наставления на катке, хохот на морозе, серьёзные монологи во время прогулок, делающие её лицо напряжённо-отчуждённым, грудь, освобождающаяся от лифчика, песня под отцовскую гитару, во время которой она, глядя мимо людей, морщилась и мучительно кривила красивые губы, её бесшумно-настороженный, очаровательный ночной проход в ванную комнату, всхлипы во время оргазма, её та самая стремительная пробежка к телефону-автомату и, наконец, её шепот в темноте “люблю тебя!”.

Вскоре Машино лицо полностью накрыло пейзаж. Тёмные реки и белый снег исчезли.

– И какого чёрта я улетел? – спросил себя Тодд, резко приподнялся с опустевшим стаканом, теряя лёд, шагнул в проход между креслами и встал столбом.

Ему захотелось спрыгнуть вниз или развернуть этот самолёт назад.

Подошла стюардесса, взяла стакан из его руки:

– Вам повторить?

Тодд молчал, глядя сквозь неё.

– Я идиот, – пробормотал он.

– Что, простите?

– Я и-ди-от! – громко сообщил он стюардессе и рассмеялся.

– Так, вам повторить? – бесстрастно улыбнулась стюардесса.

– Ну… – Он оперся руками о спинки кресел, становясь птеродактилем, вздохнул, наморщил огромный лоб и серьёзно произнёс: – Нет!

Прилетев в JFK, он позвонил родителям в Остин и сообщил, что женится.

Последующий за этим месяц погрузил Машу и Тодда в водоворот любовного безумия, заставив барахтаться в нём и их родных: после ежедневных звонков из Нью-Йорка Тодда Маше отец устроил ей истерику, крича, что его выгонят с работы. Маша объявила, что уходит из дома к подруге. Мать металась между ней и отцом. Валентину Маша сообщила, что их роман закончен. Отец Тодда брак с русской сдержанно не одобрил (сынок, на тебя свалится снежный ком чёртовых проблем), мать улыбалась, пожимая плечами; зато старший брат Грегори, с которым у Тодда были прохладные отношения, горячо его поддержал. Брат, ветеран Вьетнамской войны, антисемит, убеждённый, что еврейские коммунисты давно уже проникли в Белый дом, обладатель внушительного арсенала автоматического оружия и стрельбища, вдруг сам позвонил Тодду из Кэти с поздравлением, повторяя, что жизнь без большой любви – помойка (он сам недавно женился во второй раз), и приглашал братишку в гости: “Выпьем, потолкуем, постреляем”.

Было решено, что Тодд прилетит в Москву через месяц и они с Машей подадут заявление в загс.

Для обоих этот месяц тянулся как год.

Тодд, ведущий семинары по теории перевода в Хантер-колледже на Манхэттене, вспомнив вдруг Машу, замирал на полуслове, теряя мысль, вызывая усмешки студентов. На улице он тоже часто останавливался, цепенел, погружаясь в Машу, бросал ей фразу со своим “you know”, потом со вздохом или смешком брёл дальше. Маша же наоборот – чтобы не думать о Тодде, яростно отдалась учёбе; сидела в библиотеке, читая нужное и ненужное; ходила по музеям; записалась на модную ритмическую гимнастику. Она стала истерически активной, многословной, гиперобщительной, помогала другим, бегала, двигалась, делала разные дела. И только ночью, уставшая, проваливалась в Тодда. Засыпала, извиваясь от желания. Она пробовала мастурбировать, думая о его мраморно-веснушчатом теле, но это не помогло. Вообще не помогло.

И, как назло, Тодд ей не снился.

Месяц прополз каменной черепахой.

Наконец Тодд получил визу, тут же купил билет, позвонил, сообщил:

– Маша, Маша, всё! Сегодня поздно вечером я вылетаю из JFK. У вас уже будет утро! Завтрашнего дня!

– Я жду тебя, жду тебя, жду-у-у-у!

Бросив телефонную трубку, Маша запрыгала на месте, хлопая в ладоши, как девочка. И у неё привычно заныл низ живота.

“Месячные! – Она шлёпнула себя по бёдрам. – Всегда вовремя, мать вашу!!”

– Ну что за… – начала она с недовольным стоном и вдруг вспомнила про коробочку Тодда.

Она распечатала её ещё в день его отлёта. Это была коробка с синей этикеткой, полная американских тампаксов, упакованных в пакетики из тонкой бумаги. Коробка досталась Тодду нелегко. Чудовищный образ самодельной гигиенической прокладки сильно подействовал на него. Он пошёл в “Берёзку”, но тампаксами она не торговала.

“Здесь годами живут и работают американцы. Где их жены берут тампаксы?”

Загадка! Спросить было не у кого – его соседи, насколько он заметил, были французы и шведы. Постучаться к ним в дверь с таким вопросом? Бред…

“Может, в посольстве есть специальный магазин для сотрудников, торгующий такими вещами?” Телефон посольства у него был. Он позвонил. Ему сообщили, что магазинов в посольстве нет. Повесив трубку, Тодд подошёл к окну и недовольно забарабанил в стекло пальцами. Во дворе гуляла женщина в чёрно-белой, нерусской шубе. Вокруг неё с лаем прыгала лохматая собака. Тодд вспомнил пса из Лолиты, лапами радостно берущего аккорды на газоне. Этот пёс брал аккорды на снегу.

– What’re you yappin’ away like that for, y’lil’ fool! Actin’ like I don’t walk you each and every day! – послышалось сквозь приоткрытую форточку.

“Американка!”

Через минуту он стоял перед дамой, излагая ей метафизический вопрос: где в России можно купить тампаксы?

– Нигде! – честно ответила она и рассмеялась.

Она была среднего возраста, полной, русоволосой, с холёной кожей. Тодд пролепетал про свой “глупый звонок в посольство насчёт американского магазина”.

– Вы с ума сошли! Какой магазин?! Посольским совершенно плевать на наши нужды. Мы всё сюда завозим – лекарства, косметику, туалетную бумагу, шампуни, даже продукты. Попкорн для ребёнка жарим с мужем сами на кухне. Но у русских хорошая свинина, имейте в виду, если, конечно, покупать на рынке. А вот их говядину – не советую. Зубы сломаете.

– Знаете, мне нужны только тампаксы, – признался Тодд.

– Тампаксы? Ваша жена не позаботилась?

– Это для моей русской подруги.

– У вас роман с русской? – интригующе улыбнулась дама.

– Да. Роман, – ответил Тодд так, что улыбку сдуло с её холёного лица.

– Могу вам дать одну упаковку, – произнесла она, с интересом разглядывая рыжего гиганта.

– Мэм, вы очень добры, благодарю вас.

– Мы живём в третьем корпусе.

– А я вот в этом.

– Прекрасно! Пойдёмте к нам!

Дебора оказалась милой: дала Тодду упаковку тампаксов и бутылочку кленового сиропа.

И через месяц утром Маша вынула из этой коробки первый в её жизни тампакс, распечатала. Как его вставлять, она прочитала ещё раньше в инструкции на коробке. В ванной комнате подруги Лены она, вымыв руки с мылом, раздвинула половые губы, вставила себе во влагалище широкую часть картонного аппликатора и вдвинула внутрь тампакс узкой частью аппликатора, придерживая зелёную нитку пальцем. Осторожно вынула аппликатор из влагалища.

“Гениально и просто. Как шприцем!”

– Кто же это придумал? – пробормотала она, завернула пустой аппликатор в кусочек туалетной бумаги и убрала в коробку с новыми тампаксами: “ещё пригодится”. Выйдя из ванной, прошлась по однокомнатной квартире Лены (та уже уехала в свой МИСИ). Тампакс внутри почти не чувствовался. Даже совсем не чувствовался.

