Тэд Уильямс

Братья Ветра

Легенды Светлого Арда

Посвящение

Эта книга посвящается нашему дорогому другу Синди Ян, которая покинула нас в 2020 году после сражения с раком, длившегося много лет. Некоторые в нашем сообществе знали ее под именем Синяя или Сьян, для всех, кто был с ней знаком, она стала потрясающим другом. Ее энергия и острое чувство юмора, а также решительное стремление взять от жизни все что возможно означали, что, хотя она и оставила нас слишком рано, она не потратила впустую ни одного мгновения из отведенного ей времени.

Синди стала важной частью нашего мира, а также огромной частью мира многих из тех, кто ее окружал. Радость общения с ней и то, что нам повезло быть с ней знакомыми, стали чувствоваться особенно остро после того, как она нас покинула. Прощай, наша храбрая и горячо любимая подруга. Нам всегда будет тебя не хватать.

Я также хочу разделить это посвящение с другом и соседом Синди Марком Гэмблом, который так прекрасно и беззаветно заботился о Синди в ее последние месяцы. От лица Синди и друзей, которые любили ее так же, как ты, я благодарю тебя, Марк.

Tad Williams

Brothers Of The Wind

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2021 Beale Williams Enterprise

All Rights Reserved

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Благодарности

Все книги про Светлый Ард, написанные с того момента, как я вернулся к нему после многолетнего отсутствия, выиграли больше, чем у меня найдется слов, чтобы об этом сказать, от работы чудесных людей, что постоянно меня поддерживали (сначала аккуратно сбив с ног) в желании снова писать о мире, изначально придуманном мной, но о котором на самом деле они знали больше и лучше меня.

(Писатели, по крайней мере этот конкретный, не особо склонны размышлять над своими прежними сочинениями. Всегда «Вперед, к следующей истории!») А потому то, что новые книги про Светлый Ард являются безупречным продолжением первых серий, во многом их заслуга. Я готов взять на себя вину за вопиющие отклонения – хотя иногда автор вынужден придумывать что-то новенькое.

В любом случае список почти бесконечен, но я назову имена тех, кто более остальных виновен в том, что они заставили Тэда проснуться, иными словами, официальные канониры: Ильва фон Лохнейсен, Рон Хайд, Анджела Вельчел, Джереми Эрман.

Моя команда поддержки в создании книг: Дебора Билль (жена, редактор и Официальная Любимая), издатели и работающие на издательство великолепная Бетси Воллхейм, Шейла Гилберт, Джош Старр и Мэрилу Кейпс-Платт.

Огромную роль среди тех, кто пинал Тэда, сыграли Лайза Твейт (администратор сайта tadwilliams.com), а также добрые и терпеливые люди из отдела писем и социальных медиасайтов Тэда Уильямса, которые никогда не жаждали моей крови и невероятно терпеливо дожидались новых книг.

Тысячи благодарностей в их адрес будет совершенно недостаточно. Миллион – ближе к тому, что они заслужили, но тогда вполне возможно, что вы не прочитаете мою историю, так что я остановлюсь на тысяче.

Да благословит вас всех Господь.

Часть первая

Черный Червь

Я решил взять на себя задачу познакомить вас с историей моего господина Хакатри, во всяком случае, той ее частью, которой сам являлся свидетелем, но даже сейчас, до того, как я начал, меня переполняют сомнения. Мне не под силу поведать вам о моем господине, не рассказав немного о себе, но я очень сильно изменился по сравнению с тем, кто так долго путешествовал рядом с ним. То, что с нами произошло, изменило меня почти в той же степени, что и Хакатри, и теперь я едва помню, кем был тогда. Тем не менее этот Памон Кес постарается изо всех сил, чтобы вы узнали, что тот Памон Кес видел, слышал и чувствовал в те роковые времена.

Мне неизвестно, кто будет читать то, что я напишу, но чувствую, что должен это сделать. Годы проходят, со временем смерть закроет мои глаза и заставит замолчать. Знание о тех важных событиях не может принадлежать лишь мне, оно должно стать достоянием всех наследников Потерянного Сада.

И все же мне больно рассказывать печальную правду, пусть и защищаясь щитом истины. Многие с пренебрежением отнесутся к моим словам, ведь я тинукеда'я – «подменыш», как нас часто называют: принято считать, что мы менее достойные существа, чем наши хозяева зида'я. Но я прошу тех, кого, возможно, разгневает моя история, понять, что, несмотря на произошедшее, я по-прежнему храню верность Дому Ежегодного Танца и народу Асу'а. И единственный шанс ее показать и воздать должное моему господину – это записать все именно так, как я помню, не тревожась о боли, которую кто-то испытает, прочитав мои воспоминания.

«Долг есть честь, – так часто повторял мой суровый отец. – А честь – это все».

Но я изменю его слова. Я узнал, что наш первейший долг – правда, потому что без нее даже честь становится лживой.

Луна Змеи подходила к концу, начинался Сезон Обновления, и погода стала меняться. В это время года все казалось обычным: холодное, но чистое небо над городом – так продолжалось уже несколько дней, запели птицы.

После того как я встал и вознес молитву Потерянному Саду, как меня научила мать Энла, когда я был совсем маленьким, я направился в большие королевские конюшни, чтобы проверить, как заботятся о лошадях моего господина, понаблюдать за утренним кормлением, определить, кто из них в хорошей форме, а кто страдает от травм. День казался самым обычным. Вокруг меня тинукеда'я, чей статус уступал моему, главным образом грумы и конюшие, напряженно работали, кормили лошадей, чистили шкуры, выгуливали их на белом песке огромного двора и ухаживали за ними самыми разными способами. Конюшни Асу'а славились древней и гордой родословной своих лошадей, и те, кто за них отвечал, также этим гордились.

Йоу, оруженосец Инелуки, брата моего господина, – смертные юга назвали бы ее «сквайром», – оказалась единственным зида'я в конюшнях, когда я вошел. Йоу была худой даже для своей стройной расы, но обладала сильными пальцами, отличалась практичностью и всегда заплетала волосы, чтобы они не мешали работать. Она тихонько напевала, приучая девятимесячного жеребенка к уздечке. Наши глаза встретились, но она лишь коротко кивнула в качестве приветствия. Я также являлся оруженосцем, как и Йоу, но никто из сквайров зида'я даже не пытался соблюдать со мной вежливость, однако Йоу хотя бы обращала на меня внимание. К тому же у нее имелось объяснение не слишком сердечному приветствию: возня с жеребенком, который впервые почувствовал уздечку, требовала полнейшего внимания.

Нашим скакунам не нравится, когда что-то надевают им на морды – даже легкую уздечку. (Я никогда не понимал, как смертные умудряются использовать мундштуки. Скакуны Асу'а не стали бы такое терпеть.) Некоторое время я наблюдал, как Йоу поднимает и опускает уздечку, осторожно натягивая поводья. Жеребенок слегка отворачивал голову, но Йоу погладила его, и он успокоился под звуки древней песни. Я вновь принялся изучать лошадей хозяина.

Я вытаскивал камень из копыта Морской Пены и размышлял, стоит ли обратиться к кузнецу, чтобы тот поменял подкову, когда в конюшню со двора вбежал молодой грум тинукеда'я. Его звали Нали-Ян, и его лицо покраснело от волнения.

– Мастер Памон, во дворце смертные! – громко сообщил он.

Йоу повернулась к нему.

– Ты совсем идиот? – прошипела она, пытаясь успокоить напуганного жеребенка. – Ревешь, как животное! Сохраняй тишину, подменыш!

Я отвел Нали-Яна в сторону.

– А когда смертных не было во дворце? – тихо спросил я. – Они каждый день, еще до рассвета, выстраиваются у ворот, чтобы что-нибудь продать или обменять. Они болтаются во Дворе для посетителей, каркают на всех прохожих, точно вороны, надеясь на аудиенцию с Са'онсерой и Защитником – которую им никогда не получить. Стоит нам выйти из внутреннего дворца, и мы наткнемся на какого-нибудь смертного. Почему ты кричишь из-за столь обычных вещей?

– У вас совершенно отсутствует гибкость, Памон Кес, – пожаловался он. – Моя новость очень даже необычная.

– Как и крики в конюшне. – Но мне не хотелось ругать другого тинукеда'я в присутствии Йоу – она и остальные оруженосцы зида'я и без того были не слишком высокого о нас мнения. – Ну так расскажи, почему появление нескольких смертных показалось тебе удивительным событием?

– Потому что это целый отряд смертных с Запада. Они пришли, чтобы получить аудиенцию – и леди Амерасу дала на нее согласие. Она начнется, когда прозвонит утренний колокол. Вы должны срочно туда отправиться!

– Только не заставляй меня снова просить тебя соблюдать тишину, – сурово предупредила его Йоу.

Я постарался сохранять спокойствие во время разговора с молодым грумом.

– Почему мне следует спешить? Чтобы увидеть нескольких смертных? Что тут нового?

– И все же вы захотите поспешить, – с улыбкой сказал он. – Потому что ваш господин, лорд Хакатри, желает, чтобы вы сопровождали его в Зал Тысячи Листьев.

– Ты глупец. – Теперь я почувствовал настоящее раздражение. – Тебе следовало с этого начать.

Само собой разумеется, я быстро привел себя в порядок и поспешил в большой зал, жалея, что меня задержала глупость грума. К тому моменту, когда я вошел в вестибюль большого зала, там уже начали собираться придворные. В основном зида'я с золотистой кожей, как у моего господина, но среди них я заметил нескольких хикеда'я с белоснежными лицами, они принадлежали к родственному зида'я клану. (У нас, тинукеда'я, тоже золотистая кожа, но не такого яркого оттенка, как у наших господ зида'я, точно вино, разбавленное водой.) В Асу'а осталось совсем мало хикеда'я, многие последовали за объявившей себя королевой Утук'ку на север, в горный город Наккига, и теперь те, что обладали черными, точно оникс, глазами и бледной кожей, подобной выскобленному пергаменту, заметно выделялись среди остальных. Хикеда'я, принявшие решение жить в Асу'а, среди зида'я, поступили так из-за родственных связей. И, хотя их соплеменники на севере, возможно, презирали такой выбор или даже считали их предателями, хикеда'я в Асу'а по-прежнему свободно общались и строили близкие отношения с главенствующим кланом, как будто великого разделения не было.

Когда я вошел в зал, первые лучи утреннего солнца уже начали проникать в окна Зала Тысячи Листьев, искрясь на мириадах оттенков одежды и волос обитателей Асу'а. Высоко над нашими головами свет озарил разноцветные крылья бабочек, которые сидели на потолочных балках священного купола, известного под именем Ясира, и медленно просыпались после ночного сна.

На помосте под открытым небу куполом сидели главные представители Дома Ежегодного Танца – точнее, большинство из них. Первыми, конечно, являлись Са'онсера Амерасу и Защитник Ийю'Анигато, родители моего господина Хакатри. Его жена Брисейю также присутствовала, она держала на коленях их маленькую дочь Ликимейю, которой это не нравилось. Пришел даже младший брат моего господина Инелуки, решивший присоединиться к семье. Единственным членом Дома Ежегодного Танца, отсутствовавшим на помосте, был мой господин.

Когда я вертел головой, оглядывая большой зал – обычно Хакатри являлся образцом пунктуальности, – я наконец заметил полдюжины фигур, которые стояли на коленях на полу у помоста, глядя на правителей клана Ежегодного танца, точно пленники в надежде на милосердие. Спутанные волосы, бороды, как у большинства представителей их народа, грубая одежда из шерсти и шкур животных – неухоженные волосы и шкуры делали их похожими скорее на зверей, чем на разумных существ.

Тот, кто, по моим представлениям, являлся у них главным, выглядел молодым, но был таким же волосатым и небритым, как все остальные, а его глаза показались мне маленькими и осторожными по сравнению с глазами народа моего господина – или моего собственного, если уж на то пошло. Его волосы и усы были огненно-рыжими – прежде мне не приходилось видеть у смертных такого яркого оттенка, – словно он их красил. И еще я подумал, что его лицо выглядит открытым и любознательным – он обладал очевидным умом, и его дикий внешний вид не мог этого скрыть.

Амерасу, Рожденная на Корабле, также изучала смертных, выражение ее лица оставалось спокойным и милостивым, как если бы она молилась. Са'онсера была в своем обычном одеянии скромного серого цвета, подобного дождевым облакам или бархатистой грудке голубя, но оно не делало ее незаметной – ничего подобного. Даже ее муж, великий Ийю'Анигато, главный Защитник всех кланов зида'я, казалось, оставался в тени рядом с ней. Мудрое, благородное лицо Амерасу притягивало взгляды, точно пламя свечи в темной комнате.

Она подняла руку, и все собравшиеся смолкли.

– Мы приветствуем вас, люди Запада. – Ее негромкий голос прекрасно слышали даже те, кто находился в дальних углах зала. – Вы гости в нашем доме, и вам не следует ничего опасаться. – Потом она повернулась к молодому вождю смертных. – Назови нам свое имя и цель визита.

Командир отряда смертных склонил голову.

– Благодарю, ваше величество, – ответил он. – Мы признательны вам за то, что вы и ваш муж согласились нас выслушать. Для нас огромная честь предстать перед королем и королевой зида'я.

Амерасу мягко улыбнулась в ответ, но те, кто ее хорошо знал, заметили легкое неудовольствие.

– Юноша, это титулы смертных и не имеют к нам отношения. Мой муж является Защитником Дома Ежегодного Танца, а я хранительница обычаев. Наше правление наделено лишь той властью, которую нам дает уважение народа.

Смертный снова поклонился.

– Простите наше невежество, миледи. Прошло много лет с тех пор, как представители моего народа посещали великий Асу'а, и мы не знаем ваших обычаев. Лишь страшная нужда привела нас сюда, и мы осмелились вас потревожить.

– Ты все еще не назвал своего имени или свой дом, – напомнила Амерасу.

– Что они хотят? – спросил ее муж, который, как казалось, размышлял совсем о других вещах, несмотря на то что вокруг собрался весь Асу'а. – Мы еще не знаем?

– Простите меня, лорд и леди. – Смертный покраснел, что показалось мне странным, словно в нем загорелся скрытый огонь, просвечивавший сквозь кожу щек и длинной шеи. – Я принц Кормах, внук короля Горлаха, наша родословная берет начало от Эрна Великого. А королевство находится в месте, которое вы называете М'йин Азошаи, у гряды западных гор – как вам хорошо известно, милорды и леди, ведь эти земли Эрну отдал ваш народ.

Я смутно знал древнюю историю, но Амерасу кивнула.

– Да, эти земли подарены Эрну Охотнику, что подтвердили мои отец и мать, – сказала она. – Но мы все еще не знаем, что привело вас сюда.

– Смело поведайте нам причину вашего появления здесь, смертные, – широко улыбаясь, сказал Инелуки. – Быть может, погода в горах Азошаи показалась вам суровой и вы хотите вернуть эти земли зида'я. – Брат моего господина любил шутить, однако легко обижался, когда сам становился объектом шуток. – Или ваши овцы забрели на наши земли?

Казалось, смертный по имени Кормах не совсем понял, шутит ли Инелуки, и поспешно повернулся к Амерасу.

– Оба утверждения не соответствуют истине! Мы приехали, чтобы встать перед вами на колени, лорд и леди Асу'а, потому что мы оказались в ужасающем положении. Никаких других причин для визита нет.

– Не тревожься, – ответила Амерасу. – Мой младший сын любит шутить. – Она бросила на Инелуки взгляд, полный сдержанной любви, но показала, что ей не нравится, когда кто-то дразнит гостей, вне зависимости от того, смертные они или нет. – Расскажи, что на самом деле привело вас к нам, принц Кормах. Я обещаю, мы выслушаем тебя со всем возможным уважением.

Как и у остальных, с интересом наблюдавших за необычной аудиенцией, мое внимание было сосредоточено на помосте, и, когда кто-то сжал мой локоть, я едва не вскрикнул от неожиданности.

– Я искал тебя, Памон, – прошептал мой господин, который возник рядом бесшумно, словно тень. – Где ты был?

– Здесь, с того момента, как Нали-Ян передал мне ваше пожелание.

Лорд Хакатри недовольно покачал головой, но потом улыбнулся.

– Я сказал юному негоднику, что буду ждать тебя перед залом. И торчал там довольно долго.

– Я сожалею, мой господин, – ответил я. – Если хотите, я помогу вам его отыскать и как следует вздуть. Он бесполезен, точно сверчок.

– Ну вот, – сказал сидевший на помосте Ийю'Анигато, – теперь я вижу, что вся моя семья в сборе. Хакатри, присоединяйся к нам.

– Мы поговорим позднее, Памон, – прошептал мой господин и стал пробираться сквозь толпу, чтобы присоединиться к родным.

Смертные с уважением смотрели на него, когда Хакатри проходил мимо, и меня это не удивило: моего господина хорошо знали многие, во всяком случае, благодаря репутации. К тому же он производил неизгладимое впечатление: высокий и грациозный, Хакатри больше походил на мать, чем на отца. Инелуки, напротив, пошел в Ийю'Анигато, получив от него выразительное лицо и широко раскрытые глаза, казавшиеся невинными или озорными. Впрочем, с Инелуки ни в чем нельзя было быть уверенным.

– Я рад, что ты смог присоединиться к нам, сын мой, – сказала Амерасу, когда мой господин усаживался рядом с ней. – Глашатай сообщил нам, что послы пришли с очень важным вопросом.

– Мои извинения, – ответил Хакатри. – Произошла небольшая путаница.

– Мы все собрались здесь – но для чего? – спросил Ийю'Анигато. – Мы до сих пор не знаем, чего хотят смертные.

– Мы жаждем вашей помощи, милорд, – ответил принц смертных. – Мы пришли от имени нашего народа – людей Эрна, – которому вы дали земли, когда-то принадлежавшие леди Азоша. И, боюсь, мы принесли дурные вести. – После коротких колебаний он продолжал: – Один из Великих Червей снова пришел с севера.

После его слов многие из собравшихся начали с тревогой переглядываться.

– Великий Червь? – спросил Ийю'Анигато. – Ты уверен?

– Скорее всего, какой-то жалкий потомок древних драконов, – вмешался Инелуки, небрежно махнув рукой – слишком много шума из ничего. – Какая-то ползучая мелочь, напугавшая смертных, которым прежде не доводилось видеть ничего подобного.

– Прошу прощения, милорд, – сказал Кормах. – Мы живем совсем недолго по сравнению с вами, но мы, эрны, тщательно храним знания, большая часть которых получена от вас. Речь идет вовсе не о жалком потомке древних драконов. Это один из Великих Червей – и в его жилах течет старая кровь. На самом деле я видел его собственными глазами – холодный дракон, черный, как панцирь жука, и, если его длина от носа до хвоста составит менее двух дюжин моих шагов, я готов отдать свой меч и щит и стать священником. Мы считаем, что это зверь, которого вы называете Хидохеби – Черный Червь.

Шепот удивления – и мрачных предчувствий – пробежал по большому залу, когда все услышали описание огромного Червя. Длительный конфликт, получивший название «Война с драконами», закончился много Великих лет назад, хотя борьба с потомками Червей продолжалась. Ни одно из старейших жутких чудовищ не появлялось к югу от Снежных полей с тех пор, как Айсога Высокий и сотни воинов из Асу'а и Анвияньиво времен Сендиту уничтожили могучего Белого дракона в северных пустошах.

– Маловероятно, – заявил Инелуки. – Подобных чудовищ никто не видел в течение сотен жизней смертных или даже больше, но и тогда они не появлялись к югу от Снежных полей. Нет, я очень сильно сомневаюсь, что Хидохеби еще существует.

– Я видел чудовище, которое мы называем «Дрочкатейр», – нахмурившись, сказал Кормах, – и у меня нет ни малейших сомнений, что это Хидохеби из легенд. Любые другие варианты еще страшнее – боги не позволят, чтобы в мире существовало более одного подобного зверя! – Он тряхнул головой. – Дракон появился несколько лет назад. Он появился и устроил свое логово в узком ущелье вдоль Серебряного пути, у западной границы наших земель – и мы стали звать это место Долиной Змея. Червь опустошил горы поблизости и каждый день уходит все дальше в поисках добычи. Домашний скот, столь нужные нам коровы и овцы, исчезает даже с высоких лугов, в лигах от проклятой долины. Все наши люди, жившие поблизости, бежали оттуда, и теперь никто не осмеливается приближаться к Серебряному пути. Появление дракона разделило наше маленькое королевство надвое. Боюсь, если в ближайшее время ничего не сделать, чтобы убить или прогнать зверя, он уничтожит наш народ.

– Но почему вы пришли в Асу'а, который находится так далеко от вас? – нахмурившись, спросил Ийю'Анигато. – А как же лорд Эназаши и его клан Серебряный дом? Мезуту'а находится всего в двух днях пути от места, где, по твоим словам, устроил свое логово Червь. Что ты скажешь о них?

Кормах снова тряхнул головой.

– Лорд Эназаши отказался даже нас принять. Он и его клан не любят смертных, в особенности мой народ. Ему и его людям не угрожает опасность, за горными стенами Серебряного дома им нечего бояться, а все остальное его не интересует.

Ийю'Анигато уже наскучила тема разговора. Немногословного отца моего господина никогда не интересовали вопросы управления, он предпочитал проводить время в уединенных размышлениях.

– Но какое это имеет отношение к нам? – продолжал Ийю-Анигато. – Ты так и не рассказал, почему пришел в Асу'а.

– Я полагаю, что рассказал, – заметила Амерасу, однако, как показалось, никто не обратил внимания на ее слова.

– Разве это не очевидно, Великий Защитник? – взмолился Кормах. – Повелители Асу'а, ваши предки, подарили нам земли. Теперь мы просим помочь их защитить, потому что сами не можем справиться с угрозой. Кто из смертных когда-либо убивал или хотя бы остался в живых после схватки с Великим Червем?

– Мы все еще имеем лишь слово смертных, утверждающих, что Червь существует, – снова заговорил Инелуки, небрежно щелкнув пальцами. – Смертных, которые сами сказали, что совсем мало знают о драконах, Великих Червях и подобных им чудовищах.

Принц смертных повернулся к нему, и на мгновение возникло ощущение, что Кормах сейчас потеряет терпение, но, когда он заговорил, его голос оставался спокойным.

– Человеку не нужно получить удар кинжалом, чтобы узнать, насколько он острый.

Ийю-Анигато недовольно вскинул руки.

– Этот спор не имеет смысла. Хакатри, сын мой, ты молчишь во время всего обсуждения. Что думаешь ты?

Я полагал, что мой господин молчал, потому что разговор вызывал у него тревогу.

– Я считаю, что этот вопрос нуждается в осмысливании, милорд, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Никто здесь не может оспорить тот факт, что мои дедушка и бабушка поддержали желание смертных владеть прежними землями леди Азоши. И, что еще важнее, если зверь действительно Хидохеби – или один из Великих Червей, – тогда он угроза для всех, а не только для смертных. Однако меня тревожит то, что лорд Эназаши не хочет иметь к проблеме никакого отношения.

– Эназаши подобен крабу, который занимает раковину, брошенную другими, – сказал Инелуки. – Если ему самому опасность не угрожает, на всех остальных ему наплевать.

Амерасу мягко его одернула.

– Лорд Серебряного дома множество раз доказывал свою смелость, сын мой. Он собственными руками, вооруженный только копьем, убивал гигантов. Мужество Эназаши и людей его клана не подвергается сомнению. Осталось выяснить, какие обязательства имеются у Дома Ежегодного Танца по отношению к смертным потомкам Эрна, которые живут в землях, подаренных им моими матерью и отцом.

– Как скажете, леди. – Инелуки встал и поклонился Амерасу. – Но мне споры об обязательствах кажутся глупыми. Нам сказали, что в Вестмарше появился Червь, который прячется в горах Сисвелл. – Он развел руки, словно принимая дар. – Я поеду вместе со смертными и прикончу чудовище. Мне представляется, это деяние будет достойно наследника Дома Ежегодного Танца. – Инелуки повернулся к принцу Кормаху. – Мы выступим завтра, смертные. У меня есть копье, и, хотя оно еще не успело принести мне славу… – Он бросил быстрый взгляд на мать, словно ее защита Эназаши вызвала у него неудовольствие. – Я полагаю, сейчас самый подходящий момент испытать мое оружие… и отвагу.

– Сядь, Инелуки. – Его отец не скрывал раздражения. – Сейчас не время для героического хвастовства.

– Если обещанное будет выполнено, – возразил Инелуки, – оно перестанет быть хвастовством. – Инелуки был охвачен одним из своих странных порывов, и его улыбка превратилась в хищный оскал. – Неужели ты мне не веришь, отец? И считаешь, что я не способен на такое деяние?

– Уже слово, которое ты выбрал, доказывает, что ты не понимаешь происходящего. – Ийю-Анигато наконец полностью сосредоточился на стоявшей перед ними проблеме. – Убийство Великого Червя совсем не то же самое, что охота на дикого кабана или даже гиганта. А теперь сядь, мне нужно посоветоваться с твоей матерью.

Младший брат моего господина медленно опустился на свой стул, но не вызывало сомнений, что слова Ийю-Анигато не прогнали негодование Инелуки, а лишь усилили его. Красивое лицо было напряжено, челюсти стиснуты, блестящие золотые глаза сузились. Он выглядел как трут, готовый вспыхнуть, стоит поднести к нему огонь. Мой господин, сидевший рядом с ним, казался спокойным, но Хакатри всегда лучше умел скрывать свои чувства, чем брат.

– Пусть все собравшиеся разойдутся, – заявил Ийю-Анигато. – Отведите смертных в Гостевой дом и устройте на отдых. Са'онсера и я соберем вас завтра и сообщим наше решение.

После окончания аудиенции я нашел Хакатри, который беседовал со своим другом Тарики Ясноглазым, с которым был ближе, чем со всеми остальными, за исключением Инелуки.

– Как ты знаешь, Памон, мы отправляемся на охоту, – сказал Хакатри, когда я к ним подошел. – Семья гигантов спустилась в Лимберлайт и охотится в дальней части леса Ши'ики. Лошади готовы?

– Да, милорд. Морская Пена вчера немного хромала, но я думаю, из-за осколка камня, попавшего в подкову. И все же вам лучше взять Ледяную Гриву.

– Как жаль, что мой оруженосец не так внимателен, как ты, – со смехом сказал Тарики – и, должен признать, я почувствовал гордость, услышав его слова. – Быть может, мне следует завести своего тинукеда'я.

Хакатри похлопал меня по плечу.

– Существует только один Памон Кес, – сказал мой господин. – И он мой, первый из своего народа, кому доверено знамя оруженосца.

Пока я наслаждался его похвалой, к нам подбежала маленькая свирепая дочь моего господина, Ликимейя, которая преследовала птицу, размахивая палкой, как мечом. Мой господин ее поймал и прижался лицом к щеке, но она отчаянно пыталась вырваться, чтобы продолжить погоню. Следом появилась его жена Брисейю из клана Серебряные косы, чтобы забрать у него «пленницу», и они с Хакатри соприкоснулись кончиками пальцев. За пределами Асу'а Брисейю славилась красотой и во всех смыслах подходила своему мужу, обладая не только мудростью, но и спокойным нравом.

– Быть может, тебе стоит отложить охоту, муж, – сказала она. – Во всяком случае, до тех пор, пока посольство смертных не получит ответ. Твой брат выглядит сильно расстроенным, и, должна признаться, мне и самой не по себе после разговоров о Черве.

Друг моего господина Тарики извинился и оставил мужа и жену, чтобы они спокойно поговорили наедине. Я не мог удалиться без разрешения моего господина, но мне никак не удавалось привлечь его внимание.

– Любимая, – сказал он Брисейю, – если бы я отказывался от выполнения своих обязанностей всякий раз, когда в голову Инелуки приходят странные фантазии, я бы никогда ничего не добился. Мы оба знаем, что мой брат будет некоторое время хмуриться и кипеть, но довольно быстро придет в себя. Так бывает всегда.

Брисейю покачала головой – не столько чтобы возразить, скорее она была огорчена.

– Надеюсь, ты прав, но я попросила тебя подождать по другой причине. У меня нет дара предвидения твоей матери, но разговоры Инелуки о Черве вызвали у меня такую сильную тревогу, какой я не испытывала прежде. – Она поставила маленькую Ликимейю на пол. Девочка присела на корточки возле башмаков отца и принялась играть со шнурками.

– Тревогу? – спросил он.

– Мгновение страха, но он был реальным, как любое из событий, которые произошли сегодня. Я едва не уронила наше дитя, и кровь заледенела у меня в жилах.

– И чего ты испугалась? – спросил Хакатри.

– Я не знаю точно, муж, – я не пророчица. Но я боюсь за твоего брата и боюсь Червя.

Хакатри попытался улыбнуться.

– Ты боишься за Инелуки? Ну это что-то новое. Обычно у тебя бывают плохие предчувствия из-за меня.

Она покачала головой.

– Ты не понимаешь, каким сильным был укол страха. А разве то, что произойдет с твоим братом, может не коснуться тебя – и меня, и нашего ребенка?

Я чувствовал себя так, будто подслушивал, но ничего не мог поделать. Я смотрел, как мой господин взял ее руку в свою.

– Неужели ты думаешь, что я позволю, чтобы с ним случилось недоброе, любимая? Или что я буду стоять и смотреть, как с тобой или нашей дочерью происходит что-то плохое?

– Только не добровольно, – сказала Брисейю.

– Тогда успокой свои страхи и постарайся хотя бы немного верить в мужа… и моих родителей. Они не станут принимать поспешных решений. И Червь – это лишь червь, каким бы ужасным он ни был. Наш народ успешно сражался с многими чудовищами.

Она снова покачала головой, но теперь это больше напоминало смирение.

– Я не боюсь самого дракона. Я боюсь того, что может произойти из-за него.

– Я перестаю тебя понимать, – сказал Хакатри, оглядывая комнату. – Ты должна объяснить мне головоломку твоего страха более внятно. Но, если говорить о потерях… где наша дочь?

Брисейю подняла глаза.

– Вон там, на верхней площадке лестницы. – Она вздохнула. – Если я не заберу ее прямо сейчас, то очень скоро она будет плескаться внизу, в бассейне Трех Глубин. Но нам следует продолжить этот разговор, – сказала она.

– Конечно. – Хакатри посмотрел ей вслед, когда она поспешила за ребенком, любуясь грациозными движениями, подобными туману, который уносит ветер. – Боюсь, моя возлюбленная забыла, что мы намереваемся добраться только до Лимберлайта, – сказал он мне через мгновение, не отрывая взгляда от удалявшейся Брисейю. – И вернемся домой не позднее чем через два или три дня.

– В таком случае завтра мы отправимся на охоту? – спросил я.

Хакатри кивнул.

– Даже если в Вестфолде появился опасный Червь, мы должны показать гигантам, что им не следует заходить на наши земли. Встретимся в конюшнях за час до рассвета, как мы и планировали. Позаботься, чтобы все было готово. Нам потребуются копья на кабанов.

– А как же ваш брат, милорд? – спросил я. – Будет ли он сопровождать нас во время охоты на гигантов?

Хакатри посмотрел на Инелуки. Его младший брат не выглядел смущенным после суровых слов отца. Он собрал группу друзей и развлекал их, демонстрируя, как ловко расправится с драконом, но мне показалось, что глаза Инелуки горели слишком ярко, а смех был вымученным. Мой господин покачал головой.

– Если учесть, сколько он выпил черного вина с пряностями – а солнце зайдет еще нескоро! – я сомневаюсь. Но мой брат упрям, и настроение у него может измениться в любой момент, как ты и сам знаешь. Полагаю, будет разумно предложить Йоу на всякий случай подготовить для Инелуки Бронзу.

Я кивнул и ушел. Мне предстояло многое сделать, чтобы мой господин мог отправиться на охоту на гигантов вместе с восходом солнца.

Трудно говорить о моем господине Хакатри, не упомянув его младшего брата Инелуки. Во многих отношениях они являлись двумя половинками целого. В юности были почти неразлучны, и им хватало одного мгновения, чтобы понять мысли друг друга – иногда мне казалось, что они успевали побеседовать, обменявшись парой взглядов. Они часто верхом покидали Асу'а, весело смеясь, когда их скакуны мчались бок о бок, а распущенные светлые волосы и плащи развевались за спинами. И тогда все, кто на них смотрел, кричали им вслед: «Это скачут Братья Ветра!» В такие моменты они превращались в высших существ даже в глазах своих соплеменников.

Несмотря на близость, они очень отличались друг от друга. Младший из братьев, лорд Инелуки, был переменчив, точно ветер. Иногда его гнев оказывался столь внезапным и сокрушительным, что казалось, будто он угрожал всем, кто его окружал; однако мгновения веселья бывали лишь немногим менее тревожными. Инелуки легко увлекался и сильно чувствовал, живой, словно пламя, а его настроения могли увлечь за собой всех как на добрые дела, так и на плохие.

Настроения моего господина напоминали тлеющие угли священного вечного огня, сияние которого почти всегда оставалось скрытым, но никогда не угасало. У Хакатри было не такое узкое лицо, а плечи и фигура шире, чем у брата, и, хотя он многим нравился, никто в Асу'а не назвал бы его более красивым, чем Инелуки. Но я всегда сначала думал о глазах Хакатри, в особенности когда в их золоте преобладал коричневый цвет земли, что придавало значимости каждому взгляду. И еще я должен сказать о доброте моего господина. Он всегда показывал щедрость по отношению ко мне, исполнял все обязательства и даже больше, но главным его даром являлась способность уделять мне внимание и свое время, хотя никто из его народа не считал, что моя раса их заслуживает. Хакатри хорошо обращался со мной и никогда не забывал о своих обещаниях. Но главное, он научил меня понятию чести.

На самом деле, иногда мне казалось, что вся семья моего господина помешана на чести – быть может, это странное слово, но вполне подходящее. Мой господин Хакатри носил ее без малейших сожалений, точно тяжелую корону. Его отец Ийю-Анигато опирался на честь, как на посох, и было трудно понять, кто кого поддерживал. Инелуки иногда сходил от нее с ума и бросался немедленно доказывать, что он не нарушает правил, но ветер менялся, и он начинал веселиться, отпускал оскорбительные шутки, как если бы считал честь детской басней.

А Рожденную на Корабле Амерасу, мать моего господина и его брата, сердце великого клана, настолько переполняла честь, что она могла говорить лишь правду, не позволяя ни вежливости, ни традициям заставить себя промолчать, когда чувствовала, что должна высказаться. Амерасу видела истину даже в тех случаях, когда никому не удавалось ее распознать.

Таковы были мои ощущения тогда, и с тех пор они не изменились, но что мог понимать один вечно всеми пренебрегаемый тинукеда'я – обычный подменыш, как некоторые меня называли, – о своих лишенных возраста господах?

На следующее утро перед рассветом, когда небо оставалось пурпурно-темным, а звезда по имени Сердце Ночи еще висела над горизонтом, мой господин пришел в конюшни вместе со своим другом Тарики. Меня удивило столь раннее появление Хакатри, но я обрадовался, что оказался на месте и осматривал копыто Морской Пены, которое, к моей радости, успело исцелиться.

– Ты видел моего брата? – спросил Хакатри, и от тона, каким он задал вопрос, у меня сжалось сердце.

Я поспешил к загону, где стояла Бронза, лошадь Инелуки, и увидел, что он пуст. Гнетущее чувство стало еще сильнее.

– Именно этого я и опасался, – ответил мне Хакатри, когда я рассказал ему, что Бронзы в стойле нет. – Вероятно, он покинул Асу'а. Да простит Сад его глупую гордость!

– Быть может, он просто отправился на прогулку, – предположил Тарики. Его называли Ясноглазым, и зрение у него действительно могло поспорить зоркостью с ястребом. Однако Тарики имел склонность видеть в других лишь лучшие качества – и потому стал одним из самых близких спутников моего господина, но едва ли его следовало назвать надежным советником. – Инелуки часто так поступает, когда сердится на родителей.

– А также надевает доспехи и берет с собой копье? – Хакатри покачал головой. – До встречи с вами я успел поговорить с охраной конюшни. Он уехал, никому не сообщив о своих планах. Как вы думаете, каковы они?

К нам подбежала оруженосец Инелуки Йоу, волосы у которой растрепались, а глаза были широко раскрыты.

– Мой господин с вами? – спросила она у Хакатри. – Я нигде не могу его найти.

– Складывается впечатление, что он взял Бронзу и уехал еще до рассвета, – ответил Хакатри. – Сбегай к воротам и спроси, видела ли его стража. Затем отправляйся к его подруге миледи Нидрейю и узнай, говорил ли он с ней и может ли она объяснить его отсутствие.

Йоу повернулась и помчалась к воротам.

– Он ведь не станет… не отправится на схватку с Червем в одиночку? – спросил я.

– Если он решит, что его отвага поставлена под сомнение? Инелуки сделает это без малейших колебаний.

Я видел, что за раздражением Хакатри скрывается тревога. Мой господин не всегда показывал, как сильно он любил брата. Затем он отправил меня на Гостевой двор, чтобы выяснить, там ли еще смертные и не говорил ли с ними Инелуки.

Я быстро прошел через дворец, потом Птичий двор, Танцевальный павильон, сквозь вечные тени Дымного сада и, наконец, задыхаясь, вбежал в Гостевой двор. Мне не удалось увидеть там ничего, что указывало бы на присутствие Инелуки, а смертные спали. Тот из них, кого звали Кормах, пришел со стражем, которого я к ним отправил; он покраснел от волнения или смущения – тогда я еще очень мало знал про смертных и не понимал разницы.

– Я клянусь, мы ничего не знаем, милорд, – сказал он мне. – Нам велели ждать, когда ваши монархи решат, станут ли они нам помогать.

– Я не лорд, – ответил я. – А Ийю'Анигато и Амерасу – не наши монархи. Они самые мудрые старейшины, обладающие глубочайшими знаниями и даром предвидения. – Но складывается впечатление, что даже они не догадывались о планах Инелуки и его неожиданном отъезде. – В любом случае я приношу вам свои извинения за то, что прервал ваш отдых.

– А мы можем как-то помочь? Наши лошади отдохнули. И мы готовы принять участие в поисках.

Я едва сдержал улыбку, когда представил, что смертные и выращенные ими лошади сумели бы догнать одного из Братьев Ветра.

– Вы очень добры, но у моего господина достаточно помощников. Ждите аудиенции, и пусть судьба вам улыбнется.

Вернувшись в конюшни, я с огорчением узнал, что поиски Йоу оказались безуспешными и леди Нидрейю не видела Инелуки с предыдущего дня. Лорд Хакатри, понимая, что брат их заметно опережает, приказал конюхам приготовить двух своих лошадей. Я почувствовал суеверное смущение от того, что кто-то другой делает мою работу, но понимал, почему мой господин спешит.

– Оруженосец Памон, – сказал он, надевая доспехи из ведьминого дерева, – ты поедешь на Ледяной Гриве. А я возьму Морскую Пену, если хочу догнать брата.

Вскоре появились остальные члены охотничьего отряда моего господина и стали готовиться в путь. Мне показалось, они уже знали, что вместо охоты на гигантов им предстоит более важная и опасная погоня: я видел мрачные лица и не слышал обычных громких разговоров, сопровождавших приготовления к охоте.

Наконец первые лучи солнца озарили небо, и мы двинулись в путь, я – на могучем боевом скакуне по имени Ледяная Грива, принадлежавшем Хакатри. Я не рассчитывал, что смогу угнаться за моим господином и его друзьями, поскольку Хакатри больше всего хотел найти брата. Мой господин и его спутники стремительно умчались вперед, и вскоре остальные оказались далеко позади. Другие сквайры, все молодые зида'я, младшие члены Дома Ежегодного Танца, вероятно, слышали от Йоу о необычной природе сегодняшней погони. Они не говорили об этом со мной, впрочем, все оруженосцы крайне редко ко мне обращались и, если бы не высокое положение моего господина, вряд ли вообще признавали бы мое существование.

Но я видел, как они тихонько перешептывались, а их жесты говорили о замешательстве и тревоге, когда Хакатри и его спутники умчались от нас и теперь скакали по берегу залива Лэндфол в сторону дороги Вестмарш.

Я знаю, что кое-кто в семье моего господина считал, будто благосклонность ко мне Хакатри связана с желанием угодить двору, который любит все необычное и новое. Да, я принадлежу к расе тинукеда'я, а мой отец, Памон Сюр, был простым конюхом, хотя даже зида'я признавали, что в Доме Ежегодного Танца никто не обладал таким же мастерством в обращении с лошадьми. Задолго до того как я появился на свет, он завоевал солидную репутацию среди господ города Хоумвард. Но, клянусь вам, также правда и то, что мое собственное усердие и, конечно же, умения и ловкость, унаследованные от отца, привели к тому, что Хакатри обратил на меня внимание, когда я еще ребенком старательно трудился в конюшнях.

Мой господин множество раз повторял, что, когда впервые меня заметил, он не знал, что я сын Памона Сюра, но восхитился моей работой и спокойным обращением с лошадьми. Всем известно, что мой господин никогда не лжет, да и зачем – из-за такой мелочи? В те времена не только я, но и другие молодые тинукеда'я трудились в конюшнях. Так живет мой народ: мы стараемся быть полезными зида'я.

Мы, Дети Океана, управляем их кораблями, строим дома или заботимся о детях, иными словами, делаем все, что нам полагается, и делаем хорошо.

Однако не вызывает сомнений, что Хакатри меня заметил. Когда он увидел, что я обладаю мастерством отца во всем, что касалось животных, Хакатри сделал меня своим личным конюхом. А потом молодой зида'я, который был его оруженосцем, разочаровал Хакатри, и он принял странное и беспрецедентное решение, я – первый представитель моего народа – стал его оруженосцем и правой рукой и вскоре не только заботился о его лошадях, но и сопровождал во время охоты и путешествий. Я научился ухаживать за оружием и вполне прилично с ним обращаться, хотя друзья лорда Хакатри над ним потешались из-за того, что он взял в оруженосцы подменыша, и всячески намекали на свое не слишком высокое мнение обо мне и моих соплеменниках.

– Не обращай на них внимания, Памон, – часто повторял мой господин. – Доброе имя, которое ты заработаешь, победит даже самые жестокие шутки.

Даже и тогда я сомневался, что он прав, но мой господин верил в свои слова, и я также старался поверить. Я рассказываю об этом сейчас, чтобы показать, как мой господин мыслил и благородно со мной обращался. На самом деле он вел себя даже лучше, чем мой собственный отец, который не переносил тех, у кого отсутствовали его трудолюбие и прямолинейность. Отец научил меня усердию и старательности. А благодаря милорду Хакатри я понял, что могу стать больше чем сыном своего отца.

По мере того как я взрослел, я осваивал военное искусство, которому меня обучали сам Хакатри и наставники из Дома Ежегодного Танца, рядом с юными аристократами зида'я, одни из них готовились стать оруженосцами, другие – свободными лордами. Какое-то время младший брат моего господина учился владеть оружием вместе с нами, и впервые в жизни я чувствовал себя почти равным зида'я. Это было головокружительное ощущение и одновременно смертельно опасное: довольно скоро косые взгляды и шепот за спиной дали мне понять, что тем, с кем я тренировался, совсем не нравилось, что простой тинукеда'я поднялся выше пределов, дозволенных представителям его народа.

Я был разносторонне развит и быстро научился тому, что требовало думать и понимать, но был не таким быстрым, ловким и сильным, как любой из молодых лордов. И все же я изо всех сил трудился, стараясь как можно лучше освоить копье и меч и познать Путь Воина, чтобы, по крайней мере, с пониманием наблюдать за моим господином. И хотя молодым господам из Дома Ежегодного Танца раньше не нравилось мое присутствие, когда стало ясно, что я не смогу бросить вызов их мастерству, они немного смягчились и стали относиться ко мне лучше.

Я никогда не чувствовал себя среди них своим, но они мирились с моим присутствием, думаю, главным образом из уважения к моему господину Хакатри.

Не вызывало сомнений, как тогда, так и сейчас, что лорд Хакатри, старший сын Защитника Асу'а и Са'онсеры, пользовался не только моим огромным уважением, но и всего своего народа. Даже свободные лорды его поколения, которые пытались с ним соперничать, не могли им не восхищаться, что нисколько не удивительно, ведь он был поразительным существом. Я ни разу не слышал, чтобы мой господин солгал или даже об этом подумал – истинный сын своей матери, – и никогда не видел, чтобы он отвернулся от того, кто нуждался в помощи. Младший брат Инелуки часто его ругал, поскольку считал такое поведение слабостью. «Если ты друг всем, – говорил он, – значит, ты одинаково друг для тех, кто к тебе ближе остальных, и для тех, кого едва знаешь».

Но Хакатри лишь качал головой.

«Если я буду размышлять, кому помочь, только учитывая их близость по крови или дружеские отношения, я перестану быть свободным лордом и буду чем-то вроде казначея, оценивающего людей, прежде чем принять решение, какую помощь им оказать».

В те дни общего мира между племенами Потерянного Сада среди молодых зида'я крайне высоко ценилась роль свободного лорда, который с помощью своего доброго имени, здравого смысла и умений помогал тем, кто нуждался, будь то фермеры, страдающие от нападений гигантов, или поселения, ставшие жертвой разбойников. Мой господин пользовался такой доброй славой, что смертные проделывали долгий путь, чтобы прийти в Асу'а и попросить его о помощи. Однажды Инелуки заговорил со мной об этом, но я не понял, казалось ему такое их поведение забавным или возмущало.

– Смертные относятся к твоему господину почти как к божеству, – сказал он мне. – Они оставляют подношения у ворот Асу'а, словно перед одним из своих храмов.

– Он помог многим из них, милорд, – напомнил я ему.

Инелуки долго на меня смотрел, но я не понял, что означал его взгляд.

– Да, – сказал он наконец. – Но, боюсь, когда-нибудь ему придется заплатить за свою любовь к бродягам, и молю богов, чтобы я ошибся.

Они были такой странной парой, мой господин и его брат. Хакатри, темноволосый, высокий, надежный, как скала, в хорошем настроении, жизнерадостный и разговорчивый, но чаще тихий и задумчивый, даже когда вокруг царило веселье. Инелуки, почти такой же высокий, как старший брат, но гораздо стройнее, все зида'я единогласно считали, что он красивее Хакатри, и в то время как Хакатри предпочитал читать или разговаривать с друзьями, Инелуки обожал находиться в толпе, шутить и петь. Прекрасное расположение духа младшего брата могло заливать комнату теплым светом, но если он сердился, веселье в праздничном зале гасло, и он мгновенно пустел. Говорят, что с самых первых дней своей жизни Инелуки сиял ярче – и жарче, – чем любой представитель его народа.

Но, несмотря на различия, братья любили друг друга сильно и глубоко. Разумеется, иногда они ссорились, так бывает с братьями, особенно когда Инелуки чувствовал, что Хакатри относился к нему как к ребенку, а не равному, давал советы и старался удерживать от необдуманных поступков. Однако во многом они казались почти единой душой в двух телах, и крайне редко бывало, что рядом с одним где-то не находился другой.

Хакатри и его охотничий отряд довольно скоро оставили всех нас далеко позади.

Мы скакали по наезженной дороге, а поскольку было сложно понять, свернули наши господа на боковую тропу или нет, остальные оруженосцы и я двигались осторожно по крутым, заросшим деревьями холмам Охоты Защитника. Через несколько часов мы выехали на дорогу Вестмарш и направились дальше, через брод Маленькой Красной реки. Мы не стали останавливаться с наступлением ночи – зида'я могут скакать несколько дней без сна, – и я с трудом держался в седле, пока рассвет наконец не озарил восточный небосклон.

К середине дня мы пересекли мост через Большую Красную реку и спустились в ущелье Кестрел, плоский участок земли между рекой и Холмами Белые-Волны, неровной местностью к югу от гор Солнечные ступени. Конечно, зида'я редко нуждаются в сне, однако их скакунам, на удивление сильным и выносливым, выращенным в конюшнях Асу'а, требуются еда и отдых. Мы ехали до тех пор, пока на небе не зажглись яркие звезды, затем остановились, чтобы накормить и напоить коней. Мне удалось поспать несколько часов, чему я был несказанно рад. Прошло уже два дня, а мы так и не видели следов Хакатри и его отряда.

Местность на третий день пути, когда мы пересекали ущелье Кестрел, оказалась непримечательной и по большей части плоской, но луга пестрели яркими первоцветами и дикими гиацинтами. Мы ехали, пока не наступила полная темнота, и ближе к полуночи добрались до Серебряного пути в болотистых землях, расположенных вдоль внешней границы холмов, двигаться дальше даже для моих исключительно зорких спутников стало опасно. Мы остановились и развели костер. В те дни в ущелье Кестрел бродили огромные злобные волки, а зима в этих почти безлюдных краях выдалась длинной и голодной, и зида'я не хотели рисковать.

Когда звезды Посоха Луйаса появились на юго-западном небе, оруженосцы уселись вокруг костра и запели песни Сада. Мне казалось странным не то, что они столько знали про исчезнувшие земли, ведь никто из нас никогда их не видел, а то, что мне было известно так мало о стране, которую наши народы называли своей родиной.

– Ты никогда не поешь, Памон, – сказала мне в ту ночь Йоу, впервые заговорив со мной с тех пор, как мы покинули Асу'а. – Разве твои соплеменники не воздают честь Потерянному Дому?

– Не презирайте меня за молчание – я бы оказал Саду честь, если бы знал как, – ответил я ей. – Песням, которые вы поете, меня не учили.

– Как такое может быть?

Причина заключалась в том, что мой отец не принадлежал к числу тех, кто поет своим детям, а мать Энлу унесла лихорадка, когда мне едва исполнилось четыре. Единственное, что осталось в моих воспоминаниях из ее рассказов, – это что мы, тинукеда'я, ведем свое происхождение от Моря Снов. Еще она говорила, что оно часть меня и так будет всегда, хотя я не понял смысла ее слов. После того как она умерла, я спросил у отца, что она имела в виду, когда сказала, будто Море Снов в моей крови, и вопрос ужасно его разозлил.

«Не дай Бог, наши господа услышат, как ты рассуждаешь об этом, – сказал он мне. – Если ты будешь болтать о таких вещах, они посчитают нас неблагодарными и суеверными».

«А что такое Море Снов?»

«Старая и глупая история про Потерянный Сад. Твоей матери не следовало тебе о нем говорить».

И больше мой отец Памон Сюр никогда это не обсуждал.

Меня обидел его отказ – Море Снов принадлежало моей матери, а он меня его лишил. Я больше никогда о нем не заговаривал, даже со знакомыми тинукеда'я, и постепенно воспоминание начало тускнеть. А потом, повзрослев, я понял, что мой народ молчит о множестве подобных вещей, опасаясь вызвать неудовольствие господ.

– Памон, ты меня слушаешь?

Я понял, что воспоминания унесли меня в далекое прошлое.

– Прошу твоего прощения, Йоу.

Она так долго на меня смотрела, что мне стало не по себе.

– Наверное, странно не знать собственной истории, – сказала она наконец.

«Но я знаю свою историю», – подумал я. В конце концов, я ведь был не обычным слугой тинукеда'я, а Памоном Кесом, оруженосцем и правой рукой великого лорда Хакатри. Мало кто из представителей моего народа занимал более высокое положение. Но, разумеется, я промолчал.

На следующий день поздним утром, когда мы уже были в пути, до нас донесся громкий стук копыт, словно на Серебряном пути нас преследовал большой отряд. Все оруженосцы и я повернулись, приготовившись к сражению, если возникнет необходимость, не зная наверняка, кто к нам приближался – посланцы из Асу'а с требованием вернуться назад или разбойники, которые, по слухам, устроили свое логово среди темных холмов за Ущельем, хотя я никогда не слышал, чтобы они нападали на отряды вооруженных зида'я. Однако оказалось, что это ни то ни другое – с востока появилась группа всадников, и, увидев их знамена, мы узнали смертных, приходивших в Асу'а, чтобы попросить Защитника о помощи.

Тот, кто звался Кормах, натянул поводья, когда они оказались рядом с нами.

– Мы услышали, что впереди находится отряд ваших людей, и почти загнали лошадей, чтобы вас отыскать, – сказал он. – Но вы только посмотрите, ваши скакуны даже не задыхаются после такой скачки.

Я мимолетно улыбнулся.

– Лошади из конюшен Асу'а без особых усилий могут скакать очень быстро, хотя, должен заметить, мы не особо спешили.

– Меня удивляет, что у вас такой маленький отряд, – сказал принц. – Разве вы нам поверили, когда мы рассказали про чудовище, которое нам угрожает?

Оруженосец Инелуки Йоу (которая считала себя главной среди оруженосцев, несмотря на то что мой господин являлся старшим братом, но ведь я не был зида'я) ответила:

– Наши господа поскакали вперед, смертный, но они будут нас ждать, когда доберутся до места, однако у меня нет уверенности, что они намерены устроить охоту на дракона, так сильно напугавшего ваш народ.

Кормах наградил ее мрачным взглядом. Я не мог не восхититься этим смертным, который, вне всякого сомнения, ставил себя почти на один уровень с зида'я.

– Вы так говорите, будто только смертные испытывают страх, оруженосец. Подождите, когда вы увидите Червя и услышите его жуткое дыхание. Вот тогда и посмотрим, из чего сделаны вы, народ фэйри.

Мне показалось, что его слова рассердили Йоу, но она отличалась не таким вспыльчивым нравом, как ее господин. Она только покачала головой и сказала:

– Никто не знает, что думать о темноте, пока не сядет солнце.

После коротких переговоров мы решили, что будем двигаться дальше вместе, пока либо не догоним охотничий отряд, либо наши дороги не разойдутся. Хорошо, что мы не стали тратить время на споры, потому что, когда начал спускаться вечер, мы проделали достаточно большое расстояние вдоль нижней границы холмов Белые-Волны и наконец увидели моего господина и его отряд. Они стояли около Серебряного пути, там, где он проходил мимо входа в крутую узкую долину. И я с огромным облегчением обнаружил не только моего господина Хакатри, но и его брата Инелуки, хотя сразу понял, что они яростно спорят. Хакатри был так рассержен, что едва меня заметил, а когда Йоу подошла поприветствовать Инелуки, тот резко взмахнул рукой, показывая, что она должна отойти.

– Твои слова – полная бессмыслица, брат, – сказал Инелуки, поджав губы. – Я всего лишь хотел собственными глазами взглянуть на это существо. Если он совсем маленький – в чем я совершенно уверен, – я мог бы легко с ним расправиться и покончить с угрозой для смертных, которые здесь живут. Не сомневаюсь, что даже наш отец не стал бы возражать против такой помощи с моей стороны.

Он улыбнулся, но белая вспышка зубов заставила меня подумать про черную холодную воду зимнего озера, спрятавшуюся под ослепительно сияющим льдом, и мне стало любопытно, насколько сильно разозлен и недоволен Инелуки. Впрочем, настроение у него быстро и часто менялось, и я надеялся, что он скоро образумится.

– Ты поступил глупо, – тихо сказал Хакатри брату. – И заставил многих беспокоиться.

Остальные члены охотничьего отряда терпеливо ждали, когда братья закончат спорить. Мы узнали, что отряд остановился здесь, у входа в долину, еще в середине дня. Хакатри намеревался убедить брата вернуться в Асу'а, но тот категорически отказывался.

– Мне бы не хотелось вмешиваться в ваш разговор, великие лорды, – сказал смертный принц Кормах, – но, как вам известно, здесь находится вход в Змеиную долину, где Червь устроил свое логово. Его нечасто видят при свете дня, но он появляется по ночам и забирает с лугов в горах овец и другой скот, и даже людей. Мне кажется, это не самое хорошее место, чтобы продолжать ваш спор, тем более если вы не уверены, что он быстро закончится.

Не вызывало сомнений, что эрнам – так смертные себя называли – совсем не нравилось это место, и, должен признаться, и я чувствовал себя здесь, мягко говоря, не слишком уютно.

Холмы по обеим сторонам ущелья были высокими и скалистыми, солнце уже почти село, и ночная темнота, которая расползалась по заросшим травой склонам, добавляла мрачности окружавшему нас пейзажу. Я не слышал пения птиц. И только несколько сверчков выводили свои трели в высокой траве, возвещая о приближении ночи. Не меня единственного посещали дурные предчувствия, некоторые члены охотничьего отряда моего господина с опаской поглядывали на вход в долину.

– Мы тут не останемся. – Хакатри повернулся к смертному принцу. – Мы возвращаемся в Асу'а – все. Наш отец будет сильно рассержен, и даже мать потеряет терпение, но мы еще можем исправить вред, который ты всем причинил своим своеволием.

– Своеволием? – Инелуки закрыл глаза, словно его терпение подверглось несправедливому испытанию. – Смертные пришли в Асу'а со сказками о смертельно опасном драконе, я отправился на него взглянуть собственными глазами, и вот мы стоим рядом с логовом дикого существа, о котором они говорят, и ты намерен повернуть назад? Какая польза будет от такого поведения этим людям?

Он махнул рукой в сторону Кормаха и его бородатых спутников.

– Какой урок они извлекут? Они подумают, что в Доме Ежегодного Танца нет отважных сердец!

– Мы пришли к вам не для того, чтобы нас чему-то учили, милорд, – сказал Кормах, который уже рассердился на Инелуки. – Мы попросили о помощи.

– Вот видишь? – вскричал Инелуки. – Тут требуется всего лишь немного храбрости, брат.

– То, что сейчас происходит, не имеет никакого отношения к храбрости, зато напрямую связано с волей Защитника и Са'онсеры, – ответил мой господин. – Ты покинул Асу'а до того, как наши родители приняли решение, точно ребенок, которому наскучили уроки, и он убежал во двор поиграть на солнце.

На мгновение мне показалось, что гнев возьмет над Инелуки верх.

Он с такой яростью смотрел на брата, что я подумал: еще мгновение, и он снова ускачет прочь. Затем его лицо снова изменилось: гнев либо отступил, либо Инелуки хорошо его спрятал.

– Твои доводы запоздали, брат, – проговорил он мягче. – Возможно, я действительно плохо подумал, но Сад знает, иногда я теряю терпение от излишней осторожности наших родителей. Но мы уже здесь! И по меньшей мере должны посмотреть на зверя, узнать его истинные размеры и природу, чтобы спланировать, как мы избавимся от чудовища.

Братья продолжали спорить, но отошли немного в сторону от остальных. Кормах и его смертные спутники наконец разожгли костер – гораздо больше того, который развели мы с зида'я накануне ночью, – и мы стали ждать, когда мой господин и Инелуки договорятся о том, что мы будем делать дальше.

Далеко за полночь Хакатри подошел к костру.

– Утром мы немного пройдем в долину, чтобы выяснить что возможно про Червя, который, по словам смертных, здесь живет, – тихо сказал он мне. – Я поеду на Ледяной Гриве на случай, если у нас возникнут неприятности.

Итак, младший брат моего господина выиграл спор, и меня это нисколько не удивило – Инелуки, как любил повторять его отец, обладал упрямством барсука, защищающего свою нору. Услышав, что завтра мы направимся в мрачную долину, я расстроился, потому что мне совсем не нравилось то, что я уже видел.

Большую часть ночи я приводил в порядок наконечник копья и меч моего господина, чтобы они были острыми, точно ледяной ветер.

Вход в ущелье произвел на меня неприятное впечатление, но еще сильнее угнетала сама долина. Лорд Инелуки и мой господин ехали впереди, мы с Йоу – сразу за ними, потом следовали лорды из охотничьего отряда Хакатри со своими оруженосцами, последними – принц Кормах и его люди. Нам не требовался проводник, поскольку долина оказалась узкой, а ее каменные стены – высокими. Вход был завален сломанными и упавшими на землю деревьями. Я заметил, что братья мимолетно переглянулись, но Инелуки не смог долго выдерживать суровый взгляд брата.

На дне долины пересекались несколько речушек и земля превратилась в болото, тут и там наружу торчали куски деревьев и камни, которые создавали дополнительные трудности и представляли серьезную опасность.

Возможно, из-за крутых склонов по бокам долины казалось, будто затянутое тучами небо висело прямо у нас над головами, закрывая третью сторону. У меня появилось ощущение, будто мы пленники, которых ведут на казнь.

Несмотря на воду, грязь и молодые ростки травы, долина выглядела на удивление безжизненной. Птицы, которых я не слышал накануне вечером, не появились и сегодня, а сверчки молчали. Единственными звуками, кроме тех, что издавали мы, были редкие крики ворон и шипение горных цикад, ни на что не обращавших внимания, кроме своей короткой жизни под солнцем.

Хотя солнце продолжало подниматься на затянутом тучами небе, я не чувствовал тепла.

Маленькие речушки на дне долины в некоторых местах сливались, превращаясь в грязные мутные пруды, из которых, точно руки утопающих, торчали ветки упавших деревьев. Крутые склоны покрывала густая растительность, и даже тихие звуки, что мы издавали, к нам не возвращались. Я чувствовал себя нарушителем, пробравшимся ночью в чужой дом в надежде совершить задуманное и сбежать, прежде чем хозяин проснется.

Неожиданно Инелуки поднял руку. Его брат, Йоу и я натянули поводья и стали молча ждать. Инелуки выставил палец, показывая на место на некотором расстоянии впереди, где по обеим сторонам тропы, шедшей по более высокой местности, росли две огромные ольхи.

Сначала я не смог ничего разглядеть – мне показалось, будто картина впереди была такой же, что и у нас за спиной, – но мой господин также увидел то, на что указал его брат – я понял это по выражению его лица, – соскочил на землю, и я взял из его рук поводья Ледяной Гривы.

Инелуки тоже спешился, передав Бронзу Йоу.

– Нам следовало взять с собой гончих, – прошептал он Хакатри.

– Мы не наши холодные родственники хикеда'я, – тихо ответил мой господин. – Мы не отправляем животных или рабов туда, куда боимся идти сами.

Я смотрел, как они вместе, низко пригнувшись, начали пробираться вперед. Ни тот ни другой не вытащили оружие, что меня озадачило, но когда я спрыгнул на землю, решив позаботиться, чтобы лошади моего господина не шумели, я наконец увидел то, что заметил Инелуки. Я думал, это очередной большой корень или упавшее бревно – на земляной тропе впереди лежало нечто темное, цилиндрической формы, – но неожиданно оно пошевелилось, и я сообразил, что вижу вовсе не корень, а хвост.

Хвост оказался довольно большим, и не вызывало сомнений, что он принадлежал дракону или необычайно огромной болотной змее, но с того места, где я стоял, он не выглядел даже близко таким громадным, как говорили смертные, и, хотя сердце отчаянно колотилось у меня в груди, я почувствовал облегчение. Не дожидаясь приказа моего господина, я отвязал от седла копье для охоты на кабанов, чтобы Хакатри смог им воспользоваться, и последовал за братьями, продолжая держать Гриву на поводу и оставив Морскую Пену на месте, но мой господин и Инелуки двигались быстрее. Они уже находились примерно в дюжине шагов от меня и медленно, но уверенно ползли в сторону длинного темного существа, лежавшего поперек тропы.

Я стоял, держа в одной руке поводья Ледяной Гривы, а в другой – тяжелое охотничье копье, и это мгновение, казалось, повисло в воздухе, объятое пламенем, точно горсть подожженной соломы. Черный хвост скользнул вперед и почти исчез из вида, мой господин и его брат находились совсем рядом с ним, пытаясь разглядеть дракона. Остальные члены отряда растянулись по тропе за нами. И тут между деревьями прозвучал громоподобный рев, и я услышал крик ужаса. Я повернулся и успел увидеть, как темная тень выскочила из склонившихся над тропой деревьев, и дракон сбил на землю одного из зида'я вместе с его заржавшей лошадью. Нападение произошло так стремительно, что я даже не могу его описать, и у меня ушло всего мгновение, чтобы сообразить, что всадника атаковал не просто огромный зверь, медведь или разъяренный кабан, но чудовищная голова на чудовищно длинной шее. Тело зверя пряталось среди упавших вдоль тропы деревьев.

Мой господин Хакатри и все остальные также повернулись, услышав жуткий крик. Ужасный трескучий звук становился громче по мере того, как змеиное тело дракона выползало на поднимавшуюся тропу у нас за спиной. Хвост показался мне не слишком большим, потому что мы видели только его кончик. Сам же дракон лежал в болоте с обломками деревьев, вытянувшись параллельно возвышенности, скрытый густым кустарником и деревьями. Мы прошли мимо его наблюдавшей за нами головы.

Лошади в ужасе шарахались и пятились, когда к ним пополз громадный черный дракон, а потом разбежались во все стороны, точно мыши. Некоторые испуганные животные бросились в грязную мутную воду и тут же пошли ко дну; другие вставали на дыбы и сбрасывали всадников. Передние лапы у Червя были короткими и кривыми, как у южного кокиндрила, но он передвигался невероятно быстро, голова на длинной шее металась из стороны в сторону и, точно разъяренная гадюка, наносила удары по всему, что попадалось на пути.

Я лишь на короткое мгновение сумел увидеть его целиком, но буду помнить до конца своих дней. На бронированной голове Черного Червя выступал тупой неровный нос, как у черепахи, хотя я ни разу в жизни не видел такой огромной. Его глаза – как я успел заметить, когда голова пронеслась мимо, – представляли собой черные шары с золотыми кругами посередине, а тусклая черная броня охватывала все тело параллельными кольцами, и по нему пробегала мощная рябь, когда он двигался.

После мгновения тишины возник такой оглушительный шум, который я надеюсь больше никогда не услышать: крики боли лошадей и всадников, грохот ломавшихся и падавших деревьев и отвратительный глухой лязг жутких челюстей чудовища, когда они крушили доспехи, вгрызаясь в плоть и кости.

Краем глаза я увидел своего господина и услышал его крик:

– Мое копье! Памон, где копье?!

И, хотя я едва понимал, что делаю, я бросил ему копье и одновременно закричал:

– Нет, милорд! Зверь слишком большой!

Хакатри, не обращая внимания на мое предупреждение, схватил копье обеими руками и вонзил его дракону в бок. Наконечник вошел в извивавшееся черное тело Червя до самого бронзового стопора, но зверь, похоже, даже этого не заметил, а в следующий момент длинное тело сдвинулось вбок, отшвырнув Хакатри прямо на деревья.

– Господин! – закричал я, и мой всепоглощающий страх перед Червем утонул в беспокойстве за Хакатри.

Я выпустил поводья Ледяной Гривы и начал пробираться через поваленные деревья и плававшие повсюду бревна и быстро погрузился по бедра в воду, как только покинул тропу. У меня за спиной раздавались крики охотничьего отряда, но сам дракон оставался на удивление тихим. Я быстро оглянулся и увидел, как огромная тупая голова поднялась высоко в воздух и принялась рвать на куски кого-то, кто совсем недавно обладал именем и историей, заливая тропу его кровью… А потом я отвернулся и, спотыкаясь, охваченный нестерпимым ужасом, продолжил искать своего господина.

Наконец я нашел Хакатри, который почти совсем погрузился в болото и запутался в сломанных ветках. К счастью, его голова находилась над водой, и он дышал, но, хотя я тряс его изо всех сил, не двигался. Шум у меня за спиной был ужасающим – дикие крики охотников из отряда Хакатри, треск ломавшихся копий и деревьев в сочетании с грохотом, который я не в состоянии описать. Я обнял Хакатри и вытащил на более высокое место, я бил его по лицу и теребил, сражаясь с паникой и пытаясь привести его в чувство. Наконец он открыл глаза.

– Вставайте! – крикнул я. – Вставайте, господин! Чудовище прикончит нас!

– Мое копье, – проговорил Хакатри, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. – Я его потерял. Где мое копье…

Никакое копье не могло остановить жуткое чудовище – даже дюжина копий, – но я не стал тратить время на споры, а, прикладывая все силы, поволок Хакатри вверх по склону, каждая ветка и корень на нашем пути цеплялись за него и мешали мне. Мимо, спотыкаясь, в сторону тростника брела одна из наших лошадей, и я схватил поводья. Оказалось, что это Ледяная Грива. Глаза у моего господина закатились и побелели по краям, хотя я не заметил никаких ран. Я позвал на помощь, но уже не слышал других голосов, только с громким шумом метался у тропы дракон, так что мне самому пришлось подтащить господина Хакатри к Гриве, чтобы устроить в седле. Хакатри делал все что мог, чтобы помочь, а когда наконец оказался на лошади, протянул руку и посадил меня себе за спину.

– Где Инелуки? – спросил он не слишком внятно, словно еще не совсем пришел в себя. – Где мой брат?

– Я не знаю, милорд. Все разбежались во время нападения Червя.

Треск и грохот падавших деревьев стал громче, и неожиданно боевой конь под нами бросился вперед, охваченный ужасом перед приближавшимся зверем. Через мгновение Ледяная Грива нашел более твердую землю, и никакие поводья уже не могли удержать обезумевшее животное. Даже Хакатри оставалось лишь изо всех сил за него держаться, а я цеплялся за него, когда конь перепрыгивал с кочки на кочку на болотистой равнине, пока, сделав круг, не оказался там, где нас атаковал Червь. Кое-кто из нашего отряда уже туда вернулся, и они мчались в сторону входа в долину, не думая о нашей судьбе точно так же, как мы не знали, что происходило с ними. Среди них я заметил Инелуки, покрытого грязью и кровавыми царапинами, но в остальном целого и невредимого. Мне показалось, что я также увидел Морскую Пену, подпруга у него на животе лопнула, и седло тащилось по земле. Мой господин, который не мог крепко держать поводья, позволил Ледяной Гриве следовать за спешившими покинуть Долину Змея – теми, кому удалось спастись.

Остатки нашего отряда, спотыкаясь, выбрались на широкий Серебряный путь, смертные и бессмертные смешались, объединенные потрясением от случившегося. Мой господин быстро оглядел раненых и подсчитал погибших.

– Где Тарики? – хрипло спросил он. – Кто-нибудь его видел?

– Мы по-прежнему не знаем, где он и еще несколько членов отряда, – ответил один из зида'я.

– Я молю богов о том, чтобы он был жив, но очень многие погибли, – проговорил Инелуки, у которого были сухие глаза и несчастное, окаменевшее лицо. – И верная Йоу среди них. Моя любимая подруга и спутница покинула наш мир. Мы даже не можем ее похоронить. – Инелуки повернулся к брату, и я подумал, что еще ни разу не видел, чтобы зида'я выглядел таким потерянным. – Я смотрел, как она умирала в когтях чудовища, но не верю, что это правда. Она со мной с самого ее детства. Как такое с ней произошло? – Он положил обе руки на грудь, как будто хотел, чтобы его боль осталась внутри.

Для меня смерть Йоу также оказалась тяжелым ударом. Мы с ней не то чтобы дружили, но я знал ее всю жизнь и даже не мог представить, что она не переживет этот день. Меньше чем за час мир, казалось, перевернулся.

– Я также скорблю о Йоу, – сказал Хакатри. – Мне несказанно жаль, что погиб Лиламо Поэт, и теперь его песни смолкли. Пропали Тарики и несколько тех, кого я любил. Поверь, брат, мне хочется кричать, но мы должны сберечь силы, чтобы помочь тем, кто остался жив, ведь многие серьезно ранены.

– Я вижу лорда Тарики! – крикнул один из оруженосцев. – Он ведет лошадь, на спине которой два тела.

– Да будет благословенна Роща! – вскричал Хакатри. – Помогите ему и тем, кто с ним, если еще можно помочь.

Однако Инелуки, казалось, интересовало другое.

– Где смертный принц? – неожиданно спросил он, оглядываясь по сторонам, и я видел, что в глазах у него застыла невообразимая боль. – Где тот, что называет себя Кормах?

– Я здесь, лорд Инелуки. – Кормах стоял на коленях возле одного из эрнов, а когда он выпрямился, я увидел кровь у него на руках.

Инелуки направился к смертному принцу, и даже в океане глубокой скорби на лицах тех, кто его окружал, появился страх. Мой господин Хакатри, который едва держался на ногах, бросился за ним.

Кормах смущенно за ним наблюдал, а Инелуки остановился рядом и сказал:

– Дай мне руку.

Озадаченный Кормах протянул ему руку. Инелуки опустился на одно колено и приложил костяшки пальцев смертного к своему лбу, словно хотел принести ему клятву верности – вряд ли нечто похожее хоть когда-то происходило между зида'я и смертным. Рука Кормаха оставила кровавый след на лице Инелуки.

– Я был глупцом, – сказал брат моего господина. – Из-за меня погибли смертные и зида'я. Мне не следовало над тобой смеяться. Не вызывает сомнений, что это действительно Хидохеби, один из Великих Червей.

– Я совсем не горжусь тем, что оказался прав, милорд, особенно учитывая, сколько ваших и моих людей расстались с жизнью. – Кормаха, казалось, смутил неожиданный жест Инелуки. – Я же говорил, что видел зверя, а перед этим много дней шел по его следу.

Инелуки выпустил руку смертного.

– И все же, если бы не мое упрямство и чрезмерная, отвратительная уверенность в том, чего я не знал, моя любимая Йоу была бы сейчас со мной. До конца дней я буду испытывать стыд за свое безрассудное поведение.

Я еще никогда в жизни не видел у него на лице такого опустошенного, смущенного и безнадежного выражения и подумал, что оно граничит с настоящим безумием.

Тарики Ясноглазый и те, кого Хакатри отправил к нему на помощь, добрались до дороги.

– Со мной двое раненых, лорд Хакатри, – крикнул Тарики, когда оруженосцы сняли обмякшие тела с его седла. – Ракийо и Айе. Оба серьезно пострадали, у них множество сломанных костей, Айе потерял много крови.

– Да! – со стоном сказал мой господин. – Клянусь Садом, ужасный день. Йоу и Лиламо мертвы, многие серьезно пострадали. – Он замолчал на мгновение, не в силах справиться с охватившими его чувствами. Но потом вскинул голову, и на лице у него появилось жесткое выражение. – Мы должны поспешить в Асу'а, не теряя времени. Айе и другим раненым требуется помощь целителей, Защитник и Са'онсера должны как можно скорее узнать про чудовище, которое мы обнаружили, а я потерял своего Свидетеля где-то в болоте.

Без зеркала общения, сделанного из чешуйки дракона, мы могли только отправить верхового посланца, а это заняло бы несколько дней.

– Поступай как считаешь правильным, – заявил Инелуки. – Но я не вернусь в Асу'а.

Хакатри как-то странно на него посмотрел, и я увидел в его взгляде гнев и одновременно беспокойство.

– Так нужно, брат, но не бойся – Йоу и остальные будут отомщены, обещаю тебе. Мы вернемся с большим отрядом и уничтожим чудовище.

– И все же, – сказал Инелуки, но больше ничего, и я не понял, что означали его слова.

Тарики хромая подошел к моему господину.

– В Асу'а долгий путь, Хакатри, по крайней мере два полных дня, но, скорее всего, больше, потому что мы потеряли нескольких лошадей и тех, кто тяжело ранен, придется нести.

Хакатри ничего не ответил, но я видел боль у него на лице.

– Будет как будет, – проговорил он наконец. – Но больше ждать нельзя.

– Может быть, стоит доставить раненых в Серебряный дом? – предложил Тарики. – Он ближе Асу'а, а у лорда Эназаши наверняка полно целителей.

Инелуки нетерпеливо расхаживал около своего коня.

– Разговоры, разговоры и снова разговоры. Йоу мертва! И пока мы тратим время на бесполезную болтовню, многим суждено страдать и покинуть наш мир!

– Всегда есть время, чтобы сделать правильный выбор вместо плохого, – сказал мой господин.

Инелуки снова забрался в седло.

– В таком случае делай свой выбор, брат, – заявил он. – А моя боль невыносима, даже если всех раненых удастся вылечить, я не смогу смотреть на новые смерти – или сойду с ума.

– Прошу прощения, милорды, – заговорил подошедший к ним Кормах, – но я хочу вам напомнить, что лорд Эназаши сказал нам, что не желает иметь никакого отношения к охоте на дракона.

– Тогда Червь еще не убил никого из зида'я, – сказал Тарики. – И в любом случае я уверен, что он не откажет в помощи Айе и остальным раненым.

– Даже если и так, – проговорил Хакатри, – дорога через горы будет долгой и тяжелой.

Я редко видел своего господина таким разбитым.

– Среди ваших людей также много раненых, принц Кормах, не так ли? Лорд Эназаши и в лучшие времена постоянно находится в скверном настроении. К тому же он не переносит смертных. Он может отказать вам в помощи. – Хакатри покачал головой. – Мы могли бы отправиться к Даниади, он верный друг Дома Ежегодного Танца, а его поместье на Березовом холме находится всего в нескольких часах отсюда. Я знаю, что он с радостью нас примет, и, вполне возможно, смертных тоже, но у него небольшое хозяйство и, скорее всего, один целитель.

– А как насчет озера Небесное зеркало? – спросил Кормах.

Хакатри вскинул голову так, будто получил пощечину.

– Разумеется! Они всего в нескольких часах дальше дома Даниади. А там примут ваших людей?

Кормах кивнул.

– Мы часто торгуем с ситхи, живущими на берегу озера.

Его ответ меня озадачил.

– Мне незнакомо это имя. Кто такие ситхи?

– Так мы, эрны, называем народ вашего господина зида'я, – ответил мне Кормах. – Леди Винадарта правит поселением зида'я у подножия холмов, недалеко от горы Серебряный дом. Мы часто с ними торгуем.

– У них достаточно целителей? – спросил Тарики.

– Да, и я не сомневаюсь, что они помогут вашим и моим раненым. Мы считаем Винадарту другом.

– Отличная мысль, принц Кормах. – К моему господину вернулась некоторая уверенность. – Мы отправимся на восток, в сторону озера Небесное зеркало.

Мы собрали пострадавших, которых сумели вынести из Долины Змея, смертных и бессмертных, раненых и мертвых, и постарались как можно удобнее устроить для путешествия тех, кто еще был жив. Другие тела остались в том ужасном болоте, но мы ничего не могли для них сделать, пока чудовище оставалось в живых.

Я надеялся, что лично мне больше не придется возвращаться в эту долину.

Дорога между Серебряным путем и озером Небесное зеркало извивалась среди холмов, но была не слишком крутой, а во многих местах ровной и открытой со всех сторон. Я смотрел на деревья с молодыми зелеными листочками и пытался понять, как мир продолжает оставаться таким живым и полным новых обещаний в столь жуткий день.

Солнце, которое еще не добралось до зенита, когда мы чудом спаслись из Долины Змея, начало клониться к горизонту к тому времени, как мы прошли между двумя высокими скалистыми холмами и оказались в длинной долине, над которой сгущались сумерки. Инелуки отстал от всех и ехал в одиночестве, а мой господин, Тарики и смертный принц мчались вперед, возглавляя отряд. Небольшое озеро Небесное зеркало, чьи серебряные воды потемнели с окончанием дня, вытянулось почти на лигу вдоль подножия гор Солнечные ступени. Вскоре мы увидели поселение, и даже в тусклом свете оно меня удивило, поскольку совсем не походило ни на один город зида'я, где мне довелось побывать. Дома и все остальные сооружения были выстроены не из камня или даже дерева, но из разноцветной ткани, натянутой между деревьями. Самыми прочными казались ограждения из связанного тростника.

Стены ненадежных строений раскачивались и трепетали под легким ветерком, и создавалось впечатление, будто ты попал в сад с огромными цветами, а не в место, где кто-то живет.

– Почему все тут выглядит так, словно они только что появились? – спросил я.

– Не поддавайся первому и ошибочному впечатлению. Народ Винадарты живет здесь, у озера, много Великих лет, – сказал мой господин. – Но они строят дома так, как делал наш народ, когда Восемь кораблей впервые прибыли в эти земли, чтобы целый город можно было унести на спинах жителей.

Когда мы подъехали к поселению ближе, Тарики крикнул, что видит группу всадников, которые скачут в нашу сторону. Я не смог разглядеть их в удлинявшихся тенях, но вскоре оказалось, что Тарики не ошибся: к нам быстро направлялись около двух дюжин зида'я. Лорд Хакатри поднял руку, и все натянули поводья, дожидаясь, когда всадники окажутся ближе.

Отряд возглавляла женщина, и хотя она выглядела совсем юной, легко управляла своей лошадью и спутниками. Взмахом руки она их остановила, а сама выехала вперед.

– Уверен, что это не Винадарта, – сказал Тарики.

– Перед вами Винайю, дочь Винадарты, милорд, – объяснил Кормах. – Но я редко видел ее такой серьезной и воинственной. – Он поднял руки вверх, чтобы приближавшаяся всадница их увидела. Винайю была в доспехах из ведьминого дерева, а в руке держала копье. – Леди Винайю, послушайте! – крикнул он. – Я Кормах из Эрна, со мной несколько ваших соплеменников!

– Какая неожиданность, – широко улыбаясь, сказала Винайю, остановив скакуна в нескольких шагах от моего господина и остальных. – Лорд Хакатри? Неужели это вы? Да еще в компании с эрнами?

– Так и есть, – подтвердил мой господин. – А это мой товарищ, Тарики Ясноглазый. С нами также мой брат Инелуки. Нас атаковал чудовищный Червь, и мы понесли потери. С нами раненые, некоторые из них очень сильно пострадали.

Улыбка Винайю мгновенно погасла.

– В таком случае давайте не будем терять время. Следуйте за мной. – Она повернулась, и мы пришпорили лошадей.

Очень скоро мы оказались среди шевелившихся на ветру стен поселения Небесное зеркало. Жители вышли, чтобы нас приветствовать, но в их радостных голосах тут же появилась печаль, когда они увидели, в каком состоянии находился наш отряд. Раненых перенесли в дома целителей, мертвых – почтительно и торжественно – в какое-то другое место.

Скажу честно, я мало запомнил из того вечера. Когда срочные дела были завершены, Винайю отвела нас в огромный, трепетавший на ветру зал, чтобы мы встретились с ее матерью, леди Винадартой. Седовласая хозяйка поселения оказалась высокой, с низким, сильным голосом, но я сидел далеко и не расслышал, что она говорила. Меня наполняли усталость и боль, и я не знаю, что ел и пил и что рассказывали о случившемся в проклятой долине мой господин и его спутники. Наконец Хакатри заметил, что я клюю носом от усталости, и отправил спать.

Один из слуг Винадарты отвел меня к соломенному тюфяку в похожей на палатку комнате, выделенной моему господину. Не успел я лечь, как тут же провалился в глубокий сон. Я слишком устал, чтобы мне что-то снилось, и это стало благословением.

– Я же сказал, что не собираюсь возвращаться в Асу'а. – Инелуки покачал головой, но его лицо, точно фестивальная маска, ничего не выражало. Я множество раз видел, как он кипел от гнева или внезапно начинал радоваться, но сейчас все было иначе. – Если ты хочешь сообщить мрачные новости нашим родителям, можешь так и поступить. В присутствии всех жителей Асу'а я поклялся убить Червя и не могу вернуться домой, пока он жив.

Инелуки и все, кому удалось остаться в живых, собрались в похожей на палатку комнате Хакатри, стены которой утренний свет раскрасил в разноцветные тона. Мой господин предложил нам отправиться домой в тот же день, оставив раненых у озера Небесное зеркало до тех пор, пока они не смогут самостоятельно вернуться в Асу'а, но слова Инелуки всех удивили.

– Что за безумие на тебя нашло? – сердито спросил Хакатри. – Ты видел Хидохеби собственными глазами, брат. Он является потомком Каэрукама'о Великого, на счету которого тысячи жертв! Шестидесяти верховых воинов, возможно, хватит, чтобы немного задержать Черного Червя, но у нас осталось около дюжины тех, кто может сражаться, включая оруженосцев. Нам не по силам атаковать его без дополнительной помощи. В любом случае новость о нем необходимо сообщить в Асу'а, чтобы родные погибших узнали, что здесь произошло.

– В таком случае отправляйся домой и сообщи им. – Инелуки даже не смотрел на брата. – А я не могу. И не стану. Мы все знаем, что причиной трагедии стали моя гордость, упрямство и глупость. – Он помолчал, а затем поднял правую руку. – Услышьте меня все. Я клянусь моими предками и именем самого Сада, что не вернусь в Асу'а, пока Червь жив.

Потрясенное молчание опустилось на собравшихся зида'я, и я почувствовал ледяную хватку отчаяния.

– Плохая мысль, которую не следовало произносить вслух, – сказал Хакатри брату. – Мне жаль, что ты это сделал.

– Однако слова прозвучали, – ответил Инелуки. – И это моя клятва, а не твоя, брат. Ты же поступай, как считаешь правильным.

Мой господин покачал головой.

– Такие клятвы часто превращаются в проклятия, – только и сказал он, но я видел, что он обеспокоен, даже напуган.

Тарики и все остальные умоляли Инелуки взять назад безумную клятву, но он твердо стоял на своем. Я и раньше видел у него подобное упрямство, но никогда в столь жутких обстоятельствах. Хакатри также пытался его переубедить, но даже самые искренние и проникновенные слова оказались бесполезными, только заставили Инелуки покинуть комнату Хакатри.

Когда Инелуки ушел, мой господин погрузился в мрачное настроение.

– Я не могу оставить его здесь одного. Инелуки переполняет стыд за тех, кто тут погиб, и вскоре он начнет думать, как исправить свою ошибку, и вернется в долину, чтобы убить Великого Червя – один, если с ним никого не будет. И встретит свою смерть. – Он повернулся ко мне. – Мне следовало внимательнее отнестись к опасениям Брисейю. Я тоже повел себя как болван.

– Не важно, кто виноват в том, что произошло, ты правильно сказал брату, что нас слишком мало, – запротестовал Тарики. – Если мы отправимся охотиться на Червя, мы все умрем.

– Возвращайся в Асу'а, старый друг, – сказал ему Хакатри. – Попроси моего отца отправить нам в помощь отряд воинов.

Тарики посмотрел на него с сомнением.

– Мне придется оставить тебя здесь, и пока я буду пытаться их убедить, ты последуешь за Инелуки в болото? Потому что знаешь: когда на него находит такое настроение, он идет туда, куда оно его ведет.

– Жаль, что мы не можем найти поблизости достаточно большой отряд, чтобы у нас появились шансы справиться с Хидохеби, – сказал Хакатри.

– Ты не забыл, что неподалеку находятся владения Даниади? – сказала Шуда, племянница моего господина, которая недавно стала членом его охотничьего отряда.

– У Даниади совсем небольшие владения. – Хакатри встал. – Но здесь, у озера Небесное зеркало, живет много наших соплеменников, а леди Винадарта наделена мудростью. Я с ней поговорю.

Хозяйка поселения Небесное зеркало завтракала и любезно пригласила моего господина и Тарики к ней присоединиться. Мое имя не прозвучало, но я остался со своим господином, и один из слуг принес для меня тарелку. Я ел хлеб со сладким маслом, а мой господин говорил о своих проблемах.

– Иными словами, ты хочешь собрать боевой отряд, не возвращаясь в Асу'а? – Винадарта нахмурилась. – Я три дня назад отправила достаточно много воинов на восток. Много по нашим представлениям, но не для Асу'а. В Лимберлайте появились гиганты.

– Мы знаем, – сказал мой господин. – Мы тоже туда собирались перед тем, как мой брат решил поискать Черного Червя.

– В любом случае в нашем отряде не более дюжины сильных воинов. Этого недостаточно, чтобы справиться с таким ужасным существом, даже будь они здесь. – Винадарта выглядела искренне расстроенной. – Боюсь, я не смогу тебе помочь, Хакатри. По крайней мере, до тех пор, пока они не вернутся, а это будет не раньше чем поменяется луна, так я думаю.

Хакатри на мгновение закрыл глаза, как будто даже мысли причиняли ему боль, но тут же снова их открыл.

– Эназаши! – проговорил он. – У лорда Серебряного дома воинов более чем достаточно.

На удлиненном худом лице Винадарты отразились сомнения.

– Захочет ли он тебе помочь? Он не слишком любит твоих родителей и Асу'а, а принц Кормах говорил нам, что Эназаши уже отказал смертным, когда они к нему обратились.

– Но мы не смертные, мы его родня, – возразил мой господин. – К тому же мы ничего не потеряем, если спросим. И в любом случае это на некоторое время отвлечет моего брата. Я ему скажу. Мы сможем добраться до Южных ворот Мезуту'а к завтрашнему вечеру.

– Если ты твердо решил туда отправиться, есть более быстрый путь, – сказала Винадарта. – Я поручу дочери провести вас тайными тропами к Восточным воротам Серебряного дома.

И она попросила слугу привести Винайю.

Вскоре в комнате матери появилась молодая зида'я. Она расплела боевые косы, и теперь волосы, точно вуаль, окутывали ее плечи. Винайю сняла доспехи и надела простую одежду, в которой здесь ходили все зида'я.

– Да, мама?

– Пожалуйста, отведи лорда Хакатри к Восточным воротам Серебряного дома. Ты знаешь дорогу.

– Как скажешь, – ответила дочь. – Мы должны отправиться прямо сейчас?

Хакатри встал и поклонился Винадарте.

– Я благодарю вас за доброту, госпожа, но сначала я должен убедить брата нас сопровождать. Мы будем готовы к середине утра, – сказал он, повернувшись к Винайю.

– Я вас жду, – с уверенной улыбкой ответила девушка.

Глядя на нее, я подумал: Вот та, что радуется приключениям.

Мы двинулись в путь, когда солнце поднялось над восточными холмами – пешком на сей раз. Мой господин, его мрачный брат и, разумеется, я шли за Винайю по неровным и часто скрытым от глаз тропам, вдоль основания высоких холмов на берегу озера, и я любовался ее великолепными голубыми волосами. Мы держались рядом с водой, пока не оказались там, где озеро заканчивалось. Я не понимал, почему эта дорога считалась более коротким путем в Мезуту'а, и даже на лице моего господина застыло удивление, но дочь Винадарты вела нас вдоль болотистой границы озера, пока мы не добрались до его западной оконечности.

Над головами у нас сияло полуденное солнце, когда мы наконец остановились в довольно шумном месте. Здесь озеро превратилось в бурлящий пруд, где сбегавшие с высоких гор две реки сливались в одну, образуя водопад, который питал озеро Небесное зеркало. Винайю подвела нас к маленькой пристани в заводи, рядом с украшенной белой пеной, будто кипевшей водой. Круглые плоскодонки, привязанные к пристани, вызвали мое удивление: вместо того чтобы оставаться открытыми небу, у каждой, даже самой маленькой, имелась изогнутая крыша из лакированной коры, укрепленная на тонких деревянных столбиках.

– Неужели мы похожи на тех, кто боится солнца, дитя озера? – Инелуки показал на крытые лодки.

– Ваш вопрос говорит о том, что вам еще не доводилось путешествовать по Проходу папоротников, милорд, – ухмыльнувшись, ответила Винайю и показала на одну из маленьких лодок. – Забирайтесь, лорд Инелуки, лорд Хакатри и ты, оруженосец.

Когда мы уселись в лодку, мой господин спросил, не могут ли он и его брат помочь Винайю грести, но та покачала головой.

– Я благодарю вас, но, боюсь, несмотря на вашу мудрость и умения, вы больше навредите, чем поможете. Скоро вы увидите, что я буду делать, и все поймете. И умоляю вас, не чувствуйте, что ваша гордость уязвлена.

Мой господин улыбнулся и сказал:

– Ни в коей мере, я не вижу для этого причин.

Однако мне показалось, что Инелуки не особо был с ним согласен.

Я удивился, когда увидел, что Винайю не стала использовать весло, а взяла со дна лодки длинный шест, оттолкнулась от причала, и мы мгновенно оказались в сгущавшейся туче водяной дымки и пены и направилась прямо к водопаду, что показалось мне совершенной глупостью, к тому же смертельно опасной, но мой господин выглядел спокойным, и я постарался следовать его примеру. Наша маленькая лодочка подпрыгивала и раскачивалась в бурлившей воде, но дочь Винадарты при помощи шеста следила за тем, чтобы она не перевернулась.

Я сразу понял, почему Винайю управляла лодкой сама, отказавшись от помощи Хакатри и его брата. По мере того как мы приближались к грохотавшей стене воды, она стала использовать шест как длинную руку, чтобы провести нас между невидимыми камнями, которые скрывались в пене и кипевшей воде, неуклонно приближаясь к водопаду. Утреннее солнце стояло уже высоко, в воздухе резвились радуги, и я подумал про Поэта Третьего Сада, называвшего их «Свет, поющий разными цветами». Когда стало казаться, что мы будем погребены под потоками воды, Винайю наклонилась, шестом нащупала дно, затем выгнула спину, изящным движением оттолкнулась от него, и мы влетели в водопад.

Грохот воды, падавшей на хрупкую крышу нашей лодочки, был оглушительным, и я не сомневался, что она в любой момент сломается и упадет нам на головы или сила потока швырнет нас в водоворот. Но не успело мое сердце стукнуть в груди дюжину раз, как шум у нас в ушах стал тише, а через мгновение лодка больше не раскачивалась и плыла вперед легко, точно листок. Мы миновали водопад и оказались в пещере за ним.

Я посмотрел на господ и увидел, что Инелуки ухмыляется, но Хакатри сохранял полнейшую невозмутимость. Повернувшись на корме, я понял, что это не пещера, а высокая темная расщелина в каменистом основании горы, шершавые стены которой освещал лишь солнечный свет, проникавший сквозь водопад у нас за спиной. Мы плыли по реке, гораздо более спокойной, чем парочка ручьев, что мчалась по склону и, объединившись, создавала водопад, скрывавший расщелину и реку. Она вливалась в озеро Небесное зеркало невероятно медленно, и никому не пришло бы в голову, что она пряталась за диким, оглушительно грохотавшим водопадом.

– А сейчас вы увидите Проход папоротников, – сказала Винайю.

По мере того как мы все дальше уплывали от входа, света становилось меньше, и вскоре мы уже двигались в кромешной темноте, хотя каким-то непостижимым образом Винайю управляла лодкой так, что та ни разу не села на мель. Довольно долго я ничего не видел и не слышал, но когда мне стало не по себе и я начал представлять чудовищ, цеплявшихся за потолок у меня над головой или прятавшихся под поверхностью отрезанной от всего мира реки, снова стало светлее и послышался плеск воды.

– Первый сад Прохода, – объявила Винайю.

Здесь дневной свет просачивался внутрь сквозь отверстия в камне над нами. Из некоторых вытекали тонкие ручейки, из других вода лилась похожими на арки потоками. И все они казались ненамного тише огромного водопада, потому что мы так долго плыли почти в полной тишине. Теперь, когда свет вернулся, я смог разглядеть по берегам реки громадные, будто кивавшие мне папоротники и другие растения с большими листьями. Вьюнки поднимались по стенам, а местами полностью скрывали потолок.

Мы скользили по медленной реке, миновали еще несколько освещенных солнцем садов, узких мест, где падала сверху, словно занавес, вода. Сначала Инелуки захватила красота садов, которые никто не ожидал здесь увидеть, и они вызвали у него такое восхищение, что он даже время от времени принимался напевать старые песни. Но через некоторое время он замолчал, как и мой господин Хакатри, и выглядел так – по крайней мере, мне так показалось, – будто хотел, чтобы путешествие поскорее подошло к концу.

Наконец наша лодочка под управлением Винайю выплыла в огромную подземную пещеру, полностью заполненную большим черным озером. Сюда не проникали солнечные лучи – ведь мы находились в самом сердце горы, но кое-где воду озаряли фонари на корме маленьких лодочек вроде нашей, которыми управляли соплеменники Винайю, и казалось, будто над темным озером, покрытым небольшой рябью, повисли диковинные сияющие арки, заливавшие грубые стены пещеры мягким светом.

– Это Беззвездное озеро, – объявила Винайю. – А яркая арка вдалеке – Старые ворота. Однажды дед рассказал мне, что это часть корпуса Великого корабля, который использовали для строительства Мезуту'а.

С этими словами она наконец положила шест и взяла весла. Река была такой спокойной, что уже после нескольких гребков мы оставили за спиной Проход папоротников и вскоре оказались около ярко освещенной арки в массивной стене. Сама стена, высокая и гладкая, изящно изгибаясь, уходила вверх и исчезала далеко у нас над головами. А я с потрясением думал, что смотрю на один из легендарных Великих кораблей.

Винайю оставила нас, с улыбкой и поклоном приняв благодарность моего господина. Однако, когда она повернулась, собравшись направить лодочку назад по озеру, дольше всего она смотрела не на моего господина, а на Инелуки, который не сводил глаз с огромного портала, не замечая ее взгляда. Впрочем, я довольно часто такое видел. Красота и изящество Инелуки покорили много сердец, и я знал, что, вне всякого сомнения, покорят в будущем.

К тому времени, когда мы прошли по каменистому берегу к огромным Старым воротам, открылась маленькая дверь и появился отряд воинов из Серебряного дома, чтобы нас встретить. Моих господ узнали и обращались с ними с соответствующими почестями, хотя чувствовалось, что хозяевам немного не по себе от нашего неожиданного визита. Стражники повели нас в город, отправив вперед посланников. Мы ехали по широким мощеным улицам Мезуту'а, освещенным на каждом перекрестке розовыми и янтарными кристаллами, такими же, как на воротах, и город окутывало мягкое сияние, подобное рассветному небу, хотя мы находились в самом сердце горы.

Мы видели на улицах множество представителей клана Серебряный дом, большинство нас вежливо приветствовали, хотя некоторые были слишком заняты пением и разговорами и нас не замечали. Нас отвели в Зал Свидетеля, мы тихо вошли в дверь, остановились и ждали у порога окутанной тенями огромной круглой комнаты. Стены Зала Свидетеля украшала изысканная сложная резьба и множество стилизованных скульптур, изображавших долгую историю Мезуту'а. В самом центре зала по кругу стояли сотни каменных скамеек, но, когда я вошел, я смог разглядеть только Главного Свидетеля – огромный необычный сиявший кристалл, называвшийся Осколок. Его молочно-матовый свет раскрашивал лица тех, кто находился в центре широкого, в форме чаши, помещения.

Около двадцати аристократов зида'я собрались вокруг каменного кресла и того, кто на нем сидел, – вне всякого сомнения, Эназаши. Глава Серебряного дома был высоким и мрачным, точно орел на ветке дерева, на худом лице застыло суровое, холодное выражение. Он являлся одним из самых старых представителей народа моего господина. Только бессмертная Утук'ку, Амерасу Рожденная на Корабле и еще горстка зида'я прожили больше него.

В центре Зала Свидетеля, рядом с Эназаши на скамье, всего в нескольких шагах от каменного кресла кто-то сидел, и, к своему удивлению и смущению, я вдруг понял, что это не зида'я, а представитель моего собственного народа – тинукеда'я. Те из подменышей, кто много времени провел среди зида'я, становятся на них похожи, как, например, я и этот сгорбленный тинукеда'я, хотя я никогда не видел столь хрупкого и подавленного зида'я.

– А это кто такой? – шепотом спросил я своего господина.

– Кай-Аниу, еще один правитель Серебряного дома, – ответил он. – А сейчас помолчи, Памон. Боюсь, нас ждет не самая приятная аудиенция.

Герольд для торжественных случаев предложил моему господину и его брату встать в свете Осколка. Хакатри и Инелуки запели Шесть песен Уважительной просьбы, Инелуки, расправив плечи и откинув назад голову, мой господин – в более обычной позе, но Эназаши коротким взмахом руки показал, чтобы они замолчали. Тинукеда'я Кай-Аниу, казалось, не обращал внимания на происходящее, уставившись на свои сцепленные руки.

– Я не стану спрашивать, что привело вас ко мне. – Голос Эназаши прозвучал гораздо сварливее, чем позволяли приличия. – Мне кажется, я знаю. Винадарта и ее озерные подданные, вне всякого сомнения, пожаловались Дому Ежегодного Танца на что-то сделанное мной. Вот вас и отправили сюда сделать мне выговор, как будто я непослушный ребенок, а не хозяин в своем собственном доме.

– Ничего подобного, с'хью Эназаши, – быстро проговорил мой господин. – Смертные из М'айин Азошаи пришли в Асу'а, потому что дракон убил большое число их животных, а также некоторое количество людей. Вчера он напал на тех из нас, что пришли из Асу'а, чтобы на него посмотреть, у нас погибло несколько человек и многие ранены.

Возможно, от Эназаши ожидали удивления или проявления сочувствия. Но ничего этого не произошло.

– Значит, вы пришли не от имени своих родителей, а в качестве защитников смертных? Впрочем, наверное, тут нет ничего неожиданного. Сказать вам, что говорили смертные, когда впервые явились ко мне просить помощи?

Хакатри сильно удивили его резкие слова, но он кивнул.

– Разумеется, лорд Эназаши.

– Когда мой посланник сообщил им, что я не собираюсь отправлять свою армию сражаться с болотным Червем, они ответили моему слуге так: «Тогда мы пойдем в Асу'а в надежде, что встретим там более великодушное отношение со стороны короля и королевы вашего народа». – Эназаши наклонился к моему господину, глаза горят, плечи сгорблены… ну точно хищная птица. – Теперь твои родители так себя называют, молодой Хакатри? Королем и королевой зида'я?

– Вы знаете, что это совсем не так, милорд. Дело всего лишь в непонимании, которое возникло между языком смертных и нашим, и оно не имеет никакого отношения к моим родителям или Асу'а.

Эназаши выпрямился, опираясь о спинку кресла.

– В таком случае что привело вас ко мне, если не требование, чтобы я преклонил колени перед Асу'а и его правителями?

– Мы пришли просить помощи, милорд. Мой брат… – Хакатри мгновение колебался. – Мой брат и я отправились верхом в Долину Змея с небольшим отрядом охотников, но не за тем, чтобы сразиться с Червем, мы просто хотели на него посмотреть и побольше о нем узнать. Но он неожиданно на нас напал в болотистой долине. Теперь мы уже совершенно точно знаем, что это действительно один из Великих Червей, смертоносный Хидохеби, оказавшийся слишком огромным и злобным для нашего маленького отряда. Мы надеемся с вашей помощью помешать ему и дальше отнимать жизни.

Он сплел пальцы в церемониальном жесте родства, который я не слишком часто видел.

– И дальше отнимать жизни? Он не причинил ни малейшего вреда никому из Серебряного дома. – Эназаши говорил спокойно, но я слышал в его голосе гнев. – Мы здесь в безопасности, нас защищают горы. У нас имеются и другие входы и выходы, кроме Серебряного пути, – мне сообщили, что вы пришли по одному из них. Так что мы не боимся большого Червя и вообще никого не боимся.

– В таком случае вы – глава своего клана, каких редко найдешь на свете, – резко вмешался Инелуки. – Вы уверены в своих подданных и их безопасности, в то время как на пороге у вас поселился дракон.

Хакатри бросил на брата предупреждающий взгляд, прежде чем снова повернулся к господину Мезуту'а.

– Великий Червь – враг всем живым существам, лорд Эназаши, – сказал он. – Я не сомневаюсь, что нас объединит общая цель – уничтожить существо, которому нет никакого дела до кланов, и ему все равно, кто его жертвы, смертные люди или бессмертные зида'я.

Лицо Эназаши стало еще холоднее и более отстраненным.

– Общая цель. Благородное заявление. – Он повернулся к молчавшему тинукеда'я, который сидел рядом на каменной скамье. – Ты слышал, лорд Кай? И что ты думаешь по этому поводу?

На мгновение Кай-Аниу посмотрел Эназаши в глаза, потом снова опустил голову, изобразив рукой жест, которого я не понял.

– Лорд Кай со мной согласен, – заявил Эназаши. – Да, ваша «общая цель» – очень благородное чувство, если вспомнить, как его использовал в прошлом Дом Ежегодного Танца.

– Оскорбления, – прошептал Инелуки. – И больше ничего древний тиран нам не даст. Мы зря теряем время, брат.

– Я вас не понимаю, милорд, – быстро и громко сказал Хакатри, возможно, чтобы отвлечь Эназаши от шепота младшего брата. – Что правители Асу'а сделали вам плохого? Когда отказали в просьбе о помощи?

Эназаши вцепился в ручки кресла, как будто старался заставить себя продолжать сидеть.

– Ты спрашиваешь – когда? Конечно, когда отдали М'йин Азошаи тем самым смертным, помощи которым вы явились просить. Понятно, почему существа, называющие себя «люди», отправились в Асу'а молить о поддержке, ведь твои предки подарили им М'йин Азошаи, хотя земли по праву принадлежали клану Серебряный дом.

Я наконец все понял, хотя не сомневался, что мой господин намного раньше меня догадался о причине возмущения лорда Эназаши. Давным-давно, задолго до моего рождения, первая и величайшая представительница зида'я, леди Азоша, поселилась на холме, который Эназаши жаждал получить. Она принадлежала к тому же клану, но Азоша и Эназаши не ладили друг с другом. Когда Великий корабль прибыл на место, где позднее построили Мезуту'а, она оставила свой клан, чтобы идти собственным путем в новом мире. Возможно, по этой причине, умирая, Азоша подарила земли М'йин Азошаи смертным, родичам Эрна Охотника. Когда клан Серебряного дома оспорил ее право так поступить, вопрос дошел до бабушки моего господина, Сендиту, являвшейся в то время Са'онсерой в Асу'а, чтобы она разрешила их разногласия. Сендиту объявила, что, поскольку Азоша там поселилась до того, как Серебряный дом был построен из обломков Великого корабля, доставившего сюда всех, клан Эназаши не может претендовать на ее земли.

Конфликт продолжался вот уже несколько веков, и я не сомневался, что ни мой господин, ни его брат не могли ничего сделать, чтобы Эназаши перестал испытывать горечь. Но уже через мгновение в голову мне пришла мысль, которая невероятно обрадовала. Нам нет смысла пытаться убить Великого Червя с таким маленьким отрядом, как правильно сказал мой господин. А поскольку не вызывало сомнений, что Эназаши не станет нам помогать, нам придется вернуться в Асу'а.

И тут неожиданно заговорил один из зида'я, стоявших у кресла Эназаши. Он был молод, во всяком случае, по меркам зида'я, но его голос, наполненный силой, звучал уверенно:

– Отец, я считаю, что старые разногласия не должны влиять на ситуацию, когда приходит настоящая беда. Червь – наш общий враг…

– Замолчи, Йизаши, – сказал его отец. – Ты пока еще не правитель этих владений, а если намерен отказаться от права, полученного при рождении, из-за пустяка, то никогда и не станешь правителем – никаким. Я принял решение. Мы будем обращаться с гостями из Асу'а вежливо – того требует наша общая кровь, – но я не собираюсь рисковать ни одним из своих воинов в охоте на чудовище. Если Червь угрожает смертным, которые узурпировали наши земли, пусть они помогают воинам из клана Са'онсерей с ним расправиться. – И он выставил ладони перед собой, показывая, что аудиенция закончена.

– А что думает лорд Кай? – спросил мой господин. – Он еще не произнес ни слова.

Эназаши наградил его мрачным взглядом, но на губах у него появилась улыбка.

– Ах да, разумеется. Благословенное наследство, оставленное мне Дженджияной, – мой соправитель. – Он повернулся к Кай-Аниу, и тот съежился под его взглядом, точно кусок мяса на горячем камне. – Лорд Кай? Вас удовлетворяет мое решение?

Тинукеда'я долго не поднимал головы и не встречался с ним глазами, а потом таким тихим голосом, что услышать его могли только те, кто стоял рядом с Осколком, ответил:

– Да, лорд Эназаши. – Его слова были подобны шелесту падающих на землю листьев.

– Ну теперь ты доволен, юный Хакатри? – потребовал ответа Эназаши. – Все сделано так, как входило в планы твоих предков из Дома Ежегодного Танца. Между правителями Мезуту'а царит идеальная гармония. – Он встал и, хотя в первый момент слегка покачнулся, отмахнулся от сына, собравшегося ему помочь. – У меня впереди еще несколько Великих лет, – заявил он. – Я не нуждаюсь в том, чтобы меня кто-то поддерживал, а также в наставлениях собственного сына.

Эназаши плотно запахнул свое одеяние и медленно двинулся по Залу Свидетеля, и придворные потянулись за ним. Длинные ноги и неуверенная походка делали его похожим на береговую птицу, сражающуюся с волнами. Лорд Мезуту'а шел, гордо подняв голову, пока не покинул огромный зал, и мы больше не могли его видеть. Через несколько мгновений стражники зида'я взобрались на помост и вывели того, кто звался Кай-Аниу, из Зала Свидетеля. С обеих сторон его крепко держали за локти, и он скорее походил на пленника, чем на монарха.

– Что все это означало? – позже спросил я у моего господина. – Насколько я понял, Эназаши сердит на ваших родителей из-за смертных. Но кто такой Кай-Аниу?

– Мне жаль, что ты задал свой вопрос, Памон, – сказал он. – И я стыжусь об этом говорить. К тому же нас уже ждут за столом.

Хакатри и его брата поселили на ночь в одном из больших домов Мезуту'а – не все аристократы города относились так же плохо к клану Дома Ежегодного Танца, как их правитель. Хозяин этого дома, лорд Гондо, отправил великолепные одежды моему господину и Инелуки, но не мне.

В другие времена я бы не стал настаивать на ответе, но странное зрелище, свидетелем которого стал в Зале Свидетеля, смутило и обеспокоило меня.

– Прошу вас, господин. Объясните.

– Тебе известно про Прощание, – вздохнув, начал он, – когда хикеда'я Утук'ку и зида'я пошли разными путями.

– Разумеется, милорд, – ответил я, хотя, как и с множеством других эпизодов из истории зида'я, знал это со слов других, а не потому, что старательно изучал.

– В те времена Дженджияна, моя прабабушка, отдала во владения тинукеда'я три из Девяти городов…

Его слова меня так удивили, что я осмелился его перебить.

– Моему народу, милорд? Сама Соловей позволила моему народу править городами? Я никогда про это не слышал и даже не мог представить, что мои соплеменники занимали столь высокое положение в мире.

– Да, – кивнув, ответил он. – Во время Прощания было принято решение, что они будут править Мезуту'а, Хикехикайо на севере и островным городом Джина-Т'сеней. Но декрет Дженджияны… ну, все пошло не так, как она хотела. Джина-Т'сеней, Город Колонны, исчез в водах южного моря задолго до моего рождения, погиб во время страшного землетрясения, уничтожившего еще и легендарный Кементари, но другие города сохранились – мы жили в одном из них.

– И что произошло, господин?

У меня не вызывало сомнений, что ему совсем не хотелось продолжать.

– Это печальная, а для меня и позорная история, Памон. В Хикехикайо против тинукеда'я с самого начала выступили хикеда'я, хранившие верность Утук'ку, которая уже тогда называла и вела себя как королева. Их попытка сбросить лидеров тинукеда'я провалилась – чудом, – и большинство хикеда'я ушли в Наккигу, тронный город Утук'ку. Сегодня там живет совсем немного наших родичей, а сам Хикехикайо превратился в крошечный городок.

– А два других?

– В Джина-Т'сеней дела шли лучше, и тинукеда'я правили там с помощью хикеда'я и зида'я. Но потом произошла страшная катастрофа, и город исчез.

– Вы еще не рассказали про Мезуту'а, – сказал я.

– Это самая тяжелая и неприятная часть истории, – ответил Хакатри. – Если коротко, зида'я Серебряного дома никогда до конца не принимали власть Дженджияны, и когда Эназаши унаследовал право возглавить свой клан, он отобрал власть у тинукеда'я.

И снова его слова глубоко меня потрясли.

– Он выступил против воли Дженджияны?

– К тому времени дух Соловья уже вернулся в Сад, и, хотя мои бабушка и дед дали ясно понять, что они не поддерживают захват власти Эназаши, у них оставался единственный выход – выступить против него с оружием в руках. Но ведь в его жилах текла такая же кровь зида'я.

Я молчал. Несправедливость произошедшего была выше моего понимания.

– Иными словами, Асу'а ничего не сделал, чтобы ему помешать?

В голосе Хакатри появился намек на раздражение.

– Они вовсе не игнорировали случившееся, Памон. Их возмущение и протесты заставили Эназаши объявить бывшего правителя тинукеда'я вторым монархом, но только на словах – Эназаши не разделил свою власть. Тинукеда'я Мезуту'а не имеет никакого влияния, и с ним крайне редко советуются.

Я вспомнил грустный, потерянный взгляд Кай-Аниу и понял: хуже всего не то, что он не обладал властью, а постоянные напоминания об этом перед всем Серебряным домом. Я молча помогал моему господину надеть роскошные одеяния, присланные лордом Гондо.

В любое другое время я бы с удовольствием сидел и наблюдал за аристократами Мезуту'а, но в тот вечер меня переполняли гнев и тревога, хотя я не смог бы сказать почему, и даже сплетни великолепного качества не привлекали. Мое беспокойство росло, и наконец, когда банкет практически подошел к концу, я тихо попросил у моего господина разрешения прогуляться по городу.

– Конечно, Памон, – сказал он. – Только не забывай, что мы выезжаем завтра рано утром. – Он довольно долго молчал, а потом добавил: – Не заходи в часть города рядом с шахтами, где живут тинукеда'я.

– Почему, милорд? Вы не забыли, что я тоже тинукеда'я?

Я никогда не позволял себе так разговаривать со своим господином, но меня мучила тревога, какой я никогда не испытывал прежде.

– Нет, конечно, – сказал он. – Но иногда там бывает опасно.

Разумеется, я ни разу не слышал, чтобы какой-то район нашего дома в Асу'а или другого великого города называли опасным. В обычный вечер я бы постарался туда не соваться, но тогда находился в странном и беспокойном состоянии и мне отчаянно хотелось бросить вызов всем на свете. Я узнал, где расположены шахты, от одного из слуг – юноши, который принадлежал к моему народу и также предупредил меня, чтобы я держался подальше от этого района, – и совершенно сознательно направился в указанную им сторону.

Меня переполняли тревога и разочарование от того, что я узнал про Эназаши и тинукеда'я, которые раньше правили Серебряным домом, едва смотрел по сторонам и почти ничего не замечал, когда шагал по улицам с высокими потолками этого подземного города. Позже мне стало известно, что, вдобавок к постыдному обращению с Кай-Аниу, Мезуту'а построен первым поколением моих соплеменников, добравшихся до этих мест.