“Мой любимый позаботился обо мне… – подумала она, глядясь в зеркало платяного шкафа. – Он любит меня. А я – его…”

– Завтра, утром по нашему, он вылетает из Нью-Йорка, – сообщила она зеркалу. – Мой жених! Ты понимаешь, а?! Завтра!

Прижав ладони к зеркалу, она поцеловала себя. И ей сразу захотелось Тодда. Она сжала свои груди, выдохнула со стоном. “Опять будем пачкать простынки. Как же это… сладко!” Прикрыв глаза, она прижалась щекой к зеркальному стеклу.

– Милый Тодд, бери меня… сильно… – прошептала она, запотевая стекло дыханием.

Мысли о нём обездвижили её. Она стояла, сжимая себя за груди и прижавшись к зеркалу.

Но надо было ехать в уник. И сдавать чёррррртовы зачеты. Важные. Проклятые.

Оделась, взяла сумку и поехала.

Бесконечный день пробарахтался в зачётной жиже. Она сдала два, а последний, по марксистско-ленинской философии, самый противный, не сдала, записалась на пересдачу. В перерывах между двумя зачётами пообедала в университетской столовой. После третьего, неудачного, усталая, недовольная, поехала домой, к родителям. Тащиться к Ленке в Строгино не было сил. Уже стемнело, начинался час пик. В троллейбусе у неё закружилась голова и стало тошнить. Протиснувшись сквозь плохо пахнущую толпу, сошла возле универмага “Москва”. Её вырвало на снег едой из столовой.

“Ведь зарекалась там есть…” – с раздражением подумала она, села на холодную лавочку, зачерпнула снега и стала жевать его. Подошёл следующий троллейбус. Он тоже был набит людьми.

“Не поеду…” – решила Маша и побрела домой пешком по улице Губкина, потом по Вавилова.

Дом был уже недалеко, но каждый шаг давался с трудом: голова по-прежнему кружилась, и мутило, мутило, мутило… Еле дойдя до станции метро, присела на каменный парапет отдышаться. Снова зачерпнула снега и пососала его, приложила к вискам.

“Вот угораздило… в этой столовке готовят чёрт знает как… зареклась ведь… и снова пошла, как дура… там какой-то прогорклый соус был у тефтелей…”

Обедать в перерывах между занятиями Маша обычно ходила в кафе при Консерватории, а иногда они с подружками ездили на обед в ГЗ – главное здание Московского университета на Ленинских горах. Там была шикарная студенческая столовая. И очень дешёвая. А вот в здании журфака она была ужасной.

Она встала с парапета и побрела по знакомому пути. Здесь они шли с Тоддом, здесь она побежала к метро звонить, а он догнал её, как Тарзан…

Сумка с конспектами и учебниками тянула плечо, мысли путались, в глазах стало темнеть.

“Что ж я такое сожрала?”

Она зачерпнула снега с капота машины, слепила из него снежок, приложила ко лбу. Снег приятно холодил. Через сквер подошла к дому. Все три окна их квартиры горели.

Вошла в тёмный, пахнущий кошачьей мочой подъезд. Лифта не было. Из последних сил поднялась на третий этаж, открыла дверь своим ключом, ввалилась внутрь родного тепла, сбросила чугунную сумку с плеча на пол. Пьющий на кухне чай отец глянул на неё и отвернулся. Он продолжал дуться на дочь.

– Кто пришёл, что принёс? – раздалось знакомое мамино из спальни.

У Маши не было сил ей ответить. Её вырвало.

– Что, что такое? – Мать подбежала к ней.

– Мам, я отравилась в столовке, – выдохнула Маша и упала в обморок.

Врач скорой помощи задал Маше, лежащей на кровати, вопрос:

– Вы беременны?

– Нет, – ответила Маша слабым голосом.

– Точно? – наморщил он лоб.

– Дочка, ты скажи, если что, не скрывай, – посоветовала сидящая рядом мать.

– Мам, у меня сегодня месячные начались.

И снова её стало рвать в стоящий рядом с кроватью таз, рвать желчью.

– Пищевое отравление, – констатировал врач. – Сильное. Практически нитевидный пульс. Низкое давление. Госпитализировать надо вашу дочь.

– А может, обойдётся, доктор? – Мать сделала умоляющее лицо.

– Не обойдётся.

– Да полежит, пройдёт, – предположил хмуро стоящий рядом отец.

– Само не пройдёт. Она сознание теряет. С инфекцией не шутят. Осложнения могут быть, потом жалеть будет.

Машу повезли в Боткинскую больницу. В машине скорой помощи она дважды теряла сознание. В приёмном отделении её переложили на каталку и отвезли не в инфекционное, а сразу в реанимационное отделение, в зал, где лежало четверо тяжелобольных.

Хотя Машу уже больше не рвало, ей сделали промывание желудка, поставили капельницу. Вставляя ей мочевой катетер, медсестра заметила ниже зелёную нитку. Ей показалось, что та привязана к волосикам.

“Молодежь хиппует! – усмехнулась она. – Скоро бусы на письки начнут вешать…”

Отцу, приехавшему вместе с Машей, реаниматолог посоветовал ехать домой, а утром позвонить.

– Прокапаем, проколем, к утру станет лучше, не волнуйтесь. У вашей дочки здоровый организм.

Отец уехал.

Покатилась угрюмая, сосредоточенно-суетливая ночь реанимационного зала. Больных ввозили, увозили. Умер старик-сердечник. Потом ещё один больной с разрушенной алкоголем печенью. Маша лежала в забытьи под капельницей. Приходя в себя, вспоминала всё. Обрывочные мысли роились в сознании:

“…угораздило… вот угораздило… Тодд будет смеяться… так ты меня решила встретить, милая невеста тили-тили-тесто… you know… он летит уже… нет ещё… который час-то… почему такая слабость, господи… какие же сильные микробы… живут ведь себе в тефтелях с рисом… или в салате… в интернате… Ленка выросла в интернате… на биокарбонате… на Арбате… на шпагате… Маринка легко садится на шпагат… я так не могу… надо, Маша… заняться собой… танцы быстрые – это хорошо… крепкое тело… Тодду понравится… поправлюсь и станцую ему рок-н-ролл… милый Тоддик, прости дуру, прости… мы с тобой в загсе станцуем вместе… всем назло… как если повезло… и увезло… какого хера они меня сюда привезли… я бы дома отлежалась…”

Она теряла и теряла сознание. Кожа её посерела, лицо осунулось, нос заострился. Под утро подскочила температура до сорока и началась лихорадка. Реаниматологи обступили Машу. Старший врач щёлкнул пальцем пустой мочеприёмник:

– Анурия. Мочи нет совсем.

– Смотри, пятна на руках пошли.

– Петехия. Для пищевого всё это… как-то слишком круто.

Второй врач глянул в анкету Маши:

– Хроники нет, сердце, почки в норме.

– Здоровая девка. А? В чём дело? А?

– Миш, мы вкололи ей всё, что могли.

– Пульс еле прощупывается.

– Давление 70 на 40.

Запищал индикатор монитора ЭКГ.

– Она уходит, Миша! Сердце останавливается.

– Дефибриллятор, живо! Массаж!

Маше стали делать массаж, давя на грудину. Санитар подвёз столик с дефибриллятором. К посеревшей, покрывшейся синеватыми пятнами грудине приставили круглые электроды, дали разряд. Тело её дёрнулось. Сердце затрепетало, но снова стало угасать. Дали ещё разряд, ещё и ещё. И ещё. И ещё. И ещё.