Множество зида'я, занимавших не слишком высокое положение, заполняли бульвары, но мне казалось, что они почти не отличались от аристократов в банкетном зале, который я покинул. Этих так же переполняло веселье, когда они толпились под каменными светильниками возле питейных заведений и на общественных площадях. Почти никто из зида'я меня не замечал, и настроение у меня испортилось еще больше. Мне было мало известно о предках моего господина, кроме имен, но я знал Амерасу и Ийю'Анигато так же хорошо, как собственных родителей, и мне причиняло боль то, что они оставили столь ужасное преступление против моего народа безнаказанным.

Они были добры и обладали безупречным понятием о чести, в особенности леди Амерасу, и мой господин от них не отличался, но это не могло извинить несправедливость, о которой я узнал. И как бы я ни пытался найти убедительное объяснение их поступку, у меня ничего не получалось.

Я погрузился в мрачные мысли и не сразу заметил, что расстояние между каменными фонарями становилось все больше, хотя тут и там на пересечении улиц горели факелы, вставленные в держатели. Даже вывески на тавернах изменились, надписи на них были сделаны не рунами зида'я, которые я мог прочитать, а незнакомыми мне символами. Когда я стоял на улице перед окутанным тенями постоялым двором, рассеянно наблюдая за молодыми тинукеда'я, толпившимися возле двери, я почувствовал, как кто-то потянул меня за рукав.

Неожиданно сообразив, что я погрузился в собственные мысли, я опустил глаза и увидел, что на меня смотрит принадлежавшая к моему народу маленькая девочка с грязным личиком. Она что-то сказала, но я ее не понял, о чем и сообщил.

– Не ходите туда, – повторила она неуверенно на языке зида'я.

Я взглянул на таверну.

– Почему? Вообще-то я не собирался.

– Они сделают вам больно.

Она смотрела на группу молодых тинукеда'я, собравшихся перед таверной, и я спросил:

– Ты про тех парней? Зачем им причинять мне боль? Я ведь тоже тинукеда'я.

Она покачала головой.

– Не в вашей одежде.

– Какое отношение к ним имеет моя одежда?

– Она неправильная, – ответила девчушка и снова потянула меня за рукав. – Такую носят Высокие. Уходите, прямо сейчас.

В этот момент группа юнцов тинукеда'я направилась через улицу в нашу сторону. Здесь было гораздо темнее, чем рядом с большим домом лорда Гондо, но даже в свете единственного факела они выглядели странно: кривые и сгорбленные, причем большинство так сильно, что, скорее всего, они страдали от серьезных проблем со спиной.

– Уходите, – взмолилась девочка, в голосе которой появился страх. – Если останетесь, будет плохо.

Выражения лиц юнцов сказали мне, что она права. Я повернулся и поспешно зашагал в сторону центра Серебряного дома и безопасности дворца Гондо.

Пока я ждал своего господина, я начал понимать, что произошло. Моя одежда… девочка сказала, такую носят Высокие. Она имела в виду, что я выглядел как аристократ зида'я, что показалось мне странным, поскольку я не сменил порванную и запачканную одежду, в которой шел по грязи и спутанным растениям за Винайю. Однако для маленькой девочки – и банды парней – я походил на одного из господ, а не был сгорбленным и сломанным, жалким тинукеда'я, вне всякого сомнения потерявшим здоровье на шахте Мезуту'а.

Мои собственные соплеменники увидели во мне врага, и только доброта ребенка спасла от жестокого избиения или того хуже.

Когда мой господин наконец покинул банкетный зал, он обнаружил меня перед дверью, и я последовал за ним, но молчал всю дорогу до спальни на самом верхнем этаже высокого каменного дома. Я лег в постель, но долго не мог уснуть.

Судя по всему, Хакатри нашел Свидетеля в доме лорда Гондо, так как на следующий день мой господин сказал мне, что разговаривал с матерью, леди Амерасу.

Я не знал, о чем они беседовали – мне не полагалось задавать подобные вопросы, но по выражению лица моего господина я понял, что разговор получился не слишком приятным. Вне всякого сомнения, он сообщил Амерасу, кто из его отряда погиб в Долине Змея, что, конечно же, было нелегко для обоих. Однако он еще не знал, что его ждет более ужасная новость.

Когда на следующий день наступил рассвет, о чем сообщил знаменитый Колокол Призыва, мы направились назад, к Старым воротам и по подземному озеру. На сей раз по Проходу папоротников нас везла не хорошенькая Винайю, а юноша, принадлежавший к клану Небесное зеркало. Когда мы оказались на месте, мы разделили трапезу в доме леди Винадарты, на которой присутствовал и Ясноглазый Тарики, затем мой господин встал, чтобы произнести слова прощания, потому что Тарики и остальные члены отряда возвращались в Асу'а. Леди Винадарта вышла наружу вместе со своими родичами, чтобы пожелать им хорошего пути.

Тарики отвел моего господина в сторону, когда остальные вскочили на лошадей, и его обычно солнечное лицо, казалось, затянули тучи.

– Я молю тебя еще раз, добрый друг, – сказал он, – оставь Инелуки здесь, пока упрямство мешает ему здраво мыслить. Озерные жители о нем позаботятся, а позже мы вернемся с достаточным числом воинов из Асу'а и будем уверены, что сможем убить ледяного дракона.

– Ты не знаешь моего брата так же хорошо, как я, – покачав головой, проговорил Хакатри. – Когда он в таком состоянии, он может вытворить все что угодно. Помнишь, в юности он поклялся, что вызовет на поединок лорда Каройя из-за какой-то ерунды, которую Инелуки посчитал оскорбительной? Я до конца своих дней буду благодарен высокому всаднику за то, что тот не поднял оружие против столь неопытного противника, ведь я не сомневался, что мой брат серьезно пострадал бы от руки Каройя. Нет, Винадарта и все ее подданные не смогут остановить Инелуки, когда он находится в одном из своих отвратительных настроений. Я должен остаться, пока его темная клятва висит над ним – над всеми нами, – чтобы удержать от какой-нибудь смертельно опасной глупости. И потому я прошу тебя, старый друг, скажи моей жене, что теперь я отношусь к ее предчувствиям исключительно серьезно и буду осторожен.

– Я думаю, леди Брисейю хотела бы услышать эти важные слова от тебя, а не от меня.

– Ну тут ничего не поделаешь.

Тарики, который крайне редко показывал свое неудовольствие, вздохнул.

– Значит, ничто не сможет изменить решение Инелуки остаться здесь или твое – находиться с ним рядом.

Хакатри покачал головой.

– Я еще не отыскал решения головоломки, которую предложил мне брат, но я не сдаюсь.

Тарики изобразил жест грустное расставание, прежде чем вскочить в седло.

– Тогда я буду молить Сад, ждущий всех нас, чтобы он не захотел получить в свою компанию двух молодых господ из Дома Ежегодного Танца, дорогой друг. Прощай!

Принц Кормах убедился, что его раненые товарищи эрны выздоравливают с помощью целителей Небесного зеркала, и тоже готовился покинуть переливавшиеся стены поселения Винадарты.

За мгновение, когда он смотрел на Хакатри, на его лице сменилось несколько выражений, точно ветер пробежал по поверхности воды, вспенивая ее, – как бывает у смертных.

– Вы пришли нам помочь, хотя не должны были, лорд Хакатри, – сказал он. – И лорд Инелуки, разумеется, тоже. Мы, эрны, никогда этого не забудем. Я желаю вам удачи, но, боюсь, потребуется больше, чем просто удача.

Вперед выступила леди Винадарта.

– Ты прекрасно знаешь, что меня сильно беспокоит опасная клятва Инелуки, которая каким-то образом связывает вас обоих, Хакатри из Дома Ежегодного Танца. – Она увидела, что младший брат Хакатри нахмурился. – Я буду говорить честно, юный лорд, и не важно, понравятся тебе мои слова или нет, но умоляю прислушаться к моему совету. Я не хочу, чтобы вы оба пострадали, ради ваших родителей и нашего народа. Если ты действительно твердо решил снова встретиться с Великим Червем, не дожидаясь помощи из Асу'а, в таком случае я прошу тебя поговорить с лордом Ксанико из Вороньего Гнезда. Он один из немногих живущих ныне знает, как убить дракона.

– Ксанико из хикеда'я? – Инелуки совсем не понравилось ее предложение. – Тот, которого называют «Изгнанник»? И какая от него может быть польза, с какой стати мы должны отправиться к нему в качестве просителей? Однажды он грубо оскорбил нашего отца. На самом деле оскорбил весь двор Асу'а во время единственной аудиенции, его изгнали и запретили возвращаться.

– Мне говорили, что он оскорбил многих, – сказала леди Винадарта с ледяной полуулыбкой. – И не только представителей наших кланов, но и собственных родичей хикеда'я, причем бессчетное число раз – даже королеву Утук'ку. Именно по этой причине его называют Изгнанником и ему запрещено возвращаться в Наккигу.

– Прошу прощения, леди, но я считаю ваш совет глупым. – Инелуки махнул рукой и пошел прочь.

Винадарта покачала головой.

– В таком случае тебе решать, лорд Хакатри, является ли мое предложение стоящим. Ксанико живет на северной оконечности этих гор в высокой крепости, которая называется Маяк. Мой народ знает это место и старается избегать… Мы не беспокоим Ксанико, и он не беспокоит нас.

– Мы, эрны, ведем себя так же в том, что касается лорда Ксанико, миледи, – сказал принц Кормах.

– И поступаете мудро, – проговорила она. – Но ты, лорд Хакатри, можешь рискнуть вызвать гнев Изгнанника. Если кто-то и в состоянии поделиться с вами знаниями о драконах, так это он. На свете нет никого, кто знает больше о повадках жутких зверей и о том, как их убить.

– Спасибо за совет, леди. – Мой господин поклонился. – Я обещаю, что тщательно его обдумаю.

– Тогда удачи вам обоим. – Винадарта ушла, и ее соплеменники последовали за ней.

– Я скорблю о ваших потерях не меньше, чем о своих, – сказал Кормах моему господину. – И снова благодарю за помощь.

Его слова смутили моего господина.

– Не приписывайте мне ничего, кроме того, что я присматривал за своим упрямым братом, юный принц. И до сих пор мы ничего не сделали, чтобы решить проблему, которая привела вас к нам.

– Это больше чем проблема, – сказал Кормах. – Мы ведь говорим о драконе, причем одном из старых и очень опасных. Но, может быть, придет день, когда мы сможем снова вместе выступить против него – более успешно.

– Возможно, этот день наступит раньше, чем вы думаете, – сказал Хакатри. – Тогда я приду к вам в М'йин Азошаи.

– Теперь мы называем нашу страну Эрнланд. – Кормах протянул руку и сжал предплечье моего господина, немного удивив его: никто из смертных не держался столь свободно и открыто с моим господином или его родичами, по крайней мере, в мое время. – И до тех пор пока я жив, вам и вашему брату всегда будут там рады.

Мой господин посчитал совет Винадарты хорошим, в отличие от Инелуки, хотя собственного плана у того не было. А потому в тот день мы проехали совсем мало, только до перекрестка, где дорога к озеру Небесное зеркало встречалась с трактом Вествуд, шедшим вдоль гор, и остановились, чтобы решить, куда двигаться дальше – на север в сторону высокого замка Ксанико или на юг, к Серебряному пути и Долине Змея.

Обычно для меня не было ничего важнее споров между братьями, но сегодня мои мысли занимало множество других вещей.

То, что произошло в Зале Свидетеля, сильно меня беспокоило, как попавшая под кожу заноза, которую никак не получается вынуть. Вот только сегодня днем леди Винадарта пожелала двум братьям удачи, даже не упомянув и не взглянув на меня, как будто я был обычным животным, вроде лошади или гончей. Одно дело – Эназаши, злобный старый тиран, но все считали леди Винадарту мудрой и доброй правительницей. Неужели я невидимка? Может быть, сам того не понимая, я как-то ее оскорбил? Или дело в том, что я недостоин внимания?

Хакатри продолжал умолять Инелуки забрать свою в запальчивости данную клятву, хотя мы оба знали, что этого никогда не произойдет. Не сумев убедить брата отказаться от своего обещания, мой господин стал уговаривать его прислушаться к совету Винадарты и разыскать изгнанного хикеда'я Ксанико.

– Что нам проку от такого, как он? – сердито спросил Инелуки. – Он в ярости покинул Наккигу, и с тех пор его никто не видел. Все говорят, что он наполовину безумен и не желает иметь ничего общего ни с кем-то из тех, кто принадлежит Саду, ни с кланом королевы Утук'ку, Хамака, ни Са'онсерей.

– Мне нет дела до того, что говорят, – ответил Хакатри. – Меня интересует только то, что знает Ксанико. Он последний из наших кланов, кто убил дракона собственными руками. Если ты твердо решил выполнить свою поспешно данную клятву, превратившуюся в веревку, которая потащит за тобой по крайней мере меня, если не многих других, тогда мы должны узнать как можно больше про громадного и опасного дракона. Раз уж упрямство и дурацкое обещание не дают тебе вернуться домой – а долг мешает мне тебя оставить, – у нас нет выбора, кроме как искать способ уничтожить Черного Червя.

– Не нужно меня попрекать своим чувством долга, – с горечью сказал Инелуки. – Если ты настаиваешь на том, чтобы моя клятва стала и твоей, почему тогда ты меня порицаешь? В любом случае разве может существовать некое тайное знание о том, как убить Червя, известное одному лишь мелкому аристократу хикеда'я, изгнанному из Наккиги?

– Во-первых, знание о том, как остаться в живых, – ответил Хакатри, находившийся в ярости лишь немногим меньше брата, хотя его голос звучал более сдержанно. – Мы с тобой его видели, ты и я, – длина существа такова, что он не смог бы целиком поместиться в Пруду Трех глубин. Однако ты отказываешься вернуться в Асу'а, где память нашего народа, тех, кто еще жив и кто умер, возможно, помогла бы нам отыскать ответы, к тому же там мы соберем отряд, чтобы начать охоту на дракона. У нас нет другого выбора, кроме как просить совета у Изгнанника.

– Мне не требуется…

– Тебе не требуется. Ты не хочешь, – не дал ему договорить мой господин. – Тебе известны какие-то другие слова, брат? – Я редко видел Хакатри в такой ярости. – Как ты думаешь, почему мы вообще здесь оказались? Почему не смогли похоронить твою любимую Йоу и еще полдюжины наших родичей, которые остались лежать в вонючем болоте? Все потому, что ты думаешь только о себе – о своем гневе и своей гордости.

– Не упрекай меня в смертях, брат. – В наполненном яростью и болью голосе Инелуки я услышал такое отчаяние, о котором даже не подозревал. – Не сомневайся, я прекрасно знаю, кто виновен в их гибели. Мне известно, почему они расстались с жизнью. Как ты думаешь, что заставило меня дать клятву, если не понимание моей страшной вины? Но больше никто не должен пострадать из-за моего позорного, легкомысленного решения найти Червя – ни ты, ни Тарики Ясноглазый, ни другие твои друзья, никто. Это только мое бремя. И я не нуждаюсь в советах хикеда'я.

– В таком случае ты дурак, – с горечью сказал Хакатри.

– Это справедливо, – сказал его брат с кривой усмешкой, заставившей меня отвернуться, так больно мне было на него смотреть. – Я часто жил так, будто я на свете один, ты сам много раз мне говорил, и считаю правильным, если я и умру в одиночестве.

Они ссорились так долго, что я заснул и, проснувшись глубокой ночью, услышал, до чего они договорились: Инелуки категорически отказался взять свою клятву назад, но Хакатри выиграл спор о том, чтобы попросить помощи у Изгнанника Ксанико, и я почувствовал некоторое облегчение. Должен сказать, я нередко видел, как их разногласия заканчивались именно так. На самом деле, мне кажется, Инелуки предпочитал, чтобы его брат решал, какими будут их дальнейшие действия, получая свободу сражаться за свои желания, будь то нечто требовавшее смелости, месть или самая обычная глупость; он прекрасно понимал, что в конце победу одержит осторожность Хакатри. Но этой ночью оба знали – как и я, – что необдуманная, данная в гневе клятва определила нашу судьбу.

Утром, как только рассвело, мы втроем отправились на север по Вествудской дороге, которая вилась вдоль подножия гор Солнечные ступени, что нависали над нами, точно свирепый ураган, застывший на небе. Мы направлялись к самому северному пику гряды – Маяку.

И хотя сезон Обновления уже начался, до этой части мира он еще не добрался. Серое небо, короткие, но холодные дожди и ветер, который, казалось, не мог решить, в какую сторону дуть. И как бы я ни кутался в плащ, я все равно мерз.

В первую ночь мы остановились в узкой лесистой долине, напомнившей мне Змеиную, хотя главное сходство состояло в тишине одиночества, что нависла над этим местом. Сияние звезд скрывал всепроникающий туман. Клятва Инелуки и то, к чему она могла нас привести, тяжким бременем давили на братьев и меня. Они почти не разговаривали, только сидели и еще долго смотрели в огонь, когда я наконец провалился в глубокий сон.

Мы ехали несколько дней, в основном молча, голые очертания гор все время нависали над левой стороной дороги, пока мы не добрались до дальнего конца гряды.

Крутые скалистые склоны северных пиков гор Солнечные ступени кое-где заросли вереском, папоротниками и мхом, а на самых высоких участках сумели выжить несколько деревьев. Над землей поднимался туман, но не слишком высоко, окутывая склоны. Частенько он оказывался таким густым, что я ничего не видел, кроме лошадей братьев впереди.

Когда мы добрались до последней группы горных пиков, самым высоким из которых был Маяк, мы свернули на дорогу поменьше, что вилась по крутому склону, и наши лошади пошли медленнее, стараясь избегать глубоких выбоин, оставленных колесами фургонов.

Мой господин рассказал, что когда-то на вершине горы первые зида'я разжигали огромные сигнальные костры для тех, кто путешествовал в этих пустынных землях. Поселенцы тех ранних времен поставили сторожевые башни, когда с неизвестного им запада стали появляться смертные, но старые редуты давно превратились в прах. После долгого отсутствия аристократы зида'я и хикеда'я постепенно, друг за другом, снова пришли сюда и построили дома около пиков, не обращая внимания на смертных, что расползлись по болотистой местности внизу.

Думаю, большинство бессмертных стремились к одиночеству, хотя не всегда по столь же очевидным причинам, как нынешний хозяин Маяка. Но, несмотря на суровую погоду и удаленность от населенных мест, эта часть мира обладала диковинной, дикой красотой, оставшейся со мной навсегда после первого путешествия туда.

Я почти ничего не знал про пользовавшегося дурной славой Ксанико сей-Хамака, аристократа хикеда'я, к которому мы направлялись, если не считать того, что он являлся дальним родственником королевы Утук'ку. (Она прожила очень, очень долго после смерти своего единственного ребенка, и все ее родственники стали дальними.) Позже я узнал о нем больше.

Ксанико прославился – в плохом смысле слова – среди представителей своего народа из-за «Письма изгнанника», длинной и сложной поэмы, которую написал перед тем, как покинуть Наккигу. Утук'ку запретила своим подданным держать ее у себя, читать или даже упоминать, но это не помешало многим в кланах кейда'я, как хикеда'я, так и зида'я – особенно народу моего господина, которые не боялись казни за признание существования поэмы, с ней ознакомиться.

В поэме Ксанико говорилось о жизни при развращенном дворе, правительница которого когда-то была доброй и справедливой, но стала жестокой и мстительной; хотя ее имя ни разу не называлось и очевидным образом страну автор выдумал (возможно, Ксанико все еще испытывал остатки симпатии к клану Хамака), ни у кого не вызывало сомнений, о ком шла речь. Изгнаннику чудом удалось бежать из надежных каменных стен Наккиги, всего на час опередив стражников, Королевские Зубы, отправленных Утук'ку, чтобы его арестовать. После того как Ксанико много лет скитался и его, вслед за остальными, не принял клан моего господина, он наконец поселился на вершине Маяка, восстановил древний замок и назвал его Воронье Гнездо. Он женился, что вызвало множество разговоров и сплетен среди родичей моего господина, но, когда мы ехали вверх по извивавшейся дороге, я не понимал, почему его выбор жены так взволновал зида'я.

По мере того как мы поднимались все выше в горы, у меня возникли проблемы с легкими, в то время как Морская Пена, как и всегда, казалась неутомимой. Мы миновали несколько ферм, примостившихся на горных террасах, и видели животных на высокогорных лугах, однако мы ни разу не встретили их смертных хозяев, как будто путешественники были здесь не просто редкостью, но их следовало опасаться. Мрачное небо и туман, липнувший к склонам, приглушали все цвета, и бороться с ощущением, что ты попал в чуждый мир, которому нет до тебя никакого дела, оказалось очень трудно.

Замок Воронье Гнездо, квадратный и довольно скромный, примостился на высоком уступе, где когда-то, давным-давно, стояла башня с маяком. Пустые черные окна выходили на унылые луга, раскинувшиеся у основания горы; крыши из шиферной плитки блестели от дождя даже в наступавших сумерках. Только позже я понял, что замок расположился так, чтобы наблюдать за неприятелем с севера, из Наккиги, бывшего дома Ксанико. Казалось, замок опасался не только врагов, но и любых других посетителей, и спрятался от всего мира. Над скучными стенами из темного камня торчала одинокая башня, точно подозрительный сосед, выглядывающий за ворота. На стенах я заметил нескольких вооруженных стражей, это были первые существа, подобные нам, которых мы встретили за довольно приличное время. Они молча наблюдали, как мы приближались к воротам.

Я сильно удивился, когда сообразил, что воины, которые вышли из сторожевой башни, смертные. После того как братья представились, им пришлось довольно долго ждать, потом решетка поднялась и нас впустили внутрь. Дворик за воротами оказался узким, лишенным любых украшений, как и стены, а высокая башня замка выглядела мрачной.

Маленький отряд воинов подвел нас к входу в большой зал.

Когда дверь распахнулась, нас приветствовала, как сначала мне показалось, аристократка зида'я. И только после того как я к ней подошел и увидел цвет ее кожи, куда более бледный оттенок золота, чем у Хакатри или Инелуки, мне стало очевидно, что она не принадлежит ни к одному из кланов, а является, как и я, тинукеда'я. Она была одета в скромную домотканую одежду, но вела себя как благородная леди; я не мог отвести от нее глаз, что-то в ней напомнило мне мать моего господина, леди Амерасу – но не чертами лица, а спокойствием и самообладанием.

– Входите, пожалуйста, лорды Хакатри и Инелуки, – сказала она. – Добро пожаловать в наш дом. Я Са-Райан Она, хозяйка этого дома. Мой муж скоро спустится. – Она улыбнулась – и мне показалось, что ее улыбка предназначалась мне, хотя знал, что наверняка ошибаюсь, – а затем жестом предложила нам следовать за ней в темный скромный зал.

Когда мы расселись за столом, она велела слугам принести закуски и напитки и сказала, что ее ждут важные дела, но ее муж очень скоро к нам присоединится. Затем, к моему удивлению, она посмотрела на меня и сказала:

– Дин соу-носа бейя Вао-йа уллури.

Я не имел ни малейшего понятия о том, что означали ее слова, и мне лишь оставалось в недоумении смотреть ей вслед.

Инелуки повернулся к моему господину.

– Я слышал, что Изгнанник взял в жены женщину из клана Детей Океана, но считал, что это еще одна причудливая сказка. И все же она хорошенькая. Я не стал бы выгонять ее из своей спальни.

Хакатри нахмурился.

– Мы здесь гости, брат.

Прежде чем Инелуки успел ответить, в дверном проеме появился очень высокий мужчина в сопровождении нескольких воинов. Инелуки вскочил – возможно, его пальцы даже сжали рукоять меча, – но Хакатри положил руку ему на плечо.

– Приветствую вас, лорд Ксанико, – сказал мой господин, вставая и кланяясь. – Мы с братом благодарим вас за гостеприимство и время, которое вы согласились нам уделить.

– Я лишь предложил вам хлеб и соль, – проговорил низким неспешным голосом вошедший мужчина. – Дам ли я вам что-то еще, зависит от того, что вы скажете.

Ксанико оказался одним из самых высоких людей, которых мне доводилось видеть. Его макушка с седыми волосами была на ладонь выше моего господина и его брата, которые считались высокими среди зида'я.

Ксанико оделся во все черное, его невероятно белая кожа, характерная для всех хикеда'я, казалась тонкой и прозрачной, что свидетельствовало о прожитых годах, но поведение было на удивление юношеским, и он двигался с поразительной живостью и изяществом. Ксанико жестом предложил Хакатри и Инелуки садиться, но сам остался стоять.

– Итак, – сказал он, – говорите. Вы пришли из-за каких-то обид, которые я, как вам кажется, нанес вашему дому?

Инелуки издал звук, который походил на смех, но Хакатри не обратил на него внимания.

– Нас не интересуют старые истории и обиды, милорд. Мы пришли к вам, потому что узнали, что вы можете нам помочь, – сказал мой господин.

Ксанико взглянул на него без особого интереса.

– Я в этом сомневаюсь, и у меня в любом случае нет ни малейшего желания помогать вам или кому-то из клана Са'онсерей.

– Мы не собирались говорить с вами о кланах или домах, – сказал мой господин. – Речь идет обо всех живых существах. Нам требуется ваша мудрость, Ксанико сей-Хамака, потому что Великий Червь пришел в земли, расположенные южнее вашего замка, и уже отнял немало жизней, как смертных, так и кейда'я.

Ксанико изогнул губу.

– В некотором смысле это выглядит даже забавно, если один клан чего-то хочет от другого, всплывает старое слово кейда'я. Но ваш и мой народы перестали быть едиными, как вам хорошо известно, и у меня нет обязательств перед двумя кланами.

– Да, мы знаем. – Тон Инелуки заставил Хакатри снова стиснуть его плечо, но брат не обращал на него внимания. – Говорят, вы называете себя Изгнанником и не хотите иметь никаких дел ни с нашим, ни со своим кланом.

– И что с того? – Голос Ксанико прозвучал холодно, точно ветер на вершине высокой горы. – Я не живу в ваших землях или их, если только правители вашего Дома Ежегодного Танца не объявили, что это место теперь является их владением. И, если у нас закончились темы для обсуждения, вам, принцам зида'я, следует отправиться дальше по своим делам как можно скорее.

То, как он произнес эти слова, заставило меня с тревогой посмотреть на воинов, стоявших у двери. Они были смертными, что показалось мне странным, но все выглядели сильными и хорошо вооруженными, и, казалось, никто из них не выказывал страха перед двумя столь знаменитыми детьми Рассвета, как мой господин и его брат Инелуки.

– Я приношу вам извинения за необдуманные слова, произнесенные моим братом… – начал Хакатри.

– Только не надо за меня извиняться! – заявил Инелуки.

Мой господин продолжал так, словно тот не открывал рта.

– …но мы пришли не для того, чтобы вспоминать старые обиды, лорд Ксанико. Хидохеби появился с севера, и леди Винадарта с озера Небесное зеркало рассказала нам, что именно вы можете знать, как его победить.

– Только не с помощью отчаянных атак или вдохновляющих песен, – ответил Ксанико. – Нет, мне нечего вам предложить, Са'онсерей. Тем не менее вы можете провести здесь ночь. Дорога вниз слишком крутая и опасная, чтобы спускаться по ней ночью.

– Благодарю вас, лорд Ксанико. Памон, позаботься о ночлеге, – сказал мне Хакатри.

Хозяйка дома ждала в соседнем зале. Я поклонился ей и спросил, куда мне следует отнести вещи моего господина. Она так долго на меня смотрела, что я почувствовал смущение.

– Йанум док син род анна бир? – наконец сказала она.

Я не понял ни единого слова.

– Прошу прощения, миледи, но я вас не понял.

– Я сожалею, – сказала она, но выражение ее лица показалось мне странным и встревоженным. – Я спросила, как вас зовут.

– Меня зовут Памон, миледи.

– Нет, меня интересует не фамильное имя, я хочу знать ваше имя.

Я был удивлен. Даже мой господин обращался ко мне по фамилии.

– Кес, миледи.

– Я прошу прощения за то, что так долго на вас смотрела, – дело в том, что я уже очень давно не встречала своих соплеменников и обратилась к вам на своем родном языке – он также является и вашим.

– Должен признаться, что я его не узнал.

– Как странно… Кес. Разве вы и ваши лорды не из Асу'а?

– Я должен кое-что уточнить: я служу Хакатри, старшему брату. И да, Асу'а – наш дом, – ответил я.

– Неужели никто из вашего народа больше не говорит на языке тинукеда'я, привезенном из Сада?

Я пожал плечами.

– Я не сомневаюсь, что кто-то говорит, госпожа. Несомненно, в Асу'а живет много тинукеда'я, но они неохотно вспоминают прежние дни и события. Что касается меня, я никогда не изучал подобные вещи, а мои родители, если они что-то и знали, мне не рассказывали. – Я чувствовал себя неловко, мне вдруг стало стыдно за то, в чем не было моей вины. – Насколько я понял из ваших слов, тинукеда'я редко появляются в ваших краях?

– Да, в нашем замке – совершенно определенно. Как видите, все наши слуги и воины смертные – Дети Заката.

Меня охватило любопытство, и я совершил редкий для себя поступок: задал вопрос, который слуге не следует задавать благородной женщине.

– Это ваш выбор, миледи?

Она покачала головой.

– Нет, так решил мой муж. Однако я думаю, он сделал это для меня. Он думал, что я бы не хотела, чтобы людей моего народа заставили служить.

– И вы чувствуете себя более комфортно со смертными слугами?

Она сделала жест, который я не узнал, хотя у меня возникли смутные воспоминания.

– На ваш вопрос нет легкого ответа, – сказала она. – А как вы, Кес? Вы счастливы служить Детям Рассвета – зида'я?

Я твердо сказал, что мой господин обращается со мной очень хорошо.

– Но это не ответ на мой вопрос, однако я не хочу быть грубой, – сказала она. – Позвольте сформулировать его иначе. Вы счастливы?

Вопрос меня удивил.

– Конечно! Я уже говорил вам, что мне повезло, как никому из моих соплеменников – наших соплеменников, миледи. Как и вам, если вы простите мои несколько неуместные слова.

– Неуместные? – Она рассмеялась, но я не понял, по какой причине. – Да, наверное, у меня все сложилось совсем неплохо – я нашла себе мужа, который не презирает мое происхождение. Остальные не столь снисходительны, из-за чего мы и живем в этом затерянном уголке мира.

– Мне сказали, что ваш муж изгнан Детьми Облаков из Наккиги.

– Верно, но правители зида'я не пожелали нас принять, Кес. Прежде клан моего мужа и клан ваших хозяев жили вместе, но никогда не признавали браков, заключенных с моим народом.

Я не знал, что сказать. Прежде я не задумывался над подобными вопросами, а до этого момента даже и помыслить о таком не мог. Зачем бессмертному заключать брак с кем-то из моих соплеменников, а не с зида'я?

– Я ничего не знаю про эти вещи, – только и ответил я.

– Боюсь, я вас смутила. – Ее улыбка получилась печальной. – И все же я хочу задать вам еще один неудобный вопрос – почему вы служите лорду Хакатри и его брату?

– Потому что они добры ко мне, – ответил я, а потом уточнил: – Лорд Хакатри всегда ведет себя со мной безупречно.

Я и сам не знаю, почему произнес последние слова. Инелуки обращался со мной вполне прилично – однако он так себя вел со всеми, кто занимал более низкое положение, будь они зида'я или тинукеда'я.

– Да, но почему вы служите ему? Почему Хакатри – господин, а вы – слуга?

И вновь я не понял ее вопроса.

– Потому что мы, Дети Океана, всегда служили Детям Восхода, с самого начала времен в Саду.

– Вот как. – Она кивнула. – А ваши господа, Дети Рассвета, чтут память Сада. Они продолжают ему поклоняться, хотя давно его покинули. – Она наклонилась, и на ее лице появилось выражение решимости. – Но наш народ и был Садом.

Прежде чем я попытался осмыслить ее слова, из комнаты появились Ксанико с Хакатри и Инелуки. Казалось, они продолжали спорить.

– Я никому ничего не должен и меньше всего Дому Ежегодного Танца, – с горечью сказал Ксанико. – В любом случае мои дни сражений с Великими Червями остались в прошлом.

– Значит, вы утратили мужество? – Красивое лицо Инелуки покраснело от гнева, на золотых щеках появилось короткое цветение алого заката.

– Брат, я просил тебя молчать, – тихо, но резко остановил его Хакатри. – Не оскорбляй нашего хозяина. – Казалось, Инелуки хотел еще что-то сказать, но, после того как братья переглянулись, отвернулся. – Лорд Ксанико, – продолжал мой господин, – простите нас. Боюсь, мы нарушили правила вежливости. Мы не просим вас к нам присоединиться. Мы хотим лишь получить совет и очень хотим, чтобы вы поделились с нами мудростью. Нам известно о ваших отважных поступках, мы слышали песни о схватке с огненным драконом по имени Коварный Червь – вы сразились с ним в одиночку и убили ужасное существо копьем из ведьминого дерева. Чему мы можем у вас научиться?

Ксанико долго молча смотрел на моего господина, а потом перевел взгляд на Инелуки, который изучал настенный гобелен с птицами на ветке так, словно уже давно не встречал ничего столь же интересного.

– Пойдемте со мной, – наконец сказал он.

Хакатри знаком показал мне, чтобы я следовал за ними.

Мы пошли за Изгнанником, покинули замок и направились в конюшню, где стояли наши лошади вместе с местными лошадками. На мгновение мне показалось, что Ксанико прикажет нам забрать своих скакунов и покинуть замок, но вместо этого он указал на высокий скошенный потолок. На балках висело огромное копье из ведьминого дерева толщиной с мощное предплечье моего господина и почти вдвое его выше.

– Вы видите на древке черные пятна? – спросил Ксанико. – Это следы крови Червя. Я полагаю, что если вы дотронетесь до копья, то даже сейчас, после того как прошло столько лет, оно вас обожжет. Вот почему оно висит здесь, чтобы его никто не мог достать. Вы понимаете, какое оно тяжелое и толстое?

Мой господин и его брат посмотрели на длинное темное копье.

– Оно выглядит как могучее оружие, – наконец сказал Хакатри.

– Так должно было быть. Тем не менее его мощи могло и не хватить. Копье изогнулось, как лук охотника, – мне пришлось упереть его в землю, пока зверь не приблизился ко мне настолько, что его зловонное дыхание коснулось моего лица, прежде чем он умер. А я жив только из-за того, что у Коварного Червя не осталось огня на отрыжку. Впрочем, это не помешало ему меня обжечь. – Ксанико снял рукавицу и показал руку. Она утратила форму, белую кожу покрывали красные шрамы, а два пальца сплавились вместе, как воск свечи. – Несколько капель крови прожгли латную рукавицу, словно тонкий пергамент. Ведьмино дерево не горит под воздействием драконьей крови, но все остальное она уничтожает – в том числе прикончит вас.

– И все же вы его убили, – сказал Инелуки, завороженно глядя на руку Ксанико. – В конечном счете только это имеет значение. Вы убили Червя. И, если вы нам поможете, мы расправимся с Черным Червем.

Ксанико покачал головой.

– Коварный Червь был молодым, его длина составляла не более десяти шагов. Даже великий Хамако Убийца Червей, вооруженный только копьем из ведьминого дерева, не смог сам справиться с Хидохеби, смертельно опасным потомком Золотого Каэрукама'о.

– Но вы же сказали, что убили дракона этим копьем! – нетерпеливо воскликнул Инелуки. – А Хамако был более великим воином!

Теперь Ксанико стал спокойным и холодным.

– Да, у меня нет в том ни малейших сомнений. Но убийца Червей знал множество вещей, которые остаются для вас тайной, юный Мастер Всей Правды, – впрочем, как и то, что известно мне.

Хакатри тут же встал между братом и хозяином замка.

– Ну так расскажите, что вам известно, пожалуйста! Нашим народам грозит опасность. Многие вокруг Серебряного дома и на севере убиты зверем… и не только наши соплеменники. Большое количество смертных, вроде тех, что вам служат, нашли страшную смерть в челюстях чудовища.

Я впервые увидел, как лицо Ксанико немного смягчилось, однако голос оставался все таким же жестким.

– Смертные? Вас интересуют какие-то смертные?

Инелуки презрительно фыркнул.

– Я не стану стоять в стороне и наблюдать, как их уничтожает мерзкое существо, – заявил мой господин. – Они не принадлежат к нашему народу, но имеют право на жизнь.

Ксанико так долго на него смотрел, что мне показалось, будто он уже никогда не заговорит.

– Очень хорошо, – наконец сказал он. – Я вам расскажу. Вот что является самым первым и важным: Хамако и другим убийцам драконов во времена Сада это было известно, как теперь и мне: в молодости кожа между чешуей Червя является уязвимой. Острое копье может пробить шкуру, в особенности если дракон сам надавит на копье всем своим весом. Но по мере того как он растет, шкура обретает прочность и даже между чешуей становится жесткой, как бронза. – Ксанико снова указал на потолок конюшни. – Возможно, сам Хамако сражался этим копьем, но против Червя, который прожил столько лет, сколько печально знаменитый Хидохеби, оно сломалось бы, точно сухая ветка, и Убийца Червей стал бы для него теплой пищей. Вот почему все разговоры бессмысленны. Не существует копья, которое вы сумели бы поднять, чтобы поразить Черного Червя.

Ксанико развернулся и решительно направился обратно к замку.

Народ моего господина спит мало, но при желании – или если они сильно устали – зида'я могут спать очень долго.

Однако я не принадлежу к их народу: обычно я сплю почти каждую ночь. Поэтому меня удивило, что в ту, первую, что я провел в Вороньем Гнезде, я никак не мог заснуть. Мною овладела не одна мысль, а множество – смертоносный Червь, Кай-Аниу и насмехавшийся над ним Эназаши, разгневанные лица согбенных и уродливых тинукеда'я, собиравшихся устроить мне взбучку только из-за того, что я был одет как их хозяева зида'я. И все воспоминания, точно тонкая, но прочная нить, связывали леди Ону, говорившую со мной на незнакомом языке, который она назвала моим родным. И всякий раз я погружался в некое подобие сна, но очень скоро снова выныривал на поверхность в моей маленькой спальне.

После нескольких часов бесплодных попыток заснуть я встал с постели. Заглянув в комнату моего господина, я увидел, что он бодрствует и читает один из груды свитков, которые ему дал лорд Ксанико. Он поднял голову.

– Памон, ты видел моего брата?

– Нет, милорд.

Хакатри не отрывал глаз от свитка.

– Если ты его увидишь, попроси зайти ко мне завтра утром. Есть вещи, которые я должен с ним обсудить.

– Я так и сделаю, милорд.

Мой господин вернулся к чтению, и я понял, что он не нуждался в моих услугах, – и с максимальной осторожностью вышел из наших покоев. Надев плащ, я стал подниматься по лестнице мимо кивавших мне смертных часовых на вершину башни, мне хотелось взглянуть на небо и привести свои разбегавшиеся мысли в порядок. Но около лестничной площадки самого верхнего этажа я едва не натолкнулся на две темные фигуры, стоявшие близко друг к другу, и испугался, что потревожил любовников.

Более крупная фигура повернулась ко мне, и я узнал Инелуки. В следующее мгновение фигура поменьше попыталась ускользнуть, но Инелуки встал между мной и женщиной в вышитом плаще с капюшоном – возможно, самой леди Она. Меня ошеломила и встревожила эта мысль, и сначала я не знал, как поступить, но, пока смотрел на брата моего господина, тот снова переместился, чтобы не дать женщине уйти, и у меня появилось желание что-то сделать.

– Милорд, – громко сказал я.

– В чем дело, Памон? – Голос Инелуки прозвучал холодно и резко.

Он посмотрел на меня, точно я пятно на его одежде.

Я поступил так, как никогда до того или позднее: я солгал представителю семьи моего господина.

– Ваш брат срочно хочет с вами поговорить.

– Сейчас? Неужели?

Я с трудом выдержал его взгляд и сумел лишь кивнуть.

Пальцы Инелуки мелькнули в жесте неудовольствия, он отвернулся от женщины в капюшоне и не оборачиваясь начал спускаться по ступенькам. Когда я снова оглянулся, женщина быстро удалялась по коридору, потом открыла скрипучую дверь и скрылась за ней.

Не вполне понимая, что я прервал, тревожась о реакции Инелуки, которая последует, когда он узнает о моем обмане, я поднялся на крышу крепости.

Здесь дул сильный свежий ветер. Он прогнал туман, и в небе ярко сияли звезды. Как часто со мной бывало, я подумал, какими могли быть звезды Потерянного Сада. Конечно, я знал многие имена: народ моего господина говорил о них так же часто, как и о тех, под которыми мы жили сейчас, – так вспоминают живых и мертвых родственников на встречах большой семьи. Интересно, были ли звезды Сада, носившие название Свет Радости, действительно столь яркими, как утверждали самые старые зида'я, или приятные воспоминания изменили прошлое – ведь так происходило и с моими детскими воспоминаниями, – они становились священными и навсегда для меня утраченными.

Что-то большое и темное пронеслось по небу надо мной, закрыв звезды и так сильно меня напугав, что я сделал несколько шагов назад от парапета башни. Нет, то был не крылатый дракон, как подсказывало мое усталое и напряженное воображение в этот жуткий момент, а всего лишь большой ворон, пролетевший совсем рядом. Он приземлился в нескольких шагах и с важным видом зашагал вокруг меня, издавая неодобрительные звуки, потом расправил широкие крылья, тряхнул ими и помчался к парапету напротив. Я не видел в темноте, куда он опустился, но услышал карканье других воронов, очевидно, он оказался среди своих соплеменников.

Некоторое время я стоял и слушал их, пока они не успокоились, а потом долго наслаждался тишиной. Ночной воздух охладил мое лицо и, как мне показалось, успокоил мысли, а сердце нашло нужный ритм, когда кто-то заговорил, и это так меня удивило, что я подскочил на месте.

– Оруженосец Памон. Вот ты где.

Представители народа моего господина могут перемещаться бесшумно, словно тени, когда того желают. Как ребенок, пойманный на месте преступления с украденным фруктом, я боялся встретить взгляд Инелуки, но заставил себя обернуться.

– Да, милорд?

– Мой брат действительно посылал тебя за мной?

– Я так подумал, милорд. Если я ошибся, то могу лишь просить у вас прощения…

– Он сказал, что хотел видеть меня завтра утром. А не сейчас.

Инелуки не показался таким рассерженным, как я опасался. Очевидно, после нашей встречи на лестничной площадке его отвлекло что-то другое.

– Я могу лишь предложить свои извинения, милорд. Наверное, я неправильно его понял.

– Несомненно, несомненно. – Его тон указывал на то, что мои слова его не убедили. – Но постой здесь еще немного, Памон.

Он довольно долго молчал, и я начал опасаться того, что может произойти. Инелуки вообще не обращал на меня внимания, если не считать редких приказов или вопросов о том, чего хотел или что сказал Хакатри, поэтому я не мог придумать причины, по которой он меня задержал, если только не решил наказать за вмешательство.

– Мой брат… – наконец заговорил он с очевидной неохотой. – Мой брат не может… Памон, если он тебе не безразличен, ты должен убедить его вернуться в Асу'а.

Меня удивило, что, вместо того чтобы отругать меня за вранье, он обращается ко мне со столь невозможной просьбой.

– Я, милорд? У меня нет такого права. Вы можете говорить с ним об этом, но я?..

– Нет, я не могу, – с горечью сказал Инелуки. – Неужели ты думаешь, что я не пытался? Он не станет меня слушать. Он полон решимости защитить меня от моей глупой гордости.

– Он вас любит.

– Но это не повод, чтобы умереть, – заявил Инелуки.

Я был потрясен и напуган. Я никогда не слышал, чтобы брат моего господина разговаривал так, словно я член семьи, и это показалось мне плохим предзнаменованием.

– Умоляю вас, не произносите таких ужасных вещей, милорд! – воскликнул я.

– Тут ничего нельзя изменить – я не могу придумать другого выхода. С того момента как я дал проклятую клятву, у меня появилось ощущение, что мы оба обречены.

– Тогда откажитесь от клятвы, лорд Инелуки.

Он рассмеялся, и мне совсем не понравился его смех.

– Все не так просто. Когда отдаешь себя силам, управляющим нашим миром – всеми мирами, – ты не можешь просто взять и сказать: «Нет, я имел в виду совсем другое. Забудьте мои клятвы». Судьба или любое другое имя, которое мы даем этим силам, тебя уже услышали. И, как огромный мельничный камень, увлекаемый быстрой рекой, то, что определяет наши действия, уже пришло в движение, и его совсем непросто остановить.

– Но почему вы боитесь за него – за моего господина? Может быть, вы прошли по Дороге Снов и видели плохие знаки?

В слабом свете звезд я едва разглядел, как Инелуки медленно покачал головой.

– Мне не нужна Дорога Снов, чтобы увидеть знаки – они повсюду. Посмотри по сторонам! Это место подобно залу Смерти, окутанному вуалью. Черные птицы дурных предзнаменований вокруг нас и пустая гниющая земля!.. – На миг мне показалось, что Инелуки охвачен невыразимым отчаянием. – И, словно для того, чтобы напомнить о неизбежной судьбе всего нашего народа, хозяин Вороньего Гнезда окружил себя смертными, которые однажды заберут нашу землю.

– Я вас не понимаю, милорд. Смертные?

Он повернулся ко мне, будто только сейчас вспомнил, что я нахожусь рядом с ним во плоти, а не просто являюсь голосом в темноте.

– Да, смертные, оруженосец Памон. Существа, которые однажды овладеют всем миром. Ты наверняка это видишь не хуже, чем я. – И он горько рассмеялся. – Ведь не случайно наши старейшины говорят, что ваша раса наделена даром предвидения.

– Вполне возможно, но я не обладаю таким даром. – Его слова превратили мой страх за себя в нечто более острое и холодное. – Возможно, ваш брат одарил меня вниманием, которое значительно превосходит все, на что я мог рассчитывать, но он не станет меня слушать, если я скажу, чтобы он оставил вас одного. Вы его знаете, милорд. После того как он примет решение, его уже не изменить.

«Как и вы, лорд Инелуки, – подумал я, – хотя Хакатри не мог попасть в такое ужасное положение столь же легко… или глупо». И все же, хотя меня возмущало то, в какой тяжелой ситуации оказался мой господин из-за Инелуки, я не мог на него сердиться: его сожаления о содеянном не вызывали сомнений.

– Вы действительно не в силах отказаться от клятвы? – спросил я.

И вновь Инелуки надолго замолчал.

– А теперь иди, – наконец сказал он. – Я ошибся, когда подумал, что ты в состоянии понять. – И он коротким жестом меня отпустил.

Когда я повернулся к лестнице, вороны в своем каменном убежище сонно закаркали.

Меня охватило туманное лихорадочное ощущение, когда я спускался с крыши замка. Если сам Инелуки не в силах изменить свою судьбу, чего он ждал от меня? Возможно, он говорил со мной вовсе не для того, чтобы я убедил его брата вернуться в Асу'а – скорее всего, он не верил, что такое возможно, – а чтобы я разделил с ним чувство вины за то, что произойдет. Я обратил свою молитву к Саду, священному и объединявшему все наши народы – место и идея.

«Пригляди за моим господином. Не дай ему потерять жизнь в этом ужасном, бесполезном преследовании из-за одной тщеславной и опасной клятвы. Не дай Хакатри умереть!»

Я часто задавался вопросом, повлияла ли моя молитва на то, что произошло в дальнейшем.

Я немного заблудился в темной крепости, и у меня появились сомнения относительно местонахождения покоев моего господина, но неожиданно я услышал легкие шаги и, свернув за угол, оказался лицом к лицу с маленькой фигуркой в плаще с капюшоном, который частично скрывал бледное лицо – той самой, что видел на лестнице. Продолжая считать, что это госпожа замка, я опустился на одно колено.

– Прошу меня простить, миледи, – сказал я. – Я не хотел нарушить ваш покой. Я просто поднимался на крышу.

– О, я вижу, что вернулся слуга милорда! – Голос не принадлежал Са-Райан Оне. – Благодарю, что вызволили меня из неприятного положения, господин.

С удивлением глядя на незнакомку, я услышал новые шаги, обернулся и увидел приближавшуюся леди Ону, одетую для сна, сверху она накинула тяжелый плащ – в Вороньем Гнезде ночью было довольно холодно.

– Я вижу, что не только я одна не сплю по ночам, – сказала она. – Почему ты с таким опозданием выполняешь мое поручение, Шоли?

– Я спешила к вам, миледи, – ответила незнакомка. – Но появился этот молодой человек и опустился передо мной на колено. Он очень галантен.

Я сообразил, что все еще стою на колене, и встал.

– Мои извинения, леди Она, – сказал я. – Я заблудился после прогулки по ночному воздуху. А потом принял эту леди за вас.

– Вот видишь, Шоли, – сказала Она, – вполне разумное объяснение. Так ты несешь мне вино, о котором я просила?

– Да, миледи, – ответила женщина. – Но, боюсь, это последняя бутылка хорошего красного.

– Я закажу еще, когда прибудут фургоны. А до тех пор нам придется обходиться менее благородными винами. – Она повернулась ко мне. – Вы не выпьете со мной, Памон Кес? Шоли останется с нами, так что вам не нужно беспокоиться за свою честь или доброе имя.

Я все еще не пришел в себя после трудного разговора с Инелуки, поэтому не смог сразу придумать вежливый способ отклонить предложение леди Оны, хотя после первой встречи я ее немного побаивался. Конечно, это звучит немного странно, ведь она не сказала ничего такого, что могло меня серьезно встревожить. Быть может, дело в чувстве, которое возникло после того, как мы покинули Асу'а в поисках Инелуки; вещи, обычно скрытые – что весьма разумно, – поднялись слишком близко к поверхности, чтобы их спокойно игнорировать.

Я вошел вслед за леди Оной и Шоли в небольшую гостиную. Леди сама зажгла светильники, а потом опустила капюшон толстого плаща, открыв длинные серебристые волосы, распущенные на ночь. Шоли исчезла в соседней комнате, но очень скоро вернулась с тремя чашами и глиняным кувшином на подносе, который поставила на маленький столик. Затем она сбросила плащ, и масса длинных светлых локонов рассыпалась по ее плечам. Она была в толстом халате, из-под которого выглядывал подол ночной рубашки.

– Как вы, наверное, заметили, – сказала Она, – когда на Маяке появляется Заячья Луна, она больше похожа на Волчью Луну. Мой муж выбрал это место из-за уединенности, а вовсе не потому, что здесь хорошо жить.

– Холод меня не беспокоит, – сказал я – вторая ложь за один час.

На самом деле я отчаянно дрожал во время разговора с лордом Инелуки, впрочем, не только от холода.

Леди Она разлила вино и передала первую чашу мне, а следующую – молодой служанке. Теперь у меня появилась возможность лучше ее рассмотреть, и, хотя я постарался сделать это незаметно, от Шоли было трудно отвести взгляд. Природа наградила леди Ону правильными чертами лица, изящно очерченным носом и безупречными линиями челюсти и подбородка, что делало ее похожей на зида'я. Шоли выглядела иначе – круглые щеки, покрасневшие после первых глотков вина (или из-за того, что мы теперь находились в более теплом помещении), и немного вздернутый нос, который придавал ей озорной вид. Одновременно что-то в широко расставленных глазах и бледной золотистой коже давало мне уверенность, что Шоли – тинукеда'я, как и леди Она. И я.

– Вы правы, – сказала леди Она, словно услышала мои невысказанные мысли. – Моя придворная дама принадлежит к Детям Океана, как и мы с вами. Она из клана Тур.

– Ну, не совсем как вы, – спокойно уточнила Шоли. Она была заметно моложе леди Оны, я это понял по ее коже и речи, но у меня возникло ощущение, что она относилась к Оне как к равной. – Моя семья – Ша-Вао.

Я не знал этого слова. Леди Она увидела вопрос в моих глазах и улыбнулась.

– Наш новый друг Кес не говорит на старом языке, Шоли.

– Неужели? – Ее удивленный взгляд вновь заставил меня испытать стыд. – Прошу меня простить. Мои родичи из Смотрящих на Море.

– Ниски? – Я удивился ее словам гораздо сильнее, чем собственному невежеству.

У Шоли я не заметил никаких признаков, которые видел у Смотрящих на Море, которых встречал: руки у нее были не длиннее, чем у меня или леди Оны, и я не заметил характерной огрубелости кожи.

– Значит, вы с юга?

Шоли рассмеялась.

– Нет, и я рада. Наш народ, который поселился вдоль южного побережья, довольно странный и непохож на нас. Моя семья одна из последних, живущих на севере. Я родилась в городе Да-Йошога – Скала Гоблинов.

Я слышал о довольно большом поселении на западном побережье, неподалеку от гор Солнечные ступени, которое называлось Скала Гоблинов. В последние годы на смену зида'я и тинукеда'я пришли смертные эрны, а Да-Йошога превратился в процветающий портовый город. Смертные называли его Краннир, значения имени я не знал, но город неизменно оставался странным местом, где встречались разные народы и заключалось множество сделок – некоторые из них не вполне легальные.

Сначала я испытывал смущение, сидя рядом с двумя представительницами моей расы. Конечно, я хорошо знал великий двор Асу'а и посчитал, что именно в этом качестве представляю для них интерес.

Однако обеих женщин занимал именно я.

– Оруженосец Памон спас меня из неприятного положения, – сказала Шоли. – Он заговорил с одним из своих господ, который оказывал мне избыточное внимание, и я смогла сбежать. – Она повернулась ко мне. – Но это было совсем не то, чем казалось. Лорд Инелуки задавал мне вопросы о муже моей госпожи, лорде Ксанико, а я считала, что мне не следует на них отвечать. Так что вы очень вовремя появились.

– Инелуки не является моим господином. Он брат моего господина, – сказал я. – В любом случае вы оказываете мне слишком много чести, миледи. – Я повернулся к леди Оне. – Я лишь передал лорду Инелуки сообщение от лорда Хакатри.

– Да, кажется, я слышала, как они об этом говорили, когда проходила мимо покоев вашего господина, – с улыбкой сказала леди Она. – Хакатри утверждал, что передал вам совсем другое послание для Инелуки и не собирался беседовать с братом ночью.

– Вот! – воскликнула Шоли. – Я права! Памон – истинный герой, помогающий слабым.

Я слишком сильно переживал из-за того, что обманул брата Хакатри, поэтому мне не особенно нравилась их болтовня.

– Лорд Инелуки может быть невнимательным и склонным к противоречиям, но я уверен, что он не имел в виду ничего дурного, леди Шоли.

Госпожа Вороньего Гнезда повернулась ко мне.

– Значит, вы из тех, кто видит в других только хорошее, Кес? Такая слепота может стать для вас опасной, если вы будете постоянно всех защищать.

– Я думаю, вы видите гораздо больше, чем во мне есть и чем делает меня жизнь – к добру или к худу.

– И вы не пытались помочь Шоли?

Я почувствовал смущение.

– Вы хотите, чтобы я сказал что-то плохое о брате моего господина, миледи?

Леди Она некоторое время на меня смотрела, и даже в свете свечи я увидел, как сверкнули ее желтые глаза. Затем она протянула руку и похлопала меня по плечу.

– Конечно, нет. Но от имени Шоли я вас благодарю.

Слегка опьяненный таким вниманием, я позволил госпоже Вороньего Гнезда перевести разговор на менее сложные вещи – и она принялась меня расспрашивать про Асу'а и правящую там семью.

– Я всегда хотела увидеть Са'онсеру, леди Амерасу, – сказала Она. – Я слышала, что даже те, кто не принадлежат к клану Ежегодного Танца, называют ее Первой Бабушкой.

– Она действительно родилась на одном из Великих кораблей? – спросила Шоли.

– Так говорят, и я им верю, – ответил я.

– Она и правда так мудра, как о ней рассказывают многочисленные истории?

Я улыбнулся.

– Здесь я могу говорить совершенно спокойно. Мне не доводилось встречать никого, подобного ей. Терпение и мудрость Амерасу, ее любовь к собственному народу – ко всем, даже к хикеда'я королевы Утук'ку – производят огромное впечатление. Для меня она подобна рассвету. Если вы его никогда не видели, то будете думать, что рассказы о его великолепии сильно преувеличены. Но когда в первый раз смотрите, как ночь отступает и встает солнце, вы начинаете понимать, что не ведали правды до этого мгновения.

Шоли рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Милорд слуга еще и поэт!

Она снова бросила на меня внимательный взгляд.

– И леди Амерасу так же добра к тинукеда'я, живущим в Асу'а, как к своему народу?

– Она всегда относилась ко мне с добротой и уважением, – быстро ответил я.

– А к другим тинукеда'я? Как она относится к ним? – спросила Она.

Я колебался, ведь мой первый ответ получился несколько более теплым, чем мне хотелось. Я тщательно обдумал все, что знал про леди Амерасу.