Машино сердце останавливалось.

– Она уходит. Наташа, адреналин в сердце!

Сестра насадила на шприц страшной длины иглу.

– Полкуба на физрастворе.

– Да знаем… – пропела медсестра.

– Русалка ты наша! – Старший врач шлёпнул её по заду.

Сестра передала ему наполненный шприц. Прощупав рёбра Маши, он нашёл место, умело ввёл всю иглу, сделал укол. По Машиному тело пошли судороги. Врач вытянул иглу. Делали и делали массаж, меняясь. Маша дёргалась. Дрожь стала мелкой, словно на Машу полился невидимый сильный дождь. Пальцы ног её, у которых, как она давным-давно заметила, была “очень ехидная улыбочка”, задрожали мелкой дрожью. И перестали.

Машино сердце остановилось.

В это мгновенье в зоне регистрации пассажиров нью-йоркского аэропорта JFK широко шагающий, везущий за собой два чемодана подарков Тодд остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Эта стена сбила его. И он, как большое дерево, со всего своего роста обрушился на светлый гладкий пол. Очки слетели, далеко поехали по полу. Тодда обступили. Он был одет в длинную дублёнку с красным кашемировым шарфом; русская шапка-ушанка скатилась с его рыжей головы. Тело Тодда стало дёргаться. Решив, что это приступ эпилепсии, ему стали помогать, подложили шапку под голову, стали разжимать зубы. Но они и не сжимались, рот его, как и всегда, был полуоткрыт. По телу прошли судороги, и оно стало скручиваться вокруг своей оси, словно кто-то невидимый огромными руками взял Тодда за голову и ноги и стал выжимать, как мокрое бельё.

Дублёнка, шарф, плотные шерстяные брюки – всё стало скручиваться вместе с телом, пошло складками. Это было так необычно, что помогающие ему люди отпрянули. Тодда крутило вокруг оси. Руки его заплелись вокруг тела, ноги скручивались, из-под брюк показались полосатые носки. Тодд не издавал никаких звуков, глаза его были открыты. Подоспевшая бригада скорой помощи засуетилась вокруг него, но потом с ужасом отпрянула: Тодда скручивало, скручивало. Дубленка заскрипела и стала лопаться. Его подняли, положили на каталку и повезли. Его продолжало скручивать по дороге к машине скорой помощи. Продолжало скручивать и в самой машине. Сидевшие рядом врач и санитар с ужасом смотрели на это невероятное явление.

После остановки Машиного сердца старший врач реанимационной бригады раздражённо сплюнул воздухом, отошёл в сторону, достал из кармана пачку сигарет:

– Третий труп за смену. Классно работаем, чуваки!

Они стали решать, кому звонить родственникам и сообщить о смерти. Скоро наступала пересменка. Должна была прийти другая бригада, а с ней и завотделением. Решили подождать, чтобы он сам отзвонился родителям Маши.

И пошли в курилку.

Вернувшись, оформили сопроводительный лист для морга, тело Маши хотели накрыть, чтобы отвезти в морг. Но вдруг с этим посеревшим, покрывшимся венозными пятнами телом стало происходить что-то необычное. Оно стало пухнуть, словно его кто-то накачивал воздухом. Сестра с простынёй в руках и санитар, взявшийся уже за ручки каталки, замерли. Тело пухло, одновременно багровея.

– Эт чо такое? – пробормотала сестра.

Подошли врачи. Труп Маши наливался багровым, увеличиваясь. Врачи засуетились вокруг. Тело пухло. Никто из медиков не видел раньше ничего подобного. Они вызвали дежурного главврача больницы. Тот пришёл, глянул. И распорядился отвезти тело в свободный бокс до прихода начальства. Так и сделали.

Что же дальше случилось с телами Маши и Тодда? Они росли, увеличивались. Одно – в московской Боткинской больнице, другое – в Jamaica Hospital, что неподалёку от нью-йоркского аэропорта JFK. Машино тело распухло, побагровело, руки, ноги, голова – всё довольно быстро стало одной багровой массой, упругой, как резина; увеличиваясь, это приобретало сперва овальную форму, потом стало округляться; на теле образовались поры, из которых стал выделяться специфический, ни на что не похожий запах, сопровождаемый еле слышным звуком, напоминающим слабый, прерывистый выдох. Эти отдельные звуки, проистекающие из образующихся пор, слились в общий безумно странный хор, словно прерывисто выдыхали десятки людей. Кровать-каталка, не выдержав веса этого тела, рухнула под ним.

Тело Тодда скручивалось, увеличиваясь. Одежда на нём полопалась и отвалилась. Тело было белого цвета, с вкраплениями мелких рыжеватых пятен, которые от скручивания превратились в узкие полоски; ноги, руки закручивались вокруг растущего в длину и в ширину тела, слипшись с ним; голова тоже скручивалась, черты лица расплылись, рыжие волосы отпали; во время скручивания тело Тодда поскрипывало. Как и тело Маши, оно стало упругим, как бы резиновым.

В обеих больницах у тел взяли кусочки на биопсию. Быстрый анализ показал, что молекулы белков, аминокислот и углеводов непрерывно перестраиваются, тела обезвоживаются. Тела стали затвердевать, теряя прежнюю упругость, на ощупь уже напоминая пластик. Когда тело Тодда проломило стену, в госпитале была объявлена эвакуация. Тяжелеющее тело с трудом вынесли из госпиталя, погрузили на платформу, и грузовик в сопровождении медиков и полиции отвез его в бруклинский Форт Гамильтон.

Тело Маши из больницы изъяли сотрудники КГБ и отвезли в свой подмосковный исследовательский центр. Родителям сообщили, что их дочь умерла от отравления неизвестным веществом и её тело изъято из больницы для проведения исследований. На вопросы отца, когда им вернут тело, ему ответили, что после исследований тело будет кремировано и им вернут прах. Через пару недель сотрудник КГБ привёз им домой урну с обыкновенной древесной золой. Её и похоронили на Востряковском кладбище.

С родителями Тодда общались сотрудники ЦРУ, сообщившие им, что их сын в аэропорту был отравлен неизвестным веществом, по всей вероятности советского производства, и тело его находится на исследовании. Также было сказано, что в результате воздействия этого вещества тело потеряло антропоморфный облик, поэтому после исследований часть его будет кремирована и прах отдан родителям. Родители поведали сотрудникам, что сын летел в Москву, чтобы жениться на русской. Вскоре они получили запаянную урну с “прахом сына”.

С телами между тем происходили дальнейшие метаморфозы: они постепенно росли, но всё медленнее и медленнее, – и затвердевали. То, что было Машей, стало тёмно-красным шаром с круглыми порами; то, что было Тоддом, – вытянутым цилиндром молочного цвета, с узкими рыжеватыми складками. Химический, бактериологический и радиационный анализы этих образований не дали никаких результатов, кроме одного: неизвестное науке явление. По молекулярной структуре оба объекта всё больше напоминали ископаемые минералы: шар – гранит с примесями базальта, перлита, кремния и кварца; цилиндр – нефрит с вкраплениями мрамора, родонита, цитрина и опала.

В исследовательском центре КГБ объект Ш81 под кодовым названием “Пористая Маша” был помещён сперва в подземное хранилище, но позже – в специальный ангар, где он медленно рос; из круглых пор по-прежнему раздавались “выдохи”, сливаясь в непрерывный слабый хор, словно тысячи спящих людей выдыхали во сне. В ЦРУ вытянутый цилиндр NNNN, напоминающий лежащую мраморную колонну и прозванный сотрудниками “Скрученный Тодд”, находился в авиационном ангаре на одном из военных аэродромов. Он по-прежнему издавал скрипящие звуки, но всё реже. Радиационно и токсикологически оба объекта были безопасны.

К 1987 году шар стал уже диаметром 9,3 метра, цилиндр при длине 14,2 метра имел диаметр 2,1 метра.

Во время эпохального визита Михаила Горбачёва в США и последующего подписания соглашения по РСМД был поднят вопрос и о двух “странных объектах”. История любви Тодда и Маши, их бурных кратковременных отношений, была известна спецслужбам обеих стран. Было решено создать совместную комиссию из учёных СССР и США по изучению шара и цилиндра. Комиссия проработала почти год и вынесла совместный вердикт: неизвестное науке явление.

Во время ответного визита Рейгана в Москву в мае 1988 года после окончательного подписания договора по РСМД был также подписан протокол о передаче шара и цилиндра представителям мировой общественности, так как “двум сверхдержавам пора расставаться со своими секретами”.

Вскоре шар и цилиндр были выставлены на всеобщее обозрение в Париже. Затем их отправили в стокгольмский центральный парк Кунгсан, где они находятся до сих пор. Рост их практически замедлился, нынешний диаметр шара – 23,2 метра, длина цилиндра – 36 метров, диаметр – 5,4 метра.

Сразу после демонстрации миру этих объектов было создано “Общество Маши и Тодда”, всячески помогающее влюблённым парам. Историю романа Маши и Тодда узнали миллионы; их столкновение на катке и падение в сугроб стало мемом. Многие пары сознательно повторяли это. Фотографии лежащих в сугробах влюблённых печатались повсюду.

Также в скором времени образовалась англогерманская музыкальная группа “Masha&Todd”, активно использовавшая звуки, издаваемые шаром и цилиндром. Их первый альбом “Snowdrift” в стиле геро-транс-хаус был положительно оценён критикой, а сама композиция “Snowdrift” с марокканским вокалистом Обоморо поднялась до седьмого места в британском хит-параде и до двенадцатого – в американском. Клип с Обоморо в образе зелёного ангела, порхающего над заносимыми метелью шаром и цилиндром, постоянно крутили музыкальные телеканалы. С этим Обоморо через три месяца после выхода альбома произошло следующее: 31 декабря 1989 года он присутствовал на новогодней вечеринке в лондонском ночном клубе “Fridge”. Пёстро разодетая публика выпивала, курила и танцевала. Когда диджей поставил “Snowdrift”, все зааплодировали Обоморо, расступились, он запрыгнул на подиум и стал танцевать. Он не только обладал оригинальным голосом, но и был прекрасным танцором. Поначалу всё шло хорошо: Обоморо танцевал, все хлопали, одобрительно покрикивая. Но вдруг в движениях его тела появились странности: оно словно стало терять скелет, превращаясь в движущуюся под музыку плоть. Сперва это вызвало восторг у подвыпившей и покурившей публики – овации, крики и свист наполнили пространство клуба. Но постепенно хлопки и свист стали стихать: посередине клуба танцевало что-то всё меньше и меньше похожее на человека, не совсем человек, а как бы мягкий мясной человек. Обоморо стал повторять три движения, формально напоминающие три заглавные буквы латинского алфавита: I, J и S; он становился прямо, потом ноги его резко выгибались назад, как резиновые, затем он весь изгибался, горбя плечи, шею и голову, и в форме буквы S быстро, с нечеловеческой пластикой двигался по подиуму. И это нечеловеческое движение заставило публику оцепенеть. Многие сразу протрезвели. В пластике Обоморо проступило что-то зловещее, доселе невиданное. Его приветливое, улыбчивое, всем хорошо уже известное ангельское лицо тоже изменилось: черты его словно сползли со своих мест, превратившись в неопределённую массу. Публика попятилась, раздались возгласы ужаса. На подиуме танцевало нечто. И люди бросились к дверям, давя друг друга. Вскоре клуб опустел. Убежали все – официанты, охрана, диджей. На полу в глубоком обмороке лежали две девушки и один мужчина; в углу сидела, обнявшись и хихикая, сильно обкурившаяся пара. Музыка же продолжала звучать. Обоморо спрыгнул с подиума и в виде буквы S двинулся к выходу. 31 декабря 1989 года, в 23:23 по местному времени, он вышел из клуба “Fridge” на ночную Брикстон-Хилл.

Но это уже совсем другая история.

Пространство Призмы

Утро Призмы начинается чудовищно: не успев проснуться, она должна мучительно выбирать между Конусом и Кубом. Это два её старых друга-любовника. И необходимо в сотый раз выбрать. Это сопровождается стрессом и слезами. Кого предпочесть сегодня?! Шероховатую полупрозрачную поверхность Конуса, источающего ароматы субтропиков с обещанием неожиданного петтинга в водопаде, или гладкие прохладные грани Куба, напоминающие о грядущем поцелуе на морозе, объятиях под северным сиянием и загаданном тайном ледяном желании? Конус струится бесшабашностью, хохотом, ракушками, рыбками и потоками шальных радостей. Куб завораживает покоем устойчивого благополучия, пламенем в камине родового замка, окружённого заснеженными лесами, свистящим спуском с гор, северными комфортными сказками, развёртывающимися новыми пространствами жизни вдали от суеты и непредсказуемости, структурированием мира, который, как горная долина, разрастается бесконечным божественным пространством, не предполагающим потерь и разочарований.

Призма издает утренний стон.

Выбор!

Нет ничего страшнее его. Она глотает розовый шарик, запивает водой. Шарик делает проблему выбора между Конусом и Кубом не столь острой, снимает с процесса налёт катастрофичности.

“Выберу под душем!” – решает Призма.

Она никогда не делает этот выбор в постели. Только под душем, на унитазе или во время растяжки. Посидев на унитазе, она принимает душ. И решается на Куб.

– Куб! – произносит она.

И Куб сразу входит под душ, обнимает Призму, прижимается. Призма ощущает его идеальные плоскости, его мощный объём, завораживающую увесистость, совершенную статуарность. Она опирается на эти неизменные острые углы. Её грани трутся о каждую его плоскость, углы приятно давят и бодрят. Тёплая вода льётся сверху на Куб и Призму.

“Куб всё-таки поинтереснее Конуса, – решает Призма. – Конечно, в нём отсутствует непредсказуемость, спонтанность, внезапно-горячие радости, обжигающая лава кэша. Зато он наполняет меня такой уверенностью в себе, такой силой на преодоление всего внезапно опасного, его грани так чётки и точны, а углы столь беспощадно остры и правильны, что я сразу становлюсь сильнее и самоценнее как личность. От Куба веет защитой. Он укрепляет меня и расширяет горизонты уверенности”.

После душа Куб помогает ей заниматься растяжкой и раскруткой. Она тянется, крутится, растягивая и скручивая мышцы своего красивого и молодого тела под его руководством. А он мудр и последователен.

После растяжки Призма отдаётся Кубу. Их близость гармонична. Она предполагает долгое наслаждение, нарастающее, как знаменитое болеро.

После близости они завтракают. Куб – умный и интересный собеседник. Он сообщает Призме только то, что не заставляет её представлять невозможное или задумываться, теряя себя. Он любит рассказывать о новых приятных путешествиях, но в места, уже известные Призме, где радость узнавания ждёт её. Фьорды, замок на краю скалы, две милые лохматые собаки, прогулка на катере, рыбалка, пикник на замшелых валунах, национальное блюдо под крепкий национальный напиток, запиваемый самой чистой в мире горной водой, вечернее соитие на шкурах полярных песцов под треск дров в камине…

Призма пьёт марокканский кофе, сдобренный свежайшими сливками северной страны Куба.