– Насколько мне известно, она относится к нам так же хорошо, как к своим соплеменникам. И она была милостива со смертными просителями – я говорю о тех, что пришли к нам за помощью, в результате чего мы оказались здесь.

– О да, расскажите нам, – попросила Она. – С тех пор как вы прибыли, мой муж практически со мной не разговаривал, и для меня до сих пор остается тайной причина вашего появления. Мне лишь известно, что это как-то связано с драконом.

Леди Шоли поплотнее завернулась в плащ.

– Я не уверена, что хочу слушать про драконов – во всяком случае, посреди ночи, – сказала она.

Я попросил у нее прощения и постарался рассказать обо всем, что случилось после того, как мы покинули Асу'а, но не стал упоминать о потерях, которые понес наш отряд во время встречи с драконом в Долине Змея.

– Вот почему мы пришли к вашему мужу, ведь он знаменитый убийца драконов, – закончил я. – Мои господа хотят покончить с угрозой, которую несет Черный Червь.

– Я даже его имя не могу слышать без содрогания, – призналась Шоли.

Леди Она похлопала ее по руке.

– Тогда давайте сменим тему разговора, – предложила она. – Расскажите нам про Асу'а, Кес. Как вы уже знаете, в наш горный дом редко доходят новости.

Я рассказал еще несколько историй про Асу'а и другие места, где побывал, сопровождая своего господина, но ничего не стал говорить о катастрофе в Долине Змея или о клятве Инелуки. Обе женщины слушали меня внимательно, и я даже пару раз рассмешил Шоли, что мне очень понравилось – ее смех был подобен плеску горного ручья. Один раз она так хохотала, что ей пришлось схватить меня за плечо, чтобы не упасть. Я откликнулся плотью и чувствами на ее прикосновение и решил, что прекрасно провожу время в их компании, но потом вспомнил о долге. Я допил остатки вина в своей чаше, встал и поклонился.

– Леди Она, леди Шоли, благодарю вас за гостеприимство. Мой господин обычно рано встает. И если я немного не посплю, то едва ли смогу быть ему полезен.

– Конечно, – сказала Она. – Шоли, ты проводишь нашего юного друга Кеса до двери?

– Конечно, миледи. – Она встала.

«Ниски, – подумал я, глядя на нее. – Часто ли она думает о море? Или, как и я, удовлетворена той жизнью, которую здесь ведет?»

Когда мы пошли к двери гостиной, Шоли улыбнулась и сказала:

– Еще раз благодарю вас за галантность. Я надеюсь, мы еще встретимся, оруженосец?

Я снова поклонился и вышел, однако был так возбужден компанией и вином, что заснул далеко не сразу.

Мы оставались в Вороньем Гнезде несколько дней. Мой господин вел долгие беседы с лордом Ксанико. Они даже что-то рисовали, словно составляли план сражения – наверное, так и было на самом деле. Инелуки, как часто бывало дома, в Асу'а, быстро потерял интерес к тому, чем они занимались, и отправлялся в горы верхом на Бронзе. К третьему дню на Маяке он выезжал с рассветом, а возвращался после заката. Инелуки всегда страдал от недостатка терпения. Я думаю, что будь он там с кем-нибудь другим, а не с братом, он бы давно настоял на отъезде, хотя именно из-за его злосчастной клятвы мы оказались в этом уединенном замке. Но даже в мрачном настроении он сохранял уважение к Хакатри.

Ну а я долгие часы вел разговоры с доброй леди Оной и умной Шоли. Уж не знаю, чем им приглянулась моя компания, но я с радостью проводил с ними время – ведь моему господину практически не требовались мои услуги, пока мы находились на вершине Маяка.

– Вы должны меня простить за то, что я отнимаю у вас столько времени, – однажды сказала мне хозяйка дома. – Я очень люблю и уважаю своего мужа, но тоскую по компании. Я прекрасно знала, что Ксанико склонен к одиночеству, даже в тот момент, когда впервые его встретила, и окончательно поняла это к нашей свадьбе. Но, должна признаться, одиночество давит на меня тяжким грузом. Если честно, именно Ксанико предложил пригласить Шоли стать моей спутницей.

– Пригласил? Меня практически похитили, – с улыбкой сказала Шоли, чтобы показать, что шутит. – И пусть Сад станет свидетелем, жизнь в доме моего отца была довольно скучной – так что я не особенно сопротивлялась.

Я с огромной радостью проводил время с двумя леди, но иногда возникали моменты, когда оказывался в невыгодном положении. У меня никогда не было уверенности, действительно ли они получали удовольствие от беседы со мной или я представлял интерес как тинукеда'я – и леди Ону завораживало или огорчало мое неведение о нашем общем прошлом. Сначала мы говорили о простых вещах и обычной жизни в Вороньем Гнезде – пытались найти солнечное место для сада леди Оны или наблюдали, как изнеженный кот Ламбкин сражался не на жизнь, а на смерть с агрессивными воронами. Иногда леди Она давала мне маленькие уроки о народе тинукеда'я и его долгой истории, обычно скрытой в тени наших господ кейда'я, как родичей Хакатри, так и бледнолицых соплеменников Ксанико. Конечно, отец почти ничего мне про это не рассказывал – возможно, просто не знал.

Однажды, когда я поведал им, как относятся к соправителю тинукеда'я в Мезуту'а, я увидел, как лицо леди Оны помрачнело.

– Это далеко не худшее, что сделали с нашим народом, – сказала она, – но самое позорное. Эназаши не мог просто прогнать тинукеда'я, и на то имелось множество причин – наш народ необходим для работы на рудниках и других вещей, в которых нуждается Серебряный дом, – но Эназаши позаботился, чтобы они не обладали даже намеком на власть. – Искры в ее глазах выглядели опасными. – Вы видели Кай-Аниу, это несчастное, оскопленное существо? Запомните мои слова, однажды произойдет сражение – и оно будет кровавым. Нельзя вечно унижать людей.

Конечно, подобные разговоры выбивали меня из колеи, и не только из-за того, что меня тревожила судьба тинукеда'я из Серебряного дома. Если такая война начнется, Эназаши, тут я был уверен, безжалостно расправится со всеми, кто станет угрозой для его правления.

Но еще меня тревожили мысли о том, что произойдет, если мятежные настроения дойдут до Асу'а и других поселений зида'я. Я не думал, что тинукеда'я настолько сильны, чтобы победить своих хозяев, но такое противостояние могло разрушить долгую связь между моим народом и зида'я.

«А что будет со мной? – подумал я. – Несомненно, я займу сторону народа Хакатри, если ему будет грозить опасность. Но выступить против собственных сородичей?»

Эти мысли вызывали у меня тревогу, и, казалось, добрая Шоли ее почувствовала.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – решительно предложила она. – Сегодня чудесный день. Глупо его терять из-за столь печальных вещей. Мы можем погулять на крепостных стенах.

Леди Она махнула рукой.

– Ты иди, дорогая Шоли. Возьми с собой нашего нового друга Кеса, пусть подышит воздухом. Я устала, но присоединюсь к вам позднее.

Теперь, когда я оглядываюсь назад, у меня не возникает сомнений, что обе женщины вели тщательно продуманную кампанию, но, к сожалению, как часто бывает в подобных случаях, я слишком медленно понимал правду. В любом случае мы с Шоли впервые за долгое время остались вдвоем.

День выдался ясный, но ветер оставался свежим, и наши плащи развевались у нас за спиной, когда мы шли по стенам. Под нами раскинулись замерзшие окрестности Маяка, а за ними виднелись холмистые луга, расходившиеся во все стороны и покрытые буйной зеленью Обновления.

– Ты выглядишь мрачным, Кес, – сказала Шоли. – Ты подавлен из-за твоего господина и его брата?

Я так и не привык к тому, что она обращалась ко мне по имени, что казалось мне особенно странным из уст женщины, которая занимала более высокое положение, чем я.

– Конечно, я боюсь за них обоих, леди Шоли – и за себя, ведь я должен повсюду следовать за лордом Хакатри.

– Почему? – спросила Шоли.

На миг я не понял ее вопроса, ответ казался мне совершенно очевидным.

– Почему? – наконец заговорил я. – Потому что я поклялся ему служить, конечно. Я навсегда связан с его семьей. Он избрал меня, оказав высокую честь.

– Быть слугой, – сказала Шоли.

– Оруженосцем. – Я чувствовал, что должен защитить свое положение. – Я стал первым представителем нашего народа, получившим такую привилегию – ко мне стали относиться почти как к зида'я. Я никогда не смогу этого забыть. – Меня огорчало, что она меня не понимала. – А вы? Вы можете покинуть леди Ону?

Она бросила на меня обиженный взгляд, словно я без предупреждения изменил правила игры.

– Ей будет одиноко, если я уйду, и никто из представителей ее народа не разделит ее ссылку. Ксанико во многих отношениях хороший муж. Но он полон мрачного молчания, которое может продолжаться в течение целого времени года.

– Что ж, получается, наше отношение к лорду Хакатри и леди Оне не слишком отличается, – сказал я и в тот момент еще верил, что она говорит об обязательствах по отношению к нашим покровителям.

Затем, когда мы стояли под порывами свежего ветра высоко над землей, она спросила:

– Значит, ты всем обязан своему господину, Кес, – и даже отказался от личного счастья ради него?

Удивленный тоном Шоли, я посмотрел на нее и внезапно увидел то, что мне следовало понять раньше: Шоли интересовалось мной не только потому, что я пришел из Асу'а и гостил в их замке, который находится в глуши, и мог рассказать о великим дворе.

Мной овладели самые разнообразные чувства, похожие на слияние нескольких противоположных течений, мутных, а некоторых – прозрачных. В прошлом несколько женщин моей расы смотрели на меня с интересом, но всякий раз я приходил к выводу, что их расположение связано с моим положением сквайра Хакатри. Здесь ситуация была иной. Конечно, внимание Шоли мне льстило, но одновременно и печалило, потому что я сказал ей правду: я не мог покинуть лорда Хакатри, не изменив законам своей чести.

Конечно, я был молод и лишен опыта, но даже в тот момент сумел заметить противоречие.

«Такая же честь по отношению к Инелуки привела моего господина в столь ужасное положение, – напомнил я себе. – Такая же честь приведет к гибели нас троих, но она будет немного другой».

– Сад далеко не всегда дает нам то, чего мы желаем по-настоящему, леди Шоли, – только и сказал я в ответ.

Мы замолчали, каждый из нас погрузился в собственные мысли, о которых было бы нелегко говорить вслух. Леди Она не присоединилась к нам, и мы стояли вдвоем на ветру.

– Вы многому научились у лорда Ксанико? – спросил я у своего господина третьим вечером, проведенным на Маяке.

Как вы понимаете, мне очень хотелось отвлечься.

– Да, Памон. У него тысячи историй о дворе хикеда'я, как забавных, так и ужасных.

– У меня создалось впечатление, – осторожно сказал я, – что мы пришли сюда, чтобы узнать, как убить одного из Великих Червей.

Хакатри улыбнулся.

– О да, мы об этом много говорили, и на самом деле я узнал то, что мне требовалось. Полагаю, завтра мы покинем замок, так что будь готов до восхода солнца к долгому возвращению в М'йин… – тут он поправился: – в Эрн.

– Значит, мы направимся туда, – сказал я, не в силах скрыть мрачных предчувствий. – Тогда я пойду на кухню замка, чтобы взять то, что нам потребуется для путешествия. Как долго мы будем оставаться среди смертных?

– Надеюсь, достаточно долго, чтобы убить дракона. – И хотя голос Хакатри прозвучал небрежно, между нами повисли его тяжелые слова.

Сначала я не знал, что сказать, – такой жуткой была мысль об охоте на Червя из Долины Змея и о том, чтобы снова приблизиться к его логову.

– Да хранит Сад вас и вашего брата, – только и сумел сказать я.

Последние несколько дней отдыха и комфорта позволили мне сделать вид, что мы всего лишь отправились в очередное путешествие, на новую охоту, но мой господин, да и я сам, прекрасно понимали, что это неправда.

Когда я заканчивал последние приготовления к отъезду, я встретился с леди Оной – случайно, так мне показалось. Она шила в комнатке перед главным залом замка и, когда я вошел, встала.

– Оруженосец Памон Кес, – сказала она. – Я слышала, что вы и оба лорда Са'онсерей покидаете нас.

Я поклонился.

– Да, так и есть, миледи.

– Мы получили удовольствие от знакомства с вами. – Словом «мы» она подчеркнула, что речь идет о ней и Шоли, догадался я, ведь едва ли Ксанико меня запомнит. – Возможно, мы можем рассчитывать, что вы еще появитесь в Вороньем Гнезде.

Она слегка склонила голову, словно пыталась разглядеть какой-то секрет, о котором узнала только что.

Я поклонился, внезапно почувствовав усталость от неразберихи своих чувств.

– Если служба моему господину приведет меня сюда, я буду счастлив, леди Она.

Это была не просто вежливость с моей стороны. То, что кто-то искал именно моего общества, ради меня самого, а не из-за того, что я служу лорду Хакатри, являлось редким и очень приятным для меня переживанием.

В последние темные часы один из воинов Ксанико принес моему господину глиняный кувшин, который держал невероятно осторожно, словно в нем находилось опасное живое существо. Хакатри положил его в кожаный мешок и подвесил к седлу. Он и его брат были еще более молчаливыми, чем обычно, как если бы оба не спали ночью. Очень скоро, с рассветом, мы покинули замок, и я любовался вечнозелеными деревьями на вершине горы, искрившимися в ранних солнечных лучах, точно перевернутые сосульки.

Пока мы ехали вдоль подножия горы, братья почти не разговаривали ни со мной, ни друг с другом. Я подозреваю, что они вновь спорили из-за клятвы Инелуки. Оказавшись на широкой Серебряной дороге, мы сразу повернули на северо-запад. В конце дня мы добрались до дороги, ведущей в Снежный приют, дом лорда Даниади, на Березовой горе, где у слияния двух важных рек – Великой красной и Горного молока – поселилась небольшая группа представителей моего народа. Там, к нашему удивлению, нас ждал всадник.

– Это сестра моей жены, Нидрейю! – сказал Хакатри, когда сумел разглядеть лицо всадницы, хотя на таком расстоянии она казалась мне лишь пятном в сером плаще.

Я услышал тревогу в его голосе и сразу понял причину – Хакатри опасался, что с его семьей в Асу'а что-то случилось. Инелуки также выглядел не слишком довольным, хотя они с леди Нидрейю были очень близки, и многие ожидали, что однажды они поженятся, хотя те, кто хорошо знал Инелуки, считали, что такой день наступит не скоро. Хакатри пришпорил лошадь и поскакал вперед, его брат немного задержался, словно уже знал, чего хочет Нидрейю, и не спешил это услышать.

– Приветствую вас, леди, – сказал Хакатри, приблизившись к ней. – Я надеюсь, вы не принесли нам плохих новостей.

– Нет, нет, вы можете не тревожиться, – улыбнувшись, ответила она, хотя я видел на ее лице и более радостные улыбки. – Ваша жена, дочь и родители здоровы.

– Спасибо за это Саду. А как ваш отец, лорд Джа'аро?

– С ним все хорошо, хотя он часто жалуется, что мир вращается слишком быстро, – сказала она, – и, конечно же, находит недостатки во всем вокруг с тех пор, как Тумет'ай скрылся подо льдом.

Отца Нидрейю и жены моего господина Брисейю в прошлом называли Джа'аро Молчаливый, и прежде это имя ему подходило, но он давно его пережил, и, как заметила Нидрейю, Джа'аро находил что сказать по любому поводу и большая часть его слов носила негативный характер.

– Могу я спросить, что привело вас в столь далекие от Асу'а места?

– Неужели у меня должна быть причина для посещения доброго лорда Даниади и его клана? – спросила она. – Хотя должна признать, я принесла ему сообщение от Защитника и леди Амерасу. – Тут выражение ее лица стало более осторожным, показывая скрытые сложные чувства. Нидрейю была не столь ошеломляюще красива, как ее сестра Брисейю, но природа одарила ее привлекательностью, грацией и острым умом. По понятиям зида'я она считалась молодой, но остроумие делало ее старше, и я не единственный в Асу'а ею восхищался. Нидрейю посмотрела на приближавшегося Инелуки, который не слишком спешил. – Вы только посмотрите! – воскликнула она. – Вот тот, о ком в последнее время столько говорят в Асу'а. – Она улыбнулась Инелуки, но ее улыбка не прогнала мрачного выражения с его лица. – Приветствую вас, милорд. Рада видеть крепким и бодрым.

– И я рад вас видеть, леди, – ответил Инелуки. – Но не думаю, что мне понравится привезенное вами послание.

– Я уверена, что не понравится, – заявила она. – Но давайте не будем стоять на дороге, как разносчики еды. Даниади прислал меня, чтобы сказать, что вас с нетерпением ждут в Снежном приюте и для него честь принять вас на одну ночь или любой более длительный срок.

– Конечно, мы остановимся в доме лорда Даниади, – сказал Хакатри, хотя его брат покачал головой.

– На одну ночь, если так необходимо, – сказал Инелуки, не глядя на Нидрейю, что показалось мне странным.

Когда я в последний раз видел их, совсем недавно, они постоянно проводили время вместе, флиртовали, шутили и дразнили друг друга, как настоящие влюбленные. Но сейчас между ними возникла незримая преграда. Я уверен, что Нидрейю также ее почувствовала, но она была не из тех, кто показывает разочарование.

Когда мы направились в сторону дома Даниади в горах, Нидрейю подъехала ко мне.

– Рада встрече, молодой Памон, – сказала она. – Надеюсь, у тебя все хорошо. Мне кажется, после предыдущей нашей встречи ты стал выше на половину ладони.

Я улыбнулся.

– Боюсь, вы преувеличиваете, леди Нидрейю, – или с возрастом вам начинает изменять память. – Она и в самом деле была старше меня, но я лишь ее дразнил. В то время как ее сестра Брисейю вела себя со мной с невероятной добротой, но держала на расстоянии, Нидрейю с самого начала относилась ко мне как к младшему брату, а не слуге, что доставляло мне удовольствие, хотя иногда смущало, поскольку я не знал, как себя с ней вести. Но прошли годы, и я понял, что Нидрейю не просто разрешала мне шутить в ее присутствии, но и радовалась моим ответам. Рядом с ней я чувствовал себя свободнее, чем с любым другим членом семьи Са'онсерей, и с облегчением увидел, что, хотя теперь Инелуки смотрел на нее иначе, наши отношения не изменились.

Лорд Даниади возглавлял клан Березы. Его связывали родственные узы с Са'онсерей, как и большинство зида'я, хотя более дальние, во всяком случае по крови. Они с лордом Ийю'Анигато вместе сражались с гигантами в дни войн с ними, он являлся надежным другом Асу'а и важным союзником, и не имело значения, что его клан был совсем небольшим; на самом деле доброта и осторожная мудрость Даниади пользовались огромным уважением Детей Рассвета. Его дом, Снежный приют, представлял собой невысокую крепость с единственной солидной башней, стоявшей на вершине Березового холма.

Имя дому и холму дала густая роща высоких белых деревьев, которые его окружали, и зимой, когда они сбрасывали листву, становился похожим на башню над огромным белым сугробом. Вид из всех окон Снежного приюта открывался на стволы с белой корой, которые выстроились вокруг, точно часовые. Осенью ярко-желтые листья создавали ощущение, будто последние всполохи тускнеющего солнца дрожат на ветру.

После того как мы оставили лошадей в конюшне, наша небольшая компания отправилась приветствовать хозяина, сидевшего в просторном зале. Казалось, окна в нем занимали больше места, чем стены, огромные, открытые пространства, затянутые самыми изящно сплетенными сетками, что мне доводилось видеть, пересекавшиеся нити были такими тонкими, что возникало ощущение, будто тех, кто находился внутри, и раскачивавшиеся на ветру березы снаружи разделял лишь воздух.

Даниади ждал нас на приподнятой платформе, застеленной красивыми мехами. Его дочь Химуна, Высшая жрица клана Березы, сидела рядом, их окружали аристократы маленького двора. Хозяин Снежного приюта был не таким высоким, как большинство его подданных, но среди зида'я ходили бесчисленные истории о его уме и владении боевыми искусствами во времена расцвета. Более того, прежде он считался лучшим фехтовальщиком среди всех зида'я, хотя Даниади первым над ними смеялся и начинал протестовать, заявляя, что, если когда-то это и могло быть правдой, те дни остались в далеком прошлом. Кроме того, он обладал редкой чертой среди Детей Рассвета, покинувших Сад, – Даниади не брил бороду. В результате он выглядел как персонаж с древнего портрета Экименисо Черный Посох из хикеда'я, давно умершего мужа Утук'ку. Борода Даниади была не такой густой и косматой, как у смертных, всего лишь мягкая полоска на подбородке, однако сразу выделяла его среди соплеменников.

– Милорды Хакатри и Инелуки! – радостно воскликнул он, как только нас увидел, словно наш визит являлся для него полнейшей неожиданностью, чего никак не могло быть, ведь Нидрейю поджидала нас на главной дороге. – Добро пожаловать в Снежный приют!

– Да, друзья, мы рады приветствовать вас в нашем доме, – эхом отозвалась его дочь Химуна, сделав грациозное движение руками – взлет голубей, древний жест приветствия. – Прошло много времени с тех пор, как вы нас посещали, добрые лорды.

Мой господин и Инелуки выказали ему все необходимые знаки уважения, а затем, вместе с Нидрейю, уселись, скрестив ноги, вокруг низкого стола. Я остался стоять вместе со слугами Даниади, хотя и не сомневался, что либеральный хозяин Снежного приюта позволил бы мне сидеть с моим господином, если бы я пожелал. Некоторое время все веселились, как и всегда, когда Даниади рассказывал нам о последних событиях – вторжении гигантов и борьбе с особенно тяжелой погодой. Братья поведали о своих путешествиях, хотя даже незнакомец мог заметить, что они ни разу не упомянули причин, по которым оказались так далеко от дома. Даниади особенно заинтересовали истории про Эназаши, Ксанико Изгнанника и его замок на вершине Маяка.

– Я много раз думал послать ему приглашение, – сказал Даниади, когда Хакатри закончил описывать Воронье Гнездо.

– Я бы не стал особенно из-за этого переживать, – сказал Инелуки. – Он бы все равно не пришел. Ксанико повернулся спиной к своим соплеменникам, а мы ему и вовсе не интересны.

Лицо моего господина оставалось безмятежным, но я почувствовал незначительное раздражение, когда заметил, как он стиснул лежавшие на коленях руки.

– Мой брат был бы добрее к лорду Ксанико, если бы провел больше времени в его обществе, – сказал Хакатри. – Но в одном я должен с ним согласиться – я очень сильно сомневаюсь, что Изгнанник принял бы ваше приглашение. И никого не позовет к себе.

– Жаль, очень жаль, – сказал Даниади. – От него можно многое узнать, а я бы очень хотел иметь представление о том, что сейчас происходит с народом Утук'ку в Наккиге. – Он сделал глоток сладкого вина, которое слуги налили всем гостям – даже мне досталась чаша, – и покачал головой. – Но я сожалею о неприятном времени, которое вы провели с Эназаши. Мне непонятно, почему он питает злобу к Дому Ежегодного Танца. Ведь все горы Солнечные ступени являются его владениями. Я думаю, он придает слишком большое значение М'йин Азошаи. В конце концов, леди Азоша никогда не была частью его семьи и при жизни ее власть над этими землями никогда и никто не подвергал сомнению.

– Возможно, причина именно в этом, – предположил Хакатри. – Я полагаю, он все еще разгневан из-за того, что Азоша избрала собственный путь, да еще прямо у него под носом.

– Не исключено, что вы правы, – сказал Даниади. – Вы встречали его сына, которого зовут Маленьким Серым Копьем? В отличие от его темпераментного отца, о нем я слышал только хорошее.

– Йизаши? Он там присутствовал, но у нас не было возможности поговорить с глазу на глаз.

Мне показалось, что в голосе моего господина появилось нетерпение.

– Лорд Даниади, мы благодарим вас за гостеприимство, но вы должны знать, что мы здесь не случайно, – проговорил Хакатри.

– Это всем известно, – сказала Нидрейю, которая почти все время молчала.

Хозяин дома молча кивнул.

– Да, лорд Хакатри. Я не вижу причин портить нашу приятную встречу, ступая на столь ненадежную почву.

– Великий Червь Хидохеби находится всего в нескольких дюжинах лиг от вашего порога, – сказал Инелуки с неожиданным жаром. – Вы должны об этом знать. Должно быть, вы уже думали, что станете делать, если он появится в ваших землях.

Даниади сделал неопределенный жест.

– Конечно, – сказал он. – Но мы – маленькое поселение на Березовом холме. У нас нет возможностей для вмешательства.

Хакатри нахмурился.

– Но беда уже рядом, милорд. Мы видели зверя, и это не червь из канавы и не молодой дракон, от которого способна избавиться дюжина хорошо вооруженных воинов, в крайнем случае два десятка. Это Хидохеби из древних сказаний, огромный и покрытый броней, черной, словно ночь. Он не поместился бы в вашем зале.

Даниади задумался, и его взгляд устремился к затененным окнам и длинным балкам крыши.

– Я не сомневаюсь, что это устрашающее чудовище, – наконец проговорил он. – Истории о нем ужасны. И вы сами сказали, от него не смогут избавиться два десятка хорошо вооруженных воинов. Так что же вы вдвоем намерены делать?

– Отыщем тех, кто захочет нам помочь, – быстро ответил Хакатри. – И не станем пытаться победить зверя силой. Ксанико кое-чему меня научил, и теперь у нас появились шансы в борьбе с Червем. Но нам по-прежнему нужна помощь.

Мой господин помолчал, словно подошел к самому трудному.

– Кроме того, нам потребуется ведьмино дерево, – добавил Хакатри.

Даниади приподнял брови. Очевидно, в первый раз он услышал нечто новое.

– Значит, вы вернетесь в Асу'а, к священным рощам?

– Только не делайте вид, – вмешался Инелуки, – будто вы не знаете, что я не могу вернуться.

– Точнее, не хочешь. – Сильное холодное течение в голосе Нидрейю могло бы унести доверчивого человека к гибели. – Тебе не позволяет гордость.

Инелуки не смог посмотреть ей в глаза.

– Есть вещи хуже, чем гордость, – ответил он.

– Так утверждают все гордые существа перед тем, как встретить глупую смерть. – Она не сводила с Инелуки взгляда, точно призывала посмотреть ей в глаза.

Однако он так и не осмелился.

– Пожалуйста, друзья, прекратите раздоры. – Даниади потер ладони, изобразив жест мы ищем единства. – Ситуация и без того очень сложная. Если мы будем говорить только о несогласии, все закончится плохо. Не следует забывать об уроках Потерянного Сада.

– Тогда скажите нам, лорд Даниади, – проговорил Хакатри, – что мы можем сделать, чтобы прийти к согласию. Проблема в том, что мы, – он бросил быстрый взгляд на брата, – дали клятву уничтожить змея до того, как он убьет других представителей нашего народа и смертных из М'йин Азошаи. Вы можете нам помочь?

Даниади покачал головой.

– Вы прекрасно знаете ответ, молодой лорд Хакатри, – со вздохом сказал он. – На Березовом холме нет рощи ведьминых деревьев, более того, никогда не было. А ваш отец Ийю'Анигато ясно дал мне понять, что, если я отправлю с вами хотя бы несколько своих воинов, нашей дружбе с ним придет конец. И что мне теперь делать?

– Дать ему отпор! – сказал Инелуки, и мне показалось, что в нем говорит скорее отчаяние, чем гнев. – Наш отец не является королем, что правят у смертных, или даже монархом, как древняя ведьма Утук'ку. Мне всегда говорили, что вы один из храбрейших воинов нашего народа.

– Речь не об отваге. – Даниади изо всех сил старался, чтобы его голос звучал ровно. – Нельзя вставать между родителями и детьми. Не мне решать, прав или нет Защитник Ийю'Анигато. – Теперь он обращался только к моему господину. – И я прошу вас услышать мудрость в моих словах. В войне между отцом и сыном не может быть победителя. Возвращайтесь к родителям. Ваш спор с ними, а не со мной.

– Это спор между лордом Инелуки и его упрямством, – сказала Нидрейю.

В ответ Инелуки внезапно вскочил на ноги, едва заметно поклонился и покинул зал. Через несколько мгновений я увидел, как он проходит между белыми стволами деревьев. Он даже не оглянулся в сторону дома.

– Простите моего брата, лорд Даниади, – сказал Хакатри. – Инелуки, как и все мы, знает, что сам себя поймал в страшную западню, когда дал свою жуткую клятву, но он не видит способа от нее отступиться.

– Все просто, – сказала Нидрейю. – Он может сказать: «Я отказываюсь от своей клятвы» и покончить с этим. И тогда лорды зида'я смогут встретиться и решить, что делать с Черным Червем.

– Как всегда, леди Нидрейю видит корень проблемы. – Даниади провел пальцами по жидкой бородке. – Не так осторожно и не так мягко, как нам хотелось бы, но это не ослабляет провозглашенной ею истины.

Мой господин опустил взгляд, словно пытался найти ответ в узорах, лежавших у него под ногами шкур.

– Нидрейю права, но это ничего не меняет. Мой брат не может отказаться от клятвы.

– Не станет отказываться, вы имели в виду, – сказала она.

– Неужели вы не понимаете, леди Нидрейю? – Слова Хакатри прозвучали почти как мольба. – Именно вы из всех людей должны знать, что для Инелуки нет никакой разницы. Таково его вечное проклятие.

Наступило долгое молчание. Наконец разговор перешел на посторонние темы, сначала он был сбивчивым, но потом, когда мой господин, Даниади и Нидрейю заговорили о других людях и местах, настроение у всех улучшилось. Но, хотя я видел, как Инелуки расхаживал вокруг вершины холма, он долго не возвращался обратно.

– Мы не можем вернуться в Асу'а, поэтому рощи ведьминого дерева остаются для нас недосягаемыми, – сказал мой господин брату, когда они пили вино в покоях, которые им предоставили. – А советы Ксанико бесполезны без ведьминого дерева. Мы могли бы рассчитывать убить зверя при помощи копий и стрел, будь у нас сотня крепких воинов, но, боюсь, даже и в этом случае потерпели бы поражение.

– Зачем ты мне это говоришь, брат? – Гнев Инелуки исчез, или теперь он скрывал его гораздо лучше, однако ему на смену пришло отчаяние. – Иными словами, ты хочешь сказать, что я не могу вернуться в Асу'а из-за моей клятвы – той, о которой ты постоянно сокрушаешься, – а ты не хочешь оставлять меня одного, как будто я ребенок. Но роща ведьминых деревьев в Асу'а – не единственная. Если потребуется, я отправлюсь в Наккигу и попрошу королеву Серебряная Маска дать его нам.

Хакатри покачал головой.

– Даже если Утук'ку тебе позволит, что тогда? Ты намерен проехать сотню лиг по опасным Снежным полям с огромным стволом ведьминого дерева, который будешь тащить за собой? Ведь нам нужно большое, взрослое дерево. Ты считаешь, королева Утук'ку так любит наш дом, что отдаст тебе не просто целое ведьмино дерево, но также фургон, чтобы доставить его сюда, и отряд своих воинов, чтобы его охранять?

– Я понимаю все трудности не хуже тебя. – Пламя гнева Инелуки снова вырвалось наружу. – И я знаю, ты боишься, что мое упрямство убьет нас обоих. В таком случае возвращайся, брат! – воскликнул Инелуки. – Возвращайся к жене и дочери в дом наших родителей. В любом случае ты не имеешь отношения к безнадежной задаче, которую я на себя взял. Только моя судьба поставлена на кон.

– А теперь ты говоришь очевидные глупости, – сказал Хакатри. – Я не в большей степени могу оставить тебя сражаться в одиночку с ужасным зверем, чем подвергнуть смертельной опасности мою мать, жену и ребенка. Ты мой брат, ты близок мне. Я тебя люблю.

В этот момент ярость Инелуки исчезла, опустошив его, так река размывает берег до тех пор, пока он не падает в воду. В течение нескольких мгновений я даже думал, что Инелуки заплачет, чего я никогда не видел прежде и что, несомненно, не случалось с тех пор, как он был ребенком. Ну а я сам хотел только одного – оказаться как можно дальше отсюда; боль Инелуки была настолько сильна, что от нее могло разорваться мое собственное сердце.

– Почему я так поступаю, брат? – наконец спросил Инелуки. – Какой смертельный призрак меня преследует?

– Мы больше не станем вести подобные разговоры. – Хакатри сжал руку брата так сильно, что костяшки пальцев побелели. – Тебя преследует лишь собственный неукротимый нрав.

– Но это не так, Хака-шо. – Впервые за долгие годы я услышал, что Инелуки произнес детское прозвище брата. – Я пытаюсь – постоянно! – быть таким, как ты, делать все, чтобы родители и наш народ мной гордились. Но иногда мне кажется, что я разлетаюсь на осколки, точно упавший кувшин. В другие дни, когда я счастлив, сияет солнце – и все становится цветным и чудесным, как крылатые служители Ясиры. Но если мной снова овладевают гнев или скорбь, у меня возникает ощущение, будто я иду вдоль темной пропасти, вроде драконьих топей, и мне никогда оттуда не выбраться.

– Просто у тебя душа поэта, – сказал Хакатри, понизив голос. – Успокойся. Каким-то образом мы решим головоломку. Вместе… обещаю.

Я не стану утверждать, что знал о неизбежности ожидавшей нас катастрофы, но что-то в успокаивающих словах моего господина, которые он произнес для своего брата, вызвало у меня суеверное предчувствие.

Ночь мы провели в гостях в Снежном приюте, но наше пребывание стало менее комфортным после категорического отказа лорда Даниади помочь братьям.

Когда сумерки окутали горы, я увидел, как Инелуки и леди Нидрейю идут по березовой роще. Я не знаю, о чем они говорили, но по их пустым лицам сумел кое о чем догадаться, и это подтвердило мои подозрения: она не могла его простить, а он не мог – или не хотел – изменить свое решение.

Деревенский двор Даниади был тихим и мрачным в тот вечер. Доски для шента убрали, и даже более простые игры вроде Вопросов Собирателя не могли оживить обстановку. Наконец хозяин Снежного приюта попросил Нидрейю спеть.

– Я не думаю, что смогу петь сегодня вечером, – сказала она. – Попросите вашу дочь Химуну – к тому же у нее более приятный голос.

Но Даниади не позволил ей отказаться.

– Чепуха, дитя мое. Ты всегда поешь старые песни – самые лучшие, – а это важно. И напоминает мне о детстве. Пожалуйста, не разочаруй меня, Ниди-са.

Она не хотела петь.

– У меня на уме только печальные песни, лорд Даниади, – сказала она. – Определенно, кто-то другой споет лучше, чтобы поднять всем настроение.

– Мне не важно, поднимется у меня настроение или нет, – заявил лорд Даниади. – И если сегодня все пребывают в мрачности, так тому и быть. Но даже печальные старые песни напоминают нам, что плохие времена проходят и им на смену приходят лучшие дни.

Нидрейю склонила голову.

– Хорошо. – Она повернулась к Инелуки и подождала, когда он поднимет голову и посмотрит ей в глаза, а потом сказала: – Я спою «Жалобу Лунной женщины».

Даниади махнул рукой, свет в зале потускнел, а его старший сын взял арфу и начал наигрывать знакомую древнюю мелодию.

Нидрейю закрыла глаза и начала петь низким мелодичным голосом. Мне показалось, что волна тревоги пробежала по лицам собравшихся в зале.

Где мой муж?

У меня горечь во рту. Я не знаю, что делать.

Как заставить его вернуться.

Я не скучаю по нему,

Но в доме одиноко.

Я сняла тапочки и надела их снова.

Луна – холодное место,

Место серебряного льда и белого камня.

На сердце у меня холод.

Даже я знал эту старую песню зида'я о Лунной женщине Мезумииру, которая рассталась со своим мужем Исики, повелителем птиц. Мезумииру отдала свое имя Сети, великой пене звезд, что раскинулась на ночном небе с юга на север. Для народа моего господина она мать всего сущего. У тинукеда'я другие истории о Первых Днях, насколько мне известно, хотя я их не знаю. Мои родители никогда меня им не учили. Я думаю, они чего-то стыдились.

Голос Нидрейю поднимался и падал в повторявшихся фразах, медленно тускневших в конце каждой строфы, подобно грустной трели жаворонка. Все в Снежном приюте прекрасно знали эту историю, но собравшаяся компания слушала ее в торжественном молчании. Казалось, только Инелуки она не тронула, он сидел, закинув голову назад, глядя в потолок и сцепив пальцы на коленях, словно в голове у него звучала другая песня, доступная лишь ему.

Я не настолько красива, чтобы его сохранить.

И я его не хочу.

Но и одной быть не желаю.

Ее голос изменился, печальный и нежный, он стал менее благозвучным, словно она становилась брошенной мужем Мезумииру.

Где мои дети?

Почему я не могу их обнять?

Семерых он взял в Страну Птиц, что за Садом.

Они меня не узнают.

Никогда меня не узнают.

Голос Нидрейю наполняла такая боль, что ее тяжело было слушать. Мне показалось, что она поет не о страдании и ярости Лунной женщины, а о собственной – не про украденных детей Мезумииру, а о своих, нерожденных, – их у нее, возможно, никогда не будет. Быть может, я дал волю воображению, но мог поклясться Садом, что в ту ночь Нидрейю скорбела о детях, которых ей не суждено родить.

Двоих я спрятала.

Если он ко мне вернется, они не будут его знать.

Я заберу их у него.

Я буду проклинать его имя, и они возненавидят его всем сердцем.

Почему же он не пришел?

Неужели он думает, что настолько выше меня?

Я дочь Небесного Лорда,

Моя мать – владычица всего, что растет,

а мой муж – всего лишь крылатый вор.

Он похитил мою честь,

Он украл мое счастье…

Хотя полночь еще не наступила, когда Нидрейю закончила петь, все зида'я начали расходиться из зала Даниади, тихо беседуя между собой. Оглядевшись по сторонам, я понял, что Инелуки уже ушел, а на лице моего господина застыло мрачное выражение. Я видел, что он ни с кем не хочет говорить, даже со мной, поэтому отправился в постель, и мне приснилась груда яиц, покрытых мерцавшим серебристым песком.

Мы покинули Снежный приют за час до рассвета, а стройные стволы берез раскачивались под ночным ветром, точно голодные призраки. Нидрейю не пришла попрощаться, а Даниади лишь молча обнял братьев и вернулся в свой зал.

Часть вторая

Серебряное дерево

Хакатри и его брат не разговаривали после того, как мы покинули Березовый холм и вернулись на широкий Серебряный путь. Когда мы в утренних лучах солнца на него выехали, возникло ощущение, будто мы оказались на перекрестке сразу нескольких дорог. Я не осмеливался спросить, в каком направлении мы двинемся дальше, когда мы оказались на дороге, хотя, конечно, глупая часть меня молилась всем богам, чтобы Инелуки услышал голос разума и мы бы повернули в сторону Асу'а, нашего дома. Но молчание так и не было нарушено, и, когда мы наконец добрались до широкой дороги, Инелуки не оглядываясь направил Бронзу в сторону гор. Хакатри последовал за ним, а я, разумеется, за своим господином.

Земли запада, которые мы в последнее время бесконечно пересекали туда и обратно, точно челнок ткацкого станка, оставались практически пустыми. Поселения родичей моего господина, как и лорда Даниади в Снежном приюте, встречались редко и располагались далеко друг от друга, как и более примитивные деревни смертных. Большая часть населенных мест, через которые мы проезжали, были фермами или маленькими селами. Лишь на далеком юге смертные строили города и жили в многочисленных общинах, хотя в те времена я видел совсем немного и даже представить не мог, как выглядит крупный город смертных.

Мне казалось, что они лишь более крупные версии поселений, через которые мы проезжали, с городскими стенами из бревен и домами из глины и тростника. Только после моего путешествия в Наббан я обнаружил, что смертные также строят из камня, и некоторые их дома способны бросить вызов Асу'а или потерянному Тумет'айи размерами и величием.

Более того, пока мы под сильным дождем ехали по извилистому Серебряному пути, хлюпая по колеям, оставленным другими путешественниками, я увидел немало древних руин, заросших травой и деревьями. Они больше походили на развалины, чем на естественные выходы породы, – неужели в этих местах кто-то жил еще до того, как народ моего господина и мой пришли сюда из Сада? В какой-то момент, когда дождь лил особенно сильно, а мое сердце наполняла печаль, я спросил у Хакатри, кто первым начал строить здесь дома.

– Только животные и птицы жили в этих землях до появления Восьми кораблей, – ответил Хакатри. – Именно по этой причине мы здесь высадились – во всяком случае, так говорит наша история.

– Но ваша мать, леди Амерасу, уже жила тогда! – сказал я. – Она должна знать.

– Я рассказываю тебе истории, которыми она со мной делилась, Памон. Смертные появились вскоре после нашего прибытия, по крайней мере первые из них, – они пришли с неизведанного Запада.

– Они приплыли на кораблях, как мы? – спросил я.

– Нет, – ответил Хакатри. – А если и так, то где-то их оставили до того, как добрались до этих земель. Моя мать и все из ее поколения видели, как смертные появлялись бродячими группами, и восхищались встречей с мыслящими существами, которые так сильно от нас отличались. Вскоре они поняли, что смертные живут мало и во многих смыслах близки к животным, а потом в нашем народе начались разногласия.

Я кивнул – эту часть истории я хорошо знал. Разногласия возникли из-за того, что они не могли решить, как поступить с вторгшимися смертными, и это привело к легендарному Прощанию, когда хикеда'я отделились от зида'я, народа моего господина, и значительное их число во главе со своей госпожой Утук'ку ушли жить в Ур-Наккигу, спящий вулкан. Теперь очень мало хикеда'я живет в других краях, и совсем немногие построили города.

Увидев, что мой господин охотно говорит впервые с того момента, как мы покинули дом Даниади, я задал ему новый вопрос.

– Куда мы сейчас направляемся, милорд? Обратно в долину, где нас ждет Хидохеби? – Я постарался скрыть страх, но не думаю, что у меня получилось.

– Пока нет, – ответил мой господин. – Я не сомневаюсь, даже мой брат знает, что мы ничего не добьемся, если вдвоем выступим против дракона, – только погибнем. Нет, наша цель – М'йин Азошаи. Эрн, как его называют смертные. Чтобы найти там воинов, которые нам помогут.

Его ответ немного прогнал мой страх, который сопровождал мысль о возвращении в Долину Змея. Принц Кормах и его люди показались мне вполне цивилизованными, но я сомневался, что их соплеменники будут столь же уважительно относиться к моему господину и его брату, не говоря уже обо мне, простому подменышу (как они называли тинукеда'я). Каждый ребенок в Асу'а знает историю Ненаис'у, красивой дочери Дженджияны, погибшей от руки смертных охотников.

Когда я осторожно поделился своей тревогой, Хакатри небрежно махнул рукой.

– Это случилось много лет назад, Памон, к тому же тогда с Ненаис'у произошел несчастный случай, хотя и с ужасным результатом.

– Легенда гласит, что они приняли ее за лебедя, – сказал я.

– Полнейшая чепуха! – заявил Инелуки, молчавший все утро, и его слова меня удивили. – Ненаис'у славилась своей красотой, как и ее мать. Я не сомневаюсь, что смертные пытались ее пленить. Она обратилась в бегство, и они ее убили.

– Ты говоришь как приспешник Утук'ку, – сказал Хакатри. – Возможно, ты не веришь, что Друкхи покончил с собой? Или смертные и его убили, как утверждают хикеда'я?

– Да, мне такой вариант представляется весьма вероятным, – ответил его брат. – Почему ты их защищаешь?

– Я никого не защищаю. Разве я могу судить о событиях, которые произошли до того, как мы родились, – наши родичи до сих пор об этом спорят. Никто не знает правды. И никто никогда не узнает. Все свидетели мертвы.

– Может быть. Но кто-то должен говорить за умерших тогда. – Я с удивлением услышал жар в голосе Инелуки. – Смертные размножаются точно крысы. Они все больше расползаются по нашим землям. – Он обвел рукой холмы, затянутые дымкой дождя. – В конце концов эти места будут принадлежать им, а о нас не останется даже воспоминаний.

Некоторое время Хакатри ехал молча.

– Твои слова кажутся мне особенно странными, ведь ты согласился отправиться к смертным, чтобы просить у них помощи.

– Я не говорил, что они убийцы, брат, – ответил Инелуки. – Я не сомневаюсь, что многие из них благородны – по собственным представлениям, – и у меня нет претензий к Кормаху или его людям. Нет, я о том, что произойдет – и не важно, любят они нас или ненавидят. Сейчас едва ли найдется место в наших старых землях между Кементари и Хикехикайо, куда не добрались бы смертные, а весь юг полностью находится у них в руках. Где бы они ни появились, они там остаются, и их число растет. Неужели ты не видишь, что наша печальная судьба предопределена?

– Ты слишком мрачно смотришь на вещи, брат, – сказал Хакатри. – И печально. Никто не может знать будущее. Даже так называемой королеве Утук'ку, которая была старой еще до того, как Великие корабли покинули Сад, неизвестно, что нам принесут следующие годы.

В последние дни они постоянно спорили, и я не хотел, чтобы это продолжалось, а потому задал моему господину вопрос, который, как я рассчитывал, отвлечет братьев от разногласий.

– Значит, Утук'ку настолько стара? Я думал, это легенда.

– Да, легенда, но она соответствует истине, – сказал Хакатри. – Она праправнучка самого Хамако Червеубийцы. Утук'ку старше всех, кто еще живет в нашем мире, и на очень значительный срок.

– Получается, она носит маску именно по этой причине? – спросил я. – То есть она такая древняя, что стала похожа на смертных, когда они стареют, и теперь ужасно выглядит?

– Следи за своими словами, подменыш, – возмутился Инелуки. – Не тебе рассуждать о нашем самом старшем родственнике.

– Я приношу свои самые глубокие извинения, – поспешно сказал я. – Я не хотел никого оскорбить. Просто мне интересно.

Казалось, Хакатри встревожили слова брата.

– Никто не знает, почему Утук'ку носит маску, – тем не менее ответил мне Хакатри. – Говорят, многие из ее ближайших советников и самых доверенных аристократов тоже ходят в масках. Наша мать говорит, что это тщеславие, но, по ее словам, Утук'ку не тревожит собственная внешность, хотя в Потерянном Саду, во времена ее молодости, Утук'ку была красавицей.

– Я не понимаю, господин. Тщеславие, не связанное с внешностью?

Хакатри не сдержал улыбки.

– Когда мы в следующий раз увидим Амерасу, можешь попросить ее объяснить. Ты нравишься Са'онсере, Памон. Я не думаю, что ее оскорбит такой вопрос – хотя Утук'ку, вероятно, сочла бы его неприемлемым.

Я почувствовал, как сжалось мое сердце от одной только мысли о встрече с таким древним и знаменитым существом.

– Я бы не осмелился задавать Утук'ку вопросы, – признался я.

– Я тоже. – Хакатри рассмеялся, и мне показалось, что он немного расслабился.

Я радовался, что мне удалось его отвлечь, но Инелуки по-прежнему выглядел мрачным и каким-то далеким.

Мы ехали весь день и после наступления сумерек, а потом остановились у подножия гор, чтобы покормить лошадей и дать им отдохнуть. Я осмотрел наших скакунов и обнаружил, что они в полном порядке. Самые сильные дожди прошли, и в сумерках деревья блестели от влаги. Пока мы продолжали двигаться, тишину нарушал лишь звук падавших капель.

Когда мы наконец остановились на ночлег, вокруг царила такая тишина, словно мы попали в другой мир. Хакатри и Инелуки молча сидели рядом у костра, разведенного мной из сухого хвороста, который я сумел отыскать. Мой господин и его брат не чувствовали холода так, как я, но огонь дарил успокоение, которое ценили даже зида'я. Мы сидели втроем, пока звезда по имени Ночное Сердце не достигла высшей точки, и я завернулся в плащ, чтобы немного поспать.

На следующее утро мы начали подниматься в горы, которые когда-то назывались Сад Азоши, но теперь их смертные обитатели, народ Кормаха, дали им новое имя. Мы проезжали мимо ферм и небольших поселений, где жили смертные, и на склонах гор видели овец, свиней и даже коров. По мере того как мы приближались к местам, прежде звавшимся М'йин Азошаи, мы миновали несколько маленьких деревень. Почти все смертные мужчины и женщины прекращали работу и смотрели, как мы проезжаем мимо.

Они не показались мне враждебными, но особой радости никто не выказывал, хотя некоторые уважительно кланялись – доспехи братьев из ведьминого дерева говорили о том, что они не обычные путешественники, – но большинство смертных смотрели на нас с опаской.

Мы заметили поселение эрнов задолго до того, как до него добрались. Поздним утром мы подъехали к внешним стенам, частоколу из высоких заостренных бревен. Большие ворота на массивных металлических петлях, почти в два раза выше частокола, были сделаны из прочного дуба. Вдоль верха шли рога особенно крупных оленей, а над ними трепетало знамя с белым оленем на ярко-зеленом фоне.

Стража у ворот, лохматые мужчины в плащах под цвет флага, поначалу не знали, что с нами делать. Мой господин быстро переговорил с командиром, немного знавшим наш язык, – в «Дом», как назвал его командир, отправили гонца, тот быстро вернулся, и перед нами открыли ворота. Небольшой отряд сопровождал нас по извилистой дороге, что вела к внутренним стенам, мы проходили мимо стоявших плотно друг к другу строений из дерева и камня, и я сообразил, что это храмы. Я почти ничего не знал про богов смертных, но их было много.

Внутренние городские стены, построенные из огромных кусков камня, скрепленных известковым раствором, не показались мне необычными, но, когда нас провели через вторые ворота, мой господин меня остановил.

– Посмотри, Памон, – сказал он, махнув рукой. – Складывается впечатление, что смертные растащили дом Азоши, чтобы построить укрепления. – Присмотревшись внимательнее, я увидел, что стены сложены не из обычных камней, их поверхность была идеально гладкой, будто отполированной, и многие украшала изящная резьба. Хакатри покачал головой. – Они ужасно поступили с работой твоего народа.

В то время я подумал, что он имеет в виду тяжкий труд, связанный с возведением каменных стен, и лишь кивнул.

– Да, жаль.

– Однажды нас не станет, и весь мир будет таким, как это место, – сказал Инелуки, но в его словах было гораздо меньше гнева, чем я ожидал. – Смертные живут среди руин того, что создали мы, как змеи, заползающие в брошенную нору.

– Если ты начнешь говорить о брошенных норах, когда мы окажемся в суде смертных, – резко сказал Хакатри, – я уйду, оставив тебя одного.

– Можешь отвернуться, если хочешь, – заявил Инелуки. – По крайней мере, змея дождется, когда барсук умрет, прежде чем украдет его дом.

– Барсуки и змеи живут в одном мире, если не в одной норе, – ответил его брат. – В любом случае эрны здесь не селились, пока леди Азоша не отдала им эти земли.

Город, совсем небольшой, носил название Рог Эрна, возможно, из-за ворот, украшенных рогами оленей. По моим представлениям, в нем жили две тысячи смертных, но не стану утверждать, что мои оценки были правильными. Поднявшись на самый высокий холм, мы добрались до последней стены и увидели за ней круглое деревянное строение – Дом. Он оказался больше, чем Снежный приют Даниади, но ненамного. И хотя я думал, что мы будем долго ждать у высокой входной двери, из нее почти сразу вышел знакомый нам смертный.

– Лорд Хакатри, лорд Инелуки, мы с нетерпением вас ждали! – воскликнул принц Кормах. – Вы оказали нашему дому огромную честь. Входите и познакомьтесь с моим дедом, королем.

– Не могли бы мы сначала умыться? – спросил мой господин. – Мы много дней провели в дороге.

– Конечно, конечно, – сказал Кормах. – Заходите, мы принесем вам горячую воду и сухую одежду. Вероятно, вы слышали, что смертные не любят мыться. Я не стану ничего говорить о людях из Наббана на юге и про троллей на далеком севере, но мы, эрны, любим чистоту, как и вы.

Хакатри улыбнулся, хотя Инелуки выглядел слегка оскорбленным.

– Я рад это слышать, благодарю вас, – сказал он.

Я воспользовался лоханью господина, когда он закончил мыться. Было приятно избавиться от дорожной грязи и согреть замерзшие кости. Я вышел из лохани и помог Хакатри надеть разноцветную, но грубую одежду смертных, которую принесли эрны, нижнее белье они делали из крашеной шерсти овцы.

Когда мы были готовы, вернулся Кормах и повел нас в главный зал Дома. Там уже собралось не менее двух десятков смертных, по большей части мужчин в мехах и тяжелых шерстяных плащах, и у меня возникло ощущение, будто мы оказались в окружении людей-животных. Некоторые, тут у меня нет сомнений, никогда не видели зида'я. (Как и представителей моего народа, но их внимание привлекли братья, от которых они не могли отвести глаз.) В зале была высокая крыша, в каменном очаге в конце зала пылал огромный огонь, но я заметил, что дом выстроен из дуба, и не понимал, как смертные станут сражаться с пожаром, если он начнется. Позднее я узнал, что деревянные дома смертных горели очень часто, и не мог понять, почему они не использовали камень, ведь они могли добывать его в горах.

– Заходите, добрые лорды, и познакомьтесь с моими дедом и отцом. – Кормах повел нас вперед через длинный зал под удивленные взгляды собравшихся эрнов.

Никогда прежде мне не доводилось бывать в домах смертных, не говоря уже о жилище короля, и сейчас я жалею, что смотрел по сторонам недостаточно внимательно.

Однако я запомнил, что стены украшало множество современных резных фигур, изображавших животных и птиц, а также существ, похожих на людей. Но я не сводил взгляда с самого старого существа из всех виденных мной прежде. Точнее, мне следовало сказать самого старого внешне, ведь зида'я, родители Хакатри, выглядели лишь немногим старше своих детей и внуков.

– Мой дед, король Горлах аб-Грайн, – сказал Кормах. – И отец, Риан, принц Побережья.

Я надеюсь, что мое удивление не показалось им слишком очевидным или невежливым, но прежде мне не доводилось видеть по-настоящему старых смертных. Те, кто появлялись с посольствами в Асу'а, обычно находились в расцвете лет, и не важно, что жили они совсем мало. Но король Горлах был древним даже по стандартам своего народа, волосы у него так поредели, что сквозь них просвечивала кожа головы, а клочковатая борода походила на березовый мох. Морщинистое лицо напоминало развалины, вроде руин заброшенного дома. Невероятно худые руки и ноги короля покрывали коричневые стариковские пятна, а выступавшие узлы вен создавали ощущение, что он сделан из шкуры какого-то животного, несколько лет провисевшей на солнце; он сидел, так низко опустив голову, что казалось, будто она растет из груди. Меня настолько поразил вид когда-то высокого и сильного смертного, что я не сразу обратил внимание на сына Горлаха и отца Кормаха. А когда на него посмотрел, вновь сильно удивился.

Принц Риан оказался калекой, это становилось очевидно сразу, и не только из-за того, что он, точно спящий ребенок, прижимал к груди усохшую руку. Риан был красив для смертного, как и его сын, но голова у него все время дергалась, и он непрерывно кивал, даже здоровая рука дрожала, когда он ее поднял, чтобы нас приветствовать. Я не мог сказать наверняка, потому что Риан был одет в толстую одежду, но он так сидел, что у меня сложилось впечатление, будто у него усохли еще и ноги.

– Нам редко доводится п-п-принимать у себя в доме бессмертных. – Риан неплохо говорил на языке зида'я, но из-за паралича речь давалась ему с трудом. – Вы пришли, чтобы избавить нас от отвратительного Червя? Если так, то все мы б-б-б… – он немного помолчал, собираясь с силами, – вам благодарны, – закончил он.

Старый король что-то сказал на языке эрнов, который больше походил на кашель, чем на нормальную речь.

– Мой дед думает, что вы приехали из Наббана, – сказал Кормах. – Сегодня он чувствует себя не лучшим образом. У него бывают хорошие и плохие дни. – Кормах ответил деду на языке эрнов, и король наклонился вперед, слушая внука.

Когда Кормах закончил, Горлах откинулся на спинку стула, чтобы посмотреть на нас ставшим подозрительным взглядом.

– Не тревожьтесь, благородные лорды, – сказал отец Кормаха Риан. – Мы с радостью принимаем вас в своем доме.

Я сразу понял, почему немощный старик продолжает занимать трон. Если Риан являлся единственным сыном короля, эрны не хотели, чтобы трон занимал калека, если имелись другие варианты.

Рядом с Рианом на скамье сидела женщина, его жена и мать Кормаха. Женщина была с головы до ног закутана в одежды, а капюшон оставлял открытым только приятное лицо, которое выглядело усталым.

Странная аудиенция продлилась недолго, затем принц Кормах увел нас в свои обширные покои, где нам предложили подкрепиться.

– Я прошу прощения за ошибку моего деда, – сказал Кормах, когда мы расселись за столом, но мой господин небрежно махнул рукой.