Она благодарна ему. Она согласна на северное путешествие.

После обретения согласия Куб исчезает.

Начинается рабочий день Призмы. В комфортной и безопасной машине она перемещается в шумном городском пространстве. Оказавшись в офисе компании, которую она возглавляет уже восемь лет после смерти её отца Цилиндра, Призма занимает свой кабинет. К ней начинают заходить её подчиненные – разнообразные по форме и величине геометрические фигуры. Есть большие, с замысловатыми гранями, выступами и впадинами; есть поменьше, есть совсем маленькие, простые. Таких больше всего. Весь день Призма пристально занимается своими фигурами, складывая их, сопрягая или разъединяя. Фигуры взаимодействуют между собой. Призма следит, чтобы это взаимодействие было гармоничным и приносило компании и ей лично стабильную прибыль.

Во время ланча у неё происходит встреча с важной фигурой – Гексатетраэдром. Уже неделю как они собирались поланчевать, и вот это случилось. Гексатетраэдр был другом Цилиндра, их связывали долгие деловые отношения. В сложных ситуациях, когда комбинация из подвластных Призме фигур складывается неопределённым образом или в эту комбинацию вторгается враждебная воля внешних мощных фигур, она обращается за советом к Гексатетраэдру. Он советует. И ни разу его совет не оказался легковесным. Призма очень благодарна старому опытному Гексатетраэдру. Она дарит ему дорогие подарки на Рождество и на его день рождения.

После ланча она возвращается в офис и проводит заседание Совета компании. Рекомендации Гексатетраэдра вносят важные коррективы в комбинацию фигур компании. Призма издаёт приказ об увольнении четырёх Тетраэдров, шести Октаэдров и зачислении в штат компании опытного Додэкаэдра, протеже Гексатетраэдра.

Завершив заседание, Призма отправляется в знакомый бутик. Вчера ей сообщили оттуда, что пришли заказанные ею вещи. Прибыв, она начинает примерку. Выбрав три красивые вещи, она отправляется в спа. Четверо Кубоидов радостно встречают её, проводят в сауну, затем в хаммам. Искупавшись в бассейне, Призма отдаётся процедурам. Опытные Кубоиды, умастив её грани оздоровительными маслами, гладят и мнут её. Затем они кладут на тело Призмы горячие камни. Призма лежит, слушая медитативную музыку. В такие минуты она размышляет о жизни, неизбежно поглощаемой временем. И заставляет себя никуда не спешить, дорожа каждым днём, каждой минутой жизни. Призма старается забывать всё плохое и помнить только хорошее, получать удовольствие от всего, даже от потерь. Последнее трудно, но она старается…

После процедур Кубоиды проводят завершающее омовение, заворачивают её в простыню, сотканную из горного льна, и угощают чаем из оздоровительных трав. Напившись чаю и отдохнув, она покидает спа.

Полная новой энергии, Призма отправляется на вернисаж в галерею к своей старой подруге, Усечённой Пирамиде. На вернисаже известного художника Тетрагонтриоктаэдра собираются многие известные фигуры города. С бокалом вина Призма общается с ними, обмениваясь последними новостями и сплетнями. Краем глаза она смотрит на то, что висит на стенах: треугольники, круги, овалы, комбинации цветных линий. Её не очень интересует современное городское искусство. Она предпочитает изделия диких африканских племён. Но посещение вернисажа – дань уважения художнику и бизнесу её подруги, поэтому она здесь.

На вернисаже с ней знакомится молодой, симпатичный, модно и со вкусом припудренный Тетраэдр. В нём столько энергии и внимания! Конечно, он знает, кто она и какое положение занимает среди известных фигур города. Ей льстит это. И сам по себе он нравится ей. Тетраэдр приглашает Призму на ужин. Но сегодня вечером она обязательно должна посетить свою больную мать – Тора. Уже дважды она переносила визит. Призма договаривается с Тетраэдром встретиться в полночь в модном ночном клубе. От радости Тетраэдр стремительно вертится вокруг своей оси, его припудренные грани сверкают, радуя Призму и её подруг. Подруги подмигивают ей, шепчут слова одобрения.

Призма вызывает машину и едет в клинику, где содержится Тор, сорок три года назад родивший её. Тору не так много лет, но смертельная болезнь поразила его: совершенная фигура изуродована опухолью, которую уже нельзя удалять, операция может погубить Тора. Призма принесла с собой розовато-зелёные розы, любимые цветы Тора, она ставит их в вазу и присаживается на кровать к Тору. Призма обращается к Тору с приветствием, но Тор отвечает что-то малопонятное. Тор уже плохо говорит и соображает. Болезнь прогрессирует с каждым днём. К телу Тора тянутся шланги: он больше не может сам есть, пить и совершать естественные отправления. Поэтому в палате, несмотря на кондиционер, слегка чувствуется неприятный запах, от которого Призму начинает подташнивать. Призма любит Тора. Сидя в палате, она вспоминает своё детство, заботу родителей, Цилиндра и Тора, их совместные путешествия, семейные радости в уютном доме. Она гладит морщинистую поверхность Тора, говорит с ним. Тор бормочет что-то, потом засыпает. Призма сидит молча, глядя на спящего. Она думает о том, что рано или поздно она тоже может оказаться в такой палате. Жизнь, к сожалению, не только коротка, но и непредсказуема. Посидев ещё некоторое время, Призма встаёт, целует Тора и покидает палату.

После посещения умирающего Тора на Призму, как обычно, накатывает приступ булимии. Ей страшно хочется есть. Машина подвозит её к знакомому суши-бару. Она с жадностью поглощает суши, запивая их тёплым саке. Наевшись до тошноты, она идёт в туалет, запирается в кабинке. Её рвёт. Выйдя, умывшись и приведя свою лицевую грань в порядок, она покидает суши-бар и едет домой. Ложится на диван с айпадом и проводит пару часов в социальных сетях.

В полночь она подъезжает к модному ночному клубу. Тетраэдр радостно встречает её. Его грани покрыты уже другим напылением, он переливается в свете лучей, сияет. Они проходят в бар, присаживаются к барной стойке. Тетраэдр угощает Призму коктейлями. Потом приглашает танцевать. Они танцуют. Во время танца Тераэдр шепчет Призме приятные слова. Он в восторге от её фигуры, наслышан о её успехах в бизнесе, сообщает, что многие известные фигуры завидуют её красоте и уму. Призма смеётся. Они выпивают ещё. Тор шёпотом предлагает ей понюхать белого порошка. Раньше Призма обожала это делать, но теперь стала осторожнее: она бережёт свою нервную систему. Поэтому отказывается. Тогда Тетраэдр предлагает ей покурить травки. На это она соглашается. Они проходят в курительную комнату и выкуривают джойнт. Призме становится весело. Они снова танцуют. Тетраэдр обнимает её, деликатно касаясь её нежных мест. Это возбуждает Призму. Она предлагает Тетраэдру поехать к ней домой. В благодарность он нежно целует её верхний угол.

Оказавшись дома у Призмы, они занимаются любовью. Тетраэдр молод, полон энергии. Он доводит Призму до череды оргазмов, потом кончает сам и благодарно облизывает нижнюю грань Призмы. Призма в приятном изнеможении. Она целует Тетраэдра и деликатно просит его удалиться, потому что спит всегда одна. И предпочитает просыпаться в одиночестве. Тетраэдр понимает Призму. Он покидает её дом.

Засыпая, Призма командует:

– Луч!

В полутёмном пространстве спальни загорается тончайший луч света. Он упирается в грудь Призмы. Преломляясь, он распадается внутри Призмы на семь цветов радуги. Переливаясь, они заполняют внутреннее пространство Призмы.

Призма засыпает, счастливая и довольная.

Странная история

– А вот холл уютный.

– Вполне. Кресла удобные, да?

– Удобные кресла.

– Да, удобно.

– Удобно.

– Вот так, да?

– Удобненько. Но, но, но…

– Что – но?

– Ждать ненавижу! У них по два часа ждёшь.

– Ну, милочка, ты многого хочешь. Слава великому ци, время для нас нашли.

– Хоть бы бар какой-нибудь устроили…

– Там автомат с напитками за углом.

– Да я видела эту хрень…

– Ты сегодня агрессивна.

– Ненавижу, не-на-вижу!

– Прекрати. Ты грязнишь своё поле.

– Да. Не буду. А то хейтинг всё смажет… Всё прекрасно!

– Туфли красивые.

– У тебя тоже. Где?

– В Берлине. “Маноло Бланик”. А твои?

– Это “Марни”. У нас в Виламоре. Шла с пляжа, увидела в бутике на витрине. Удобные, супер.

– Чувствуется.

– Фу… блин. Без айфона так херово тухнуть…

– Они же всегда отбирают. Условие. Жёстко. Никаких посторонних полей.

– Ну да, никаких полей… Хотя, если разобраться…

– Shut up. Это ему нужно для сквозного. Здесь всё серьёзно.

– Да я знаю, чего объясняешь. Серьёзно. Даже по одежде.

– Стильные у него девки, да?

– Да.

– И лица одухотворённые.

– Чего делать-то будем, подруга?

– Давай анекдоты рассказывать.

– Ой, я такая тупая, ни одного не могу запомнить.

– Пей гинкго билоба. Помогает.

– Расскажи ты.

– Да я тоже… не кладезь анекдотов.

– А чего ж тогда предлагаешь?

– Ха-ха-ха! Да, блин, действительно…

– Ха-ха-ха! Ну хоть один вспомни, а?

– Щас, погоди. Так…

– Ха-ха-ха!

– Погоди, ты меня сбиваешь…

– Не могу… ха-ха-ха! Гинкго билоба!

– Ну хватит! Всё. Вспомнила! Стоп!

– Давай!

– Значит, Париж. Ресторан. Официант подходит к девушке: “Мадам, что желаете?” – “Я бы хотела то, что ест вон тот мужчина”. – “Мадам, это невозможно”. – “Почему?” – “Он не отдаст”.

– Ничего… А ещё?

– Щас, подожди… Значит, старик приходит к врачу: “Доктор, я женюсь!” – “Прекрасно! Сколько вам лет?” – “Восемьдесят восемь”. – “А невесте?” – “Восемнадцать только что исполнилось”. – “Имейте в виду, интенсивный секс может привести к летальному исходу”. – “Пусть умирает, я женюсь в двенадцатый раз!”

– Ха-ха-ха! Вот это cool!

– Есть такие старички, да?

– О да! У меня был опыт. В Гармише. Романчик на фоне гор, так сказать…

– И прямо реальный старикан?

– Не, ну лет семьдесят пять ему было.

– И?

– Да в общем… вполне!

– Вполне?

– Вот поверь… вполне!

– Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха! Давай, расскажи ещё.

– Всё, пустая.

– Ну, давай… сыграем в загадки какие-нибудь?

– Скучно.

– Тогда давай… вот что! Давай расскажем…

– Про старичков-любовников?

– Это тоже скучно.

– Тогда – страшные истории?

– Типа чего? Хоррор?

– Ну, с каждым человеком в жизни что-то случалось страшное. Или просто странное.

– Странное?

– Ну да, когда ты одно можешь сказать: ни хрена себе!

– Странное, да? О! Блин! Со мной такое странное было, ты что… это такое… ха-ха-ха! Ой, ты меня вспомнить заставила! Супер!

– Вот и расскажи.

– Ты только не описайся.

– Описаюсь – подотрут.

– Короче, мне тринадцать, жили летом на даче в Кратове, на дедушкиной ещё. Год это был 97-й, точно знаю. Почему? Да потому что тогда “Морская” вышла у “Мумий Тролля”, я слушала её постоянно, с плейером на велосипеде гоняла. И вот однажды меня послали в магазин, в сельпо наше. За мороженым. Конец лета, жарища стояла крутая. Значит, я дошла до сельпо, купила четыре пачки сливочного, такое ещё советское было, помнишь.

– Конечно. Вкусное.

– Да, я обожала. Вот. Купила, в пакет сунула и пошла домой. А тут с электрички народ повалил, конец дня, ясное дело. Я иду, думаю, как щас наверну мороженого с нашей клубничкой. И вдруг вижу неподалёку – девочка лет шести ведёт на верёвочке мужика. Такого… ну, типичного служащего, полноватого, с портфелем. Ведёт его на верёвочке, как собаку. Ну, бывает, ясное дело…

– Ролевые игры.

– Да, ролевые игры. Типа: пойдём, папуля, домой, мультики смотреть. Мне сперва показалось, что верёвочка привязана к брючному ремню. Я пригляделась: блин! Она была привязана к его члену!

– Ничего себе!

– К члену, блин! Причём член такой, немаленький, но висячий, как хобот. И она этого дядю тянет, а он идёт и бормочет что-то. И рожа у него красная-красная. Я обмерла просто! А главное – народ валит, прутся все на дачи, рядом, поодаль, деловые, уставшие, после работы. И никто не обращает на эту парочку внимания! В упор не видят вообще! Я сперва подумала, что я обгляделась, может, мерещится от жары? Подошла к ним поближе, параллельно иду так. Нет! Всё точно! За член верёвочка привязана! И я услышала, что этот дядя бормотал. Одно и то же: “Я больше не буду, я больше не буду!”

– Пиздец!

– Именно! Пиздец! Здоровый такой, красномордый, толстожопый, с портфелем. А девочка такая, как Мальвина, в платьице голубеньком, ботиночки красные, косички. А личико злое-презлое. И так поддёргивает верёвочку, как лошадь, член болтается, дядя бормочет, красный весь. Капец! Я, как зачарованная, пошла за ними. Идут они, свернули на Горького, потом на Герцена, потом на Заречную и подходят к калитке дачи. И девочка стучит своим кулачком в калитку и кричит: “Баб! Баб!” Через какое-то время калитка открывается, и вижу, там стоит полная пожилая женщина. Полная такая тётя. И физиономия у неё ничего хорошего не выражает! И она вдруг руку так вот поднимает, а в руке у неё зеркало. И она молча так подносит зеркало к роже этого дяди с портфелем. Он в зеркало глянул и вообще завыл: “Я больше не буду, я больше не буду!!” Тётя отступила, девчонка дядю поддёрнула, вошли на участок. Тётя калитку захлопнула. Дядя воет. И они пошли к дому. И я просто к штакетнику припала и вижу сквозь него: девочка с дядей заходят в дачу, тетя – за ними. Время какое-то прошло, и вдруг слышу – удар! Окна у них распахнуты, жара же. И я понимаю, что удар этот – палкой или ещё чем-то по голой дядиной жопе! И он орёт так глухо, видимо в подушку, но очень сильно: “Больше не буду!!” И опять удар. И опять орёт. Я стою, слушаю. Короче, насчитала я тридцать ударов. И всё стихло. И я домой побежала.