– Должно быть, у вас много обязанностей, принц Кормах, – сказал Хакатри.

– Почему вы не заберете корону себе? – спросил Инелуки. – Едва ли ваш народ хочет, чтобы ими правил старый король или его больной наследник?

Мне показалось, что принц Кормах поморщился, а мой господин с трудом сдержал неудовольствие из-за бестактности брата, но принц вежливо ответил Инелуки:

– У нас так не делается, лорд Инелуки. Как и у вас, насколько мне известно.

– У нашего народа такие ситуации не возникают, – заявил Инелуки, но тут вмешался мой господин.

– Мы можем обсудить подобные вопросы в другое время, – сказал Хакатри. – А сейчас, принц Кормах, мы должны рассказать вам, что нам удалось узнать о драконах – в особенности про ужасного Черного Червя, который преследует ваш народ.

История о нашей поездке в Воронье Гнездо и днях, проведенных с Ксанико, получилась довольно длинной, в том числе и потому, что у принца смертных возникло много вопросов. Как и мы, он слышал об Изгнаннике, но никогда не видел, и его поразило описание замка на вершине Маяка.

– Ксанико дал нам много полезных советов, – сказал в заключение Хакатри, – но не смог помочь с главным. Чтобы сделать большое копье, которое сможет убить Хидохеби, требуется высокое ведьмино дерево, а в наши дни их осталось совсем немного. Прежде все рощи находились в наших городах, а сейчас остались у нас дома и в далекой Наккиге.

– А разве нельзя найти подходящее ведьмино дерево в Асу'а? – спросил Кормах.

– Наш отец прислал нам сообщение, в котором объявил, что роща ведьминых деревьев будет оставаться для нас недоступной до тех пор, пока Инелуки не откажется от своей клятвы и не вернется в Асу'а. Что представляется маловероятным.

Инелуки с мрачным видом покачал головой.

– Этого не будет, – заявил он.

После неловкой паузы разговор перешел к другим проблемам – Червь продолжал похищать домашний скот с холмов и земель Долины Змея, исчезли и люди, вероятно, их также убивал Червь. Мы беседовали и пили кислое медовое вино, которое приносили слуги, а потом к Кормаху подошел старый слуга и что-то прошептал ему на ухо. Я подумал, что принца куда-то вызывают, но Кормах лишь кивнул, когда старик замолчал.

– Я совсем забыл, добрый Дермод, – сказал принц, – но я знаю эту историю. Расскажи ее нашим гостям.

Старик, хотя был лысым и согбенным, выглядел так, словно мог с легкостью победить короля Горлаха в гонке даже с принцем Рианом на плечах; он покраснел и смущенно на нас посмотрел.

– Ну, давай, – сказал Кормах.

– Дело в том, – неуверенно заговорил старик. Когда он шептал принцу на ухо, сомнений я не заметил. – Мне кое-что припомнилось.

Его речь на зида'я оказалась необычной, но вполне понятной, и я вспомнил, что раньше все смертные, которые жили в этих краях западного мира, знали язык зида'я.

– Не бойся, – сказал принц. – Лорды зида'я хотят тебя послушать.

– Я вспомнил историю, которую в детстве рассказала мне бабушка, – начал Дермод, чье лицо все еще оставалось красным. – Она о Роще Леди, так называли лес, когда-то принадлежавший леди Азоше.

– Я о нем не слышал, – сказал Хакатри. – Это была ведьмина роща?

– Я не знаю, добрый господин, – ответил старый слуга. – Но в легенде говорилось, что это волшебное место, куда никому нельзя заходить, и там полно деревьев, которые мы называем серыми – из такого было сделано знаменитое копье Эрна.

– И это место все еще существует? – спросил мой господин. – Оно где-то неподалеку?

Старик покачал головой.

– Нет, не рядом. В верхних утесах Старой Белой вершины располагалась та роща. Но когда леди Азоша умерла, великий король Эназаши объявил ее своей. – Старик пожал плечами. – Я не знаю, что потом случилось с серыми деревьями, прошу прощения у добрых лордов. Во времена моей молодости мы искали рощу, но не нашли. Говорят, ее тщательно охраняют Старейшие. – Слуга, румянец которого начал проходить, снова покраснел. – Прошу прощения, лорд Хакатри, я имел в виду ваш народ.

Мой господин и его брат переглянулись.

– Роща ведьминых деревьев в горах? – Хакатри повернулся к Кормаху. – Если это больше, чем старая легенда, быть может, мы сумеем справиться со змеем-убийцей.

Я не стану подробно описывать, что происходило потом. Достаточно сказать, что, после того как солнце несколько раз село и встало, мы покинули дом короля Горлаха, но не в одиночестве: принц Кормах отправился с нами, взяв с собой самых близких друзей и почти два десятка воинов. Наши лошади прекрасно отдохнули, как и мы, их хорошо кормили и тщательно за ними ухаживали – в прежние времена эрны научились у моего народа заботиться о лошадях, – так что в нашем отряде должно было царить прекрасное настроение. Но в то время как мой господин и принц Кормах казались довольными, лорд Инелуки по-прежнему хранил мрачное молчание, и люди принца, хотя Кормах заверял нас, что они едва ли не самые отважные воины Эрна, также почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь короткими фразами.

И я понимал причину. Лорд зида'я Эназаши, чья роща ведьминого дерева нас интересовала, уже давно стал властителем гор и тайного города Серебряный дом – задолго до того, как родился старый король Эрна Горлах. На самом деле для смертных эрнов Эназаши являлся такой же пугающей мифической фигурой, как королева Утук'ку для моего народа. В древней истории слуги Дермода о Роще Леди говорилось про обещание Эназаши, объявившего, что любой смертный, которого там найдут, будет подвергнут безжалостной казни, поэтому люди Кормаха, пусть и верные своему принцу, испытывали очевидный страх перед будущим.

– В последнее время то и дело всплывает имя леди Азоши, – сказал я лорду Хакатри. – Но я почти ничего о ней не знаю, если не считать того, что слышал во время нашего путешествия. Почему представительница вашего народа отдала землю смертным?

– Никто не знает ее историю целиком, – ответил мой господин. – Но образ мыслей леди Азоши всегда был странным, даже в глазах других зида'я. Она прибыла сюда вместе с Эназаши и его кланом на одном из Восьми кораблей. Но Азоша не захотела подчиняться своим соплеменникам лишь по причине того, что они превосходили ее числом, поэтому почти сразу покинула место высадки, до того, как вокруг корабля построили город Серебряный дом. Вместе со слугами и приближенными – а она играла важную роль в Саду – Азоша построила собственный дом, выбрав высокую гору, которая позднее получила ее имя М'йин Азошаи.

Там она жила так, как хотела, и немало самых ученых – или необычных – людей из нашего народа ее там навещали. Многие из них оставались у Азоши навсегда, предпочитая ее поселение даже Тумет'ай, первому великому городу, построенному нами. Ее дом прославился благодаря художникам и философам, которые у нее гостили.

Мой господин замолчал, пока его лошадь перебиралась через упавшее дерево, и в этот момент заговорил Кормах.

– В наших легендах говорится, что она была великой волшебницей, не творившей злых дел.

– Уверен, что со стороны так и казалось, – с улыбкой сказал Хакатри. – Весьма возможно, Азоша и ее подданные занимались практиками, которые другие считали странными и опасными, но по большей части в известных мне легендах главным оставалось то, что она неизменно следовала своим путем и даже не делала вид, будто ее интересовало мнение других.

– И все же почему она отдала свои земли эрнам? – спросил я. – Странный поступок для аристократки зида'я.

– Ответ на твой вопрос никому не известен, – сказал Хакатри. – Многие пытались его найти, и существовало огромное количество самых разных версий – столько, сколько птиц на небе.

– В нашем народе, – сказал Кормах, – говорят, что она полюбила Эрна Охотника, который был очень сильным мужчиной.

И вновь мой господин улыбнулся.

– Может быть. Но одно известно наверняка: Азоша, как и Утук'ку из клана Хамака, была старой, когда наш народ бежал из умиравшего Сада, – она собственной рукой написала завещание, в котором дарила свои земли наследникам Эрна. Будучи смертным, Эрн так об этом и не узнал, но ее наследие засвидетельствовала Са'онсера Сендиту, моя бабушка. Поступок Азоши вызвал возмущение лорда Эназаши, как ты слышал из его собственных уст, Памон. А потомки Эрна, как и принц Кормах, с тех пор живут на этих землях.

– Должно быть, леди Азоша была очень волевой, – сказал я, но почему-то подумал про Ону из Вороньего Гнезда, жену Изгнанника.

Леди Она рассказала мне странные вещи, и я о них думал с тех пор, как мы покинули Маяк. Мысль подобна зерну, и хотя сначала оно совсем маленькое, потом начинает быстро расти. Человек может умереть или остаться позади, но его идея будет продолжать жить.

– У нашего народа всегда хватало волевых женщин, – сказал Хакатри, и, хотя он рассмеялся, когда произнес эти слова, я уловил в его голосе гордость. – И никто не станет спорить, что Азоша была одной из таких женщин. Она писала стихи, изучала философию и любила говорить на серьезные темы. Ее придворный бард однажды назвал Азошу «Госпожой неудобных вопросов», а некоторые ее идеи до сих пор вызывают споры среди мудрейших старейшин.

И снова он попал в точку. Что спросила леди Она о моем господине зида'я? «Почему ты ему служишь? Почему он господин, а ты – слуга?» Я легко мог представить, как Азоша задавала такие же вопросы и какое смущение они вызывали.

Мы продолжали подниматься в горы, и Хакатри спросил у принца:

– А ваш дед удивился, когда узнал, что зида'я пришли к вам на помощь?

– Король ничего не знает, – ответил Кормах. – Он подумал, что вас прислал император Наббана.

– Но разве не ваш дед отправил вас в Асу'а за помощью? – спросил Хакатри.

– Я должен кое-что вам сказать, лорд Хакатри, и, надеюсь, благодаря вашей мудрости и доброте вы сохраните мои слова в тайне от остальных. В последнее время король Эрна понимает очень мало. Вы видели, как сильно повлиял на него возраст. – Кормах покачал головой. – Когда-то мой дед был великим королем – именно по этой причине Эрн так вырос за время его правления. Но ему уже больше восьмидесяти, и он практически утратил разум. О том, что мне следует отправиться в Асу'а, мы приняли решение вместе с отцом.

– Но почему тогда ваш отец не стал королем? – спросил Инелуки.

– Вы же видели его состояние, милорд. – Казалось, Кормаху не особенно понравился вопрос. – Вожди не примут моего отца в качестве короля. Многие говорят, что боги прокляли его болезнями. Если он займет трон, большинство вождей, в особенности самые могущественные, повернутся спиной к трону и моей семье. Некоторые правители в западных землях считают себя королями, хотя не носят титул. Кое-кто происходит из родов знатных вождей, но другие всего лишь прехан, как мы их называем – вороны, – главари, почти не отличающиеся от разбойников. Если они узнают, как сильно постарел мой дед или что отец стал королем, они решат, что трон ослабел, и, как настоящие вороны, примчатся сюда, чтобы разорвать королевство на части. И все вернется к тому времени, когда еще не появился Эрн Великий – быть может, даже хуже, потому что многие вожди процветали под нашим правлением, успели построить укрепленные города и собрали собственные сильные армии.

– В таком случае могу я спросить, – вмешался мой господин, – почему вы сами не займете трон, Кормах? Вне всякого сомнения, ваш отец посчитает, что это разумно.

– Весьма возможно, но я не стану так поступать, пока дед жив. Плохо уже то, что мой отец вынужден терпеть презрение невежественных людей, которые обращаются с ним как с ничтожеством, хотя его разум полон мудрости, как и у всех его предшественников. – В голосе Кормаха появилась горечь. – Я не допущу, чтобы он ушел именно так. Когда мой дед умрет, отец примет корону, но тут же заявит, что болезнь не позволяет ему править страной, и передаст корону мне. Я не могу лишить его этого права.

Я подумал, что Кормах очень благороден для смертного, но опасался, что его упрямство может привести к плохим последствиям. Почти наверняка все в Эрне уже знали, что старый король не способен править страной. Такое случалось и у народа моего господина, хотя не слишком часто. Хакатри однажды рассказал мне, что Сонизо, первый правитель Кементари, с возрастом стал невероятно угрюмым, а потом погрузился в пучину безумия, но такое случалось настолько редко, что про тех, кто страдал от подобных вещей, начали говорить: он «превратился в Сонизо».

Мы продолжали под холодным дождем подниматься по извилистой крутой дороге, ведущей к Старой Белой вершине.

Постепенно дорога становилась все хуже, пока не исчезла окончательно, ее поглотил лес. Но мы знали, что Роща Леди находилась рядом с вершиной, и у нас не оставалось иного выбора, как двигаться вверх по крутым склонам, поэтому мы медленно ехали мимо узловатых дубов и ясеней, которые постепенно вытесняли темные вечнозеленые деревья.

Мы поднимались все выше, пока перед нами не открылся вид на западную часть горной цепи Солнечные ступени, нам даже удалось разглядеть Серебряное море за ней, горящее, словно расплавленная бронза, в лучах солнца, уходившего за горизонт.

Наконец, когда сумерки захватили небо, мы нашли новую тропу, почти полностью заросшую, и вскоре уже видели прямо над нами поляну, где на фоне темневшего неба выделялся круг высоких сосен, и мне показалось, что я заметил более темное пятно внутри круга, тусклое, почти неразличимое ядро, которое безмолвно раскачивалось на вечернем ветру. Перед затененной рощей тянулась полоска открытой земли, посреди поляны стоял большой вертикальный камень. Прошли бесчисленные годы, ветер и дождь оставили свой след на его поверхности, но, когда мы приблизились, мой господин сказал:

– Это старые руны нашего народа. Осталось не так много, чтобы читать, но я думаю, мы можем догадаться, что там написано. – Он повернулся к Кормаху. – Ваши люди не должны заходить дальше границы. Я уверен, что мы нашли вход в Рощу Леди. Вам лучше спуститься немного вниз – там вы сможете разбить лагерь и ждать нас.

Кормах обернулся и заговорил со своими людьми на языке смертных. Я увидел, как на их напряженных лицах появилось облегчение.

– Я пойду с вами, друзья мои, – сказал Кормах, глядя вслед эрнам, которые начали спускаться по тропе.

– Спасибо, Кормах, – проговорил мой господин, – но вы с нами не пойдете. Это только для меня и моего брата. Лорд Эназаши не посмеет казнить двух представителей клана Са'онсерей – во всяком случае, только за вторжение в рощу, – но, полагаю, ничто не помешает ему расправиться с вами или вашими людьми.

Сначала Кормах возражал, но Хакатри довольно быстро его убедил.

– Я буду молиться за ваш успех, лорд Хакатри и лорд Инелуки, – наконец сказал Кормах и уехал вслед за своими людьми.

– Он знал, что ты не позволишь ему идти с нами, – заявил Инелуки. – Я думаю, смелость смертного была показной.

– Может быть, – ответил Хакатри. – Или ты судишь его слишком строго. Но если ты действительно хочешь испытать отвагу смертного, у тебя будет множество шансов, когда мы вернемся в Долину Змея.

На миг я задумался о том, распространяется ли на меня защита Са'онсерей, но отбросил эту мысль как недостойную: я не сомневался, что Хакатри не допустит, чтобы со мной случилось что-то плохое.

Когда мы миновали священный камень и вошли внутрь круга деревьев, я обратил внимание на новый запах, такой же сильный прохладный аромат, как от окружавших нас сосен, но заметно от него отличавшийся. В нем чувствовались пикантная сладость и еще что-то темное, дыхание влажного мха, сплетавшееся с ощутимым привкусом каменистой земли после прошедшего дождя.

Народ моего господина называет запах живого ведьминого дерева A'т'си – «кровь земли». Поэт Тайа говорил, что это «одна из величайших и прекрасных вещей», но я никогда не чувствовал его в клинках или доспехах из ведьминого дерева, а в другом виде с ним не сталкивался. Аромат был ошеломляющим и проникал прямо в мои мысли.

Когда мы прошли через внешний ряд сосен, воздух стал более теплым и влажным. Шум ветра полностью заглушили деревья, слабый свет луны и звезд струился сквозь плотную листву, с трудом преодолевая ее покровы, и я едва видел собственные руки, сжимавшие поводья Морской Пены.

Глаза у меня были не такими зоркими, как у моего господина и его народа, но и не слабыми, как у смертных. Я постепенно привыкал к темноте и уже мог различить центральную часть рощи – не только очертания ведьминых деревьев, более толстых, чем сосны, – они стояли дальше друг от друга, чем высокие сосны, – а также и бледные пряди ползучих растений, свисавших с ветвей и закрывавших пустые пространства между деревьями, словно кто-то пытался случайным образом связать их вместе. Ползучие растения напоминали белое плетение – йедуам – когда-то мне объяснили, что они растут только на ведьминых деревьях.

Застывший, тяжелый и влажный воздух так давил, что мне стало трудно дышать, хотя мой господин и его брат, казалось, чувствовали себя прекрасно.

Они уже увидели деревья в центральном кольце, которое окружало пространство, где росли первые ведьмины деревья. Я слышал, как Хакатри и Инелуки тихо о чем-то разговаривали, и вдруг понял грандиозность того, что мы сейчас делали. Впервые в жизни я оказался в священной роще ведьминых деревьев, но мы пришли точно воры, а не как законные собиратели. Мои собственные тревоги показались мне мелкими и неважными на фоне возраста и значительности рощи, и какая-то часть сознания твердила, что мы намерены ограбить священную гробницу.

Пока мой господин и Инелуки не выбрали дерево, я не думал о практических проблемах, которые возникнут при попытке его срубить и вынести из рощи. Я не видел верхушки дерева, которое им приглянулось, но оно не было молодым: я даже двумя руками не смог бы обхватить его ствол.

В то время как я присматривал за лошадьми, которые вели себя на удивление спокойно (во всяком случае, гораздо спокойнее, чем чувствовал себя я), братья обнажили оружие, меч Инелуки по имени Пламя и легендарный Громобой моего господина – Индрейю на языке зида'я.

Однажды мой господин выразил сожаление, что я не знаю, как делается клинок из ведьминого дерева, ведь представители моего народа всегда считались мастерами обработки священного дерева. Очередной новый для меня факт о моем народе – один из множества мне неизвестных. Позднее я узнал, что сердцевину дерева следует сжать и обрабатывать кувалдой, добавляя различные компоненты, чтобы лезвие стало гибким и прочным, как металл. Но даже в ту ночь, когда мой господин и Инелуки трудились в безмолвной роще, я понимал, что после придания определенной формы ведьмино дерево становится прочнее сырой древесины именно по этой причине, после долгих часов работы, – братья сумели подрубить ствол так, чтобы выбранное дерево упало.

– Что теперь, брат? – спросил Инелуки, когда они прошли вдоль ствола. – Мы обрубим ветви до того…

– Стойте, воры! – раздался крик из темноты на языке зида'я. – Еще один шаг, и наши стрелы вас найдут.

Конечно, мы остановились.

– Мы нашли ваших союзников ниже по склону, – продолжал голос. – Они даже не знают, что мы обнаружили лагерь, хотя наши лучники их окружили. А теперь подойдите к нам – и без фокусов! Мы видим вас гораздо лучше, чем вы нас.

– Мы вас не боимся! – заявил Инелуки.

Хакатри, как всегда, менее воинственный, чем Инелуки, ответил:

– Мы прекрасно вас видим, сородичи. Мы не смертные, хотя наши соратники ниже по склону из их числа. Уберите свои быстрые стрелы, и мы к вам выйдем. – С этими словами он опустил меч и развел руки в стороны, чтобы невидимый враг смог его рассмотреть – во всяком случае, невидимый мне.

– Клянусь Садом! – послышался полный удивления голос из темноты. – Это же Хакатри из Асу'а!

– Так и есть. А кто стоит передо мной? – спросил мой хозяин.

Затем, словно дух мертвых из древней легенды, из теней выступила фигура, постепенно принимая очертания в свете звезд – и через несколько мгновений я увидел зида'я с большим боевым луком в руках, черные волосы которого были стянуты на затылке в тугой хвост.

– Мне знакомо ваше лицо, – сказал мой господин. – Я видел вас в Зале Свидетеля. Вы Йизаши, сын лорда Эназаши.

Черноволосый воин сделал жест вежливого приветствия, но его лицо оставалось застывшим.

– Вы нарушили границы владений моего отца. Хуже того, украли дерево из его рощи.

– Ваш отец не имеет никаких прав на эту рощу! – воскликнул Инелуки. – Она принадлежала леди Азоше.

Йизаши бросил на него суровый взгляд.

– Странно слышать, что представителей Асу'а волнуют права тех, кто давно умер. И еще более поразительным мне представляется кража ведьминого дерева – вместо того, чтобы попросить разрешения его взять. Я не могу представить, чтобы вы обошлись с нами по-доброму, если бы кто-то из Серебряного дома пришел в священную рощу Асу'а и попытался незаметно похитить дерево.

– Вы называете нас ворами? – резко спросил Инелуки.

– Я не могу придумать лучшего слова, чтобы описать то, что вижу.

– Я вас прошу, – сказал мой господин, – давайте сядем и обсудим все без угроз… – он повернулся к брату, – или гневных поз. В конце концов, мы пришли из одного Сада и пережили общее Изгнание. Когда вы услышите, что мы здесь делаем, Йизаши, ваше отношение к нам изменится.

Йизаши молчал.

– Но!.. – вскричал Инелуки.

Мой господин не дал ему шанса продолжить спор и что-то тихо проговорил, заставив замолчать. Затем он взглянул на наследника Серебряного дома.

– Мы можем поговорить мирно, как родичи? – спросил Хакатри, повернувшись к Йизаши. – Давайте оставим поваленное дерево здесь и отойдем в сторону. Быть может, мы даже разведем костер… Памон, мой оруженосец, более восприимчив к холоду, чем мы.

Я едва не сказал, что он ошибается. Быть может, я не настолько вынослив, в отличие от представителей народа моего господина, но мы, тинукеда'я, не так беспомощны, как смертные. Но я промолчал, сообразив, что огонь требовался Хакатри еще и по другой причине. Он не столько беспокоился о моих удобствах, сколько пытался изменить природу разговора, превратив возможный вооруженный конфликт в нечто больше напоминавшее переговоры между уважающими друг друга сторонами.

Йизаши немного подумал, а потом показал своим людям, чтобы они опустили луки и отошли в сторону. Мой господин и его брат – и я, конечно, – подошли к нему, оставив поваленное ведьмино дерево за спиной.

– Смертные, которых вы окружили, ни в чем не виноваты. Они не входили в рощу. Они сопровождали нас до горы, но не знали, что мы задумали – и собирались делать дальше.

Йизаши бросил на него странный взгляд, потом повернулся к одному из своих лучников и произнес несколько слов. Лучник исчез.

– Итак, – сказал Йизаши, – мы разожжем костер и поговорим.

Отряд Йизаши развел костер рядом со священным камнем. Дождь прекратился, лишь несколько небольших туч продолжали скрывать часть звезд на небе. Мой господин и его брат объяснили, что привели нас сюда поиски ведьминого дерева. Йизаши, как и все остальные, с кем мы встречались, засыпал нас вопросами об Изгнаннике Ксанико.

– Это он предложил вам отправиться в рощу моего отца за деревом, чтобы сделать из него великое копье? – резко спросил Йизаши.

Хакатри покачал головой.

– Нет. Он сказал, что копье необходимо сделать из ведьмина дерева, ничего больше. – Хакатри не стал повторять легенды эрнов о роще, лишь сказал: – Мы знали о том, что ваш отец решил считать рощу ведьминых деревьев Азоши своей.

Йизаши долго молчал после того, как мой господин закончил.

– Если вы видели меня рядом с отцом, то вы помните, что я не хотел отвергать вашу просьбу о помощи и не обращать внимания на несчастья наших соседей, пусть они всего лишь смертные.

Мой господин кивнул.

– Я помню.

– Вы поставили меня в трудное положение. – Свет костра впервые позволил разглядеть его лицо, и меня поразило, как молодо он выглядел – моложе моего господина и Инелуки. – Одно дело для меня не согласиться с отцом – Сад знает, такое случается далеко не в первый раз, очевидно, наши разногласия не закончатся никогда. И совсем другое – позволить вам забрать одно из деревьев, в особенности после того, как он узнал, что на горе побывали чужаки.

– Но деревья ему не принадлежат! – заявил Инелуки и повернулся к Хакатри. – Брат, это еще один напрасный спор.

Мой господин не отводил взгляда от Йизаши.

– Наступило время большой нужды, и тот, кто обладает сердцем, не может оставаться в стороне. Не забывайте, я видел дракона, Йизаши, и он действительно ужасен. Возможно, сейчас он угрожает смертным, но в конечном счете страшная опасность придет и к нам, Детям рассвета. От вас нужно лишь оказать нам помощь в сражении с драконом, позволив забрать ведьмино дерево, необходимое для того, чтобы сделать копье.

Йизаши рассмеялся, но его смех наполняла горечь.

– Позволить забрать дерево? Мой отец никогда не расстается просто так с тем, что ему принадлежит. Он спросит меня, что я обнаружил на горе. И я не стану ему лгать.

– Напрасные споры, – пробормотал Инелуки.

– Но мой отец не настолько холоден и безжалостен, как вам могло показаться во время аудиенции, – продолжал Йизаши. – Дело в том, что появление смертных эрнов напомнило ему древние обиды. Он далеко не всегда бывает столь жестокосердным.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал Хакатри. – И все же мы сидим здесь посреди ночи и ждем вашего решения.

Я видел, что терпение моего господина подходит к концу, его взгляд перемещался от брата к сыну Эназаши. Казалось, у них не осталось возможностей для компромисса. Но вместо того чтобы продолжить спор, Хакатри поднял сухую ветку, бросил ее в костер, и во все стороны полетели искры.

– Дерево уже не посадишь обратно после того, как оно срублено, – медленно заговорил Йизаши, словно вслушивался в собственные слова. – И я не могу представить, как мы приведем в Серебряный дом наследников Дома Ежегодного Танца в цепях.

– Вы не можете, – вмешался Инелуки. – Это будет преступлением против самого Сада…

– Я прошу тебя помолчать и послушать, брат. Продолжайте, Йизаши.

– Сейчас у нас над головами сияет Луч Равновесия, – наконец заговорил Йизаши. – Созвездие милосердия. В этот смутный час я обращусь за советом к небу. – Он сделал знак принятие решения. – Ведьмино дерево срублено, и ничего уже нельзя изменить. Но в глазах моего отца вы совершили преступление, которое невозможно игнорировать. – Он поднял руку, призывая всех к молчанию, хотя мой хозяин и не собирался говорить – быть может, Йизаши хотел помешать Инелуки произнести новые злые слова. – Вот почему я отдаю вам дерево, чтобы вы использовали его против страшного зверя Хидохеби. Но после этого, что бы ни случилось, я обязываю вас прийти к моему отцу и рассказать то, что вы поведали мне.

– А что, если ваш отец сочтет наш поступок преступлением, требующим наказания? – осведомился Инелуки.

– Это не более вероятно, чем то, что я нанесу удар Дому Ежегодного Танца, – осторожно ответил Йизаши. – Но ни в чем нельзя быть уверенным. Я принял решение и только с таким условием позволю вам покинуть рощу сегодня ночью.

Хакатри бросил предупреждающий взгляд на брата.

– Мы согласны, – сказал мой господин, – и я благодарю вас за щедрость и сдержанность. Я даю вам слово, что мы вернемся, чтобы просить прощения у вашего отца.

Казалось, слова Хакатри показались Йизаши забавными.

– Если вы рассчитываете на прощение, боюсь, вас ждет разочарование. Мой отец редко бывает милосердным. Но я салютую вашему мужеству и решимости рисковать жизнью ради помощи другим.

Хакатри сделал жест благодарности.

– Мы этого не забудем.

– Тогда позовите ваших смертных помощников, потому что без них вы вряд ли сумеете унести дерево. – Йизаши встал. – Теперь я и мой отряд покинем вас, я не хочу задерживаться, чтобы не пожалеть о принятом решении, кроме того, мне нужно подготовиться к неслыханной задаче, перед которой вы меня поставили, – рассказать моему повелителю и отцу о том, что здесь произошло и что я сделал.

Йизаши увел своих людей. Когда остались только Хакатри, Инелуки и я, Хакатри встал.

– Давайте приниматься за работу, нам еще много нужно сделать, – сказал он.

Когда на смену ночи пришел рассвет, братья срубили большую часть ветвей мечами, остался только могучий ствол, затем они с уважением сожгли ненужные ветви, которые быстро теряли полезные свойства после того, как их отсекали.

Запах дыма был таким странным и сильным, что у меня возникло ощущение, будто я оказался на Дороге Снов.

Когда мой господин и Инелуки закончили, ствол достигал в длину десяти шагов и был очень тяжелым. Мы привязали его к лошадям, и те потащили свою ношу вниз мимо священного камня. По пути мы встретили разведчиков из отряда принца Кормаха, которые поспешили обратно за остальными. С их помощью мы сделали колыбель из веревок, что позволило двум десяткам людей принца поднять дерево и нести его по склону быстрее и легче, чем при помощи лошадей.

Многие из эрнов Кормаха – никто из них даже не подозревал, как близко они этой ночью подошли к грани, разделявшей жизнь и смерть, – были счастливы, что сумели побывать рядом со священной рощей, и затянули песню, спускаясь с Белой вершины.

Должен признаться, что, пока мы волокли вниз массивный ствол ведьминого дерева, я начал опасаться возвращения в Долину Змея. Мои воспоминания о том мрачном месте, сломанных деревьях, предательских мутных водоемах, но более всего – об ужасном звере, что там прятался, наполняли меня, точно нескончаемый холодный ливень, однако я испытывал суеверное нежелание задавать вопросы моему господину. Довольно долго он молчал, погрузившись в глубокие размышления, но из-за того, что я ехал рядом, он наконец поднял голову и, должно быть, увидел тревогу на моем лице.

– Что тебя беспокоит, Памон? – спросил он.

– Должен признаться, господин, – ответил я, – что я боюсь возвращаться в долину.

– В конечном счете нам ничего другого не остается. – Он бросил взгляд на Инелуки, который ехал на Бронзе чуть впереди нас, погрузившись в собственные размышления. – Мой брат дал клятву, что не вернется в наш дом, пока жив Червь. Какой бы поспешной она ни была, он будет следовать за ней до тех пор, пока она его не убьет. А я все больше и больше презираю мысль о том, чтобы предоставить смертным самим сражаться с чудовищем. Разве в наших жилах не течет кровь Червеубийцы, как у хикеда'я? Наш предок Хамако снова и снова рисковал жизнью, чтобы защитить наш народ от огромных Червей.

Червеубийца руководил уничтожением множества чудовищ, угрожавших Саду в дни, что предшествовали гибели Сада. Хотя последователи Утук'ку утверждали, что он был одним из них – клан королевы называл себя «Хамака», – зида'я моего господина являлись потомками Хамако, несмотря на то что его жена Са'онсера рассталась с ним до того, как народ моего господина покинул свой древний дом.

– Почему лорд Хамако остался, когда все остальные покинули Сад, милорд? – Мысль о том, что нас ожидало впереди, все еще меня преследовала, и я эгоистично хотел отвлечься, хотя мне не следовало мешать моему господину обдумывать стратегию предстоящей схватки.

– Потому что был мертв, – с мрачным видом ответил Хакатри и покачал головой. – Его убили другие Червеубийцы, когда Небытие заполонило Сад.

Его слова меня удивили.

– Я никогда об этом не слышал! Великого Хамако убили его же соплеменники? Как такое могло случиться?

– Это длинная история, полная позора и скорби, – ответил мой господин. – И до сих пор остается предметом споров между зида'я и хикеда'я.

– И все же я бы хотел ее услышать.

На лице Хакатри появилось неудовольствие.

– Почему, Памон? Какая тебе разница? Это ужасная история, которая не имеет отношения к твоему народу.

Его слова потрясли и обидели меня, и впервые за долгое время я почувствовал, что лорд Хакатри меня не понимает. Я всю жизнь находился среди зида'я. Асу'а был моим единственным домом, и, хотя там жило множество тинукеда'я, я провел гораздо больше времени с бессмертными зида'я, чем с моим собственным народом. Утук'ку и некоторые зида'я еще помнили Сад, в отличие от моих соплеменников, знавших лишь легенды и молитвы. У меня не было другого народа, кроме того, к которому принадлежал мой хозяин.

Конечно, я ничего не сказал вслух. Хакатри и без меня хватало проблем и тревог, и все мы опасались того, что могло произойти в Долине Змея.

Но когда я продолжал молча ехать с ним рядом, Хакатри надо мной сжалился.

– В любом случае, если ты опасаешься предстоящего сражения, помни, что тебе нет необходимости встречать Червя лицом к лицу. Это только для меня и Инелуки.

После того что он сказал чуть раньше, последние слова Хакатри были подобны удару в грудь. Неужели он действительно считал, что я озабочен исключительно собственной безопасностью?

– Я боюсь за вас, господин, а не за себя. За вас и вашего брата.

– Вот оно как, – ответил Хакатри.

Некоторое время мы молча ехали дальше. Деревья в нижней части склона, мимо которых мы проезжали, по большей части покрывал зеленый мох, появившийся после первых весенних дождей. Камни, торчавшие из земли со всех сторон, оставались черными, как торф. Удивительные картины, более дикие, чем вокруг Асу'а, лишь усиливали мою тревогу. После долгих лет спокойного существования, пусть и раздражавшего меня однообразием, я даже представить не мог, что ждало нас в будущем.

– Хикеда'я считают, что Хамако погиб из-за предательства, – неожиданно прервал молчание мой господин, словно слова слетели с его губ вопреки желанию. – Говорят, Рино, глава охотников, являлся сыном клана Каура, который состоял в более тесном родстве с кланами Са'онсерей, чем большинство представителей народа Хамако. Они утверждают, что Рино и все остальные пытались убедить Хамако взойти на борт последнего Корабля, но Великий Защитник отказывался до тех пор, пока не убедился, что всех его соплеменников нашли и они находятся на корабле. Наконец его попытались затащить туда силой, но Хамако так яростно отбивался, что убил трех своих родичей, прежде чем пал, пораженный стрелами. И даже после этого Хамако продолжал пользоваться столь глубоким уважением, что его тело отнесли в усыпальницу клана перед тем, как бежать из умиравшего Сада.

Я ничего не ответил. Лицо моего господина искажало отвращение, но я так и не понял, что его вызвало: само деяние или история, которую он мне поведал.

– Клан Хамако устроил трибунал на Великом корабле «Поющий огонь», на котором они бежали из Сада, – продолжал он после короткой паузы. – Будучи признанной фавориткой Хамако, Утук'ку сделала этот суд одним из первых примеров насильственного правления кланом. Под ее руководством Рино и других уцелевших Червеубийц признали виновными в смерти Хамако. Я не знаю, что с ними произошло дальше – говорят, их выбросили за борт «Поющего огня» в Океан Бескрайний и Вечный. Никто из них сюда не добрался.

Но, когда их судили, убийцы Хамако рассказали другую историю, хотя Утук'ку вместе со своими приближенными сделала все, чтобы ее скрыть. Как видишь, даже не все Хамака – будущие хикеда'я – были довольны, что Утук'ку узурпировала власть. Тихие отступники шепотом рассказывали, будто Рино говорил с огромным огорчением о том, что в конце жизни Хамако сошел с ума и, когда они попытались посадить его на корабль, убил отправленного к нему посланца, тогда за ним пришли все Червеубийцы – многие из них являлись его родственниками, которые рядом с ним отважно защищали город Тзо и наш народ, – Хамако атаковал их, и многие погибли. Наконец, напуганные его силой и растущим безумием – Хамако по праву считался самым могучим из всех воинов Сада, – начали стрелять в него из луков, пока он не отнял еще множество жизней.

– И какая история истинна? – спросил я.

– Мы никогда не узнаем наверняка. Как и Хамако, Риноэ-Каура и остальные Червеубийцы не добрались до этих земель и не могли поведать свою версию тем, кто их выслушал бы с сочувствием и пониманием, в отличие от Утук'ку и ее последователей. – Он покачал головой. – Мне не следовало рассказывать тебе эту историю, потому что Рино был кузеном моей бабушки Сендиту, а она так и не простила Хамако за его казнь, при которой не присутствовали представители его клана.

– Я сожалею, господин, – сказал я.

– Тут нет твоей вины, Памон. – Он некоторое время на меня смотрел. – Ты все еще боишься Долины Змея?

– Да, должен признаться, что так, господин.

– Если тебя успокоят мои слова, мы отправимся туда нескоро. Нам нужно многое сделать, прежде чем мы вновь войдем в долину. Во-первых, подготовить ствол ведьминого дерева для наших целей, а так как у нас нет подходящих инструментов, придется потратить много времени.

– Значит, сейчас мы не пойдем на болота? – спросил я.

– Нет. Мы выберем подходящее место для лагеря, где-нибудь рядом с долиной, чтобы нам не пришлось тратить много времени на передвижения, однако мы не хотим, чтобы Хидохеби застал нас врасплох, поэтому оно будет на безопасном расстоянии. Кроме того, мы с братом должны многое спланировать, прежде чем настанет решающий день.

После его слов многие из моих страхов развеялись, однако я понимал, что это лишь отсрочка. Страшный день наступит раньше, чем хотелось бы, – и мне придется вновь въехать в долину, чтобы встретить зверя. Но знание, что еще не завтра, немного меня успокоило.

Мы потратили несколько часов на поиски и у подножия гор нашли широкую зеленую долину, которая подходила для наших целей. Эрны сказали, что они звали ее Ситмид, потому что протекавшая через нее река брала свое начало в озере Небесное зеркало, доме зида'я Винадарты, где они жили еще до появления смертных. Возможно, Кормаха и его эрнов удивило, что долина стала лагерем для фейри (так они называли моего господина и его народ), но нам они ничего не сказали. На самом деле, за исключением тех моментов, когда они работали непосредственно с лордом Хакатри или лордом Инелуки, все смертные, кроме принца и его ближайших соратников, старались нас избегать – свой лагерь они разбили на приличном расстоянии от того места, где мой господин развел костер.

Я не возражал. Присутствие смертных являлось для меня странным переживанием и часто сбивало с толку. Лишь немногие из них говорили на языке зида'я, и они беседовали между собой на своем, который, как мне казалось, звучал подобно лаю собак, с неприятными резкими звуками, исходившими из задней части горла. Кроме того, большинство смертных не осмеливались смотреть в глаза моему господину и его брату, когда с ними разговаривали.

Кормах объяснил нам, что они боялись чар, как они это называли, – они верили, что если долго смотреть в глаза ситхи (так они называли даже меня!), то обязательно окажешься под действием какого-нибудь заклинания. Не имело ни малейшего смысла опровергать их смехотворные представления, но недоверие к нам смертных лишь усиливало напряжение – ведь нам предстояла смертельная схватка. Из всех эрнов лишь принц Кормах не выказывал ни малейшего страха, и по мере того как шло время, проведенное нами в зеленой долине, я начал думать, что, если принц погибнет до того, как займет трон, это станет катастрофой не только для его народа, но и зида'я будет намного труднее поддерживать мирные отношения со смертными.

Однако принц никому не позволял вести себя с ним иначе, чем с остальными смертными.

Кормах трудился наравне со всеми, брался за самую трудную и тяжелую работу, когда шла подготовка ствола ведьминого дерева.

– А мы не можем нанести кей-вишаа на конец копья? – спросил он у моего господина, когда они составляли план работ. – Я слышал, что в прежние времена ядовитая пыль позволила покончить с самыми ужасными Червями. Разве не его вам дал в кувшине Изгнанник Ксанико?

Кей-вишаа делали из пыльцы сиявших белых цветов ведьминого дерева, и это вещество хорошо знали целители. Пыль была очень редкой, что только к лучшему; в малых дозах она приводила к ослаблению боли вместе со странными снами, но в избытке, стоило ее вдохнуть или проглотить, могла легко убить смертного или даже зида'я.

Мой господин покачал головой.

– В кувшине Ксанико содержится нечто совсем другое. Нет, даже если бы мы побывали во всех городах нашего народа и собрали достаточно драгоценной пыльцы, она бы действовала на дракона слишком медленно. Такому крупному зверю, как Хидохеби, потребовался бы час, чтобы умереть от пыльцы, а за это время он успел бы отнять множество жизней. И, что еще хуже, безумие кей-вишаа способно вызвать у него еще большую ярость. Лучше попытаться убить чудовище одним ударом в сердце. Так мы быстро узнаем, добились успеха или нет.

К концу первого дня в долине мы закончили обустраивать лагерь на берегу реки, построив что-то вроде мастерской, только крышей служило небо. Несколько эрнов принца стояли на часах и наблюдали за долиной с внешних гор, чтобы Червь не застал нас врасплох.

Черный Червь постоянно занимал наши мысли, мы ведь знали, что смертные и зида'я, убитые им во время первой схватки, все еще лежат в болотистой долине, рядом с Долиной Змея, неотпетые и непохороненные.

Люди Кормаха, свободные от стражи, помогали перекатывать и перемещать огромный ствол, Хакатри и Инелуки обрезали торчавшие части ветвей и сглаживали поверхность, чтобы копье легко проникло в тело зверя. Они могли делать эту работу только при помощи двух инструментов, имевшихся у них в распоряжении, – мечами Индрейю и Кимеку, а также небольшим топориком из ведьминого дерева, который мой господин прихватил из Асу'а.

Моя задача состояла в том, чтобы затачивать инструменты, которые в данный момент «отдыхали». У меня имелся солидный опыт работы с точильными камнями зида'я, но я приятно удивился, когда эрны принесли грибы, которые росли на местных березах; если их высушить, они позволяли доводить до идеальной остроты даже легендарные клинки зида'я. Более того, оказалось, что смертные знали лес, растения и окружавшие горы гораздо лучше нас.

Пока мои господа и часть смертных обрабатывали ствол, другие эрны выбрали и срубили несколько прочных дубов, чтобы сделать ведра и носить воду из реки, а также использовали дерево для строительства огромной стойки – на нее предстояло поднять ствол для обработки молотом и огнем. Когда я увидел, как часть из них работает с упряжью из веревок, при помощи которой мы притащили ствол из рощи, я сначала подумал, что они делают сети для рыбной ловли, хотя ячейки показались мне слишком крупными, чтобы ловить и удерживать более мелкую, чем щука или сом, рыбу. Когда я спросил у них об этом, принц Кормах рассмеялся.

– Мы делаем более прочную упряжь для копья из ведьминого дерева, – объяснил он. – Ваш господин сказал, что мы должны будем быстро его поднять, когда наступит нужный момент.

Я кивнул, словно мне все стало ясно, но на самом деле я не понимал, что задумал Хакатри. Мы все рисковали жизнью, если его план не сработает, но я всегда доверял его мудрости, поэтому отбросил вопросы и вновь принялся точить меч моего господина.

Когда один конец дерева тщательно подрезали и заострили, огромное копье было почти готово. Поверхность ствола из ведьминого дерева ободрали и выскоблили так, что он стал почти идеально гладким, костер догорел и превратился в угли, и эрны использовали упряжь, чтобы поднять ствол на дубовую стойку так, что заостренный конец оказался над углями. Затем несколько смертных взяли деревянные кувалды и принялись изо всех сил по нему колотить, угли под заостренным концом снова разгорелись, чтобы ведьмино дерево отвердело.

Пока эрны продолжали работать кувалдами, мой господин запел тихую песню, которую называл «Далала», пришедшую к нему от предков и помогавшую умиротворить дерево, когда ему придавали определенную форму. Я не понимал слов, хотя некоторые звуки показались мне знакомыми, возможно, из-за того, что леди Она говорила со мной на нашем языке или у меня остались обрывки воспоминаний о том, что я слышал от тинукеда'я в Асу'а. В любом случае по спине у меня пробегал холодок, когда я слушал, как поет Хакатри.

Углям под острием копья позволили тлеть совсем недолго, при этом эрны непрерывно поворачивали ствол, потом угли убрали. Весь день смертные продолжали работать кувалдами, пока копье не стало таким же твердым, как меч моего господина.

– Мы очень неплохо поработали с тем, что у нас имелось, – сказал Инелуки, когда смертные закончили.

– Да, – ответил Хакатри. – Мы славно потрудились. Сегодня вечером устроим праздник.

И мы его устроили, открыли три полных бочонка меда из Эрна и огромный кувшин вина из Снежного приюта, которые довольно быстро опустели. Многие, в том числе мой господин, отправили свои голоса в небо, смеялись и пели старые песни. И в этот момент установилась настоящая гармония между народом моих хозяев и смертными принца Кормаха.

Конечно, я так думал тогда и продолжаю верить сейчас: наш мир никогда не видел ничего похожего на тот вечер в Ситмиде, когда было готово огромное копье из ведьминого дерева, – вечер, когда смертные и зида'я пили, ели и пели вместе, быть может, впервые за все времена – возможно, в последний раз.

Смертные закатили громадное копье в огромную веревочную петлю, чтобы отнести его на поле сражения. Я сказал «поле сражения», но место, которое мы выбрали, являлось небольшим прудом, находившимся на другой от Ситмида стороне Серебряного пути, совсем рядом с Долиной Змея. Мой господин выбрал его, потому что мутная вода оказалась достаточно глубокой и мы могли спрятать большую часть копья, а другой конец пруда выходил на покатую наклонную стену из гранита. Нашими инструментами стали камни – здесь нельзя было использовать драгоценные мечи из ведьминого дерева, и мы обрабатывали гранит часами, пока не получилась выемка под водой, способная удержать тупой конец копья.

– Возможно, дерево сломается, – сказал мой господин, – но не выскользнет. Оно будет прижиматься к камню, как странствующий рыцарь – к своему копью.

К краям сбруи копья привязали тяжелые веревки. Закончив, мы зажгли костры для приготовления еды, часовых отправили на посты, а мой господин собрал нас возле себя и объяснил план, который придумали они с Ксанико Изгнанником.

– Мы должны привести Червя к копью, – сказал он. – Даже у сотни воинов не хватит сил, чтобы пробить чешую у него на груди, но, если мы упрем тупой конец копья в камень, как охотник – рогатину, когда собирается прикончить кабана, мы можем рассчитывать, что зверь из-за своей силы и поспешности сам сделает за нас всю работу.

– Скей, судхода'я! – выкрикнул Инелуки двум усталым эрнам, которые перешептывались между собой. – Кончайте жевать свои бороды и слушайте, смертные. Ваша жизнь может от этого зависеть.

Эрны погрузились в покаянное молчание в ответ на резкие слова Инелуки, но я видел, что несколько их товарищей обменялись недовольными взглядами.

– С новыми, более длинными веревками на упряжи копья, – продолжал мой господин, – вам придется стоять перед огромным зверем всего несколько мгновений. Вы видите, что земля с двух сторон идет под уклон к воде. – Он указал в сторону берега пруда, в конце которого имелась гранитная полка, но ее окружали земля и каменный щебень. – Как только я крикну, вы должны натянуть веревки у передней части копья. И оно поднимется так, что его острый конец будет торчать из воды, а тупой упрется в гранит. Если удача нас не оставит, атакующий зверь напорется на острый конец. Когда копье его пронзит, отпускайте веревки и убегайте так быстро, как только сможете, если хотите спастись от страшного хвоста, который начнет наносить могучие удары, – меня об этом предупредил Ксанико Изгнанник.

– Могу я задать вопрос, лорд Хакатри? – заговорил принц Кормах. – Я вижу мудрость вашего плана, но как вы сможете заставить Червя настолько быстро двигаться в нашу сторону, что он напорется на копье? Ведь если мы отправим людей с палками и факелами – а мы именно так выманиваем кабанов из густого леса, – не атакует ли он сразу загонщиков?

Услышав его вопрос, эрны снова принялись перешептываться, и я подумал, что мой господин будет недоволен принцем, но уже через мгновение понял, что Кормах и Хакатри спланировали все заранее, потому что мой господин ответил сразу и без гнева:

– Очень хороший вопрос, принц Кормах. Нет, мы не станем посылать загонщиков в болото, в особенности после наступления темноты, лучшего времени для осуществления нашего плана, когда копье труднее заметить. Лорд Ксанико дал мне кое-что для привлечения Червя. – Он похлопал по запечатанному воском кувшину, который мы привезли из Вороньего Гнезда и который так долго висел у седла моего господина. – Черви при помощи запаха метят свою территорию, в точности как медведи и волки. Перед тем как сразиться со смертельно опасным Петлезмеем, лорд Ксанико некоторое время следовал за ним, чтобы изучить повадки. Ему удалось собрать ветки и траву, помеченные Петлезмеем. Именно они сейчас находятся в кувшине.

– И как они пахнут? – спросил один из эрнов.

– Хуже, чем вы можете себе представить. – Мой господин едва заметно улыбнулся. – Но верьте мне, к концу охоты все мы будем знать этот запах лучше, чем нам хотелось бы.

– Почему Дрочкатейр будет следовать за запахом другого дракона? – спросил второй эрн.

– Чтобы сразиться с конкурентом, конечно, – ответил Хакатри. – Черный Червь не может знать, что Ксанико много лет назад убил дракона, от которого остались отвратительные следы. Так что он атакует, чтобы защитить собственное логово. Во всяком случае, мы на это рассчитываем.

Разговор продолжался еще некоторое время – эрны, как и следовало ожидать, задавали много вопросов. Наконец произошла смена часовых, и смертные отправились отдыхать, а их принц, мой господин и лорд Инелуки остались, чтобы окончательно все обсудить.

– Нам недостаточно, чтобы Хидохеби пришел выяснить, существует ли конкурент, – сказал нам Хакатри. – Великий Червь будет разгневан и, вероятно, поспешит изгнать пришельца. Нужно, чтобы он примчался в нашу маленькую долину на огромной скорости, забыв о своей обычной осторожности.

– Именно в этот момент в дело вступим мы с вашим братом, – сказал полный решимости, но бледный Кормах.

Инелуки вздохнул.

– Брат, моя клятва висит на мне, как тяжелые цепи. – Его глаза лихорадочно блестели. – Позволь мне направить великое копье вместо тебя. Именно я должен рискнуть.

Хакатри покачал головой.

– Нет, брат. Ты более ловкий наездник, а я лучше владею копьем и упряжью. Именно ты должен привести зверя к нам – ты и принц Кормах.

Они продолжали спорить, но Хакатри не отступал. Наконец Инелуки сдался, но не выглядел довольным.

– Тогда я возьму собственное копье, – сказал он. – И у меня появится шанс нанести первый удар.

– Как пожелаешь, – ответил мой господин. – Но если ты не сумеешь привести зверя к водоему, все будет напрасно и многие из нас погибнут. Не позволяй чести затуманить тебе разум.

Инелуки бросил на него странный взгляд, в котором стыд мешался с гневом.

– Не веди себя со мной как с одним из смертных, брат, – словно ты сомневаешься в моем мужестве. Мы с тобой сражались бок о бок с гигантами и другими ужасными существами. Ты знаешь, на что я способен.

– Да, знаю, именно по этой причине даю тебе главную роль. Принц Кормах выманит зверя из болота, но именно ты должен убедить его начать тебя преследовать, именно ты приведешь Червя к копью.

– Я не подведу, – уверенно сказал Инелуки.

Как выяснилось, он сказал правду, но этого оказалось недостаточно.

Хакатри кивнул.

– В таком случае все роли распределены.

– За исключением меня, милорд, – сказал я. – Вы не объяснили, что я должен делать.

– Страховать меня, оруженосец Памон. Ты будешь стоять рядом. Если со мной что-то случится, ты меня заменишь и позаботишься, чтобы люди Кормаха сделали то, что необходимо.

Мне показалось, что он пытался меня защитить, как будто я был ребенком, но после недолгих размышлений понял, что, если бы Хакатри действительно не хотел, чтобы я подвергался опасности, он мог найти более безопасные места, чем стоять рядом с ним, когда разъяренный дракон мчится в нашу сторону. Моя гордость успокоилась, но уже в следующий момент меня, словно налетевшая океанская волна, ошеломила грандиозность его замысла, заставив содрогнуться, – впрочем, никто ничего не заметил.

Посреди ночи, пока эрны спали, что-то огромное проползло в темноте мимо нашего лагеря. Часовые прислали человека, чтобы дать нам знать, но мы и сами уже его слышали. Хакатри приказал часовым вернуться в лагерь, а потом он, Инелуки и принц Кормах стали вместе ждать, пытаясь понять, не приближается ли к нам зверь. Конечно, я находился рядом с моим господином и вновь услышал жуткий скрежет громадной туши Червя, цеплявшегося за стволы деревьев и камни, до нас доносились удары, подобные бою боевого барабана, когда небольшие стволы ломались от соприкосновения с чудовищным телом. Пока мы, замерев и пригнувшись, его слушали, я не мог не вспомнить нашу первую жуткую встречу с Хидохеби, Йоу и Лиламо и всех остальных, кого он убил. Я дрожал всем телом, но даже страх не заставил меня отойти от Хакатри.

В тусклом свете звезд я искал такой же ужас у него на лице, но зида'я редко показывают свои чувства, и я ничего не смог заметить, кроме спокойного внимания, когда он слушал зверя. Это немного меня успокоило, но более всего помогло то, что шум постепенно удалялся. В ту ночь мы больше не слышали огромного червя, должно быть, он вернулся в свое логово другим путем. Либо большое количество людей на лугу заставило его проползти мимо, либо он уже успел удовлетворить голод на более легкой добыче, но змей больше нас не потревожил. И все же я не мог забыть, что, хотя мы и пережили ночь, на следующий день нам предстояла встреча с чудовищем. Когда рассвет наконец пришел, я чувствовал себя таким уставшим, словно мы всю ночь с ним сражались.

– Теперь, когда ярко светит солнце, – сказал мой господин в то утро, – мы должны как следует подготовиться. Отправляемся в долину!

Инелуки ехал вместе с принцем Кормахом впереди в поисках лучшей тропы от логова змея к ждавшему его копью. Они негромко беседовали между собой, и я вдруг сообразил, что никогда прежде не видел, чтобы брат моего господина разговаривал со смертным как с равным. Это было впечатляющее зрелище, и, должен признаться, я испытал зависть, ведь Инелуки неизменно обращался со мной как со слугой.

План был достаточно простым: наш водоем и копье из ведьминого дерева находились в западной части подъема, у границы болотистой долины. Принцу Кормаху предстояло туда заехать, привлечь внимание змея и заставить его следовать за собой к склону, который вел к тому месту, где занял позицию Инелуки. Далее Инелуки заменит смертного принца в роли предполагаемой жертвы и приведет ужасное существо к водоему, где его ждали Хакатри и эрны. В последний момент, прежде чем Червь свернет в сторону, смертные поставят острый конец копья так, чтобы он торчал из воды, и тогда собственный вес дракона и стремительное движение приведут Червя к наконечнику.

Люди принца Кормаха подошли к берегу водоема с веревками от упряжи в руках. Кормах вернулся из разведки, верхом на Морской Пене. Хакатри решил, что его кобыла даст Кормаху больше шансов, чем собственный конь.

– Помни, что кобыле требуется легчайшее прикосновение, чтобы ею управлять, – сказал мой господин принцу. – Она понимает твои мысли еще до того, как они у тебя появляются. – Затем он передал кувшин Ксанико принцу, который собрался снять восковую печать, но Хакатри быстро поднял руку.

– Пока не открывай, прошу тебя – во всяком случае, до того момента, пока не окажешься возле логова змея. Мы не хотим, чтобы он явился сюда прежде, чем мы будем готовы. Кроме того, ты еще не знаком с этим поразительным запахом, в отличие от меня… и я до сих пор пытаюсь его забыть. Верь мне, добрый Кормах, и закрой нос и рот, иначе ты задохнешься в тот момент, когда откупоришь кувшин.

Он протянул принцу тонкий шарф. Кормах завязал его так, что остались видны только глаза, взял кувшин и маленькую щетку, сделанную из веток, и поехал по лощине, окружавшей водоем. Принц не стал брать с собой никакого оружия, кроме висевшего на поясе меча: ему требовались обе руки, чтобы выполнить поставленную перед ним задачу.

Затем появился Инелуки с длинным боевым копьем на плече. Он надел доспехи из ведьминого дерева, как и мой господин, и я подумал, что легко могу представить их предков, приготовившихся к сражению, героических воинов, которые выступали против Червей, таких как Хамако из Сада и Айсога из Хикехикайо. Но многие благородные зида'я закончили жизнь не лучшим образом. И я понял, что изо всех сил стараюсь избавиться от дурных предчувствий.

Инелуки в последний раз бросил взгляд в сторону долины с прудом, запоминая расположение деревьев и кустов, прикидывая путь, по которому ему следовало привести огромного зверя.

– Что бы ни произошло дальше, брат, – сказал Инелуки, – об этом сражении будут долго петь после того, как нас не станет.

– Будем надеяться, что мы доживем до того момента, когда сможем насладиться хотя бы некоторыми песнями, – ответил Хакатри. – Давай не терять времени, Инка-шо. И прошу тебя, не совершай глупостей.