– С ума сойти…

– Прибежала, маме с бабулей говорю: “Я такое видела!” – “Чего?” Говорю: “Девочка-дюймовочка дядю с портфелем вела на верёвочке за писю домой. А потом его тётя толстая била по попе палкой, а он кричал, что больше не будет”. Они переглянулись, мать мне руку на лоб: “Перегрелась. Почему без панамки пошла?” Уложили в постель. Бабушка из холодильника пакет с замороженными овощами достала – мне на лоб. Я – в слёзы. Ору: “Это правда!” Они мне: “Лежи, лежи”. А мороженое почти всё растаяло тогда. Вот.

– Да, это крутая история.

– Я потом на велике нашла ту дачу на Заречной, ездила мимо. Никого из них не встретила. Ни разу. Ну, теперь ты!

– Да у меня, как сказать, необычная история, но она не со мною связана.

– Ну, это неинтересно.

– То есть связана, конечно, но не впрямую.

– Как?

– Это случилось с моим отцом. Когда меня ещё не было.

– И что?

– Он курил много, как паровоз. И у него в молодости после армии, где они по глупости солдатской пили разные спиртовые жидкости, была язва желудка, потом прошла. И вдруг опять желудок стал болеть. Проверился – язвы нет. А желудок болит. Или пищевод, ну, повыше желудка. А доктор умный был и посоветовал проверить лёгкие. Он пошёл, сделали флюорографию: рак, низ обоих лёгких в метастазах. Запущенный рак. То есть болели у него лёгкие на самом деле.

– Ужас…

– Да, финиш полный. Больница, назначили облучение. Но маме там сразу сказали: поздновато обратились. Она в шоке. В общем, папе не много остаётся на этом свете. А бабушка маме посоветовала пойти в церковь, попросить у батюшки какого-нибудь духовной помощи. Но мать моя тогда верующей вообще не была, в церковных делах – ни уха ни рыла. Но сразу побежала в храм, службы не было, там пусто, она – туда, сюда, и прётся прямо в алтарь. И из алтаря ей навстречу выходит батюшка в облачении и так с улыбкой останавливает её: “Сюда вам нельзя”. Она на колени перед ним бухнулась, зарыдала. Он её поднял так спокойно. Мать рассказывала, что она прямо неожиданно для себя так разрыдалась, что не может остановиться, просто истерика. Батюшка её гладит, успокаивает. Она рассказала всё про отца. Тогда он ей говорит: наклонись. Она наклонилась. И он накрыл её епитрахилью. И стал молиться. А потом так погладил сверху и говорит: “Успокойся, всё в Божьих руках”. Ну, успокоил, короче. И говорит: “Ступай домой”. А она: “Батюшка, а можно к вам опять прийти?” – “Да, приходи”. – “А как вас зовут?” – “Николай”. – “А фамилия ваша как?”

– Ха-ха-ха… круто.

– Да. Мать – советский человек, простой. “Фамилия моя – Мирликийский”. Ну, она запомнила, пошла домой. Утром – к отцу в больницу. Его готовят к облучению, назначили день, прошло какое-то время. Короче, накануне облучения сделали ещё одну флюорографию, уже больничную. И ахнули: метастазов нет. Ни одного! Выписали. Объяснили: ошибка аппарата в поликлинике. А мать сразу в тот храм побежала, там служба идёт, она к дьякону: “Где ваш батюшка Николай?” А он ей: “Нашего батюшку зовут Андрей. Вон он. Когда служба закончится, подойдёте к нему”. – “А где отец Николай?” – “У нас никогда не служил отец Николай. Отец Андрей, а до него был отец Василий”. – “А отец Николай? Я же с ним неделю назад здесь встречалась, говорила, он мне очень помог, отец Николай по фамилии Мирликийский!” Дьякон заулыбался: “Мирликийский? Да, он у нас служит. Но не только у нас, в каждом храме. Вот он!” И показывает маме икону Николая Угодника. Она в шоке.

– Естественно…

– Снимает с себя серьги, кольцо с бриллиантом, деньги все достаёт и говорит дьякону: “Во-первых, я хочу всё это, и ещё принесу, отдать Николаю Мирликийскому, и во-вторых: мы с мужем хотим у вас креститься”. Дьякон ей: “Святому Николаю от вас нужно второе”. Короче, они с папашей тут же и окрестились. А потом она сильно въехала в православие, ты знаешь.

– Да.

– А через год я родилась. Вот такая необычная история.

– Знаешь, извини, но это – обычная история.

– Почему?

– Потому что святые часто являются людям. И помогают. На то они и святые… Всё, за нами идут.

– Можно я первой пойду?

– Иди. На, возьми! Значит, не перепутай: в левой руке – ступка, в правой – пест.

– Окей. Спасибо.

Две мамы

С плевритом положили в больницу на той стороне за трамваями там где дерево старушечье и завод когда уколы в попу больно и холодно Соня говорит потому что это барак и щели заткнуть нельзя нянечки вредные а какава плохая у бабушки в сто раз вкуснее у неё какава золотой ярлык и молоко цельное от Зины из Архангельского тараканы я шесть тараканов раздавила в туалете кашель дерёт и не помню когда утром будят на укол и в обед укол и вечером укол и в попу слева и справа и попа болит и картина на стене там куры снег клюют и петушок и таблетки на завтрак манная каша а манная котлета с подливой кисельной на полдник рисую в постели и читаю “Карика и Валю” Маше почему-то какать трудно а мне всегда легко девочки разные Соня самая старшая в пятом классе мы хотели вместе за столом порисовать но нянечка толстая всех уложила в постельный режим а потом банки мне ставила медсестра с зубами железными и моя спина стала как у ёжика а за окном кот ходит и снег идёт процедуры мне делали внутривена никогда раньше не делали внутривена всегда только в попу и я вырвалась и побежала и кровь брызгала из руки меня толстая нянечка поймала и доктор накричал на медсестру а та вышла громко как на каблуках каменных хорошо что в школу не ходить но плохо мамы нет и Костика и моего медведя Бельмедя папа в командировке а где бабушка не знаю там в другой палате мальчик кричал очень сильно и Варя плакала от страха что ей будут сверлить зубы и рвать у неё зуб недолеченно Соня сказала что у нас больница а не зубной кабинет спать надо всё время постельный режим а я не хочу и смотрю на петушка и на потолке пятно как Ксения Анатольевна мне сон приснился будто я ещё хожу в детский сад и там сделали школу где все учителя бородатые и говорят на непонятном языке и надо внимательно слушать чтобы понять что они говорят они в бороды говорят говорят так тихо-тихо и если прислушаться то эти слова совсем другие и они говорят плохие слова как пьяные у магазина но делают вид что они учителя нянечка говорит всегда подтирайте попу ватой там в туалете её много лежит куча ваты и мойте руки с мылом вода ледяная мама два дня не приходила пришла я так ждала утром пришла наконец и сказала что ездила в Болшево там бабушка тоже в больницу попала с грыжей и мама сидела с дедушкой он совсем слабый и кормила его и приехала утром прямо из Болшева и такая совсем некрасивая и не привезла ничего поесть только вафли и сливовый сок и все нянечки на маму так смотрели плохо потому что она некрасивая и пальто старое и рваный чулок и боты грязные а медсестра с зубами железными пошла курить и плохо посмотрела будто у меня нет мамы совсем и это не мама моя пришла а тётя какая-то как тётя Лена но мама красивее тёти Лены и вообще всех этих нянечек и медсестёр и врачихи из мальчикова отделения но она пришла некрасивой какой-то и я хотела поесть вкусного а ничего не принесла вкусного принесла только вафли и сок плохой как из тряпок я чуть не плакала но решила что если я заплачу то все точно решат что у меня плохая мама и я сидела и дулась а мама всё гладила меня и спрашивала как я дышу а я назло стала хрипеть и кашлять и мама сказала что лечение идёт надо потерпеть у неё тоже в детстве было воспаление лёгких всё быстро пройдёт и скоро вернусь домой а там папа приедет из Мурманска и будем ёлку наряжать и Дед Мороз всем необычные подарки привезёт а я сидела и не смотрела на маму а смотрела в пол и дулась а мама хотела поговорить с врачом но он сказал быстро всё нормально и убежал а всё потому что мама была некрасивой даже говорить с ней не захотел противный доктор и мама сказала что пойдёт домой а придёт ещё раз к вечеру а я даже не встала сидела и дулась она поцеловала меня и пошла а я легла в постель и притворилась что сплю а сама плакала в подушку что у меня такая плохая мама и заснула потом разбудили на градусник и на укол сделала больно с железными зубами она всегда колет больно а с узкими глазами медсестра колет не больно но её уже второй день нет и на обед пошли и я суп только поела а котлету с рисом не стала и запеканку немного поела с чаем потом легла и читала “Карика и Валю” и рисовала тропический цветок а потом мы с Варей Машей и Соней играли в слова и Соня конечно выиграла она же в пятом и читает вслух быстро-быстро а Маша рассказывала как она с родителями ездила в Крым и что была на станции где изучают рыб а на полдник дали не манную котлету противную а опять запеканку с киселём и я поела а потом опять рисовала и читала и поспала а потом нянечка пришла и разбудила говорит к тебе мама пришла а я как вспомнила про старое пальто и вафли дурацкие которые я в тумбочку засунула так не хотела идти но пошла и вышла а мама сидит в коридоре и я прямо ахнула это не моя мама а кинокрасавица и я не узнала и стою а мама сидит в новом пальто и с сумочкой красивой красной и туфли блестят красивые и лицо у неё всё киноактрисное и я стою а нянечка смеётся ты что стоишь маму не узнала и я стояла а мама говорит ну иди же ко мне Ирок и руки так развела и я прямо бросилась с разбега и мамочка так пахла иностранными духами и говорит я тебе кое что приготовила сюрприз и достаёт кастрюльку а там жареная курятина и цветная капуста в сухарях которую я обожаю и я села рядом и стала есть а мамочка сидела такая вся красивая и надушенная а я сидела и ела и мимо кто шёл все медсёстры нянечки смотрели какая у меня красивая мамочка и все нюхали её духи иностранные и понимали что мамочка самая красивая на свете и мы говорили когда папа вернётся как ёлку будем наряжать что дядя Коля купил новую гирлянду с синими и зелёными огнями которые мигают и это очень красиво а потом я так наелась что рыгнула а мамочка говорит хватит а то переешь и вырвет я тебе ещё завтра принесу пусть останется и я сидела и держала мамочку за руку и так сидела и сидела и сидела а мамочка сказала всё пора уходить а я говорю мамочка не уходи пожалуйста а мамочка говорит я приду утром не грусти а я ужасно не хотела чтобы мамочка ушла и говорю не уходи не уходи не уходи пожалуйста но мамочка меня поцеловала и сказала утром приду это скоро а я вцепилась в её пальто и говорю не уходи не уходи не уходи и мы стояли и все смотрели на нас и девочки смотрели из палаты какая у меня красивая мамочка а потом мамочка сказала я пойду и помашу тебе с улицы рукой и ты мне помаши из окна это значит что ты не грустишь и я сказала хорошо и мамочка ушла и я побежала в палату к окну чтобы посмотреть и помахать ей но там было так темно ничего не видно фонарь далеко-далеко и вдруг я вижу мамочка стоит под фонарём и машет мне рукой и я стала махать ей и махать махать и махать и мамочка ушла и под фонарём стало пусто и я хотела заплакать но подумала что назло всем не заплачу и легла в постель а Маша говорит у тебя на щеке губная помада осталась а я говорю вот и хорошо и я ужинать не стала потому что наелась вкуснятины мамочкиной и потом укол был и таблетки и градусник холодный а потом нянечка говорит “отбой!” и свет погасили но в нашей палате сразу никто не засыпает потому что Соня в темноте всегда рассказывает разные страшные истории она рассказывала про книгу “Тайна Кричащего Черепа” которую нигде купить нельзя она запрещённая там череп светящийся катится по улицам ночью и когда человека видит кричит и на человека нападает и поджигает и человек начинает гореть синим пламенем и хохотать так что всё вокруг трясётся а потом рассыпается как зола в печке ещё она рассказывала про то как недавно поймали бандитов которые девочек на улицах воровали и делали с ними разные тайные дела а одной девочке потом отрубили ноги и на порог дома поставили с запиской “мама я пришла домой” а сегодня она стала рассказывать не про страшное а про салон Красоты который в Москве и что там делают с девушками и тётями и если кому нос свой не очень нравится они могут нос поменять и глаза другие вставить и грудь большую сделать и как волосы с ног убирают воском пчелиным я это не поняла лежала и думала как хорошо что у меня мамочка такая красивая и у неё нет никаких волос на ножках и вообще всё у неё так красиво всё такое киноактрисное и носик менять не надо и глаза и грудь и есть много красивых платьев и мне она сшила красивое платье на лето и я его буду носить когда снег растает и зима кончится и я заснула и увидала сон что у нас в потолке торчит огромная лампа просто лампища толще нашей нянечки и Соня говорит что это бомба и что она загорится синим и взорвётся когда по радио начнут передавать утреннюю гимнастику но все в палате почему-то спокойны Варя рисует своих кукол Маша пошла какать а медсестра с железными зубами принесла градусники а я побежала из палаты и нашла дверь и выскочила на улицу и помчалась помчалась по улице и вижу у фонаря стоит мамочка я подбегаю но это не мамочка и вроде мамочка нет это не мамочка нет мамочка нет не мамочка а там стоит Ксения Анатольевна в мамином новом пальто и в туфлях и в руке у неё колокол в который звонят в школе в начале каждого учебного года и она смотрит на меня так строго-престрого как она обычно смотрит на нас в классе а потом вдруг смеётся как-то очень ехидно и противно и звонит в колокол и колокол звенит лениманно лениманно лениманно и это значит что надо идти в класс и есть противную манную котлету и мне обидно что это не мама под фонарём а учительница с этим дурацким колоколом и этим лениманно и надо идти в класс и я иду в противный класс и вся трясусь от обиды и вхожу в класс и там парты стоят вдоль стен и все не сидят а лежат за этими партами в больничных пижамах и посередине класса стоит огромный преогромный поднос и там лежит огромная преогромная манная голова Ленина в малиновом киселе и Ленин вдруг подмигивает мне и смеётся в кисель и я просыпаюсь.

Примечания

1

Жук, очнись, лети, найди мне жениха и принеси! (нем.)

2

Госпожа надзирательница (нем.).

3

Маленькая белая чайка

Над морем и палубой,

Маленькая белая чайка,

Больше не улетай (нем.).

4

Милая маленькая кондукторша (нем.).

5

Три лилии (нем.).

6

Подожди! (нем.)

7

Подожди, пожалуйста, подожди! (нем.)

8

Не оставляй меня, пожалуйста, милый, я люблю тебя, люблю тебя (нем.).

9

Я тебя так долго ждала! (нем.)

10

Нет! Нет! Пожалуйста… (нем.)

11

Прививочный автобус (нем.).

12

Мы справимся (нем.).

Content

Владимир Георгиевич Сорокин
De feminis

Татарский малинник

Жук

Золотое ХХХ

I

II

Вакцина Моник

Гамбит вепря

Сугроб

Пространство Призмы

Странная история

Две мамы

Примечания