Инелуки рассмеялся, но мне показалось, что он не вполне себя контролировал.

– Глупости? Я?

– Наши родители никогда меня не простят, если ты пострадаешь, – сказал мой господин. – Твоя отвага известна всем. Не рискуй.

– Странные вещи ты говоришь человеку, который собирается отыскать Великого Червя и уговорить его за собой погнаться, но я тебя услышал, брат.

– Тогда желаю удачи вам с принцем.

Инелуки опустил забрало, отсалютовал копьем и направил своего скакуна вверх по склону к вершине холма, отделявшего водоем и лощину от болотистой Долины Змея, на востоке. Через несколько мгновений он исчез из вида.

– А теперь ты, Памон. – Мой хозяин указал на наклонную каменную стену, где находился тупой конец копья. – Я хочу, чтобы ты находился там.

– Но вы говорили, что я буду рядом с вами!

– Я тебе сказал, что, если со мной что-то случится, ты должен занять мое место и довести дело до конца. Если ты будешь оставаться рядом и я погибну, то и ты, скорее всего. Кроме того, кто-то должен наблюдать с высоты, чтобы указывать мне и смертным, что происходит, перед тем как мы увидим Хидохеби.

Я взобрался на то место, которое указал Хакатри, стараясь не показывать свое неудовольствие.

То, что он сказал, звучало разумно, но в те давние дни я боялся прослыть трусом – я не хотел, чтобы народ моего господина подумал, будто я опасался за собственную жизнь.

Во всяком случае, так я все запомнил. Впрочем, память далеко не всегда является надежным историком.

С вершины каменистого склона над водоемом я видел довольно далеко, Инелуки разъезжал взад и вперед на гибкой гордой Бронзе, дожидаясь момента, когда придет его черед действовать, боевые ленточки на его копье развевались, точно флаг. Еще дальше я смог разглядеть Кормаха на бледной кобыле моего господина, Морской Пене. Смертный принц откупорил кувшин Изгнанника, обмакнул в него щетку из веток и направился в болотистую долину, размахивая в воздухе щеткой и распространяя вокруг себя запах Червя. Вскоре Кормах исчез за рядами сломанных деревьев.

Однако прошло совсем немного времени, и ветер донес до меня запах дракона, совсем недавно находившийся в кувшине Ксанико. Я увидел, как мой господин наморщил нос и повернулся спиной к ветру. Через мгновение запах добрался и до меня… ужасающая вонь, даже на таком большом расстоянии, не просто застарелой мочи, но еще и разложившегося звериного мускуса – омерзительная смесь сильных, жутких запахов.

Эрны, державшие веревки по обе стороны водоема, начали стонать и возмущаться, некоторых стошнило, когда нас окатила первая невидимая волна вони, но мой господин рявкнул на них, и они смолкли, хотя продолжали качать головами и строить недовольные гримасы.

Я пожалел принца Кормаха, который находился внутри отвратительного облака вони.

Я смотрел на крохотную фигурку Кормаха, который ездил взад и вперед между деревьями и размахивал щеткой, точно священник, разбрызгивающий воду Сада над толпой просителей.

Поначалу складывалось впечатление, что действия Кормаха не приносят результата. Прошло около часа, и даже я, напряженный, словно натянутая струна арфы, начал думать, что вонь другого змея не заинтересовала Черного Червя и нам придется выманивать зверя из логова другим способом.

Солнце зашло совсем недавно, и, хотя горы и долины все еще освещало белое сумеречное небо, вечер быстро приближался, и далекие предметы становилось все труднее различать. Из-за этого в течение нескольких ударов сердца я не заметил, как что-то появилось из болота за принцем Кормахом. И даже после того как я наконец увидел Червя, мне показалось, будто я смотрю на очередной ствол, клонившийся под сильным вечерним ветром. Кормах продолжал упрямо ездить взад и вперед вдоль болота, когда я понял, что происходит.

– Господин! – закричал я. – Он идет! Червь появился!

И сразу послышались тревожные возгласы смертных внизу, отпустивших веревки, – и им пришлось плескаться в водоеме, чтобы их отыскать. Я не знал, услышал ли Кормах своих соплеменников, но в тот момент, когда я закричал, он обернулся и увидел огромную голову на длинной шее, зверь пристально его разглядывал, как гадюка, заметившая кролика. К моему удивлению, принц не стал сразу разворачивать Морскую Пену, а продолжал скакать взад и вперед, размахивая в воздухе щеткой. И тут только до меня долетел голос принца:

– Ха! Темное существо! Ты боишься Людей Запада! Ну, давай, иди сюда, вонючая змея с лапами.

Огромная темная голова качнулась, следуя за его движениями. А еще через мгновение зверь начал выползать из логова, в котором прятался, длинная шея опустилась, когда зверь устремился за смертным принцем, ломая деревья и подлесок, и казалось, будто его ужасная голова плывет по воздуху. Кормах был смелым человеком, но отнюдь не глупцом, и ему очень скоро стало очевидно, что Червь, несмотря на огромные размеры, может развивать почти такую же скорость, как бегущая лошадь. Кормах развернул Морскую Пену, сжал каблуками ее бока, и они помчались по болотистой земле, а копыта кобылы во все стороны разбрызгивали темную воду.

– Кормах приближается! – крикнул я. – Червь его преследует!

– Где мой брат? – Хакатри подошел к смертным, чтобы их успокоить.

Они находились на грани обморока, и я их не винил. Я оставался наверху, в самом безопасном месте, однако и меня охватил ужас.

– Он ждет, милорд! – крикнул я. – Инелуки видит приближающегося принца и ждет!

– Клянусь Садом, надеюсь, он не будет ждать слишком долго! – ответил Хакатри. – Скажи мне, когда он начнет двигаться в нашу сторону.

Вечерний свет стал синим и слабым. Силуэты на фоне неба оставались четкими, но детали всего, что находилось близко к земле, потускнели. Принц Кормах направлял проворную Морскую Пену вверх по склону, перескакивая с одного высокого сухого места на другое, и в какой-то момент я порадовался за смертного, мчавшегося на быстром и умном скакуне моего хозяина. Короткие могучие ноги дракона несли его по болотистой почве с пугающей быстротой, их размеры означали, что даже самая глубокая трясина не слишком его задерживала. Более того, тяжесть массивного тела и длинный, тащившийся сзади хвост опустошали даже большие пруды, когда он в них плюхался, поднимая в воздух огромные плюмажи грязной воды. Я помню разинутую пасть, зазубренные челюсти и язык цвета сланца. И еще черно-золотые глаза, сиявшие, точно светильники, хотя это могло быть лишь отражением тускневшего западного неба – а у меня есть лишь воспоминания.

Когда Кормах приблизился к ждавшему на своем жеребце Инелуки, стало видно все громадное тело дракона, выбравшегося на открытое место. Его размеры оказались еще более поразительными, чем во время нашей первой встречи, кошмар из древних времен и другого мира. От головы до хвоста он мог бы сравниться с океанским кораблем – сорок локтей могучих сухожилий, пластинчатой черной брони и несущих смерть челюстей. Признаю, в тот момент я потерял всякую надежду. Ничто, казалось, не могло остановить чудовищную мерзость, не говоря уже о том, чтобы его убить. Мне пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы не броситься бежать, ведь моему господину грозила величайшая опасность.

– Осторожно, милорд! – крикнул я. – Зверь почти добрался до вершины холма.

– Инелуки уже покинул свое место? – спросил Хакатри.

– Пока нет! – крикнул я. – Он поднял копье!

– Духи Сада, о чем он думает? – В голосе Хакатри я услышал настоящее отчаяние, чего никогда не случалось прежде. – Не оставайся на месте, глупец! – закричал Хакатри брату. – Скачи к нам! Скачи!

В этот момент Инелуки привстал на стременах, змей появился перед ним, огромные когти рвали землю и отбрасывали ее вместе с крупными камнями в сторону, словно пух одуванчиков. Когда принц Кормах добрался до Инелуки и поскакал мимо него дальше, зверь находился уже в нескольких дюжинах шагов. Инелуки размахнулся и изо всех сил метнул копье. Бросок получился на редкость точным, острие угодило под глаз, окруженный кольцом костной брони. Он не попал в глаз лишь на ладонь, но удар получился настолько мощным, что острие пробило щеку, застряло и осталось дрожать в морде Червя. Однако огромный зверь ни на мгновение не замедлил движения. Инелуки рванул поводья Бронзы, они развернулись и поскакали по склону – чудовище устремилось вслед за ними.

Дальше события происходили словно во сне: я все видел, но ничего не мог предпринять.

Червь еще не начал реветь или хотя бы рычать, когда преследовал Инелуки, он лишь жутко шипел, точно вода, вылитая на горячие угли. Возможно, бросок копья и не причинил змею серьезного вреда, но Инелуки сосредоточил гнев чудовища на себе. Принц Кормах первым выскочил на вершину холма, а затем, как они спланировали с моим господином, направил Морскую Пену в сторону, а зверь последовал за Инелуки, пока Бронза преодолевал последнюю часть склона. Никто из стоявших наготове смертных еще не видел чудовище, поэтому, когда появился Кормах, они радостно приветствовали своего уцелевшего принца. Через мгновение появился Инелуки, прижимавшийся к шее Бронзы. И тут на вершине возникла огромная голова, а вслед за ней змеиная шея, которая дико раскачивалась, и смертные внизу, подо мной, завопили от ужаса.

Я понял, что моему господину не удалось подготовить эрнов к виду дракона Хидохеби. Хакатри пытался снова и снова, рассказывал об ужасном существе, повторял, что они не должны бежать и, если ими овладеет страх, лучше закрыть глаза, ведь в их задачу входило лишь дождаться команды Хакатри и поднять копье. Я должен отдать смертным должное, хотя некоторые из них отшатнулись от ужаса и бросили веревки, гневные команды моего господина заставили их вернуться на свои места.

Кормах направил Морскую Пену в сторону от тропы Червя, но Инелуки поскакал вниз по склону к водоему. Дракон находился в пятидесяти шагах от нас, затем в сорока, он двигался с ужасающей скоростью, но, к счастью, Инелуки все еще его опережал.

По команде Хакатри веревки были натянуты, и острый конец огромного копья из ведьминого дерева начал подниматься из темной воды. А потом произошло нечто ужасное, и все пошло не так. В тот самый момент, когда дракон оказался на вершине холма, копыто Морской Пены угодило в ямку.

Как я уже говорил, я ничего не мог сделать, и мне оставалось лишь наблюдать. Хотя происходящее и было настоящим кошмаром, все по-прежнему шло в соответствии с планом моего господина, но тут Морская Пена рухнула на землю, запутавшись в длинных стройных ногах. Принц Кормах перелетел через ее шею и упал, оказавшись на пути приближавшегося Червя. Хидохеби полностью сосредоточился на убегавшем Инелуки, который стремительно преодолевал оставшийся до водоема путь. Червь с яростным шипением его преследовал. Эрны внизу кричали от ужаса, глядя на беспомощное положение принца, когда массивная когтистая лапа зверя ударила о землю. Она чудом не задела неподвижное тело принца, но, когда снова пришла в движение, отбросила Кормаха в сторону. Его вялое, как тряпка, тело ударилось о землю, соскользнуло вниз и исчезло.

Увидев это, эрны, которые тянули веревки, окончательно потеряли голову. Половина, забыв про все на свете, разбежались в разные стороны, но многие устремились к упавшему принцу. Мы никогда не узнаем, сумели бы оставшиеся эрны самостоятельно поднять копье из воды. Так или иначе, они увидели своих бегущих товарищей, потом перевели взгляды на огромного Червя, продолжавшего преследовать Инелуки, и окончательно утратили боевой дух. Все до одного побросали веревки и помчались прочь, думая только о том, чтобы оказаться подальше от шипевшего чудовища.

Инелуки уже скакал по воде, он не видел того, что случилось с Кормахом, но заметил, когда проносился мимо копья из ведьминого дерева, что смертные обратились в бегство. Тем не менее он не мог остановить Бронзу – жеребец мчался вперед слишком быстро, а земля была скользкой.

Высочайшая скорость вынесла жеребца и Инелуки мимо водоема и брата на противоположный берег, пока мой хозяин с искаженным лицом смотрел на крах своего замысла. Между тем Инелуки не смог сразу остановить Бронзу, жеребец выскочил на гранит рядом со мной, и тут Инелуки натянул поводья.

– Господин! – отчаянно закричал я в сторону Хакатри. – Уходите!

Я начал спускаться к нему, но поскользнулся на мокром камне, свалился вниз, ударился головой о камень и в течение долгого жуткого мгновения смотрел в темневшее небо.

Инелуки развернул жеребца, но тот увидел Червя и встал на дыбы, высоко вскинув передние ноги, – Инелуки вывалился из седла. Пока мы с ним пытались подняться, мы потеряли несколько мгновений. Вместо того чтобы бежать вслед за смертными, Хакатри прыгнул в мутную воду и стал сам поднимать огромный заостренный ствол. Червь добрался до берега водоема и устремился к моему господину, с шипением кузнечных мехов разбрасывая сломанные деревья, рассекая, точно нос корабля, костлявыми щелкавшими челюстями солоноватую воду.

– Нет! – закричал Инелуки. – Хакатри, нет!

Я не знаю, как мой господин это сделал. В последние мгновения он сумел оказаться под бревном, которое с трудом поднимала дюжина смертных, – он оскалил зубы в отчаянном усилии, вены под золотой кожей на лбу и шее напряглись, тело приняло на себя всю тяжесть копья. Хакатри закричал от боли и отчаяния – самый ужасный звук, который я когда-либо слышал, – я никогда его не забуду.

Пока мы с Инелуки в бессильном ужасе на него смотрели, мой господин сумел приподнять огромное копье так, что заостренный конец появился над поверхностью воды. Дракон обрушился на него, точно огромный валун с отвесного склона, и на некоторое время все исчезло в бурлившей воде. Затем она потемнела, и, хотя шипение продолжалось, я понял, что оно исходит не от чудовища – фонтан черной крови выплеснулся в водоем и на берег. Там, куда падала кровь, все кипело, в воздух поднимались облака пара, как в кузнице, где бронзовый брусок бросают в чан с водой.

Через несколько мгновений все стало успокаиваться, и я увидел, что тело Червя, свернувшееся кольцами, постепенно замедляет движение, хотя сгустки крови продолжали шипеть, соприкасаясь с водой. А затем начал кричать Хакатри.

Я прыгнул в воду, меня ослепил пар, но я устремился к своему кричавшему господину. Мне даже пришлось наступить на гигантский хвост червя. Конечно, следовало сначала убедиться, что Червь мертв, но я мог думать только о Хакатри. Его крики производили неописуемо жуткое впечатление. В них не было слов – только агония боли. Я нашел его прежде, чем увидел, схватил за плечо и потащил к берегу, ощущая обжигающую боль в тех местах, где кровь дракона просачивалась сквозь перчатки. Я отшвырнул их в сторону, сорвал плащ и накинул его на руку Хакатри. Защитившись таким образом хотя бы на время, я сумел забыть о собственной боли от ожогов и вытащить Хакатри на берег. Однако ужасные крики не прекратились.

Через несколько мгновений рядом оказался Инелуки, мы вместе вытащили лорда Хакатри на берег, и в воде остались только его ноги. Однако он продолжал кричать. Его лицо покрывали грязная вода и кровь, и я вытер его плащом, но мой господин не чувствовал ничего, кроме боли. Я лил на него воду в отчаянной надежде смыть большую часть драконьей крови – в некоторых местах я видел, как над кожей поднимался пар, словно мой господин превратился в раскаленный докрасна металл, – но мои действия не приносили никакой видимой пользы.

– Доспехи! – крикнул Инелуки, грубо оттолкнул меня в сторону и начал резать толстую кожу ремешков, удерживавших грудную пластину доспехов из ведьминого дерева.

Через несколько мгновений он сумел сорвать доспех, мы перевернули Хакатри, сняли заднюю пластину и снова опустили его в воду, продолжая стирать комьями грязи и остатками моего плаща ядовитую кровь дракона. Я старался не обращать внимания на дикие крики моего господина, но мои глаза наполнились слезами, и я почти ничего не видел. Я помог Инелуки раздеть брата догола, и мы постарались как можно быстрее стереть кровь дракона с его кожи. Повсюду, где нам удавалось ее очистить, оставались ужасные полосы, красные и расползавшиеся, и я сомневался, что мой господин проживет еще хотя бы час. Руки у меня, хотя они почти не прикасались к черной крови, болели так сильно, что я даже не мог представить страданий моего господина.

Наконец Хакатри смолк. Я прикрыл последним чистым уголком своего плаща его грудь и приложил ухо к обожженной плоти, над которой поднимался пар.

– Его сердце все еще бьется, – сказал я.

– Мы должны найти целителей, – воскликнул Инелуки. – Ближе всего находится Снежный приют.

И, хотя его лицо и голос искажал ужас, я почувствовал нечто другое: невообразимый гнев, хотя в тот момент не обратил на него внимания. Я был все еще погружен в сон – ужасный и невероятный – и едва мог действовать разумно, решая одну простую задачу за другой. У нас не было времени, чтобы сделать для Хакатри носилки.

Когда мы смыли всю черную кровь, Инелуки поднял обнаженное горячее тело брата в седло, а потом вскарабкался на жеребца сам. Не сказав мне ни единого слова, он пришпорил коня и поскакал в сторону Березового холма.

Оцепенев, словно с чистого неба в меня ударила молния, я смотрел, как Инелуки уносится прочь на такой безумной скорости, что копыта Бронзы едва касались земли. Через мгновение я понял, что остался один, смертные и зида'я исчезли. У меня возникли ужасные мысли, и я обернулся, чтобы проверить, мертв ли Хидохеби.

Змей лежал, свернувшись кольцами и вывалив наружу темный язык, золотые глаза уже подернулись пленкой, и было трудно поверить, что такой огромный зверь мог существовать на свете. Грудь Черного Червя пронзило деревянное копье, острие вошло чуть в стороне от центра. Мой господин совершил поразительный подвиг, и я мог лишь молиться, чтобы он не заплатил за него жизнью. Однако позднее я подумал: не исключено, что ему лучше было погибнуть.

Длина головы дракона равнялась моему росту, огромную тупую морду защищала такая толстая броня, что казалось, будто она высечена из черного камня. Я плюнул на него и отвернулся.

Мои руки все еще невыносимо жгло, но мне повезло, и, хотя я еще долго чувствовал боль от ожогов, на мою долю не выпало и сотой доли страданий, что достались моему господину. Вокруг меня царила тишина, но я еще долго смотрел на руины нашего плана – разорванную упряжь для копья, огромные следы приближавшегося к водоему зверя, раздавленное, неподвижное тело бедной Морской Пены. Я остался один и даже не мог выкопать могилу для кобылы моего господина. И хотя она была ни в чем не виновата и до конца выполняла приказы всадника, мне пришлось оставить ее тело стервятникам.

И это причинило мне боли больше, чем обожженные руки. Я много лет ухаживал за Морской Пеной, а теперь мне пришлось оставить ее без погребения, как небрежно отброшенный огрызок яблока или сломанное колесо. Но дракон был мертв. Кого мне оставалось ненавидеть?

Наконец, все еще чувствуя себя так, будто я проснулся и обнаружил, что мир опустел – в нем остался лишь я один, я собрал вещи моего господина. Его одежда была безнадежно испорчена, но доспехи, пусть грязные и обгоревшие в нескольких местах, все еще являлись семейным сокровищем. Я нашел его меч Индрейю, который так и остался в ножнах, ремень сгорел в первые же мгновения предсмертных судорог дракона. Я завернул все в остатки своего потрепанного плаща, взобрался в седло боевого скакуна Хакатри и поморщился, взяв в руки поводья. Ледяная Грива вздрогнул, хотя я за ним ухаживал не один год.

– Я знаю, – сказал я, когда мы делали пробный круг. – Мир вывернулся наизнанку.

Я направил его в сторону Березового холма, но прежде бросил последний взгляд на место, которое так внезапно и ужасно изменилось. Вечерний свет уже почти полностью померк, и огромное тело Червя могло показаться грудой камней или громадным упавшим деревом.

Я отвернулся от жуткой картины разгрома и сжал бока Ледяной Гривы.

Мир вокруг стремительно темнел, и казалось, солнце никогда уже не взойдет.

Часть третья

Белые стены

Некоторое время мы ничего не знали о принце Кормахе, но он не погиб в тот ужасный день, получил тяжелые ранения, сломал ноги и повредил другие части тела, и ему удалось дожить до преклонного возраста, он хорошо правил своим народом, хотя ходил прихрамывая после схватки в Долине Змея.

Инелуки очень быстро доставил смертельно раненного Хакатри из Долины Змея на Березовый холм, ближайшее поселение народа моего господина.

В Снежном приюте, доме лорда Даниади, не было такого количества целителей, как в Асу'а, но, чтобы туда добраться, потребовалось бы несколько дней. Однако там жил один мудрый целитель по имени Дженики, достаточно старый, чтобы знать, как лечить страшные ожоги от крови дракона – хотя, как он сам признался, не такие ужасные, как у моего господина. К тому моменту, когда я приехал, Дженики уже дал Хакатри сильную настойку кей-вишаа, призвал нескольких слуг Даниади и отправил их на горные вершины в поисках снега. Находившийся в отчаянии Инелуки, который ничем другим не мог помочь брату, уехал вместе с ними и к наступлению темноты вернулся с мисками, полными плотного прошлогоднего снега. Лорд Даниади уступил моему господину собственную ванну, в нее опустили Хакатри, и целитель принялся укладывать вокруг него снег. Мой господин все еще дышал, но больше я ничего не знал о его состоянии.

Я сидел с ним рядом в течение двух дней, но не мог держать за руку, хотя мне ужасно хотелось, потому что малейшее прикосновение пальцев к его коже – даже в тех местах, где не осталось следов от ожогов, – заставляло его стонать и извиваться. Он ничего не говорил, за исключением одного раза, когда внезапно пришел в себя, попытался сесть, не сумел и очень четко произнес:

– Она снова и снова заглядывает за вуаль. Холодные снаружи это замечают.

Потом он пробормотал какие-то отдельные слова, но я ничего не понял, и вновь потерял сознание.

Я никогда столько не плакал, даже в те времена, когда был ребенком. Я не сомневался, что мой господин умрет в ближайшие несколько часов или дней.

На третий день после того, как Хакатри положили в снежную ванну, дочь лорда Даниади, Химуна, пришла к постели моего господина. У нее был спокойный нрав, она тщательно выбирала слова, но печаль из-за страданий Хакатри не вызывала сомнений.

– Как себя чувствует твой господин, оруженосец Памон? – спросила она у меня.

– Я бы очень хотел ответить, что ему стало лучше, миледи, но не вижу никаких на это указаний, – ответил я. Химуна была главным священником, и ей не требовался глупый оптимизм. – Иногда он кричит во сне, словно ему снится, как Червь снова атакует, но он также произносит много слов, которые не имеют никакого смысла.

– Никому из нас не дано знать, что видит твой господин, – сказала она мне. – Прикосновение крови дракона подводит очень близко к Дороге Снов, но она полна призраков. – Химуна покачала головой. – В любом случае я пришла не к лорду Хакатри, а к тебе.

– Ко мне? – в изумлении спросил я. – Но почему, с'хьюэса?

– Потому что с тобой хочет поговорить леди Амерасу.

Я вскочил, чувствуя удивление и облегчение. Конечно, Амерасу знает, что делать. Теперь все будет в порядке – во всяком случае, насколько это возможно после столь ужасной трагедии.

– Первая Бабушка здесь?

– Нет, я говорила с ней через Свидетеля. Теперь она позвала тебя.

– Но почему? – снова спросил я.

– Не мне об этом говорить, оруженосец. Однако тебе не следует заставлять ее ждать. Иди за мной.

С тех пор как мы вернулись в Снежный приют, я практически не отходил от постели своего господина, опасаясь, что его последние мгновения наступят, когда меня не будет рядом. Тем не менее мне даже не пришло в голову отказать Амерасу, величайшей представительнице народа моего господина. Кроме того, она была матерью Хакатри, и я знал, как сильно у нее болит сердце. В детстве мне довелось перенести изнурительную болезнь, и моя мать Энла все время сидела возле моей постели, даже после того как сама заразилась лихорадкой. Я выжил, а она умерла. Отец почти перестал разговаривать и больше никогда не был прежним. С того дня, как ее похоронили на мысу, он практически не уходил из конюшен, и я постоянно там находился.

Я последовал за Химуной по светлому коридору, не обращая внимания на красоту убранства Снежного приюта, я был слеп ко всему, кроме страданий моего господина. Химуна отвела меня в покои лорда Даниади. Его жена Узу'уна умерла много лет назад, но все ее вещи остались на прежних местах: изящное платье цвета летнего неба висело на стене, словно она могла в любой момент вернуться и надеть его. На полированном столике с изысканной резьбой стояли шкатулка с драгоценностями Узу'уны и зеркало. На мгновение я подумал, что это и есть Свидетель, о котором упоминала Химуна, – зеркало было очень старым, а рамка украшена красивым орнаментом, – но она провела меня через покои не останавливаясь и сдвинула в сторону панель, открывавшую вход в другую комнату.

В центре, занимая большую часть комнаты, на открытом пространстве, росла живая береза, ее корни уходили в землю склона под Снежным приютом. Крыша была открытой, и, хотя ветви дерева не поднимались выше потолка, ничто не стояло между ними, небом, солнцем и дождевыми облаками.

– Эта древняя береза прибыла из Потерянного Сада в виде семени, – сказала мне Химуна. – В то время как другие запасали ведьмино дерево для новых земель, мои предки хотели иметь то, что говорило бы с ними о старом доме.

Великолепное дерево украшала блестящая зеленая листва, а кора была настолько белой, что казалось, будто ее вымыли и отполировали не более часа назад. (Возможно, и так, я не спрашивал.) Под березой на пустом столе вертикально стояло одинокое зеркало размером с две моих сдвинутых ладони, и его рамка оказалась полной противоположностью рамке туалетного зеркала леди Узу'уны, с простым черным овалом в качестве основания.

– Я оставлю тебя, – сказала Химуна с уважением, которое меня смутило: ведь я был никем.

Неужели она так себя повела только из-за того, что Амерасу захотела со мной поговорить?

– Я никогда прежде не пользовался Свидетелем, миледи, видел, как мой господин однажды это делал, но в остальном я полный профан.

– Тебе требуется лишь сесть напротив – сюда. – Она взяла стул, стоявший у стены. – Если Са'онсера пожелает с тобой говорить – а она так сказала, – она все сделает сама. Просто садись и смотри на отражение.

Химуна ушла, оставив меня под деревом и кусочком открытого неба. Над домом прошла туча, на короткое время в комнате стало темно, и легкий дождик просочился сквозь листья, омыв мое лицо и руки, пока я сидел и разглядывал свое отражение, которое мне совсем не понравилось. Никогда прежде я не изучал себя в зеркале, хотя, конечно, знал, как выгляжу, и лицо, смотревшее на меня, показалось мне еще менее интересным, чем обычно. В Асу'а хватало других тинукеда'я, но, если не считать двух леди из Вороньего Гнезда, я в течение одной луны находился в компании смертных и зида'я. Глядя на мое отражение, было трудно поверить, что обычное, скучное существо пережило столько невероятных событий за такой короткий промежуток времени.

Будучи одним из Детей Океана, я не был таким волосатым, как смертные, – за что всегда испытывал благодарность своему происхождению, – но не мог похвастаться идеальной внешностью зида'я, которые даже после достижения солидного возраста сохраняли изящество и красоту юности. Таким образом, тогда – как и сейчас – я представлял собой нечто среднее между зида'я и смертными, ни тот и ни другой, и ощущал это с мучительной уверенностью. Мы, тинукеда'я, во всяком случае, те из нас, что продолжали жить среди зида'я, обладали их стройностью, частью правильных черт, но, на мой взгляд, являлись лишь бледным подобием народа моего господина: бесформенная, тусклая копия, сделанная посредственным художником.

Пальцы у меня на руках, таких же длинных, как у зида'я, более короткие и менее гибкие, а глаза хоть и не мутного цвета большинства смертных – и, конечно, не черные, как у хикеда'я, или золотистые – у зида'я, желтого, промежуточного цвета, словно у тупого животного, вроде козы или птицы.

Пока я с неудовольствием смотрел на свое отражение, оно вдруг начало мерцать, как будто по гладкой поверхности зеркала побежала вода. В следующее мгновение я ощутил, что все изменилось, и, хотя присутствие Амерасу было спокойным и даже теплым, я почувствовал его силу – а потом и мощь мыслей, – и это потрясло меня, словно я протянул руку в темноте и обнаружил стену там, где, как мне казалось, находилось открытое пространство.

Привет, Памон Кес. – Ее слова прозвучали у меня в голове так четко, точно я что-то учил перед тем, как произнести вслух.

– С'хьюэса! – выдохнул я, с опозданием сообразив, что произнес это вслух.

Я попытался снова, постаравшись держать рот закрытым и язык неподвижным, и начал вспоминать Шесть песен Вежливой просьбы: Леди Амерасу, уважаемая Са'онсера, позвольте приветствовать вас самым скромным образом, я молюсь о том, что вы здоровы…

Даже в менее тяжелые времена тебе не следует исполнять эти церемонии для меня, юноша, – сказала она, заставив меня прервать приветствие.

Меня удивило желание Амерасу отказаться от формальностей. Конечно, я служил оруженосцем у ее старшего сына, а потому разговаривал с ней множество раз – но лишь отвечал на вопросы, которые она задавала, почти всегда про Хакатри, когда хотела узнать о его планах. На самом деле, хотя она вела себя со мной безупречно и даже с добротой, Амерасу меня немного пугала. И если сила ее невероятного возраста и огромной мудрости производила обескураживающее впечатление в других обстоятельствах, то сейчас, когда она тянулась ко мне издалека, проникая в мысли, ее воздействие становилось значительнее во много раз. Я чувствовал себя ребенком, которого держит на руках нежный гигант.

Вы слишком щедры, миледи.

Давай не будем тратить время на обсуждение моей щедрости, – сказала она, и я впервые почувствовал страх, прятавшийся за силой. – Мой старший сын получил ужасные ранения. Мой другой сын отказывается со мной говорить. Даниади поведал мне все, что ему известно, но он не присутствовал во время схватки, в которой пострадал Хакатри. Расскажи мне. Расскажи, что произошло с моим сыном – с обоими сыновьями.

Сердце у меня в груди билось очень быстро. Из чистого эгоизма мне не хотелось оказаться тем, кто расскажет Амерасу, что произошло в Долине Змея.

Я провел многие часы бдений у постели моего раненого господина, пытаясь понять, что пошло не так, вновь и вновь возвращаясь к жуткой трагедии. Печальные мысли переполняли праздное тело, а разум искал ответы. Но некоторые – с моей точки зрения – ошибки являлись решениями, которые приняли мой любимый господин и его брат. Я не мог представить, что скажу об этом леди Амерасу, и не только из-за того, что говорил с Са'онсерой, самой почитаемой из всех зида'я, но и потому, что она была их матерью.

Почему ты колеблешься? – спросила она. – Пожалуйста, не заставляй меня ждать, я хочу знать больше.

Я лишь пытаюсь привести свои мысли в порядок, – ответил я, хотя наш контакт через Свидетеля казался таким интимным, что мне стало очевидно: она сможет понять, если я расскажу ей не все.

Во-первых, расскажи о моем старшем сыне. Я уже говорила с Даниади, но хочу услышать это от тебя. Хакатри страдает? Он испытывает боль?

Тут я мог ответить ей честно.

Он никак этого не показывает, леди Амерасу, но я думаю, что причина в тумане, в который он погружен из-за кей-вишаа. Он немного двигается, иногда что-то говорит, но по большей части отдельные слова, однако смысла мне понять не удается.

Он будет жить? – спросила она.

Я не тот, кто способен ответить на ваш вопрос, леди. Я лишь знаю, что он сильный, а целитель Дженики сделал все, что было в его силах. Но я боюсь того, что может произойти, когда мой господин не будет находиться под воздействием магического порошка.

Тогда Хакатри следует вернуться в Асу'а, – сказала она мне. – Дженики хорошо поработал, и я бы доверила ему собственную жизнь, как и жизнь своего сына, но я сомневаюсь, что он способен сделать все, что необходимо.

У меня возникла надежда.

Значит, в Асу'а есть целители, способные вылечить моего господина?

Вылечить? – Мне показалось, будто я уловил дрожь в ее мыслях. – Я не слышала о том, что существует средство, исцеляющее от воздействия крови дракона. Но есть другие способы ослабить боль, о которых даже Дженики не знает. Хакатри должен вернуться в Асу'а. Вернуться к нам. – На мгновение ее страх и скорбь стали очевидны даже для меня. – Я прошу тебя, Памон Кес, используй все влияние, которое у тебя есть, чтобы убедить моих сыновей отправиться домой.

Я попытаюсь, с'хьюэса Амерасу. Конечно, я все сделаю.

Я испытал настоящее потрясение. Я всегда уважал и даже любил Амерасу, но она неизменно вела себя отстраненно, во всяком случае, с моей скромной точки зрения. А теперь она просила меня – меня, слугу тинукеда'я! – чтобы я помог вернуть ее детей домой.

В тот день, когда Амерасу говорила со мной через Свидетеля, мой господин пришел в себя.

Его перенесли после ледяной ванны в спальню Даниади и положили на самую удобную и мягкую кровать, какую удалось найти. Конечно, я сидел с ним рядом и читал книгу стихотворений Бенхайа-Шоно из Кементари, одного из величайших бардов народа моего господина. Я не всегда понимал старые, очень старые стихи – в них имелись тонкости, которые могли оценить только другие зида'я, например упоминания знаменитых легенд Сада, я их не знал, но они были хорошо известны тем, кто пережил Великое Изгнание, однако они умерли задолго до моего появления на свет. Бенхайа – выдуманное имя поэта, он сам его выбрал, и оно означало «Ласточка» – сочинил строки настолько совершенные, что иногда я забывал о том, что их создал тот, кто не принадлежал к моей расе и писал не для меня, а для своего народа.

Пока я читал, до меня со стороны постели донеслось тихое бормотанье, я посмотрел туда и увидел, что глаза Хакатри открыты и он пытается что-то сказать. Я смочил его губы водой и поднес к ним чашку, чтобы он напился.

– Мне очень больно, Памон, – такими были его первые слова.

Я несказанно обрадовался, что он меня узнал, схватил его руку и поцеловал.

– Господин, как же я рад вас слышать!

Он застонал, а когда снова заговорил, его голос превратился в едва слышный шепот:

– Я хотел бы сказать… что хорошо быть живым. Но во мне горит огонь, Памон. Во всем теле, до самых костей. Клянусь Садом, лучше бы я умер.

Даже растворенная в воде кровь дракона, попавшая на мои руки, продолжала причинять мне сильную боль – казалось, будто их облизывало пламя, и я не сомневался в ужасных страданиях Хакатри. Однако я не знал, как найти для него слова утешения.

– Нет, господин! Все можно исправить. Нет средства лишь от смерти.

Но Хакатри уже не слушал. Короткое мгновение пребывания в сознании отняло у него все силы, и он снова погрузился в темноту.

В следующие дни мой господин все чаще и чаще приходил в себя. И хотя боль неизменно присутствовала и он говорил о ней удивленно, точно ребенок, обнаруживший нечто совершенно новое, временами он вел себя как прежний Хакатри. Он спросил меня, умер ли дракон, и, конечно, поинтересовался, что с Инелуки. Я заверил его, что Червь мертв, а Инелуки жив и, благодаря удаче, с его братом все в порядке. Я сказал не совсем правду: Инелуки не пострадал физически, но его дух испытывал невероятные мучения. Я слышал много историй о его горьком гневе на смертных, которые сбежали во время схватки с драконом, что большую часть времени он проводит, гуляя с застывшим лицом, в одиночестве, среди деревьев на Березовом холме, и никто не осмеливается к нему подходить.

Получив хорошие известия о брате, Хакатри принялся расспрашивать о судьбе Кормаха и остальных смертных. Тогда до меня еще не дошло известие, что принц выжил, поэтому я просто рассказал о том, что видел в Долине Змея. Если забыть о его страданиях, мой господин снова стал похож на себя – в противном случае я бы промолчал о ненависти к смертным, которая наполняла Инелуки. Но я ничего от него не утаил, и, хотя Хакатри встревожила одержимость Инелуки воображаемыми преступлениями смертных – а они всего лишь потерпели неудачу, – мой господин их ни в чем не винил.

– Они боялись за своего принца, – произнес он потрескавшимися губами. – Никто из нас не знал, как мы поведем себя в такой ситуации. Какие бы чувства ни испытывал мой брат, я надеюсь, что Кормах выжил. Он один из лучших смертных, которых я когда-либо встречал.

Таким был мой господин. Стоит ли удивляться, что я его так любил?

Терпеть ужасные страдания и жалеть простых смертных?

Теперь, когда к Хакатри вернулся разум, я мог рассказать ему о беседе с его матерью. К тому времени когда я закончил, его боль стала такой сильной, что он не мог говорить. Поэтому я бросился искать Дженики, который принес новую порцию кей-вишаа и дал моему господину выпить вина с растворенным в нем порошком. Перед тем как снова заснуть, Хакатри сказал мне:

– Я вернусь в Асу'а, как только это удастся организовать, – но, боюсь, меня придется нести. Пока я еще не могу стоять, не говоря уже о том, чтобы сидеть на лошади. Но я не знаю, что скажет мой брат. Я беспокоюсь о нем. Когда я снова приду в себя, я… я… – Но затем кей-вишаа начал действовать.

И он погрузился в сон.

– Когда запасы кей-вишаа закончатся, он будет очень сильно страдать, – предупредил меня целитель Дженики, когда мы вышли в соседнюю комнату.

– Этого не должно произойти! – воскликнул я, охваченный ужасом. – Он и без того с трудом справляется с болью!

– Я послал к другим известным мне целителям в соседних поселениях и попросил их поделиться своими запасами, но у них почти ничего не осталось к концу Великого года. И даже в густых рощах Асу'а, где все еще растут ведьмины деревья, может оказаться недостаточно цветов, чтобы постоянно сдерживать боль твоего господина. Мы используем все цветы, которые появляются каждый сезон. Ведьмины деревья очень редко цветут и обновляются.

– Что вы хотите сказать, мастер Дженики? Неужели мы вообще не сможем облегчать его страдания? Значит, моему бедному господину придется жить с болью, которая его убивает, несмотря на то что вы каждый день даете ему кей-вишаа?

Длинное лицо целителя стало скорбным.

– Боюсь, именно так, оруженосец. – Он положил руку мне на плечо, редкий жест среди зида'я и моего народа. – Я вижу, как ты ему предан. И рассказал тебе печальную правду, чтобы ты мог выбрать собственный путь.

– Путь? – Я был смущен. – Мой путь совпадает с путем моего господина. Я останусь с ним, что бы ни случилось.

– И все же, – продолжал он, – выслушай меня внимательно. Я слышал, что лорд Инелуки дал злополучную клятву, которая привела к нынешнему катастрофическому положению. Я советую тебе запомнить этот урок. Не давай обещаний, о которых в дальнейшем пожалеешь.

Тогда я не понял, что он имел в виду. Сейчас я смотрю на вещи иначе и благодарен Дженики за то, что он пытался мне сказать. Но я был слишком захвачен моментом, страданиями моего господина и мыслями о том, как многим я ему обязан. Но если я когда-нибудь увижу Дженики, то обязательно его поблагодарю. Он пытался думать о том, что правильно для слуги, а не только о его господине – редкий случай в нашем мире.

Через несколько дней четыре слуги лорда Даниади вынесли на носилках Хакатри и-Са'онсерея из Березового холма. Нас сопровождал небольшой отряд зида'я, чтобы защищать в дороге моего беспомощного господина. Носильщики молчали почти все время нашего долгого путешествия, словно несли труп, а не живое тело. Временами они негромко пели, не знаю – чтобы подбодрить себя или Хакатри? Я старался говорить с моим господином всякий раз, когда представлялась возможность, хотя он редко отвечал словами – обычно это был взгляд или тень улыбки. Его лицо покрывали шрамы от крови дракона, но не так сильно, как руки, грудь и живот, где обжигающее черное вещество оказалось между кожей и доспехами из ведьминого дерева.

Путешествие доставляло Хакатри жуткие мучения, и я могу лишь догадываться о боли, которую он испытывал, когда его несли через горы и долины, хотя носильщики старались соблюдать максимальную осторожность. Конечно, я не сердился, если он, придя в себя, молчал, или за долгие периоды без сознания, когда он бормотал что-то невнятное: страдание у него на лице заставляло меня испытывать благодарность за то, что он вообще мог спать.

Мы поднялись на барже вверх по Красной реке к Лунному мосту, где его хранители – все зида'я – стояли в скорбном молчании, пока слуги несли Хакатри на берег, а потом долго смотрели нам вслед, когда мы продолжили наш путь в сторону Асу'а. Лорд Инелуки шел вместе с нами, он говорил еще меньше, чем носильщики, не думаю, что за все время он произнес больше нескольких отрывистых слов. Наконец, на шестой день нашего печального путешествия, мы увидели Башню Соловья. Статуя Дженджияны смотрела в сторону Потерянного Сада в золотом и алом сиянии, точно отполированная медь, отражала лучи заходившего солнца.

– Всегда приятно увидеть первые признаки дома, – сказал я Хакатри, который недавно проснулся, но лежал с закрытыми глазами. – Все, кто вас любят, с нетерпением ждут встречи.

– Чтобы увидеть его раны, – сказал Инелуки у меня за спиной. Я удивился тому, что он заговорил, как и горечи в его словах. – Чтобы увидеть, что я сделал со своим братом. Чтобы проклинать меня.

Я обернулся. На лице младшего брата застыло непереносимое горе, и он выглядел так, словно его вели на казнь.

– Конечно, милорд, – сказал я, – они будут очень рады видеть вас целым и невредимым, как и возвращению моего господина.

Он посмотрел на меня, впервые с того момента, как мы покинули дом Даниади.

– Ты так думаешь, да? Ты слуга, Памон, и даже не принадлежишь к моему народу. Что тебе известно об их воспоминаниях? Они до сих пор не простили Нерудада из Хамака, умершего еще до того, как мы покинули Сад. Неужели они с радостью меня примут? Я почти убил их любимца. – На мгновение я увидел нечто более глубокое и пугающее за кислым выражением его лица – злобную пустоту во взгляде золотых глаз, которую он обычно скрывал – и я подозреваю, не без причины. Этот взгляд, полный холодной ярости, изменил Инелуки, и впервые в жизни я начал бояться брата Хакатри.

Я больше не мог смотреть в глаза Инелуки и, повернувшись к моему господину, предложил ему напиться. Он попытался поднять руку, чтобы взять чашку, но боль была такой сильной, что он ее уронил и молча ждал, когда я поднесу воду к его губам.

– Брат, – сказал Инелуки, – это моя вина, но я клянусь, что…

– Нет! – не слишком внятно сказал Хакатри, но мы без труда его поняли, открыл глаза и посмотрел на брата. – Никаких клятв. Ни о чем не клянись… – Он снова попытался поднять руку и на этот раз сумел сделать жест, означавший: да пребудет с тобой мир. – Гнев… порождает гнев.

– Смертные, точно кролики, бежали, бросив тебя одного в решающий момент! – Я видел, что Инелуки борется с собой, стараясь говорить взвешенно. – Разве я могу не испытывать к ним ненависти, почти столь же сильной, как к себе?

– Гнев… порождает гнев. – Больше мой господин ничего не смог произнести, его веки опустились, и он до конца вечера молчал.

Я не мог представить себя без Асу'а, Смотрящего-на-Восток, или время, когда еще не был построен великий город, но и мир без лорда Хакатри для меня не существовал. Я полагаю, главный урок, который способна преподать нам судьба, состоит в том, чтобы не доверять очевидным вещам.

За долгие годы, что мне довелось служить моему господину, я подходил к великому Асу'а с разных сторон. На лодке по Океанской дороге, когда мы плыли по реке в широкий зеленый залив Лэндфол, через цветущие луга севера, в то время как ширококрылые журавли кружили над крышами дворца и самыми высокими башнями, словно листья на ветру.

Но именно это возвращение я запомню навсегда, путешествие из Березового холма, когда мы несли моего раненого, страдавшего от неописуемой боли господина домой, в город с белыми стенами.

Разноцветные флаги многих кланов трепетали над высокими башнями и уходившей в облака Башней Соловья, над огромными, но изящными, изогнутыми стенами Зала Тысячи Листьев и стенами из сверкавшего островного мрамора, белого, словно только что выпавший снег. Когда я сейчас думаю об Асу'а, я вижу великий город, каким он был в тот день, именно таким Асу'а сохранился в моей памяти. И пусть стоит он вечно над мысом в заливе, точно маяк для всех обладателей добрых сердец.

По числу зида'я и тинукеда'я, и даже одетых в темное хикеда'я, ждавших нас у городских ворот, сторонний наблюдатель мог подумать, что мы возвращаемся после победоносной войны. Мы действительно одержали верх над нашим врагом и заплатили огромную цену, но народ Асу'а вряд ли слышал о Черве до того, как пострадал Хакатри, так что наше возвращение было не триумфальным, а траурным. Моего господина любили, и весть о его ужасных ранах мигом разнеслась по городу. Собравшиеся хранили молчание, пока мы несли его мимо них на носилках.

Некоторые пели песни – старые гордые мелодии вроде «Оды Сенайаны» или трогательные строки «Сада воспоминаний», где говорилось о гибели Друкхи и Ненаис'у. Последняя песня меня расстроила, и мне хотелось крикнуть тем, кто ее пел: «Мой господин еще не умер! Он будет жить! Он совершит великие деяния!» Но я, как всегда, молчал.

Амерасу и Ийю'Анигато вышли в своих обычных одеяниях, словно хотели подчеркнуть, что никакого праздника не будет, и встретили нас у Лестницы Тан'джа. Они сопровождали нашу печальную процессию, когда мы поднимались на верхние этажи дворца за носилками, в которых несли Хакатри. Он едва слышно дышал, но в себя не приходил. Мать моего господина подошла, чтобы к нему прикоснуться, но в последний момент вспомнила про ужасные ожоги и отдернула руку.

Мне показалось, я заметил слезу, блеснувшую на ее щеке, когда она убирала руки, спрятав их в длинные рукава, но полной уверенности у меня не было. Я никогда не видел, чтобы высокопоставленные зида'я плакали.

Лорда Хакатри принесли в его спальню, где уже ждала почти дюжина целителей. Пока Инелуки, я и остальные осторожно вынимали Хакатри из носилок – несмотря на все наши старания, мой господин стонал, если кто-то к нему прикасался, – целители внимательно за всем наблюдали. По большей части их лица были золотыми, но я увидел среди них и нескольких белокожих хикеда'я. Когда впервые за две с лишним луны Хакатри оказался в своей постели, они собрались вокруг него, словно стая чаек, дерущихся из-за рыбы. Я едва не заплакал.

Меня просто оттолкнули в сторону. Теперь он принадлежал целителям, а Памон Кес перестал быть полезным.

Луна Голубки уступила место лунам Соловья, Выдры и Лисы. День за днем жена Хакатри Брисейю обреченно сидела рядом с его постелью, а целители покрывали тело моего господина сильными мазями и поили успокаивающими настойками. Я стоял у двери спальни и слушал, но крики боли иногда становились невыносимыми. Я навещал его всякий раз, когда появлялась возможность, и по мере того как Сезон Роста входил в силу и погода улучшалась, Хакатри начал постепенно приходить в себя, хотя мучительные боли оставляли его лишь на короткое время.

Кроме Брисейю и его матери, Са'онсеры, проводивших часы рядом с ним, от него практически не отходили леди Атуке из Нежных Рук, лучшая целительница Асу'а, и магистр Джиккийо из Ордена Песни хикеда'я, которого прислала королева Утук'ку, чтобы он лично лечил Хакатри. Один или сразу оба знаменитых целителя постоянно находились возле моего господина, хотя Атуке не особенно нравился Певец, как называли себя члены Ордена Джиккийо.

Джиккийо был слепым, глаза у него затуманились и стали такими же белыми, как кожа. Ко всему прочему, он носил только белое, волосы давно стали совершенно седыми, и его призрачное присутствие вызывало у меня беспокойство. Он говорил тихо, что было только к лучшему для моего страдавшего господина, и я множество раз находил целителя, который что-то напряженно шептал Хакатри, но сразу замолкал, как только я входил в спальню, что также мне не нравилось и очень тревожило.

О чем он мог говорить с моим господином, если замолкал, когда появлялся его слуга?

Возможно, дело было в слепоте, Джиккийо постоянно сопровождала ученица, женщина хикеда'я, заурядной внешности и неопределенного возраста, которая казалась мне такой же странной, как ее господин, Магистр Песни. Она все время молчала, а в те моменты, когда Джиккийо не требовалась помощь, сидела и смотрела в пустоту, и тогда возникало ощущение, что она слепа, как целитель хикеда'я, хотя это не соответствовало действительности. Но иногда – не слишком часто – ее темные глаза обращались на меня, и в такие моменты я с трудом сдерживал дрожь, потому что ее взгляд оставался абсолютно чуждым. Она состояла из плоти и крови, но больше походила на детскую куклу с глазами, нарисованными блестящей краской. Атуке сказала мне, что ученицу звали Омму.

Я рассказываю эту историю так, словно постоянно находился в Асу'а с моим господином, упустив описание поручения, которое выполнил по просьбе Защитника и Са'онсеры.

Во время Луны Соловья, через некоторое время после нашего возвращения в Асу'а, родители Хакатри призвали меня в свои покои. Лорд Ийю'Анигато выглядел смущенным, он стоял у окна и смотрел на воды залива Лэндфол, но леди Амерасу приветствовала меня с неизменной добротой и сама налила чашу вина.

– Садись, оруженосец Памон, – сказала она. – Мы благодарны тебе за то, что ты к нам пришел.

– Спроси у него о нашем сыне, – сказал от окна Ийю'Анигато, который так и не повернулся, чтобы на меня посмотреть. Защитник был высоким, а его спина – прямой, однако сейчас он держался за подоконник, чтобы не упасть. – Спроси.

– Прошу прощения, милорд и миледи, – сказал я, – но вы наверняка получаете подробные отчеты. Что может добавить простой слуга о ранах вашего сына или битве с Червем, о которой вам уже дюжину раз рассказал лорд Инелуки?

Амерасу мягко покачала головой.

– Мы не собираемся расспрашивать тебя о Хакатри, верный Памон. Я провела с ним достаточно времени, и в те моменты, когда Хакатри мог говорить, он рассказал мне все, что помнил. Нас тревожат мысли нашего младшего сына. Конечно, мы знаем о клятве Инелуки и о том, что случилось в результате. Но после возвращения Инелуки практически с нами не разговаривает, как и со своей близкой подругой Нидрейю. И мы не можем не спрашивать себя: что еще могло произойти во время вашего судьбоносного путешествия. Почему наш младший сын ведет себя с нами как с чужими? – Она развела руки в стороны в жесте честной беспомощности, и мое сердце устремилось к ней.

Должно быть, леди Амерасу казалось, что она потеряла сразу обоих сыновей.

– Я не стану делать вид, что понимаю лорда Инелуки, – медленно проговорил я. – Но раз уж вопрос задаете вы, с'хью и с'хьюэса, я расскажу что думаю. – Я сделал глубокий вдох. – Лорд Инелуки отягощен своими грехами. Он сожалеет об ужасной клятве с того момента, как ее произнес, но не мог от нее отказаться…

– Не мог? – Ийю'Анигато отвернулся от окна, его красивое строгое лицо стало неузнаваемым от горя и недоумения. – И не отказался. И теперь из-за этого страдает весь клан Дома Ежегодного Танца.

Я никогда не видел, чтобы Защитник выходил из себя, и потерял дар речи.

Амерасу посмотрела на мужа с сочувствием и снова повернулась ко мне.

– Не думай о нас иначе как о родителях, обеспокоенных судьбой своих детей, оруженосец Памон. Мы понимаем, что Инелуки возмущен собой и охвачен стыдом, но мы чувствуем в нем кое-что больше и хуже, угрожающее его поглотить. Тебе что-то известно? Говорил он с тобой об этом?

– Инелуки поглощает ненависть к эрнам, миледи, возможно, дело в этом. Он винит смертных в том, что они подвели его брата и бежали от дракона, когда тот нас атаковал.

– Смертные, – сказал Ийю'Анигато, и в его голосе прозвучали странные нотки безысходности. – Все неизменно сводится к смертным!

Я не понял, что он имел в виду, поэтому промолчал.

– Действительно, складывается ощущение, что Дети Заката оказываются вовлеченными в события всех судьбоносных моментов этой страны, муж мой, – осторожно сказала Амерасу. – Виноваты ли в том сами смертные или причина во внешних событиях, нам только предстоит узнать. Но Утук'ку и хикеда'я уже сделали свой выбор, они считают смертных врагами. И я не вижу в этом ничего хорошего в будущем.

Меня познакомили с мыслями повелителей Асу'а о столь серьезных вопросах, что это не могло не тревожить, но я все еще не понимал, каковы границы нового и странного для меня мира, однако слова Амерасу заставили меня кое-что вспомнить.

– Прошу меня простить, если я вторгаюсь в недозволенные сферы, милорд и миледи, но меня кое-что беспокоит, и сейчас самое подходящее время рассказать вам об этом. Целитель хикеда'я, Джиккийо, проводит много времени с моим господином, часто что-то нашептывает ему на ухо, однако всякий раз замолкает, когда я вхожу в спальню.

– Хорошо, что ты нам рассказал, – проговорила Амерасу, – но не беспокойся, Хакатри слишком мудр, чтобы поверить в слова чародея Утук'ку, какими бы они ни были.

Амерасу не ошиблась, но то, что было верно для одного ее сына, оказалось ложным для другого.

Меня поджидал еще один сюрприз. Аудиенция, как мне показалось, закончилась, и я поклонился, собираясь уходить, но меня остановил Ийю'Анигато.

– Подожди. Есть еще одна причина, по которой мы тебя призвали.

– Да, милорд?

– Мы слышали о визите наших сыновей к Ксанико, Изгнаннику из Наккиги, советы которого помогли убить Хидохеби. Мы знаем, что Изгнанник также был обожжен Петлезмеем, когда уничтожил эту страшную угрозу много Великих лет назад.

– Да, Защитник. Одна рука Ксанико сильно обожжена.

– Отправляйся к нему. Передай это от меня. – Ийю'Анигато снял с пальца одно из колец – гладко отполированный круг из ведьминого дерева, вырезанный так, что его обвивал розовый куст, где каждый шип был блестящим кусочком граната. – Когда-то кольцо принадлежало Инитри, супругу Дженджияны. Я посылаю его в качестве дара и прошу лорда Ксанико приехать к нам в Асу'а, где мы примем его с почестями. Расскажи о страданиях нашего сына. Попроси прибыть сюда и поделиться с нами всем, что ему известно о крови дракона.

Я взял кольцо, меня переполняли восхищение и одновременно тревога – ведь мне доверили священную реликвию. Инитри являлся Защитником Тумет'ай, первого города зида'я, который поглотил лед.

– Я сделаю как вы сказали, милорд, – обещал я. – Но, боюсь, Изгнанник не придет. Он показался мне очень упрямым…

– Достаточно. Не тебе предсказывать будущее. – Голос Ийю'Анигато стал усталым и нетерпеливым. Он даже не повернул головы в мою сторону, просто смотрел на пустые руки. – Если ты действительно так сильно любишь своего господина, как утверждаешь, то убедишь Ксанико к нам приехать. Изгнанника давно никто не принимал в больших городах, как хикеда'я, так и зида'я. Скажи ему, что, если он нам поможет, его до конца жизни будут рады видеть все зида'я.

Признаюсь, меня поразили сомнения Защитника в верности и любви к Хакатри, которые являлись центром моего существования, сколько я себя помню. Должно быть, мои чувства отразились у меня на лице, потому что Амерасу заговорила.

– Сделай, как тебя просит Защитник, верный Памон, – сказала она. – От этого точно не будет вреда, возможно, твоя поездка принесет пользу.

«За исключением меня, – мрачно подумал я. – Мне придется расстаться с моим господином в то время, когда ему грозит опасность».

Но я снова поклонился – а что еще мне оставалось делать? – и ответил, что отправлюсь немедленно. Я покинул их покои в еще более расстроенных чувствах, чем туда вошел, и едва расслышал слова прощания Амерасу.

Я отправился к моему господину, чтобы попрощаться, но Хакатри крепко спал и не заметил моего появления. Бледный слепой Джиккийо также там находился, как случалось очень часто, а его ученица Омму держала чашку с остатками сонного отвара, который Хакатри только что выпил.

– Не тревожься, маленький подменыш, – сказал мне Певец голосом, похожим на звучание треснутой флейты. – Мы позаботимся о твоем господине – ты можешь на нас рассчитывать.

Молчаливая, с неподвижным взглядом Омму кивнула.

После битвы с драконом мой господин, конечно, не мог сидеть ни на одной из своих лошадей, поэтому я решил взять его боевого скакуна Ледяную Гриву, чтобы отправиться в Воронье Гнездо. Когда я положил седло ему на спину, меня охватила печаль – я вспомнил несчастную Морскую Пену, чьи кости до сих пор гнили в Долине Змея.

Амерасу и Ийю'Анигато отправили отряд в долину, чтобы вернуть тела зида'я, в том числе Йоу, убитых драконом во время первого столкновения, но не привезли Морскую Пену и других лошадей, что меня опечалило. Кроме того, я скорбел о кобыле из более эгоистичных соображений: Ледяная Грива был гордым и трудным в управлении скакуном и никогда не слушался меня так, как моего господина.

Я ехал много дней, пока не добрался до северной оконечности кряжа Солнечные ступени и огромной тени маяка, и направил Ледяную Гриву на крутой подъем, что вел к замку. С тех пор как я в последний раз там был, миновало всего несколько лун, но за это время произошло столько всего, что мой первый визит теперь казался сном.

Когда я добрался до высокого Вороньего Гнезда, появился смертный страж, как и в прошлый раз, с таинственным видом окинул меня взглядом, но ворота открылись, и я проехал внутрь.

Леди Она встретила меня в окутанном тенями вестибюле. Горело всего несколько факелов, и темных мест было гораздо больше, чем освещенных. После того как я провел довольно много времени в Асу'а, меня не могла не поразить мрачность замка. Конечно, лорд Ксанико принадлежал к клану хикеда'я и ему не требовалось много света, поэтому я предположил, что царивший там полумрак помогал ему избавиться от ностальгии по каменным глубинам Наккиги.

Леди Она мне улыбнулась, и я был рад снова ее увидеть.

– Добро пожаловать, оруженосец, – сказала она, когда я поклонился. – Мы не рассчитывали увидеть тебя так скоро, но рады принять тебя в замке.

– Вы очень добры, миледи. Надеюсь, вы и ваш муж здоровы – и леди Шоли, конечно. Я принес послание для Ксанико от лорда и леди Асу'а.

Она кивнула.

– Мы позаботимся, чтобы он о нем узнал. А сейчас давай утолим голод и жажду.

Я ел сыр, хлеб и мясо, запивая их холодным медом, леди Она ограничилась чашей меда.

– Я так и не привыкла к этому вкусу, – призналась она, – но он приносит утешение холодными ночами, а в горах трудно достать хорошее вино. Оно постоянно у нас заканчивается. Я скучаю по изобилию прежних времен.

– А где прошло ваше детство, миледи? – спросил я.

– В Да-Йошога, у моря, как и у моей дорогой Шоли. – Она похлопала меня по плечу. – Именно там я встретила лорда Ксанико, но это очень длинная история. Однажды, если пожелаешь, я ее расскажу, но не сегодня, в день твоего приезда, когда ты не отдохнул с дороги.

Из темноты появились смертные слуги, которые двигались сквозь тени, точно призраки, и у меня возникло ощущение, будто мы единственные живые существа во всем дворце.

– Милорд не присоединится к нам?

– Не сегодня вечером, – ответила Она. – Сейчас он пребывает в мрачном настроении.

Тут я задал вопрос, который меня занимал с того самого момента, как я оказался в замке.

– А леди Шоли? Она еще с вами?

Леди Она улыбнулась, словно ждала моего вопроса.

– Да, Кес. Она легла спать, но передала тебе привет. Ты увидишь ее завтра. – Леди Она бросила на меня долгий пристальный взгляд, и мне стало немного не по себе. – Ты думал о том, что я тебе говорила в прошлый раз?

– О чем именно, миледи? – спросил я, хотя, как мне казалось, прекрасно понял, что она имела в виду. – Мы затрагивали многие проблемы, когда у вас гостили мой господин и его брат.

– О да, твой бедный господин. – Леди Она покачала головой. – Мы получаем совсем немного новостей, но некоторая толика до нас доходит. Я очень сожалею о том, что с ним произошло.

«То, что произошло» – совершенно неадекватное описание событий той ужасной ночи, и я буду помнить их до конца моих дней.

– Он жив, – сказал я. – Но лорд Хакатри ужасно страдает. На самом деле именно по этой причине я к вам приехал – чтобы попросить вашего мужа о помощи.

На лице Оны появилось беспокойство.

– Так я и подумала. Хотя у меня оставалась надежда, что ты вернулся, чтобы повидать Шоли и меня. Как я уже говорила, у нас редко бывают гости, в особенности принадлежащие к моему народу – нашему народу.

Тут разговор замер – леди Она затронула тему, обсуждения которой я рассчитывал избежать, и дело вовсе не в том, что они были бессмысленными или оскорбительными для меня – просто я не знал, что ответить.

– Я помню, леди Она. И помню все, что вы мне сказали. Я до сих пор испытываю стыд из-за того, что не могу говорить на языке нашего народа и плохо знаю его историю.

– Слушая тебя, я подумала, что твои предки для тебя чужие, Кес, они утрачены вместе с Садом, но Море Снов по-прежнему является твоей частью, как кровь и кости, – для всех нас, тинукеда'я.

Ее слова зажгли пламя у меня внутри, сначала маленькое, но оно быстро разгоралось.

Когда я был ребенком, мать рассказывала мне про Море Снов, но я не мог вспомнить, что именно. После ее смерти я спросил у отца, что она имела в виду, однако он запретил мне говорить на такие темы.

– Что вы имели в виду, миледи, когда сказали, что Море Снов является частью меня? Я слышал это в детстве, хотя почти ничего не помню.

Леди Она посмотрела на меня с искренним удивлением.

– Но ведь ты оттуда появился, Кес. Как ты думаешь, почему наши господа называют нас Детьми Океана? Наш народ родился из моря, когда мы находились в Саду.

Родились из моря? Я был смущен. Неужели моя мать в это верила?

– Меня вырастили, ничего не объясняя, миледи. Правда в том, что я ничего не знаю… о нашем народе, за исключением того, что мы прибыли из Сада на Восьми Кораблях и в служении состоят наши честь и долг.

– Служение нашим господам зида'я – и хикеда'я, – ты хочешь сказать.

Я пожал плечами.

– Это мир, в котором я родился, миледи. И продолжаю жить – и буду жить всегда. Мой господин хорошо со мной обращается.

Она покатала глоток меда во рту.

– Я люблю мед, – неожиданно заявила леди Она. – Но почему у него такой странный привкус?

Она проглотила остатки и поставила чашу на стол.

– Теперь, когда ты поел, хочешь, я покажу тебе твою комнату?

Я думал, она поручит это слуге, – и, возможно, мое удивление отразилось у меня на лице.

– Вы очень добры, миледи.

Она небрежно махнула рукой.

– Для нас большая радость принимать гостей, Кес, поверь мне. Я уже говорила, что сознательно выбрала моего мужа и такую жизнь и не намерена от нее отказываться, но иногда бывает тяжело. До появления Шоли я часто скиталась по дому, чувствуя себя призраком. – Она улыбнулась своим мрачным словам. – Но не тревожься, я не стану задерживать тебя долгими разговорами.

Когда мы подошли к дверям моей комнаты, она произнесла странные слова:

– Когда ты увидишь моего мужа, пожалуйста, постарайся проявить к нему доброту, Кес. История с Червем оказалась для него очень трудной.

Я взял лампу из ее рук и вошел в спальню, но, даже после того как улегся в удобную чистую постель, довольно долго размышлял над ее словами, прежде чем уснуть.

Леди Шоли спустилась к завтраку в красиво вышитом шерстяном халате и домашних туфлях из кроличьего меха. Признаюсь, меня немного смутило полное отсутствие церемоний в замке – я не мог представить, что увижу Са'онсеру или ее мужа Ийю'Анигато в ночных халатах, – но обрадовался, увидев Шоли. Она собрала волосы на макушке с помощью серебряных заколок, но несколько локонов выбились из прически и обрамляли щеки.

– Оруженосец, – сказала она, когда я поклонился, – рада тебя видеть.

– Я со всей искренностью могу повторить ваши слова, леди Шоли. – Я часто о ней вспоминал с тех пор, как мы виделись в последний раз, в особенности во время путешествия сюда из Асу'а. Мне показалось, что я смотрел на нее дольше, чем следовало, поэтому быстро повернулся к леди Оне. – Ваш муж к нам присоединится?

Она покачала головой.

– Нет, друг мой, он все еще занят. Но он примет тебя позднее и внимательно выслушает. А до тех пор, боюсь, придется тебе довольствоваться только нашей компанией.

Конечно, она шутила. Они были великолепными собеседницами, и некоторое время мы совмещали еду с разговором. На завтрак меня угостили медом, хлебом и превосходными ягодами, прежде я их не пробовал, и почти забыл о печальном поручении, которое привело меня к ним.

Шоли рассказывала много забавных историй о гордых семьях ниски со Скалы Гоблинов, а леди Она задавала вопросы о жизни в Асу'а и его правителях.

– Многие утверждают, что на свете не существует города более прекрасного, чем Асу'а, Смотрящий-на-Восток, – сказала она. – Я бы хотела увидеть его собственными глазами.

– Да, это самое красивое место из всех, что я видел. Могу лишь подтвердить ваши слова. И вы будете там желанным гостем, я уверен. Правители Асу'а обещали принять вашего мужа с почестями, если он поможет лорду Хакатри.

И вновь в ее улыбке было больше печали, чем радости.

– Я не думаю, что это возможно, Кес, но даже мысль о таком путешествии доставляет мне радость.

После того как мы поели, леди Она повела нас на балкон. Солнце уже сияло над склоном, который находился внизу, под нами, и я увидел свежую зеленую траву и дикие цветы. У подножия горы мерцал цветущий боярышник, и его бледные цветы напоминали брызги нежданного по сезону снега. Повсюду бродили овцы, похожие на облака, опустившиеся на землю. Леди Она позвала одного из смертных слуг и попросила принести еще меда – и мы выпили втроем, глядя на тени облаков, скользивших по лугу.

– Какой мирный пейзаж, – сказал я.

Впервые за долгие годы барабанный бой долга у меня внутри ослабел, и я почувствовал небольшое удовлетворение.

– Да, мирный, – согласилась со мной хозяйка дома. – Но зимой здесь холодно, в доме живет совсем немного людей, и я иногда чувствую одиночество, о чем уже говорила.

– Одиночество? Когда я рядом, чтобы вас развлекать? – с шутливым негодованием спросила Шоли.

– Некоторые люди всегда и всем недовольны, – рассмеялась леди Она и обняла Шоли. – Ты лучшая компаньонка из всех возможных. Но ты же понимаешь, что я имела в виду.

Шоли обняла подругу в ответ.

– Да, конечно. – Она повернулась ко мне, и ее блестящие глаза сверкнули. – Мы часто говорим о том, как было бы замечательно, если бы к нам приезжало больше гостей.

И вновь у меня появилось предположение, что я для них лишь своего рода развлечение; едва ли они так же дружелюбны к каждому посетителю. Потом я выругал себя за столь недостойную мысль, постарался ее отбросить и получить удовольствие от солнечного света и общества двух чудесных женщин. Однако у меня появилось ощущение, что моя мимолетная тревога каким-то образом изменила равновесие дня, потому что леди Она внезапно стала серьезной.

– Жаль, что вокруг так мало представителей нашего народа, – сказала она. – Я имела в виду тех, кто способен думать и действовать самостоятельно. В Наккиге полно других – их изменили для определенного труда, и они лишь немногим отличаются от животных.

– Изменили? – удивленно спросил я. – В каком смысле?

– Не забывай, что мы дети Моря Снов, Кес. Перемены в нашей природе. Даже в те времена, когда мы жили в Саду, хозяева кейда'я начали использовать нас для выведения тягловых животных или живых инструментов, вроде делверов.

– Делверы? – Ее слова оказались для меня новыми и неожиданными. – Вы имеете в виду знаменитых строителей, тех, что работали с камнями как с мягкой глиной? Они также прежде были тинукеда'я?

– Да, но, несмотря на то что с ними сделали, они остались тинукеда'я, вао – как мы называем себя на своем языке – такими же как ты, я и Шоли. Изменению подверглись тела, но не разум и дух, хотя часть их неудачливых соплеменников, вроде носильщиков, лишили даже знаний о народе тинукеда'я, чтобы сделать более полезных слуг. И не только Утук'ку использует наш народ таким образом. – Выражение ее лица стало суровым и даже гневным. – Все Девять Городов построены тинукеда'я, и для этого требовалось больше, чем сильные спины. Вао стали духом строительства, который позволил создать сияющие стены и башни Асу'а, твоего дома. Складывается впечатление, что твои господа лишили тебя этого знания, Кес.

– Я не верю, мой господин Хакатри никогда мне не лгал.

– Есть разница между ложью и уклонением от правды, – спокойно сказала леди Она.

Я повернулся к Шоли, словно рассчитывал, что она возразит леди Оне, но та лишь с очевидным интересом на меня смотрела.

– Я не хотела оскорбить твоего лорда Хакатри, – продолжала леди Она. – Я не сомневаюсь, что он неизменно добр к тебе, но даже самые благородные зида'я никогда не выступают в защиту нашего народа. Вероятно, молчание Хакатри вызвано стыдом.

Я сумел лишь покачать головой.

– Такие откровения трудно принять, леди Она, – ответил я.

– Я знаю, Кес. И немногие из нас, кто все помнит, будут говорить. Ты любимец одного из самых могущественных лордов зида'я. Я предпочитаю обременить тебя знанием, чем оставить счастливым и – опасно – невежественным.

Опасно? Я надолго замолчал, что было совсем не удивительно, а леди заговорили о более обыденных вещах – смертных слугах, погоде, нескольких гостях, посетивших Воронье Гнездо между моими визитами. Однако слова леди Оны не шли у меня из головы.

– Чем больше мы беседуем, тем очевиднее становится, что я ничего не знаю, миледи, – наконец сказал я. – Могу я задать еще один вопрос, который вызывает у меня недоумение? Когда мы познакомились, вы сказали, что вас зовут Са-Руян Она. Скажите, Руян – распространенное имя среди вао?

– Нет, Кес, – ответила леди Она. – Мое имя означает, что я принадлежу к роду Са-Руяна, как твое указывает на клан Памон.

– Но мое клановое имя говорит лишь о принадлежности к семье, леди. А Руяна Навигатора знает весь мир! В ваших жилах действительно течет его кровь?

– Так мне всегда говорили, и я им верю. Быть может, именно по этой причине меня так занимает прошлое нашего народа – и будущее. – Но прежде чем я успел задать следующий вопрос, леди Она внезапно встала со скамьи. – Пойдем, Шоли, – продолжала она. – Пришло время для нашего друга Кеса передать послание его светлости. А нам с тобой стоит надеть что-то соответствующее случаю. Посмотри! Уже почти полдень, а мы все еще в ночных халатах.

Шоли зевнула и потянулась, и, несмотря на мое тревожное состояние, я отметил, что у нее это получилось очаровательно.

– Я устала после такого количества вина и долгих разговоров, – сказала она. – Пожалуй, я снова отправлюсь в постель.

– Нет, не отправишься. – Леди Она напустила на себя строгость. – Нам нужно привести в порядок счета, скопившиеся за неделю, повариха потребовала, чтобы я проверила вместе с ней кладовую, она хочет спланировать следующую поездку на рынок. Но прежде отведи нашего друга в кабинет лорда Ксанико.

– Его светлость меня ждет? – спросил я, все еще сбитый с толку быстрой сменой темы разговора.

– Он просил прислать тебя в полдень, – сказала леди Она. – И этот час настал. Шоли тебя проводит. Если мой муж не ответит сразу, постучите еще раз. В такие дни он часто оказывается где-то далеко – в своих мыслях, конечно.

Судя по тому, как они обменялись многозначительными взглядами, леди Она рассчитывала, что Шоли скажет мне что-то важное, но она молчала, пока вела меня по замку к башне, а потом вверх по лестнице. Когда мы остановились перед тяжелой дубовой дверью, она помедлила и посмотрела на меня – и я приготовился услышать шепот откровения. Но Шоли только кивнула – скорее себе, чем мне.

– Мы надеемся увидеть тебя еще раз перед тем, как ты уедешь, Памон Кес, – тихо сказала она и оставила меня у порога.

Я в некотором недоумении поднял руку, собираясь постучать, но голос Ксанико из-за двери предложил мне войти.

Все окна внутри башни были занавешены; одинокая свеча горела на блюде на маленьком столике. Лорд Ксанико сидел у стола в кресле с высокой спинкой, как всегда, в темной одежде, и в первый момент напомнил мне ворона или даже летучую мышь. Длинные белые волосы спадали вдоль щек, точно занавес. Вероятно, комната являлась библиотекой, потому что на полках вдоль стен стояли книги и манускрипты.

– Итак, оруженосец Памон Кес из Асу'а. – Мне не показалось, что Ксанико рад моему визиту, но и гнева в его глазах я не заметил.

Он выглядел как человек, которому нет дела до земных забот, связанных с гостями и разговорами. У меня возникло отчетливое впечатление, что я доставляю ему некоторое неудобство – ему приходится терпеть мое присутствие в то время, которое он привык проводить в одиночестве, поэтому я поклонился и приветствовал его со всей необходимой учтивостью. Затем я рассказал о приглашении Защитника Ийю'Анигато и леди Амерасу, после чего положил принадлежавшее Инитри кольцо с розой на стол в качестве подтверждения собственных слов.

– Передай им, что я не приеду, – сказал он, когда я закончил, и кончиком пальца подтолкнул ко мне кольцо, словно не хотел к нему прикасаться.

Я удивился и довольно долго молча стоял после его резкого отказа.

– Должен ли я передать что-то еще, милорд? – наконец спросил я. – Возможно, вам известно какое-то лекарство, которое облегчит страдания моего господина? Ведь вы говорили, что получили ожоги от крови дракона. Вы показали нам руку.

Лорд Ксанико впервые посмотрел на меня, словно забыл о том дне, пока я о нем не заговорил.

– Бесполезно, – сказал он. – С этим ничего нельзя сделать.

– Я не понимаю, милорд.

– Не могу представить, что тут непонятного, – по-моему, я высказался предельно ясно. – Он стянул перчатку и протянул ко мне изуродованную руку. – Иногда боль становится невыносимой. Кровь Петлезмея попала на мою руку более трех Великих лет назад – задолго до твоего рождения, однако бывают дни, когда она мучает меня с той же силой, что и в день сражения с Червем. Раны твоего господина гораздо хуже. – Он покачал головой. – Но и это еще не вся история. Кровь червя… обладает силой и страшным могуществом. Она наполняет разум мыслями и проникает в сон. Твой господин говорит о своих снах?

– Да. Но сны часто сопутствуют лихорадке…

– Нет, тут совсем другое. Это не сны, показывающие другие места – даже миры. Не те, что говорят, о чем думают другие или что принесет будущее.

– Вы… вы видите такие сны, милорд?

– Не каждый день. Но они у меня бывают. Это похоже на припадок. Я не знаю, когда они придут, пока не оказываюсь в таком сне. Иногда он рождает экстаз, когда ты отбрасываешь оковы жизни и купаешься в море звезд. В другие моменты возникают такие ужасные видения, что у меня готово разорваться сердце. Но боль, ощущение горящей плоти никогда не покидают меня надолго. И я боюсь, что нечто похожее будет происходить с твоим господином, или даже хуже – ведь его раны серьезнее моих.

Моя собственная боль от ожогов драконьей кровью уже прошла, и я питал надежду, что и мой господин когда-нибудь поправится, поэтому слова Ксанико стали для меня сильнейшим ударом, возможно, я даже сделал шаг назад.

– То есть вы хотите сказать, что мой господин никогда не выздоровеет? – спросил я.

– Именно это я и хочу сказать, оруженосец, и еще добавлю, что в некотором смысле господина, которого ты знал, больше нет, как если бы он умер. Теперь в нем находится черная кровь дракона. И нет никакого средства, позволяющего что-то изменить, иначе я бы о нем знал.

Я с трудом сумел сделать вдох.

– И ужасная боль никогда не пройдет?

Ксанико поднял руку в перчатке.

– О, боль – это наименьшее из зол. Она приходит и уходит, хотя никогда не исчезает совсем. Возможно, целители Асу'а даже смогут немного ее ослабить.

Должно быть, я смотрел на него недостойным образом, но в тот момент с трудом мог думать.

– Вы возложили на мои плечи тяжкое бремя, милорд, – сказал я и взял в руки кольцо из ведьминого дерева, которое прислали правители Асу'а. – Вы не приедете в Асу'а, и единственное, что вы можете сказать, – положение лорда Хакатри безнадежно.

Ксанико хрипло рассмеялся.

– А на что ты рассчитывал? Только из-за того, что я получил похожее ранение, мне следует отправиться в Асу'а, подарить Хакатри секретную целительную мазь, и все снова будет хорошо? – Изгнанник встал и подошел к окну, словно видел сквозь плотные шторы то, что находилось за ними. – Даже если отбросить неприязнь, которую я питаю к народу твоего господина – до настоящего момента зида'я не выказывали мне доброты или хотя бы учтивости, – я тебе не солгал: я не в силах ничего сказать или сделать, чтобы помочь. По-моему, я выразился предельно ясно.

– Значит, таков ваш окончательный ответ?

– Получается, что да, таков.

– И вам не удалось найти способ облегчить боль от своей раны? – спросил я.

Он поднял руки, и я не мог отвести взгляда от красных изуродованных пальцев.

– Ничего. Ведьмино дерево похоже на кровь дракона. Любое лекарство, вроде кей-вишаа, сделанное из него, рано или поздно потерпит поражение. Целители твоего господина обнаружат, что с течением времени его действие начнет слабеть.

Я испытывал такое отчаяние, что едва слышал его слова, но в последний момент мне в голову пришла новая мысль.

– Что вы имели в виду, лорд Ксанико, когда сказали, что ведьмино дерево подобно крови дракона?

– К такому выводу я пришел в результате своих исследований. – Он указал изуродованной рукой на полки с книгами. – С тех пор как я получил ранение, я прочитал все книги, где говорилось о драконьей крови, переписывался с целителями разных народов. Я много узнал об ужасной боли, которую она вызывает, и связи, возникающей между тем, кто обожжен, и Дорогой Снов.

– Я все еще не понимаю, – признался я. – Как может кровь такого существа, как Черный Червь, походить на ведьмино дерево?

– Потому что они вышли из живого сердца Сада – из Моря Снов.

Пока я сидел, потрясенный последними словами, которые совсем недавно произнесла леди Она, Ксанико снова сел – казалось, на него вдруг накатила усталость.

– Твой собственный народ способен понять это лучше, чем дано мне, – многие даже утверждают, что некоторые представители тинукеда'я родились из потерянного океана. Но даже целители тинукеда'я, поделившиеся со мной знаниями, не нашли способа борьбы с последствиями ожога драконьей кровью, хотя признали, что такая связь существует.

– Связь? – Я был ошеломлен огромным количеством новых понятий даже сильнее, чем отказом Ксанико помочь моему господину.

– Драконов мы привезли с собой, сами о том не зная, а ведьмино дерево являлось основой, на которой мы строили свою жизнь в Саду. – Он снова натянул перчатку на обожженные пальцы. – Я устал от разговоров. Возвращайся в Асу'а, оруженосец. И скажи то, что услышал здесь от меня. Заверь милорда и миледи, что я не лгу и не пытаюсь скрыть от них то, что может облегчить страдания их сына. Я не в силах ничего для него сделать, ведь я не сумел помочь даже самому себе.

Несмотря на то что все у меня внутри дрожало, я поклонился, вежливо попрощался и вышел из покоев Ксанико Изгнанника. Когда я бросил на него последний взгляд, я увидел, что он смотрит на свою раненую руку, словно она ему не принадлежала.

Вечер я провел с леди Оной и леди Шоли, но аудиенция с Ксанико произвела на меня такое ошеломляющее впечатление, что я оказался далеко не лучшим собеседником, даже в столь приятном обществе. Я рассказал им малую часть того, что он мне говорил, но в остальном с трудом поддерживал беседу. Я мог думать только о моем господине, ужасные страдания которого, как я рассчитывал, должны были со временем ослабеть вне зависимости от того, сможет ли Ксанико нам помочь.

Мне предстояло сказать ему, что в Вороньем Гнезде я не нашел для него облегчения и лекарства, которое ему поможет, по всей видимости, нет нигде.

Я рано лег спать, извинившись перед леди, которые были разочарованы, но вели себя с неизменной вежливостью.

Утром я приготовился к отъезду. На сердце у меня лежала тяжесть, я подтягивал в конюшне седельные ремни Ледяной Гривы, когда услышал, как кто-то зовет меня по имени. Я обернулся и увидел Шоли, стоявшую у входа.

Я вымыл руки в ведре и подошел к ней. Ее присутствие немного подняло мой дух, хотя настроение было даже хуже, чем когда мы везли моего господина домой. Шоли стояла в лучах солнечного света, и я вышел из темной конюшни, словно нашел быстрый ручей в засушливых холмах.

– Я слышала, что ты уезжаешь, – сказала она. – И пришла тебя проводить.

– Я бы обязательно зашел попрощаться, – заверил ее я.

– Миледи сегодня неважно себя чувствует. А лорд Ксанико все еще в своей башне. – Она улыбнулась. – Тебе придется проститься только со мной, и вот я здесь.

Я все еще переживал из-за новости, которую должен был доставить своему господину, и мысль о том, что я больше никогда не увижу эту хорошенькую, умную и добрую молодую женщину, лишь усилила мое огорчение.

– Я был рад вас повидать, леди Шоли. И меня утешает, что такие добрые люди, как вы и ваша госпожа, существуют на свете.

– Люди твоего народа.

– Да, принадлежащие к моему народу. В Асу'а тинукеда'я меньше похожи на меня, чем мои господа, если я могу такое сказать и не показаться самодовольным. Странное дело, но я чувствую себя здесь дома и мне трудно уезжать.

– И мне трудно расставаться с тобой, Кес, – сказала она и вытащила из рукава письмо, запечатанное воском. – Миледи просила отдать его тебе. Она также передает пожелания благополучного путешествия. Как и я.

Казалось, она ждала, что я скажу или сделаю что-то еще, но я не смог придумать ничего соответствовавшего случаю, поэтому просто взял письмо и поклонился.

– Прощайте, леди Шоли, – сказал я. – Я всегда буду с радостью вспоминать проведенное в Вороньем Гнезде время, но я должен доставить ответ лорда Ксанико моему господину.

Шоли покраснела и посмотрела на меня, в ее глазах, как мне показалось, появился гнев, словно она собиралась меня в чем-то обвинить или даже проклясть. Однако она быстро взяла себя в руки.

– Ты оказался глупцом, Памон Кес, – сказала она ровным голосом. – Но в том нет твоей вины, и я буду по тебе скучать.

Она повернулась и пошла прочь, оставив меня печально смотреть ей вслед.

Теперь, когда я не смог уговорить лорда Ксанико посетить Асу'а, я не спешил обратно.

Пока я ехал по склону из Вороньего Гнезда, у меня появилась возможность прочитать письмо леди Оны.

«Благородному оруженосцу Памону Кесу,

Я сожалею, что не смогла проводить тебя сегодня утром. Я плохо себя чувствую и потому прошу прощения, что вместо этого отправила тебе письмо.

Должна признаться: я не верила, что тебе удастся уговорить моего мужа отправиться в Асу'а. Потребовалось бы много больше, чем просто приглашение от лорда и леди Асу'а, чтобы выманить его отсюда. Он выбрал Воронье Гнездо и его удаленность не без причины. Ксанико не покинет его, как животное не оставит свою берлогу, когда почувствует опасность.

Однако ты не получил шанса помочь своему господину – я знаю и хочу кое-что тебе предложить.

Я понимаю, что здоровье твоего господина для тебя сейчас главное. Если лорд Хакатри будет продолжать поиски лечения своих ран, я предлагаю ему не отказываться от помощи тинукеда'я – твоего народа, Кес. Мой муж консультировался с теми, кого знал, но в мире есть и другие целители вао. Многие из них живут среди наших родичей ниски в Наббане, городе смертных. В точности, как они отличаются от народа твоих хозяев в других отношениях, кое-кто из целителей Смотрящих-на-Море обладает знаниями об ужасном положении, в котором он оказался, коих нет у зида'я, ведь говорят, что драконы первыми вышли из Моря Снов в Потерянном Саду – как и мы, вао, в соответствии с нашими древними легендами. Кроме того, нельзя исключать, что и у смертных имеются новые достижения в целительстве, неизвестные бессмертным. Если твой господин действительно отчаянно нуждается в помощи, ему следует отправиться в земли, ныне принадлежащие смертным.

Я желаю тебе удачи, как и твоему несчастному господину. Я знаю, что он много для тебя значит. Я надеюсь, что ты вернешься повидать твоего друга,

Ону, хозяйку Вороньего Гнезда».

Как и после моего первого посещения маленьких владений Ксанико, я испытывал недоумение. В письме леди Она написала: «Мы получили большое удовольствие от общения с тобой», но Шоли назвала меня глупцом. Я восхищался Шоли, и у меня возникло ощущение, что и ей нравилась моя компания, но с моей стороны было бы странно считать ее расположение бóльшим, чем стремление к разнообразию в одиноком доме. И даже если она испытывала настоящее ко мне влечение, которое могло бы перерасти в нечто более глубокое, разве мы во время нашей первой встречи не договорились, что я не могу покинуть лорда Хакатри, а она – леди Ону? Так что между нами не могло быть других отношений, кроме дружбы.

Я обещал жизнь и служение моему господину. Быть может, Шоли права и это глупо, возможно, леди Она не зря говорила, что народ моего господина плохо обращался с тинукеда'я, – но даже это не освобождало от уз любви и чести, что меня удерживали.

В ту ночь, когда я разбил лагерь возле дороги, во сне ко мне пришла моя мать в белом утреннем платье и с полотняной повязкой на глазах.

«Дитя мое, – сказал прелестный призрак, – я всегда буду частью тебя, в точности как Море Снов».

Проснувшись, я подумал, что это лихорадочное видение, навеянное словами леди Оны. Но теперь, когда я о нем думаю, после всего, что произошло, я считаю, что меня посетило истинное воспоминание, и благодарен за него. Я вернулся в Асу'а только после наступления Луны Выдры и подошел к городским стенам одновременно с печальной процессией, вернувшейся из Долины Змея. Пока я ждал у ворот, фургоны с накрытыми телами Йоу и остальных жертв Хидохеби въехали в город. Очень многие пришли на Площадь Собраний, чтобы почтить память возвращавшихся в город мертвых.

Те, кто привез тела, вернулись с трофеем: черепом Черного Червя, который находился в последнем фургоне процессии. Горожане смотрели, как он проезжал мимо, но встречали не криками презрения, а печальными взглядами и молчанием. У многих на лицах были скорбные маски из пепла вокруг золотых глаз, и они сияли в темноте, точно сокровища в древней пещере.

Передав Ледяную Гриву конюху, я поспешил в покои моего господина, но у двери меня остановили слуги зида'я. Это едва не лишило меня мужества, и я начал спорить, однако они ничего не стали объяснять. Пока я просил, чтобы меня впустили, из спальни моего господина вышла жена Хакатри, леди Брисейю, – увидев ее, я сразу понял, что случилось нечто ужасное, и сердце сжалось у меня в груди.

– Памон Кес, – сказала она тихим строгим голосом, – зачем ты так шумишь? – Выражение ее лица улучшило мое настроение – я не увидел следов страдания или глубокой скорби, – впрочем, чувства народа моего господина часто оказывались для меня непостижимыми.

– Как состояние лорда Хакатри? Я только что вернулся. Почему я не могу к нему войти? Пожалуйста, скажите мне, миледи.

Она сделала длинными тонкими пальцами жест, призывавший к молчанию, затем распахнула дверь и отступила в сторону, чтобы я мог заглянуть внутрь.

Мой господин был распростерт на постели. Его глаза оставались закрытыми, и мне не удалось понять, в каком он состоянии. На стоявшем рядом с кроватью стуле сидел кто-то одетый в белое, но слишком хрупкий для Лорда Песни из Наккиги, Джиккийо. На миг я вспомнил сон о призраке матери, который наполнил меня трепетом. Потом я понял, что рядом с моим господином вовсе не моя давно умершая мать, а живая мать Хакатри, леди Амерасу. Са'онсера положила разведенные в стороны руки ему на грудь, и я услышал тихий шорох песни. И почувствовал что-то еще, тяжесть воздуха в спальне, словно я дышал чем-то более осязаемым, чем обычно. А потом Брисейю из Серебряных Кос снова закрыла дверь.

– Как видишь, сейчас с ним мать. Она делает все, что в ее силах, чтобы облегчить страдания Хакатри – именно по этой причине тебя не впустили. Тебе не следует так переживать, оруженосец.

– Я не знал, что Амерасу еще и целительница, – сказал я, пытаясь успокоиться.

Брисейю улыбнулась, но я заметил, что она выглядела измученной.

– Она Са'онсера, оруженосец. Леди Амерасу многое может. В последние дни она проводит с ним много времени, пытаясь помочь, и сейчас поет одну из своих самых могущественных песен, призывая Слово Сохранения, что дает ему некоторую защиту от боли.

– Его страдания за время моего отсутствия усилились? – спросил я.

Ее улыбка исчезла.

– До некоторой степени, – ответила она. – Посмотрим, что сможет сделать для него леди Амерасу.

Я ждал в коридоре в течение часа с небольшим. Наконец пение за дверью стихло, и Са'онсера вышла из покоев сына. По ее впавшим щекам было видно, как много сил отняло у нее Слово Сохранения. Когда Брисейю взяла Амерасу под руку, чтобы помочь вернуться в ее покои, золотые глаза Са'онсеры встретились с моими, но она не приветствовала меня и, как мне показалось, не узнала.

Она выглядела как воин, который одержал невероятно трудную победу в сражении, но знает, что война в конечном счете будет проиграна.

Когда Брисейю и Са'онсера ушли, я сразу направился в спальню моего господина. Комнату все еще наполнял странный воздух, как после летней бури, кроме того, я уловил необычный и сильный аромат, едкий и сладкий одновременно, похожий на смесь запаха розовых лепестков и пепла кедра из Педжа'ура. Казалось, Хакатри мирно спал, но я не мог забыть печального взгляда его матери и испытал боль от мысли, что мне придется вернуть кольцо и рассказать Защитнику об отказе Ксанико.

– Я тревожился о вас в течение всего путешествия, – сказал я моему господину, когда он проснулся. – Помогла ли песня Са'онсеры ослабить боль?

– Пусть моя боль ужасна, но это лишь страдания тела. – По правде говоря, сейчас он выглядел более сильным, чем до моего отъезда, но на лице Хакатри застыло тревожное выражение. – Песня моей матери немного помогла, но другая часть болезни неподвластна даже Са'онсере. Кровь Червя меня изменила, Памон, в самых неожиданных аспектах, например возникло ощущение, будто я обладаю еще одной парой глаз и ушей. Я вижу вещи, которые никогда не видел раньше, слышу то, к чему оставался глухим до того, как меня обожгла кровь дракона. И все становится совсем необъяснимым, когда я сплю и вижу сны. Кажется, передо мной разворачивается целый мир, но видения проходят невероятно быстро и бывают такими сильными, что я часто не в силах их понять.

– Складывается впечатление, что у вас еще не прошла лихорадка, милорд.

Он покачал головой.

– Все не так просто, – ответил Хакатри. – Из того, что ты мне рассказал, Ксанико мог бы это понять лучше, чем большинство других. Как жаль, что он не приехал. Я бы многое от него узнал.

– Вполне возможно, милорд, но он хранит слишком много обид. Я ничего не знаю об истории Ксанико, за исключением того, что вы и ваши соплеменники мне рассказали, но он, очевидно, из тех, кто ничего не забывает, даже из далекого прошлого.

Мой господин коротко и горько рассмеялся и сразу поморщился от боли.

– Да, я знаю таких людей. Даже слишком хорошо.

– В любом случае, – продолжал я, – мне радостно видеть, что вы стали больше похожи на прежнего Хакатри, милорд. Я не хотел вас оставлять, но данное мне поручение могло принести вам пользу, к тому же оно исходило от ваших отца и матери.

Он кивнул.

– Тебе не в чем себя винить, верный Памон. В любом случае твое путешествие может оказаться полезным. Я прочитал письмо, которое дала тебе леди Она.

– Мне показалось, она искренне хотела помочь, милорд, – заметил я.

– Но искать среди смертных!.. – Он снова рассмеялся, хотя и со стиснутыми зубами. – Это лишь подтверждает худшие опасения моего брата. – Меня порадовало, что он начал шутить, что также указывало на изменения, которые произошли в нем после несчастья.

Хакатри, прежде бывший образцом постоянства, теперь казался изменчивым, как лошадь, окруженная роем мух, он то смеялся, то стонал и дергался, а лицо искажалось от боли, которую он не мог скрыть. Мое сердце сжималось, когда я видел, что он продолжал страдать даже после вмешательства матери, но также меня интересовало, какие еще изменения вызвала кровь дракона.

– Вы воспользуетесь советами леди Оны? – спросил я.

– Пока нет, Памон. Сначала следует поискать помощи у целителей зида'я. Возможно, Асу'а – самый просвещенный город нашего народа и ученые делают все, что в их силах, но кто знает, какие успехи достигнуты в Хикехикайо или даже Наккиге, там могут знать больше, чем наши целители.

– И вы отправитесь в Наккигу, милорд? – удивленно спросил я. – Ко двору Утук'ку Серебряной маски? – У меня возникло подозрение, что эту мысль вложил в голову моего господина Джиккийо Певец.

– В Наккигу? Глупый вопрос. – Он бросил на меня суровый взгляд, но я увидел, что за ним прячется страх, и впервые понял, как трудно ему поддерживать иллюзию прежнего Хакатри. Я вспомнил предупреждение Ксанико, что больше никогда не увижу Хакатри, которого так хорошо знал, моего господина и героя; кровь дракона могла так сильно его изменить, что пути назад попросту не существовало. – Я отправлюсь куда угодно, чтобы стать прежним, – сказал он. – Куда угодно.

Вот почему после возвращения я пробыл в Асу'а совсем недолго, мне пришлось готовиться к новому путешествию, и я чувствовал себя солнечной птицей харча, у которой, как говорят, нет ног и она перестает летать только в тот момент, когда умирает. Но я не мог позволить Хакатри отправиться в мир без меня, поэтому скрыл усталость и сделал все необходимые приготовления.

К моему удивлению, Инелуки настоял на том, чтобы сопровождать нас в Наккигу.

И хотя Инелуки, вне всякого сомнения, любил Хакатри, я подозреваю, что он присоединился к нам из-за того, что в стенах Асу'а чувствовал себя несчастным, многие винили его за ужасные раны брата – хотя никогда не говорили ему об этом. Инелуки всегда был ранимым, во всяком случае, по сравнению с моим господином.

Мы выступили из Асу'а вскоре после наступления середины лета, в начале Луны Лисицы, когда северная погода добра к путешественникам, хотя мой господин предпочел бы отправиться в путь в середине зимы.

– Несмотря на усилия моей матери, даже малейшее попадание солнца на кожу усиливает жжение, Памон, – признался он после того, как в первый раз покинул свою спальню. – Такое впечатление, что мою кожу пожирает живое пламя.

Он не преувеличивал. Во время нашего путешествия в Наккигу Хакатри провел почти все дневные часы, и даже утренние и предзакатные, в закрытых носилках.

Иногда он ехал в фургоне, но в другие моменты, когда дорога становилась особенно неровной, слуги несли моего господина на носилках.

В худшие дни Хакатри не мог переносить прикосновения своей самой легкой одежды, мне приходилось его раздевать, и он лежал голый на носилках, но все равно стонал, словно мы оборачивали его в терновник, а не в шелк.

Во время этого долгого и мучительного путешествия мы следовали по древним дорогам, которыми практически не пользовались в наше время – мало кто путешествовал между землями Асу'а и хикеда'я. Там, где дороги соединяли поселения зида'я, за ними ухаживали, но на многих участках широких и пустых Снежных Полей они исчезали совсем. Некоторые смертные продолжали жить на этих мрачных серых землях, но мы их почти не встречали, к тому же они старались держаться подальше от народа моего господина.

Мы увидели огромную гору задолго до окончания нашего путешествия, и она наблюдала за нами до самого конца. Кое-кто из соплеменников моего господина утверждает, что Ур-Наккига когда-то была вулканом, как С'ун Хинакта, древнее проклятие южных островов. Когда Восемь кораблей прибыли сюда из Сада, Ур-Наккига все еще изрыгал пламя и дым и заставлял содрогаться окружавшие земли, но с тех пор великий вулкан давно спит. Однако, даже застыв в безмолвии, смотрит на маленькие скромные холмы вокруг, точно зловещий и вечно гневающийся старейшина.

Наконец мы добрались до внешней границы города и поехали по Королевскому тракту в сторону ворот. Нас встретили без всяких церемоний, хотя, насколько мне известно, представители клана Са'онсерей очень давно не посещали Наккигу. Белокожие лица смотрели на нас из окон и дверных проемов, но зеваки не покидали своих домов, как если бы ужасная болезнь моего господина была заразной. Мы подъехали к огромным воротам Наккиги через огромное поле, украшенное каменными статуями, пострадавшими от погоды. Ворота из ведьминого дерева, столь древнего, что оно стало почти черным, с массивными бронзовыми петлями, позеленевшими от времени, в десять раз превышали мой рост.

Лорд Хикхи, Верховный священник, как и многие другие фавориты королевы, носил маску, закрывавшую все лицо, кроме темных глаз. Он встретил нас в громадном зале, расположенном сразу за воротами. Как оказалось, он был самым высокопоставленным придворным из всех, что нам довелось увидеть; ни королева Утук'ку, ни ее ближайшие советники не проявили к нам интереса – во всяком случае, так я тогда подумал. Позднее я узнал, что все обстояло иначе. Однако нам не стоило жаловаться – приветствие Лорда Хикхи, Верховного священника, звучало искренне и уважительно.

Мы только что проделали трудное и долгое путешествие по пустошам Снежных Полей и более холодным плоскогорьям, носившим название Жестокие ветра, и я ужасно устал. Я рассматривал диковинные дома и перекрестки со статуями, пока мы шли по главному уровню Наккиги, но без особого интереса. Улицы были темными и широкими, и казалось, будто сумрачный образ Друкхи Белого принца, умершего сына Утук'ку, наблюдал за нами со всех сторон, куда бы мы ни шли. Ревущие воды гигантского Водопада слез, который низвергался с гигантской высоты, наполняли половину Наккиги брызгами и были слышны во всех частях главного уровня города, их заглушали только толстые каменные стены.

Я видел и другие, столь же поразительные места – парковые сады с призрачными белыми грибами, массивные храмы, темные внутри, точно дно колодца, даже в те моменты, когда их заполняли жители Наккиги, – и все вокруг казалось тенями. Теперь я жалею, что даже не пытался хорошенько рассмотреть удивительные картины, ведь у меня есть очень серьезные сомнения, что я когда-нибудь снова окажусь в этом странном тайном городе, так не похожем на другие.

Конечно, меня больше всего волновал мой господин. Ему стало хуже, когда мы приблизились к горам, сны были более тяжелыми, а периоды, когда он становился самим собой, совсем редкими. Пока мы шагали сквозь горячие туманы, которые, казалось, заполняли все улицы и общественные места в крепости Наккига, Хакатри стонал и кричал на носилках. В такие моменты мне всегда с трудом удавалось его успокоить, ведь я не мог до него дотрагиваться: даже самое слабое прикосновение к коже было подобно обжигающему действию раскаленного металла.

Постоянно озабоченный его страданиями, я почти ничего не запомнил из нашего долгого, медленного подъема по массивным церемониальным ступенькам, которые вели на верхние уровни – там Верховный священник Хикхи указал нам дом, который предоставили в наше распоряжение, – почти лишенное окон каменное строение, внутри оказавшееся настоящим темным лабиринтом.

Я практически не отходил от лорда Хакатри, когда его посещали целители и даже несколько придворных Наккиги. Хотя аристократы Серебряного дома и озера Небесного зеркала не обращали на меня особого внимания, они относились ко мне с уважением как к слуге наследника правителей Асу'а. Придворные Утук'ку, казалось, вообще меня не замечали. Впрочем, я не ожидал ничего другого – я уже знал, что хикеда'я относились к моему народу как к рабам, – и пришел сюда ради своего господина, а не ради себя. Я делал все, что возможно, в рамках своих обязанностей и игнорировал придворных так же старательно, как они меня.

По правде говоря, даже если бы они хорошо со мной обращались, я не смог бы чувствовать себя в Наккиге уютно. Тяжесть правления королевы превращала ее подданных в подлых и молчаливых существ, а немногие встреченные мной тинукеда'я были рабами. В отличие от большинства других мест, где мне довелось побывать, даже в землях смертных, здесь у меня не возникало ни малейшего желания исследовать бесконечные, окутанные тенями улицы.

Темнота, в которой жили хикеда'я, казалась не просто отсутствием света, она являла собой дух тайного города.

Целители, которые приходили в наш дом, осматривали моего господина, изучали, трогали, задавали вопросы, иногда продолжали проявлять агрессивный интерес даже после того, как он засыпал – а он всегда нуждался в сне, ведь у него не существовало другого способа спастись от боли.

Но стоило ему заснуть, как появлялись сны, а обитателей Наккиги его сны завораживали. Главным наблюдателем стал некий лорд Йедад, который, как я узнал, являлся сыном Нерудада, одного из крупнейших философов хикеда'я в те времена, когда Сад еще оставался нашим домом, – тот самый, кто, как утверждают некоторые, выпустил на свободу Небытие, что привело к его собственной смерти и уничтожению Сада. Тем не менее королева клана Хамака высоко ценила изыскания Йедада, как прежде его отца, а сам лорд не выказывал ни малейшего стыда из-за содеянного отцом.

У Йедада оказалась самая бесцветная кожа из всех хикеда'я, которых я когда-либо встречал, – не просто белая, а почти прозрачная. Под определенными углами я видел вены и работу мускулов и костей, двигавшихся, точно декоративная рыба в пруду, где отражались облака.

Йедад был болезненно худым, с темными, очень большими и пугающе пристальными глазами, как если бы все, на что он смотрел, представляло исключительный интерес и разница между живым и мертвым значения не имела.

После нашего приезда лорд Йедад и его собратья-философы проводили много времени у постели моего господина, но, в отличие от целителей, их гораздо больше интересовала болезнь, чем больной.

Они даже скребли его шрамы от ожогов и уносили для изучения частички, собранные в пергамент. Кроме того, я не понимал смысла многих вопросов, которые они задавали.

«Когда у вас начинается приступ, вы видите стену или занавес красного цвета?» – мог спросить Йедад, словно хотел извлечь какую-то пользу из видений лихорадочного сна.

«Вы слышите голоса? На каком языке они говорят?»

Иногда один или два представителя ордена Песни – ордена верховных магов Утук'ку – присоединялись к Йедаду у постели Хакатри. Я особенно запомнил одного, его звали Карккараджи, он был очень старым и обладал длинными желтыми ногтями, загибавшимися, как когти. Я ни разу не слышал, чтобы он заговорил. Он общался со своими собратьями Певцами жестами, тайным языком знаков Ордена, который они использовали только в общении между собой.

Обычные целители хикеда'я, посещавшие Хакатри, вели себя не так бесцеремонно, как маги, но и они не приносили моему господину истинного облегчения, несмотря на мази, настойки и неприятные жидкости, которые заставляли его глотать.

Мы оставались в Наккиге почти всю Луну Рыси. Я почти не видел брата моего господина, лорда Инелуки, но кто-то из целителей рассказал мне, что его, единственного из нашего отряда, пригласили в королевский дворец, Омей'о Хамака, на аудиенцию с королевой Утук'ку. После этой встречи Инелуки пришел навестить брата, но меня выслали из комнаты, и я не знаю, что между ними произошло. Мой господин Хакатри в тот момент страдал от страшной боли и почти потерял сознание, поэтому я сомневаюсь, что он мог что-то сказать или просто выслушать Инелуки.

Визит в Наккигу получился не слишком приятным, а само место переполняла враждебность. Во время нашего пребывания в подземном городе Утук'ку я ощущал какие-то странные течения, слышал шепоты и видел тени, которых не понимал, словно жителей города поглощали тайные разговоры о предмете, мне неведомом. Туманные улицы, хотя я бывал на них совсем немного, казались населенными призраками, и не только из-за стоявших всюду памятников Друкхи, сына королевы, смотревших на нас со всех сторон. Из разговоров, что мне довелось слышать, жителей города интересовали лишь события, случившиеся в прошлом: казалось, они верили, что нынешняя эра всего лишь иллюзия и ее следует перетерпеть, поклоняясь вещам, местам и людям, утраченным без всякой надежды их вернуть.

В конце концов стало очевидно, что целители Наккиги не в силах помочь моему господину. И я совсем не жалел, когда мы решили ее покинуть.

Сначала мы планировали отправиться на запад, в Хикехикайо, другой великий горный город. Но лорд Инелуки заявил, что путешествие туда будет бесполезным.

– Королева говорит, что немногие целители, оставшиеся в городе, заметно слабее тех, что есть в Наккиге.

– Но они не смогли ничего предложить. – Лицо Хакатри было бледным и влажным от пота после очередного жестокого приступа.

– Значит, нет никакого смысла предпринимать еще одно длительное путешествие на далекий холодный север, – сказал ему Инелуки. – Королева говорит, что прежде никогда не случалось ничего подобного тому, что произошло с тобой, а она старше всех нас на многие Великие годы. Утук'ку уверена, что в Хикехикайо мы не узнаем ничего нового.

– Королева была к вам очень благосклонна, милорд, – сказал я.

– Я не из тех, кто ее ненавидит, оруженосец. – Его голос был жестким, полным неприязни. Я думаю, если бы рядом не находился Хакатри, его брат говорил бы со мной еще более агрессивно. – Она должна защищать свой народ и земли.

Мой господин слегка приподнялся.

– Не забывай, брат, ее народ – это наш народ, – сказал Хакатри.

На большее у него не хватило сил, и мы решили не ехать в Хикехикайо.

На полпути назад по бесконечным Снежным Полям нам пришлось остановиться на целых два дня, потому что страдания моего господина стали такими жуткими, что он не мог двигаться дальше даже на носилках. В середине второй ночи, когда рядом с ним находились только я и один из целителей Асу'а, Хакатри сел со стоном боли и закричал:

– Она за вуалью! Ее следы повсюду! – Он схватил мою руку с такой отчаянной силой, что до конца дня я испытывал боль, но то были единственные слова, которые я сумел понять.

Затем у него случился приступ, и он так отчаянно метался и стонал, что сердце у меня едва не разорвалось.

Когда Хакатри снова стало можно нести, мы продолжили наш путь по Снежным Полям, но около Великой Красной реки он вынырнул из забытья, как ныряльщик на большие глубины, и заявил, что не поедет домой, а хочет повернуть на юго-запад, в сторону города Мезуту'а. Я запротестовал, но Хакатри сказал:

– Я обещал наследнику Эназаши, что вернусь в Серебряный дом, чтобы принести свои извинения за то, что взял ведьмино дерево из его рощи. Кто знает, поправлюсь ли я когда-нибудь? Честь призывает меня воспользоваться этой возможностью.

Я невольно вздрогнул – в конце концов, «честь» привела нас в то ужасное положение, в котором мы находились, пусть то была честь Инелуки, а не моего господина. Сейчас я уже не верил в ее значимость. Когда я сказал об этом целительнице, сопровождавшей нас из Асу'а, она посмотрела на меня так, словно я заговорил на иностранном языке: она просто меня не поняла.

– Конечно, мне не нравится выбор твоего господина, – сказала она. – У меня заканчиваются ингредиенты, из которых я делаю мазь, помогающую лорду Хакатри, и я предпочла бы вернуться в Асу'а. Но мы не можем отнимать у твоего господина то немногое, что у него осталось.

– Вы имеете в виду его жизнь? – сказал я, пытаясь подавить закипавший гнев, что у меня не слишком хорошо получилось. – Чем больше он путешествует, тем сильнее я боюсь, что он не выживет.

Она лишь покачала головой. Как и другие целители, она была доброй и полной сострадания, но сейчас я совсем не понимал народ моего господина.

На этот раз, из-за состояния лорда Хакатри, мы не стали входить в Мезуту'а со стороны озера Небесное зеркало и Прохода папоротников, а двинулись по древнему Серебряному тракту, через горы к гордым Южным воротам. Мой господин находился в закрытых носилках. Весть о нашем возвращении разлетелась по всему подземному городу, и после того как мы вошли в Серебряный дом, улицы наполнились горожанами, которым хотелось нас увидеть. Казалось, Инелуки наслаждался вниманием толпы, но мой господин лишь изредка приоткрывал занавески носилок. Я видел, что он испытывал жуткую боль, но твердо решил выполнить свое обещание.

Наконец мы принесли Хакатри к Залу Свидетеля, где в мерцавшем сиянии Осколка собрался двор Эназаши; я не увидел Кай-Аниу, его мнимого соправителя. Хозяин Мезуту'а хмурился, глядя, как носилки Хакатри несут по ступенькам к центру покоев. Наследник Эназаши также на нас смотрел, но его лицо хранило нейтральное выражение, хотя было нетрудно угадать, что данное им разрешение Хакатри и Инелуки забрать ведьмино дерево стало причиной серьезных разногласий между ним и отцом.

– Итак, лорд Хакатри, вы наконец к нам вернулись, – сказал Эназаши, когда носилки поставили возле помоста. – Я сказал, что не стану вам помогать в попытках убить Червя. Тем не менее вы забрали то, что хотели, без разрешения. И теперь пришли просить прощения или хвалиться своим подвигом?

Даже в неверном, мерцавшем свете Осколка я увидел, как покраснело от гнева лицо Инелуки.

– Вы сказали, что не дадите нам воинов, Эназаши, – заговорил Инелуки, даже не пытаясь скрыть горечь, которую чувствовал. – Мы не взяли воинов. Мы взяли дерево – одно.

– Вы взяли священное дерево из Корней Сада, из моей рощи – вы его украли! И, еще того хуже, сделали моего сына сообщником. За одно это мне бы следовало изгнать вас навсегда из земель Серебряного дома, однако вы здесь и не испытываете ни малейшего стыда. Твой брат даже не желает показать мне свое лицо, хотя мне сказали, что именно он стоял во главе вашего отряда.

– Как вы смеете!.. – вскричал Инелуки, и по залу пробежала волна возмущения.

Я увидел, как несколько стражей Серебряного дома потянулись к оружию.

– Прекрати, – сказал Хакатри из закрытых носилок, и, хотя он говорил очень тихо – просто не мог иначе, – Инелуки сразу замолчал.

Даже Эназаши сделал паузу, словно ждал, что произойдет дальше. Занавески задрожали и медленно раздвинулись. Мой господин выбрался из носилок и, слегка покачиваясь, встал рядом с ними, его одежда была мятой и пропитанной потом.

– Лорд Эназаши прав, – продолжал он.

Все, кто собрались в большом зале, смотрели на него широко раскрытыми глазами. Их поразила не хрупкость моего господина, а ужасные раны, жуткие следы ожогов на шее и руках, которые все еще оставались ярко-красными, хотя прошло много лун. Кроме того, тяжелое дыхание говорило о том, каких невероятных усилий ему стоило самостоятельно выбраться из носилок, но даже самые наблюдательные из жителей Мезуту'а не могли представить, какую мучительную боль Хакатри переживал каждый день. Его брат знал. Остальные слуги и я знали, и нас всех поразило то, что Хакатри вообще мог стоять.

– Милорд, – продолжал он, обращаясь к Эназаши, – я причинил вам вред, который признаю. Я ограбил вашу рощу не ради собственной выгоды, но до сих пор сожалею, что необходимость сделала меня вором, а вас – жертвой воровства.

Его брат Инелуки был явно с ним не согласен. Гордость Инелуки стала проклятием, так говорили многие его друзья, и в тот момент я видел, как он отчаянно с ней сражался. Его лучшая часть, или более осторожная, победила: он молчал.

– Все это, конечно, понятно, – заявил Эназаши, – но не меняет сути того, что случилось. Вы пришли в мою рощу под покровом тайны и темноты и без разрешения взяли одно из священных ведьминых деревьев. И сделали моего сына сообщником. Если бы такое произошло в Наккиге, вашим приговором была бы смерть.

Глаза Инелуки вылезли из орбит, но Хакатри бросил на него короткий взгляд, и младший брат снова промолчал.

– Вашему сыну пришлось принимать трудное, отчаянное решение, с'хью Эназаши, – сказал мой господин. – Он, как и я, позволил совести руководить своими поступками. И я уверен, что вы поступите так же.

– В каком смысле? – прищурившись, спросил повелитель Мезуту'а.

Хакатри пошел к помосту. Каждый шаг был медленным и трудным, и все увидели у него на лице капли пота. Инелуки отвернулся, от стыда или сочувствия – я не знал. Наконец Хакатри добрался до первой ступеньки, ведущей на помост, на небольшом расстоянии от ног лорда Эназаши. Он покачнулся, словно падая, но, когда Йизаши протянул руку, чтобы ему помочь, мой господин просто отмахнулся.

Хакатри с тихими стонами боли, хотя он изо всех сил старался себя сдерживать, опустился сначала на одно колено, потом на второе. По его щекам начал стекать пот, когда он наклонился к ступеньке. Это было душераздирающее зрелище, словно мы смотрели на огромного зверя, пронзенного множеством стрел, которые наконец его убили. С последним сдавленным стоном лорд Хакатри опустился перед Эназаши на колени. Когда он заговорил, понять его слова было трудно, такой сильной стала боль.

– Я… в вашей власти, лорд Эназаши. Мы все вышли из… Сада, из чего следует, что мы должны чтить то общее, что в нас есть. Я причинил… вам вред. Если вы решите забрать мою… жизнь за преступление… против вас… она ваша.

Я находился в таком ужасе от страданий моего господина, что не заметил взгляда лорда Эназаши, глаза которого покраснели от слез.

– Кто-нибудь, помогите лорду Хакатри вернуться на место, – голос Эназаши звучал глухо и неровно, как у моего господина. – Клянусь Садом, из которого мы все пришли, вы прощены, сын Дома Ежегодного Танца. Вы прощены.

Часть четвертая

Серые земли

– Всего несколько лун назад ваш брат отказывался вернуться в Асу'а, – сказал я Хакатри, – и вы назвали его упрямым. А теперь Инелуки возвращается, а вы – нет. – Я никогда так не разговаривал с моим господином, но я за него боялся. – Я не понимаю, милорд.

– Ты считаешь, что мне следует вернуться домой? – резко спросил он. – Но к чему? К жизни, которую едва ли назовешь жизнью? Я кричу в моих снах, наполненных болью, и никто в доме не сможет спать. Я не могу обнять жену, потому что боль слишком сильна, а мой ребенок… – Я никогда не видел Хакатри в таком отчаянии. – Ты знаешь, что Брисейю сказала во время нашего разговора через Свидетеля? Ликимейя хочет знать, когда вернется ее настоящий отец. Моя собственная дочь больше меня не узнает, так я изменился из-за проклятия драконьей крови, а ты хочешь, чтобы я вернулся в Асу'а! – Он стиснул зубы не только от боли, но и от гнева. – Неужели теперь и ты отвернешься от меня, Памон?

Я был потрясен тем, что он поделился со мной личным разговором с женой, чего раньше даже не мог представить, но еще сильнее – что он поставил под сомнение мою верность, однако я понимал, что только страдания могли заставить Хакатри меня упрекать.

– Я никогда не отвернусь от вас, милорд. Вы выбрали меня и вырастили, когда никто другой из вашего народа даже не смотрел в мою сторону. Но из этого не следует, что я буду молчать в тот момент, когда вы, как мне кажется, совершаете ужасную ошибку.

На самом деле только в этом новом, странном мире, в котором мы оказались, у меня появилась смелость ставить под сомнение его решения. Некоторые вещи действительно очень сильно изменились.

Лорд Инелуки покинул Серебряный дом, чтобы вернуться в Асу'а вместе с несколькими воинами, которые его сопровождали. Я не винил его за отъезд, ведь он не мог помочь Хакатри выздороветь и ему было особенно тяжело наблюдать мучения брата, ведь именно он дал ужасающую, роковую клятву, которая привела к таким последствиям. Расставание братьев стало одним из самых печальных зрелищ их всех, что мне довелось видеть: они так сильно любили друг друга, но не могли даже обняться. Инелуки искал нужные слова, но Хакатри его остановил.

– Не беспокойся обо мне, брат, – сказал мой господин. – Если даже Небытие не смогло уничтожить наш народ, несколько капель крови дракона не отнимут у меня жизнь. Мы еще встретимся. – И с такими словами он поднял руку в прощальном жесте.

Инелуки кивнул, и его лицо превратилось в маску, когда он садился в седло Бронзы. Он уехал не оглядываясь.

Мы с Хакатри и полудюжиной слуг и стражей, что несли носилки моего господина, начали медленное путешествие вниз по склону, и скоро Мезуту'а скрылся из вида. Мы спустились на побережье и оказались в порту Да-Йошога, прежнем доме леди Оны и Шоли. Там жили довольно много зида'я, некоторое количество бледнокожих хикеда'я и приличное число смертных мужчин и женщин – они называли это место «Краннир». Конечно, и тинукеда'я, как в любом портовом городе на севере или юге, и, насколько я понял из рассказов женщин из Вороньего Гнезда, старые семьи ниски Да-Йошога, хотя теперь их стало заметно меньше. Тем не менее они гордились своим происхождением и играли ведущую роль в торговле, которой занималась большая часть населения.

И хотя в порту кипела жизнь, сюда редко заходили корабли зида'я, поэтому мы оплатили проезд до королевства Наббан на торговом судне.

Несмотря на то что команда смертных испытывала смущение в нашем присутствии, мы спокойно плыли вместе с ними на юг, вдоль побережья, до широкого скалистого острова Кементари, где давно поселилось большое количество зида'я. Знаменитый город с таким же названием сейчас лежал в руинах – он стал жертвой землетрясения, уничтожившего Джина-Т'сеней. Когда мы направились в глубину острова, оставив позади заброшенную гавань, перед нашими глазами предстали остатки широких церемониальных дорог и развалины когда-то гордых зданий. Их легендарную облицовку из полосатого сардоникса, благодаря которой стены города сияли так ярко, что близлежащие дороги называли «Ослепительный путь», давно унесли грабители.

Прежде гордая, а теперь опустевшая столица не входила в число городов, которые Дженджияна отдала в правление тинукеда'я, но, когда Хакатри и я прибыли туда, немногие представители моего народа и народа моего господина продолжали жить вместе в относительной гармонии. Однако хикеда'я, обитавшие рядом с ними во время расцвета Кементари, ушли из тех мест. Они бежали вскоре после того, как рухнули стены и дворцы, подчинившись требованию Утук'ку присоединиться к ней в Наккиге. Зида'я и хикеда'я, жившие среди руин Кементари, с горечью говорили о том, что хикеда'я потребовали Главного Свидетеля города, звавшегося Дышащая Арфа, и унесли его в свой новый дом. Это возмутительное деяние произошло много Великих лет назад, но, когда мы сидели вместе с правителями Кементари в пустой каменной оболочке бывшего Храма Свидетеля, те, кто остался, скорбели об утрате так, словно это произошло совсем недавно.

Я с болью наблюдал за печальными руинами одного из самых знаменитых и прекрасных Девяти городов и знал, что лорд Хакатри разделял мои чувства. Там, где когда-то кипела жизнь, а купцы доставляли товары на своих быстрых кораблях в самые разные земли вдоль побережья, теперь осталось не более тысячи жителей, по большей части новых смертных поселенцев. Кементари и его горожане прежде процветали благодаря пряностям и великолепным тканям, прибывавшим на кораблях в порт. Теперь они существовали только благодаря козам и овцам, что паслись на склонах холмов в центре острова, а также ферм, где выращивали зерно и овощи.

Несмотря на все сложности, зида'я из Кементари гордились своим прошлым, однако мой господин никак не мог помочь им открыто. Поэтому он сделал тайный дар правителям острова – значительную сумму золотом, которую мы взяли с собой, чтобы иметь возможность спокойно прожить в землях смертных. Мы оставили золото в разграбленном Храме Свидетеля так, чтобы они его не нашли до нашего отъезда. Надеюсь, оно им помогло, в особенности моему народу тинукеда'я, которые по большей части добывали пропитание рыбной ловлей с маленьких лодок или в каменоломнях острова. Когда мы медленно двигались обратно по разбитой дороге, ведущей к порту, я слышал крики рыбаков, тинукеда'я и смертных и вспомнил слова Инелуки о том, что очень скоро смертные вытеснят зида'я.

После Кементари мы снова сели на корабль и направились на юг, и теплым утром Луны Черепахи вошли в крупный порт, называвшийся Наббан, сердце огромного королевства смертных.

Когда я наблюдал за кипевшей жизнью громадного порта – большие корабли стояли на якоре, точно спящие утки, сотни маленьких лодок носились взад и вперед, словно водомерки, – меня поразили размеры Наббана и почти невыполнимая задача, которую мы надеялись тут решить. Я никогда не видел смертных в таких количествах, более того, даже не мог представить, что их столько на свете, не говоря уже о том, чтобы поместиться за стенами города, выстроенного на нескольких холмах. Возможно, здесь имелись целители, способные нам помочь, но как их отыскать?

Лорд Хакатри был одним из самых известных зида'я, и высокопоставленные сановники Наббана уже нас ждали, чтобы приветствовать. Их одежда не слишком заметно отличалась от того, во что одевались эрны и другие смертные северяне, если не считать сшитых на заказ разноцветных плащей из более тонких и лучше выделанных тканей. Многие носили шляпы из крашеной шерсти, некоторые весьма необычной формы, они не защищали от солнца или дождя, и, казалось, их сделали с одной целью: позабавить всех.

Аристократы, которые встречали нас в доке, сказали моему господину, что его пригласили в Санцеллан для аудиенции с императором – странное слово, заменявшее короля, я полагаю. Хакатри весьма церемонно их поблагодарил и сказал, что слишком плохо себя чувствует и будет рад отложить эту честь до того момента, как поправится, и что он прибыл в Наббан для исцеления от ран.

Сановники, которые нас встречали, вероятно, распространили слух о плохом здоровье моего господина, потому что уже на следующий день после прибытия в наш дом рядом с портом стали приходить дюжины и дюжины жителей Наббана, предлагавших помощь лорду Хакатри. Практиковавших философов и целителей мой господин соглашался принять, но большинство тех, кто каждое утро появлялся у наших дверей, интересовала лишь возможность поговорить с настоящим лордом зида'я. Или заявлялись сомнительные лекари, которые пытались всучить нам мази и обычные настойки на растениях, кровь животных, землю с кладбища и даже менее аппетитные вещи, глупейшие средства, способные скорее убить пациента, чем помочь. Каждый день я тратил часы, чтобы в армии жуликов и простаков, желавших увидеть Хакатри, найти одного или двух целителей, достойных общения с ним. В конечном счете даже лучшие умы огромного города смертных не смогли предложить ничего нового.

Кроме хранителя врат Хакатри, у меня имелись и другие многочисленные обязанности. После того как Инелуки вернулся в Асу'а, с нами осталось всего несколько слуг, следивших за самыми необходимыми потребностями моего господина, я стал единственным, кто мог его успокоить, когда боль становилась особенно сильной, и мы провели вместе много ночей, когда раны не давали ему уснуть. Иногда мы беседовали, в другие моменты мой господин не мог говорить, и тогда я читал его любимые стихи, Тайя и Бенхайя-Шоно, или из «Хроник истории Новых земель» Дириту, а он лежал и дрожал в своей постели.

Утратив доверие к смертным целителям Наббана, я твердо решил отыскать для Хакатри целителей из моего народа, как советовала леди Она. И даже мой господин согласился, что связь тинукеда'я с Морем Снов и Садом может дать шанс отыскать средство против драконьей крови. Но впервые с того момента, как хозяйка Вороньего Гнезда в первую ночь, проведенную в их замке, пристыдила меня, я по-настоящему жалел, что не владею языком своих предков – ведь большая часть ниски говорила лишь на смеси вао и местного наречия смертных, что делало мои поиски раздражающе медленными и полными непонимания, но я не сдавался, каждый день оставляя лорда Хакатри на долгие часы – о чем постоянно переживал, поскольку не доверял слугам и считал, что они не способны правильно за ним ухаживать. В сопровождении одного из стражей моего господина я ходил на рынки, в таверны и гильдии Смотрящих-на-Море в поисках тех, кто мог бы нам помочь.

Я стер до крови ноги и задавал вопросы множеству людей на побережье Наббана, пока не охрип, но то, что я искал, пришло к нам само. Мы провели в Наббане уже довольно много времени – миновали Луны Черепахи и Петуха, когда на нашем постоялом дворе появился молодой мужчина ниски.

– Меня зовут Фен Хаша, – сказал он. – Я слышал, ваш господин ищет истинного целителя.

– И вы такой целитель? – спросил я.

Он с улыбкой покачал головой.

– Нет. Но моя тетя – величайшая целительница всего Юга.

Нас, тинукеда'я, иногда в насмешку или если хотят оскорбить, называют «подменышами», но в этом имени имеется известный смысл, ведь в нашей природе приспосабливаться к окружающему миру. Те из нас, что живут в далеких северных землях, становятся бледными и лучше переносят холод. А те, что поселились рядом с океаном, как народ ниски, часто похожи на морских существ. Звучит странно, но это правда. А те, кто, подобно мне, рождаются и живут среди зида'я, всегда больше похожи на бессмертных, чем остальные тинукеда'я. Но пришедший ко мне Фен Хаша родился в общине Смотрящих-на-Море Наббана, и у него имелись все характерные признаки: большие глаза с тяжелыми веками, длинные руки с огрубевшей кожей – я даже мог бы сказать с чешуей – и такая же шея.

Я не был готов сразу поверить незнакомцу, хотя Фен Хаша сказал, что его тетя, Фен Йона, являлась знаменитой целительницей, которая вылечила множество людей, как богатых, так и бедных, смертных и многих других.

Он не попросил предварительную плату, что избавило меня от части подозрений, а когда я захотел, чтобы он назвал тех, кто мог поручиться за мастерство его тети, он произнес сразу несколько имен, что также показалось мне хорошим знаком.

Большинство фальшивых целителей, которые появлялись у наших дверей, никогда не пытались объяснить, что именно они намерены делать с моим господином, утверждая, что это тайна, – обычное поведение всех мошенников.

Многие из названных Феном Хаша пациентов его тети являлись капитанами торговых кораблей и страдали от странных недугов, которые подхватили на южных островах – болезни не только тела, но и духа, сказал мне ниски, – однако в это время года все они находились в море, и я не мог с ними встретиться. Но богатая смертная женщина с восторгом говорила о мастерстве Фен Йоны и добавила, что мой господин не пожалеет, если к ней обратится.

Я думаю, что при любых других обстоятельствах мой господин и я захотели бы получить больше доказательств умений целительницы, но Хакатри страдал от жестоких приступов боли и был готов на все, чтобы хоть как-то ее облегчить, поэтому мы наняли лодку, чтобы она доставила нас в дом Фен Йоны. Суденышко находилось не в лучшем состоянии, но Фен Хаша заверил нас, что капитан – его родственник и готов взять с нас совсем немного, так что на следующее утро мы покинули Наббан и по заливу поплыли к Тапу, небольшому острову, где жила целительница.

Я не стану подробно описывать наше путешествие или то, как прошла встреча с тетей Фен Хаша в круглой хижине на берегу, по причинам, которые вы скоро поймете. Старая женщина тинукеда'я оказалась приятной в общении, но не стала говорить ничего конкретного, когда зашла речь о том, как она может помочь моему господину. Сначала она провела церемонию, насколько я понял, состоявшую главным образом в окуривании нас густым дымом, пока члены ее семьи играли немелодичную музыку на флейтах и барабанах. Затем заявила, что состояние моего господина очень необычно и ему может помочь лишь та, кого она назвала «Леди Звезда из Моря», для чего потребуется еще одно короткое путешествие на лодке. Мы уже зашли так далеко, что отказываться не имело смысла, и вскоре снова оказались на борту небольшого суденышка в волновавшемся море – на сей раз ночью.

Мы плыли два часа и оказались на значительном расстоянии от берега. Я тогда подумал, что это место ничем не отличается от любого другого в открытом море, но целительница Фен Йона попросила капитана бросить якорь, а затем приступила к песнопению, одновременно окуривая все вокруг дымом благовоний, но теперь к ним добавились громкие молитвы, адресованные Леди, которую она упоминала. Я уже начал сомневаться, что с нами что-то произойдет и мы не понапрасну потратили золото, но, пока она продолжала петь и размахивать руками, я наконец заметил, что вокруг начали происходить изменения.

Мой господин, который с трудом мог сидеть, скорее всего, ничего не видел, кроме странного танца, который исполняла Фен Йона, но я начал различать слабое сияние в воде возле лодки. Сначала я решил, что это лишь мерцавшее течение, какие иногда можно увидеть в ночном океане, но оно разгоралось, пока не стало вполне отчетливым. Это было не бесформенное пятно, а точка яркого зеленого света.

И самое удивительное: сияние исходило из океанских глубин.

Когда я об этом сказал, Фен Йона принялась отплясывать еще быстрее и закричала:

– Леди идет! Звезда Моря зажглась!

Мой господин не обращал на происходившее никакого внимания, лишь с плотно закрытыми глазами раскачивался вместе с маленькой лодкой – он сражался с болью, которую никто из нас не мог даже представить. Затем, когда песня или молитва целительницы достигла пика, она остановилась возле моего господина, поставила кадильницу на палубу, и в руке у нее что-то сверкнуло. Подумав, что это нож, я бросился между женщиной ниски и Хакатри. Она удивилась и тут же принялась сердито возмущаться моим вмешательством. Я потребовал, чтобы она показала, что зажато у нее между пальцами, все еще опасаясь нападения, хотя не понимал причины – наше золото осталось на берегу вместе со стражами зида'я.

Племянник целительницы Фен Хаша попытался оттащить меня в сторону. Разумеется, я не обладаю силой народа моего господина, но я проходил боевую подготовку с молодыми воинами Асу'а, а сейчас мне пришлось бороться со своим соплеменником, так что я сумел поставить Фен Хаша подножку и столкнуть за борт. Его тетя тут же принялась вопить, что его заберут килпы и я должен помочь ему забраться обратно. Тогда я подумал, что она преувеличивает, но позднее мне рассказали, что килпы действительно плавают вокруг лодок, которые осмеливаются выйти в океан ночью, иногда даже хватают зазевавшегося матроса с палубы и утаскивают в глубину.

Я отказался помогать ее племяннику, пока она не покажет, что у нее в руке. Тогда она позвала на помощь родственника тинукеда'я, которому принадлежала лодка, но он не мог бросить весла и старался поставить маленькое суденышко так, чтобы его не перевернули волны, пытаясь одновременно оставаться рядом с Фен Хаша, который отчаянно колотил руками по воде. Наконец женщина разжала пальцы, я увидел осколок зеркала и сразу все понял, мне стало очевидно, что я не должен оставлять Хакатри без присмотра, и остался рядом с ним, предоставив владельцу лодки вытаскивать Фен Хаша из воды.

После долгих споров и обмена угрозами между мной и ниски они отвезли нас обратно на Тапу, куда мы добрались с первыми лучами рассвета. Там мы нашли другую лодку, заплатили хозяину, и он доставил нас в Наббан, я больше не верил Фен Хашу и его многочисленным родственникам. Я испытывал стыд за то, что первый же опыт обращения к целителю тинукеда'я закончился столь печально, но мой господин погрузился в собственные страдания и ничего не заметил кроме того, что ему не стало лучше.

– Они оказались жуликами, милорд, – сказал я ему, когда мы благополучно сошли на берег. – Мошенниками, обманщиками, называйте как угодно. Зеленое сияние – «Звезда Моря», как ниски его назвала, – должно быть, отраженный свет знаменитой Зеленой колонны, Главного Свидетеля Джина Т'сеней, много лет назад ушедшего на дно океана вместе с островным городом. Вероятно, мы плавали над его руинами.

– Нет, – сказал Хакатри. – Город и остров затонули далеко от того места, где мы находились. Но кто знает? Возможно, течения Мезумииру растащили осколки Свидетеля на большое расстояние по дну. Однако ты сказал, что сияние появилось только после того, как мы там оказались, Памон, словно она его призвала. Если они всего лишь мошенники, тогда как ей это удалось?

– Она прятала в руке обломок Свидетеля, милорд. Вряд ли она знала, что с ним делать, кроме как на краткое время пробудить Свидетеля. Но это очень эффективный способ обманывать смертных, которые не знают истории, разве не так?

Некоторое время Хакатри молчал.

– Однако не все было враньем, Памон. Пока мы там находились, мне приснился новый сон – очень сильный, каких не бывало прежде. Хотели они нас ограбить или нет, но там происходило нечто истинное. Похожие ощущения я испытал рядом с Бассейном Трех глубин в Асу'а и другим Главным Свидетелем.

– В таком случае после того, что произошло в Долине Змея, вам лучше держаться подальше от таких людей и их глупого использования чужого могущества. Кто знает, к чему могло привести ее неумелое обращение к столь могучим силам, если бы мы ее не остановили?

– Я не уверен, что мы ее остановили, – заметил Хакатри. – Сон, который мне приснился в той лодке, был таким сильным, что я до сих пор его чувствую. Передо мной стояла фигура – стройная, бледная и далекая. Она говорила со мной женским голосом: «Иди ко мне, у меня для тебя послание». Это было так странно! Ничего похожего не возникало в других снах, которые приходили ко мне после ожогов драконьей кровью. – Он поднес руки к лицу, словно хотел проверить, остается ли самим собой. – Я не знаю, что делать дальше, Памон, чему верить.

Если честно, я подумал, что бледная женская фигура из его сна похожа на королеву хикеда'я, Утук'ку, о которой было известно, что она ходит по Дороге Снов так же легко, как другие по Серебряному пути или Дороге Снежных Полей. Я слышал, что она посылает свой призрак в такие места, где не осмеливаются появляться даже самые мудрые зида'я. И сейчас, видя, какое сильное впечатление произвел этот сон на Хакатри, я испугался, что нам придется снова отправиться в темную Наккигу, но в конце концов наши приключения привели к совершенно другим результатам.

Мы вернулись с оставшимися стражами и слугами моего господина на постоялый двор на побережье Наббана, чтобы Хакатри принял решение, что мы будем делать дальше. Я обнаружил, что в наше отсутствие из Асу'а переслали письмо от леди Оны, а также письмо моему господину от жены. Я отложил чтение послания леди Оны, чтобы отнести весточку от леди Брисейю в покои моего господина.

– У меня болят глаза, и я не могу их ни на чем сфокусировать. – Хакатри практически не вставал с постели после нашего возвращения. – Прочитай мне письмо Брисейю.

Я развернул изящный шелковистый листок, чувствуя себя так, будто вторгаюсь в покои леди и перебираю ее вещи.

«Муж мой, —

– начал я, —

вчера я увидела тебя в твоем любимом кресле, ты пил из чаши черное вино, как часто бывало вечерами. Но оказалось, что это не ты, а лишь твой халат, накинутый на подушку.

Еще раз я видела тебя сегодня в Зале Тысячи Листьев и даже позвала, но то была лишь тень, которая на миг приняла твои очертания. Когда я произнесла твое имя, многие вокруг посмотрели на меня с жалостью.

Я часто ищу тебя по ночам на Дороге Снов, но, если нахожу, ты никогда не поворачиваешь ко мне лицо. Когда я говорю с тобой, складывается впечатление, будто ты стоишь где-то очень высоко, ветер шумит у тебя в ушах и ты меня не слышишь.

Ты призрак, Хакатри, а я вдова, наш ребенок сирота. Я чувствую себя как заблудившийся в чужих землях пилигрим, который стоит на коленях перед древними руинами храма и молится ушедшему призраку, но тот его не слышит…»

– Достаточно, – печально сказал мой господин. – Сейчас я не в силах это слушать. Оставь письмо до того дня, когда я смогу сам его прочитать. – И он отвернулся лицом к стене.

Я положил письмо на скамью и взял послание из Вороньего Гнезда, но мое сердце сжималось от жалости к моему господину и его семье.

«Дорогой Кес, —

начиналось мое письмо, —

я надеюсь, что ты здоров и твой господин Хакатри нашел средство, облегчающее его страдания.

У нас наступили трудные времена. Во время последней Луны моя дорогая Шоли слегла с жестокой лихорадкой».

Как только я прочитал эти слова, у меня так заболело сердце, что несколько мгновений я даже не мог дышать. Мне стало страшно узнать, что написано дальше, но я набрался мужества и продолжал.

«Я очень боялась, что потеряю Шоли. Но теперь с радостью сообщаю тебе, что худший период ее болезни миновал и она начала выздоравливать, хотя все еще слаба и остается в постели. Но Шоли снова начала есть, и теперь я уверена, что она поправится. Она просила передать тебе привет, что я и делаю. Я испытала ужас не только из-за Шоли, ведь она так молода и в ней столько жизни, но и за себя. Как ты знаешь, иногда я по несколько дней не вижу своего мужа, и – как я говорила прежде – Воронье Гнездо бывает невероятно одиноким местом. Конечно, это ужасно эгоистично, но я не знаю, что бы я делала, лишившись общества моей милой Шоли.

Я надеюсь, что, после того как вы с твоим господином вернетесь, мы сможем рассчитывать снова увидеть тебя. Ты стал дуновением свежего ветерка в нашем доме, который часто кажется слишком душным».

Я не знал, когда у меня в следующий раз появится возможность, поэтому написал ответ леди Оне в тот же вечер, надеясь, что найду способ его отправить. Я знал, что она будет расстроена, когда узнает о нашей встрече с Фен, воровским кланом тинукеда'я, которые попытались обмануть моего господина, и очень кратко рассказал про этот неудачный эпизод нашего путешествия. Я также передал привет и пожелания скорейшего выздоровления леди Шоли и попросил, чтобы следующие письма они отправляли в Асу'а, поскольку не сомневался, что мы вернемся домой, как только мой господин снова сможет путешествовать.

Глупый Кес! Или не столь глупый, сколь невезучий. Как я мог знать, что пройдет четыре сезона, прежде чем мы увидим блистающие башни Асу'а и я вновь побываю на Лестнице Тан'джа? Как такое мог предугадать хоть кто-то?

По мере того как луна неспешно скользила по небу, а Сезон Сбора перешел в Сезон Увядания, мы продолжали поиски в южных землях целителей, которые могли бы помочь лорду Хакатри. Это показывало, насколько сильно страдал мой господин, согласившись провести столько времени в землях смертных. Я сомневаюсь, что кто-то из его клана столько путешествовал среди них или так хорошо узнал эти мало живущие народы. Мы обращались к смертным ученым, и некоторые старались нам помочь, но еще больше их интересовала возможность общения с аристократом зида'я из главенствующего клана. В конце концов нам удалось кое-что узнать в самых разных местах, но не стану утверждать, что поиски стоили затраченных усилий, во всяком случае среди смертных философов Наббана.

Зида'я спят мало, но тинукеда'я не могут обходиться без сна, и я очень уставал к концу долгого дня, когда наступала ночь, и мне приходилось спать урывками под стоны и тяжелое дыхание моего господина. Быть может, это странные для меня слова – и они приводят меня в замешательство, – но я начал уставать от жизни с моим господином и его почти непрерывными страданиями.

В результате я чувствовал себя предателем. Хакатри выбрал меня еще ребенком и дал место в своей жизни, которое следовало занять юноше из его народа. Он сделал меня своим оруженосцем – честь, которой не удостаивался прежде ни один тинукеда'я.

И всегда был добр ко мне, что далеко превосходило обычную снисходительность. Однажды, еще до смерти моего отца, лорд Хакатри даже отобедал в нашем доме, похвалил скромное угощение и сделал комплименты моему отцу за то, что он вырастил такого доброго и любезного сына. Я уверен, что отца переполняла гордость, хотя он редко показывал свои чувства, в особенности в присутствии наших повелителей зида'я.

Мой отец Памон Сюр отличался старомодными взглядами, был немногословен и всю жизнь отдавал тяжелой работе, мать Энла очень сильно от него отличалась. Я плохо ее помню – она умерла от лихорадки, когда я был совсем маленьким, но любила жизнь во всех ее проявлениях. Она приходила в конюшни выхаживать больных жеребят даже в тех случаях, когда отец говорил, что они обречены и она напрасно тратит свое время. Иногда он оказывался прав, но в других случаях мать вырывала лошадок из рук смерти благодаря своей любви и заботе.

В те долгие одинокие вечера, когда я ухаживал за своим хозяином, или бессонными ночами я думал о своем детстве и матери, которую потерял. Однажды, когда мой господин сражался с отвратительными снами, ко мне вернулись воспоминания, словно отворилась дверь в прошлое, и я внезапно вспомнил, что моя мать говорила о Море Снов.

В тот день я попытался присоединиться к игре детей зида'я, они принялись меня обзывать, и я страшно обиделся. Мать посадила меня на колени и сказала: «Не нужно стыдиться, Кес, что ты не такой, как другие. Однажды, когда это потребуется тебе более всего, ты почувствуешь у себя внутри Сад – и биение сердца Моря Снов». Тогда, вспомнил я, мое детское воображение сделало ее слова вполне реальными, и я представил огромную волну, которая вырывается из меня, пульсируя живой сутью великого океана (хотя я, конечно, никогда не видел Моря Снов или открытых пространств воды, не считая залива Лэндфол). Ее слова показались мне предупреждением в большей степени, чем заверением и обещанием, быть может, именно по этой причине я так легко согласился с отцом, который приказал мне никогда не спрашивать и не говорить о Море Снов.

Вскоре лихорадка добралась до нас обоих. Я поправился, но моя мать Энла умерла. В последние дни, когда болезнь стала побеждать, ей приходилось все время лежать, но она позволяла мне каждый день на короткое время к ней приходить. Она просила, чтобы я рассказывал обо всем, что со мной происходило, а потом мы вместе молились Саду. Когда она умерла, я не знал, что делать и чувствовать. Часть моего детского разума спрашивала, нет ли в ее смерти моей вины, ведь сначала лихорадкой заболел я, но своими опасениями я ни с кем не делился, как и словами мамы о таинственном море, что каким-то образом жило во мне.

Мой отец Памон Сюр почти так же горевал из-за потери жены, как я от того, что лишился матери, но у него была работа в конюшне, занимавшая теперь все его мысли. У меня же осталась лишь молчаливая соседка тинукеда'я, которая жила рядом и приглядывала за мной, когда мама куда-то уходила. У нее не было своих детей, она понятия не имела, как за ними ухаживать, да и учиться не хотела. Каждый день отец приходил домой поздно, уставший и молчаливый. Теперь я понимаю, что он по-своему скорбел, но мне казалось, будто все меня бросили и я остался один. Именно тогда, в те несколько сезонов, что последовали за смертью матери, я начал каждый день ходить с отцом в конюшню, вероятно, именно там мой господин Хакатри и обратил на меня внимание.

Стоит признать, что в доброте лорда зида'я я находил то, чего мне так отчаянно не хватало, хотя тогда я этого не понимал. Меня спас не только его интерес, но и то, кем он был. Незначительного маленького Памона Кеса заметил один из самых важных людей в мире. Именно это чувство, подобно открывшейся двери, в которую заглянуло солнце и озарило темную, затянутую дымом комнату, дало мне надежду, что моя жизнь может иметь какое-то значение.

После того как мой господин опросил всех самых известных смертных целителей и священников, какие только жили в Наббане, он начал искать другие источники мудрости – секреты исцеления, которые утратили жители города или никогда ими не владели.

Хакатри не выказывал презрения к знаниям смертных, и по мере того как сменялись луны и времена года, мы начали исследовать отдаленные поселения смертных в южных землях, места, где построили свои дома первые поселенцы, далеко от широких дорог и каменных стен, которые смертные возвели позднее.

Наконец мы начали трудное и мучительное путешествие в болотные земли к востоку от Наббана в поисках одной мудрой женщины, историю которой мой господин слышал от смертных священников, якобы исцелявшей даже самые тяжелые болезни с помощью тайных ритуалов. Легенды гласили, что она практикует свое искусство в глубинах болот более двух Великих лет – больше столетия по счету смертных, – и это давало моему господину надежду.

– Должно быть, она отличается от обычных смертных, Памон, если истории о ней правдивы, – сказал Хакатри однажды ночью, когда его мучила такая сильная боль, что он разбудил меня, чтобы я составил ему компанию. Каждое слово он произносил с трудом, ему приходилось дышать медленно и поверхностно – в противном случае он просто не мог говорить. – Наверное, она из твоего народа, Памон, возможно, даже зида'я или хикеда'я, сбежавшая сюда по какой-то причине.

После того как решение посетить эту женщину было принято, Хакатри отослал оставшихся стражей и лошадей в Асу'а, ведь лошади не могли передвигаться по болотам. Стража получила письма к его родным, а у меня появилась возможность написать леди Оне в Воронье Гнездо.

И вот мы остались вдвоем и направились на восток к огромным болотам, носившим имя Вранн, но народ моего господина много раньше назвал их Вастмайр. Когда мы наконец добрались до места, называвшегося Кван-То-По, большого поселения из ветхих хижин, выросшего в устье реки у начала топей, мы наняли местного проводника, чтобы он отвез нас на лодке в глубину болот.

После нескольких дней, проведенных в плоскодонной лодке, мы пересекли влажные участки болот, сражаясь с тучами насекомых, и наконец приплыли к деревне, в которой жила та мудрая женщина. Ее звали Харма, и, несмотря на надежды моего господина, она оказалась смертной.

Маленькая, беззубая и невероятно добрая. Она жила в доме из дерева и тростника на берегу широкой медленной реки. В своем невежестве мы прибыли на болота во время Луны Волка, в самом начале сезона дождей. Харма приютила нас в своей хижине, и мы вместе с ее большой семьей провели там весь долгий сезон не прекращавшихся бурь – в ужасной тесноте и жутких условиях.

Поначалу мне показалось, что страна болот очень похожа на Долину Змея, что не позволяло мне чувствовать себя спокойно, однако это место было столь огромным, что уже само по себе могло считаться отдельным миром. И чем больше времени мы проводили среди влажных, отвратительных болот, когда дождь барабанил по соломенной крыше – или моей голове, если я покидал хижину целительницы, – тем чаще я думал, что вот-вот сойду с ума. Но как только начался сезон дождей, реки разлились, и мы не могли уплыть обратно. Если бы Харма и ее семья нас не приютили, мы бы не выжили.

Так уж получилось, что мы провели три полных луны среди этих добрых людей, под спутанными кронами деревьев. Лианы, похожие на змей, свисали почти с каждой ветки, бок о бок со смертельно опасными рептилиями, которые выглядели как лианы.

Большая часть ночей сопровождалась криками обезьян и нескончаемым щебетом птиц, но в этой жуткой стране смертельно опасными были не только змеи. На самом деле некоторые болотные существа оказались лишь немногим менее страшными, чем Червь, чья кровь обожгла моего господина. Кокиндриллы, защищенные броней, длинные, как карета, запряженная парой лошадей, плавали в мутной воде всего в броске камня от дома Хармы. Однажды я увидел пятнистую кошку размером с пони, острозубого охотника, который, как предупредила нас целительница, способен лазать по деревьям и спрыгивать на своих жертв сверху.

К счастью, большую часть времени я проводил в хижине Хармы, ухаживая за Хакатри, ведь в болоте смерть подстерегала со всех сторон. Во время сезона дождей один из сыновей целительницы едва не попался какому-то хищнику – он спасся, но мы так и не узнали, кто его едва не схватил, а одного из многочисленных внуков утащили ганты, больше его никто не видел. Многие говорят, что земляные гоблины северных равнин – самые ужасные существа, но они бледнеют перед гантами, которые выглядят как огромные, размером с человека, крабы, но могут стоять на задних ногах, точно обезьяны, и живут в жутких гнездах, слепленных из глины и слизи.

Но гораздо больше меня беспокоили перемены, которые произошли с моим господином в течение длинного сезона дождей.

– Мои сны, Памон, – сказал он однажды. В то утро он не смог подняться с постели. – Что-то произошло со мной в ту ночь, в океане, когда мы дрейфовали над Зеленой колонной, и с каждым днем сны становятся все сильнее.

– Неужели, милорд? – Я не мог в это поверить. Хакатри рассказал мне так много странных историй из своих видений, вызванных кровью дракона, что я уже представить не мог ничего более необъяснимого.

– Теперь кто-то или что-то меня зовет, – ответил Хакатри, когда я у него спросил. – И в этом состоит отличие от других снов, пусть они и безумны, – тут что-то более реальное и могущественное. Я часто вижу высокую бледную фигуру, похожую на женщину в белых одеяниях, которая меня ждет.

У меня по спине пробежал холодок.

– С тех самых пор, как вы впервые мне о ней рассказали, я думал, что она похожа на королеву хикеда'я.

Хакатри покачал головой.

– Я не думаю, что это Утук'ку. Я не вижу серебряной маски в моих снах, а иногда фигура превращается в нечто другое, словно кто-то поднял вверх палец, чтобы меня предупредить.

– Но вы сказали, что сон зовет вас. Как он может еще и предупреждать? – спросил я.

Измученный Хакатри опустился на постель, хотя день только начался.

– Я не знаю, Памон. Я даже не понимаю, настоящий он или ко мне подступает безумие. Иногда кажется, будто отвратительная кровь дракона прожгла меня насквозь и проникает в мои мысли, даже когда я бодрствую, – как если бы она уничтожила все, что было во мне до посещения Долины Змея.

– Не говорите такие вещи, господин! – в ужасе ответил я. – Вас наполняет отчаяние. Вы остались самим собой. И я один из тех, кто знает это совершенно точно. Вы та же личность, хотя вам приходится переносить страдания, какие не должны выпадать никому.

Его голова каталась по циновке из тростника.

– Если честно, я больше не уверен, что способен отличить настоящее от воображаемого. Говорю я с тобой или с каким-то Памоном из сна, воспоминанием из прошлой жизни?

– Милорд, никогда не произносите подобных вещей! – И хотя я понимал, что поступаю жестоко, я взял его руку. Он поморщился от моего прикосновения. – Боль реальна – как и я. – От его страданий на глазах у меня выступили слезы, но я сжимал пальцы Хакатри, пока он не отобрал руку. – Я настоящий, милорд. Никогда не сомневайтесь в этом.

– Я должен отыскать то существо, что меня зовет, – сказал он. – Из всех видений, которые преследуют меня после смерти дракона, только новые сны имеют какой-то смысл. Я хочу найти то высокое белое существо. Я чувствую, что она нечто большее, чем моя жизнь. Когда я ее вижу, то ощущаю великую холодную пустоту – словно подо мной появляется глубокая дыра уже после того, как я сделал шаг и не могу остановиться. – Он задрожал и сел. – Я прошу тебя, добрый и надежный слуга, помоги мне узнать, что означает мой сон. Я больше ни о чем тебя не прошу…

– Больше ни о чем? – Я с огромным трудом удержался от того, чтобы снова не схватить его за руку. – Господин, вы можете просить о чем угодно – о верности и дружбе. Я клянусь, что никогда вас не покину – никогда.

Как это ни печально, я до сих пор не понял урока, который преподнесла нам гордость Инелуки.

Лорд Хакатри сделал долгий судорожный вдох.

– Север, – сказал он. – Она зовет меня на север, Памон. И я должен подчиниться. – И он погрузился в тревожный сон, оставив меня размышлять, что означали его слова.

Старая целительница Харма не нашла способа исцелить моего господина, но пробовала самые разные вещи и в конце концов сумела сделать мазь из болотных растений, которая облегчала боль. Я был ей благодарен, потому что мы израсходовали все наши запасы кей-вишаа.

Когда сезон дождей подошел к концу и мы смогли покинуть болота, я собрал наши немногочисленные вещи, среди которых теперь был мешок, полный корней, собранных Хармой. Мы оставили целительнице немалую часть нашего золота за потраченное время и гостеприимство и медленно двинулись обратно через джунгли, чередовавшиеся с солеными болотами.

Наше путешествие на север началось совсем неплохо. Мы вернулись к Кван-То-По, где потратили последнее золото на покупку новых лошадей. Торговец, увидев тяжелое состояние моего господина, попытался продать нам плохих животных, но я провел большую часть жизни в конюшнях Асу'а, ухаживая за лучшими скакунами в мире, и мне не составило труда выбрать достойных лошадей, способных преодолеть бескрайние луга, лежавшие между нами и домом. Тем не менее я видел, что мы сильно переплачиваем, поэтому воспользовался суеверным страхом торговца перед зида'я и заставил его добавить хорошие седла и другую упряжь. Мне совсем не хотелось произносить проклятия, которые так любили смертные, но животные не знали других слов, а у меня не было ни времени, ни желания их переучивать.

Мой господин выбрал скакуна с незатейливым именем Серый, мне досталась Туфелька – гнедая лошадь с белыми ногами и белым пятном на носу. Они не займут много места в моем рассказе, но я пишу о них, потому что лошадки сослужили нам на удивление хорошую службу, несмотря на сомнительные качества их прежнего владельца. Как мне показалось, они с радостью покинули его конюшню и им понравился уход, который они от меня получали.

Мы с Хакатри направились под серыми небесами на север, через казавшиеся бесконечными равнины, которые зида'я называют Шепотом пустошей. Я надеялся, что мы возвращаемся домой, но меня ждало разочарование.

Самые сильные бури уже прошли, но в это время года туманы продолжали нависать над лугами почти до полудня, и только поднявшись высоко в небо, солнце их сжигало. Однако оно редко меняло свой серый цвет, его постоянно закрывали тучи, и у нас возникало ощущение, будто мы движемся по миру, лишенному цвета. Редкие дожди обрушивались на плоские луга, превращая их в топкую грязь, что существенно замедляло наше продвижение. Но ничто не могло остановить сны моего господина.

– Мне почти не удается отдохнуть, – однажды вечером, когда мы сидели у костра, который я развел, сказал Хакатри. Мы редко продолжали путь после наступления сумерек, ведь наши скакуны не ориентировались в темноте, как лошади зида'я, и мы опасались, что они могут сломать ногу. – Только в тех случаях, когда мы движемся на север, неприятное чувство немного слабеет.

– Но мы действительно движемся на север, милорд.

– То, что призывает меня, не смолкает, когда мы останавливаемся на ночлег, Памон. Оно тащит меня к себе беспрерывно.

Я лишь пожал плечами. Теперь, когда я остался последним и единственным слугой Хакатри, я стал сильно уставать. Я ухаживал за лошадьми, разводил костер каждый раз, когда мы останавливались на ночлег, добывал продовольствие и готовил еду для нас обоих, затем доставал корни, которые дала нам Харма, давил их и осторожно натирал раны моего господина, пока он отдыхал после тягот дневного путешествия. А потом погружался в неглубокий сон, который не приносил столь необходимого отдыха. Тусклый утренний рассвет возвращал меня к многочисленным обязанностям.

Тогда я еще не знал, что то были самые легкие дни нашего путешествия.

Впрочем, в самом начале нашего путешествия по Пустошам ничто не предвещало неприятностей. Приближавшийся Сезон Обновления возвращал лугам яркую зелень. Мой господин получал облегчение от мази Хармы и мог сидеть в седле и ехать верхом, а по ночам даже спать без ужасающих снов, что преследовали его с того момента, как он убил Черного Червя. Несомненно, сыграло свою роль Слово Сохранения его матери, и в иные дни мне казалось, что вернулся прежний Хакатри. Я пел древние песни для моего господина, которые, как я знал, ему нравились, хотя он смеялся и говорил, что я постоянно путаю слова. Я почти сумел убедить себя, что все медленно, но верно возвращается к прежним временам и мы с Хакатри сумеем проделать путь через равнины на север и вернуться в Асу'а до того, как Обновление сменится Сезоном Роста.

А затем, когда мы сильно углубились в Пустоши, мазь Хармы перестала действовать, не сразу, конечно, но очень скоро мы уже не могли оставить это без внимания. Ужасная боль теперь отступала совсем ненадолго, не так, как прежде, да и мазь уже не слишком помогала. Шли дни, такие же пустые, как плоские, заросшие травой равнины вокруг, нам приходилось тратить все больше мази, и каждый вечер у меня уходило не менее часа на приготовление новой порции на следующий день. Запасы корней стали быстро убывать, но даже если бы мы повернули в Асу'а, их нам все равно не хватило бы.

Мой господин даже задумался, не вернуться ли нам в болота, чтобы пополнить запас трав для приготовления мази, притуплявшей боль, но я указал на то, что нас только двое и нет запасных лошадей, поэтому мы не сможем увезти столько, сколько потребуется, чтобы пересечь Шепот пустошей до того, как они снова закончатся.

– И что же ты предлагаешь, оруженосец Памон? – сердито потребовал ответа Хакатри. – Я должен просто лечь и умереть? – Гнев в его голосе и блеск глаз меня напугали, за все время, что мы провели вместе, мой господин никогда не говорил со мной так, и мне вдруг показалось, что рядом со мной незнакомец. – Ты же у нас полон мудрости, когда я не нуждаюсь в твоих советах, – продолжал он. – И где твоя мудрость теперь?

Хакатри поднял руку, чтобы меня ударить. Когда я с удивленным криком на него посмотрел, он понял, что собирался сделать, и его лицо исказилось от ужаса.

– Прости меня, добрый Памон! – воскликнул он. – Иногда я не отдаю отчета в своих действиях и словах. Боль вернулась – я весь горю! Она не прекращается даже во время сна, которым управляет бледная фигура, требующая, чтобы я шел вперед. И у меня нет выбора, кроме как следовать ее приказам и молиться о том, что она даст мне надежду на спасение.

По правде говоря, по мере того как мы продвигались дальше по равнине, Хакатри становился все более странным, и это началось до того, как мазь Хармы перестала приносить ему облегчение. Шрамы на груди и животе моего господина потеряли яростную красноту, и если боль слегка и ослабела, в остальном его состояние ухудшалось.

Несколько раз во время нашего путешествия я просыпался и видел, что Хакатри мечется по нашему маленькому лагерю с острым мечом из ведьминого дерева в руках, стонет и что-то бормочет. В первый раз я подумал, что он просто тренируется, используя ночные часы, чтобы вернуть боевую форму, отошел немного в сторону и снова улегся спать. Но, когда такое произошло во второй раз и я вслушался в его слова, мне стало очевидно, что он ходит во сне – точнее, сражается во сне. Конечно, это меня напугало, ведь даже хромавший и спотыкавшийся Хакатри по-прежнему превосходно владел клинком, и я подумал, что, если он во сне примет меня за врага, мне вряд ли удастся уцелеть. Когда он наконец проснулся и пришел в себя, я спросил у него про сон, и Хакатри ответил, что сражался с Хидохеби.

– Я наносил ему удар за ударом, – сказал он, – как в Долине Змея, но чудовище не умирало.

Я не стал ему напоминать, что он убил дракона копьем из ведьминого дерева.

В другую ночь я проснулся от того, что Хакатри резко поднял меня с земли. В первый момент в смятении и страхе я подумал, что мой господин сломает мне спину, но очень скоро понял, что он принял меня за брата Инелуки и ему кажется, будто его убил Червь из Долины Змея. Хакатри плакал так громко и горько, что я опасался волков или разбойников, которые могли заявиться, услышав крики посреди Пустоши.

Все долгие дни и ночи нашего путешествия по луговым равнинам высокая бледная фигура снова и снова приходила к нему, обычно во время прерывистого сна, а иногда и в моменты, когда Хакатри бодрствовал.

Шепот пустошей – странное место, как и время, в которое мы их пересекали. Иногда возникало впечатление, что моим господином овладевало какое-то желание, в другие моменты он спрашивал, куда мы направляемся и зачем, и испытывал глубокое разочарование, когда я отвечал, что он нас ведет, а не я.

Во время нашего путешествия мы встретили нескольких смертных, которые жили на чудовищно пустой равнине, в основном это были пастухи, которые семьями перебирались с места на место. Мужчины отращивали длинные бороды, ездили на маленьких, но сильных пони и умели лучше стрелять из лука, сидя в седле, чем большинство других смертных, стоявших на земле. Они перемещались от одного края луговых равнин к другому вместе с домашними животными и стадами овец, и хотя мы видели немногих, они относились к нам с сомнением, а иногда откровенно боялись, но не пытались причинить вред. Некоторые смертные даже предупреждали нас, чтобы мы опасались отрядов, состоявших только из всадников-мужчин, ведь на равнинах скиталось много беглецов, воров и убийц.

Однажды, в начале Сезона Обновления, на нас напали настоящие разбойники, и пришли они не из бесконечных кошмаров моего господина. Почти дюжина всадников, они заметили нас издалека во второй половине дня – конечно, мой господин увидел их раньше; они постепенно сокращали расстояние между нами по мере того, как солнце скользило по небу. Их первая ошибка состояла в том, что они атаковали, как только оказались достаточно близко, в тот момент, когда солнце село и наступили сумерки. Я сомневаюсь, что они уже встречали зида'я и едва ли понимали, насколько лучше, чем они, мой господин ориентировался в темноте.

Вторая ошибка состояла в том, что они приняли моего господина за легкую добычу из-за его согбенных плеч. Более того, когда разбойники приблизились к нам в сгущавшихся сумерках, они не стали атаковать меня, что показалось бы мне забавным, не будь я охвачен ужасом.

Уже этих двух ошибок хватило бы, чтобы у них не осталось шансов на спасение, но они все равно могли победить, если бы взялись за луки, когда мы находились далеко. У моего господина был лук, но они могли с ним справиться, если бы сделали одновременный залп. Однако выстрелили только один или два разбойника, да и то лишь затем, чтобы не дать нам уйти, когда они, подняв над головами кривые мечи, мчались в нашу сторону.

Всего за несколько мгновений мой господин убил стрелами троих, затем обнажил меч и поскакал навстречу остальным. Я развернул свою лошадь и последовал за ним, чтобы сражаться с Хакатри бок о бок. Я отрубил руку одному из разбойников – и на лице у него застыло выражение негодования и удивления, словно я неправильно понял его наилучшие намерения, – и он рухнул на землю, но прежде чем я успел добраться до следующего, мой господин убил одного и ранил другого, размахивая Громобоем с такой быстротой и эффективностью, что оставшиеся разбойники развернули лошадей и обратились в бегство. Однако они поворачивались в седлах и стреляли в нас из луков, но либо нам повезло, либо они оказались плохими стрелками – ни одна из стрел не достигла цели.

Я поспешил к моему господину, чтобы поблагодарить – я ни секунды не сомневался, что, если бы со мной находился не такой великолепный воин, разбойники меня бы прикончили, – но, когда я с ним поравнялся, мне на миг стало страшно. Хакатри скакал, низко наклонившись к шее Серого, и я заметил, как тяжело он дышал. Только оказавшись рядом, он резко выпрямился, и я понял, что Хакатри не пострадал, но потратил почти все силы на схватку. Прошло много времени с тех пор, как я видел его таким беспомощным – мой господин с трудом остановил лошадь и соскользнул на землю.

Я соскочил с лошади и достал из седельной сумки остатки мази.

Мне удалось быстро развести костер и нагреть чистый камень. Когда он начал потрескивать от жара, я двумя палками вытащил его из огня и бросил в котелок, чтобы закипела вода, а потом размягчил мазь. Как только она остыла, я подошел к лорду Хакатри, и, после того как мой господин меня узнал, он позволил мне втереть мазь в свои раны.

Ночь становилась все темнее, пока я ждал, но мой господин по-прежнему лежал на земле. Наконец, когда взошла луна, он пошевелился и сел. Даже в слабом лунном свете я видел страх в его глазах.

– Я думал, что на этот раз сон, вызванный кровью дракона, никогда не закончится, – сказал он мне. – Верный Памон, я благодарю тебя. Я не знаю, что бы я делал без твоей преданности и помощи. Я всегда буду перед тобой в долгу.

Я вздрогнул, услышав его слова. Они переворачивали все с ног на голову. Я не хотел жить в мире, где мой господин был таким слабым и жалким. Это противоречило миропорядку, к которому я привык с самого детства.

– Я ваш слуга, – только и ответил я, хотя уже не до конца понимал, что означает мое служение лорду Хакатри.

Однажды ночью, когда мы все еще находились в неизведанных местах Пустошей, мне приснилось, что я горю. Только это совсем не походило на сон.

Я проснулся с криком, пытаясь ладонями сбить с себя огонь, который поднимался вверх по моим ногам, – и тут только понял, что пламя ненастоящее. Но оно было настоящим, во всяком случае, я так чувствовал. Когда я сидел под бесконечными звездами и раскинувшимся над головой ночным небом, боль не ушла, как будто с меня содрали кожу, атака на мой разум оказалась сильной и ужасной, точно бесконечный крик. И только после дюжины ударов сердца стала ослабевать, и я увидел, что мой господин сидит и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Что это было, Памон? – спросил он.

– Я не знаю, милорд, – задыхаясь, ответил я. – У меня возникло ощущение, будто кто-то облил меня кипящим маслом. Это был лишь сон, я полагаю, но мне показалось, что он не отступил даже после того, как я проснулся.

– Мне очень жаль. – Лицо Хакатри стало мрачным, но в тот момент я не понял причины.

Мое сердце билось так быстро, что заболела грудь, а легким не хватало воздуха. Прошло много времени, прежде чем я позволил себе снова заснуть.

Я не только в тот раз стал участником снов моего господина. В следующие дни я часто просыпался от ужасных видений, всякий раз замечая, что лорд Хакатри мечется во сне от собственных кошмаров, и все сильнее убеждался, что разделяю с ним некоторые из них, хотя не мог понять, как такое могло быть. Меня преследовали не только жуткие сны о том, что я горю. Иногда, в особенности на грани сна и бодрствования, казалось, будто я совсем не сплю, а куда-то соскальзываю сквозь вуаль, окружавшую наши жизни, в нечто иное – вечное и непостижимое. Это пугало по-настоящему – какая тонкая черта отделяла состояние бодрствования от неизведанных заливов безумия.

Однажды рано утром я проснулся и обнаружил, что Хакатри встал и ходит по лагерю. Он лихорадочно складывал наши вещи, словно собирался бежать от какой-то опасности, но выглядел скорее взволнованным, чем встревоженным.

– Вставай, Памон, вставай! – сказал он, когда я сел и принялся тереть глаза. – Я знаю нужное нам направление! И где находится Белый Призрак!

– И вы мне расскажете, милорд? – спросил я.

– Даже лучше – я покажу! К лошадям! Она меня ждет!

Я покорно собрал кухонные принадлежности и остальные вещи, которые вечером достал из седельных сумок, и приготовился ехать дальше. Не успел я взобраться в седло, как Хакатри прижал каблуки к бокам своей лошади и поскакал вперед, и мне пришлось сильно постараться, чтобы от него не отстать. Вокруг нас клубился утренний туман, и временами казалось, будто я скачу в полном одиночестве, преследуя нечто менее определенное, чем лорд Асу'а.

Уже почти наступил полдень, когда туман исчез, а Хакатри добрался до вершины невысокого холма, остановил лошадь и позвал меня.

– Вот, Памон! Разве я не говорил тебе? – Его голос наполняла такая радость, что я встревожился.

Что бы он ни нашел, оно вело нас много дней, я испытывал мрачные опасения, когда следовал за Хакатри, и они лишь усилились, когда мне удалось его догнать.

Перед нами, точно огромное блюдо, расстилалась равнина, и впервые я сумел различить смутную тень великого леса Альдхорт, который опоясывал северную сторону лугов, и удивился, что нам удалось преодолеть такое огромное расстояние за последние несколько дней. Но еще сильнее меня поразили очертания узкой скалы из камней и земли, возвышавшейся над травой, подобно фигуре в светлых одеждах.

Но никакое живое существо, гигант или даже дракон не могло быть таким высоким: скалистая вершина уходила в небо, угловатое основание походило на нижнюю часть колонны, хотя стороны и вершина густо заросли травой и деревьями. Скала поднималась из неглубокого озера, окружавшего ее, точно ров, но это был не замок, и ее форму определили не руки смертных или бессмертных, более всего она напоминала палец огромного скелета, и я почувствовал, как меня пробирает дрожь.

– Что это? – воскликнул я.

– Сесуад'ра! – ответил мой господин. – Скала Прощания.

Я никогда прежде не видел этого места, но знал его историю так же хорошо, как про Побег из Сада или смерть Ненаис'у. Много Великих лет назад два клана народа моего господина, зида'я и хикеда'я, встретились на вершине Скалы Прощания, чтобы договориться о разделении, и с тех пор этот момент называется Прощание. Утук'ку повела своих людей обратно в Наккигу, где они нашли приют среди огромных гор, объявив, что больше никогда не будут жить с Дженджияной и ее кланом. После Сесуад'ры для бессмертных, что когда-то пришли из Сада, все изменилось.

– Но почему мы здесь, господин? – спросил я. – Тут же никого нет.

– Да, людей нет, – ответил Хакатри и направил свою лошадь к огромной колонне из камня и земли. – Но она всегда была живой – и она меня зовет.

И он снова пришпорил Серого, заставив меня перевести своего скакуна в галоп, чтобы не упустить их из вида.

Наши лошади медленно и осторожно шли по мелкой воде у основания Сесуад'ры. Мне не потребовались годы, проведенные в конюшнях Асу'а, чтобы понять, что лошадям, выросшим в землях смертных, не нравится Скала Прощания – каждый шаг они делали так, словно опасались огромного спавшего хищника, который в любой момент мог проснуться. Да и я чувствовал себя там не особенно уютно. В легендах о Прощании редко упоминается Сесуад'ра, но это место отличалось от тех, где я когда-либо бывал прежде, огромное и безлюдное, а его огромные размеры казались противоестественными в пустынных землях, в дальнейшем забытых.

– Я вижу следы мощеной дороги, – сказал мне Хакатри. – Вот, смотри, Памон. Мы можем дойти по ней до камня, и наши лошади даже не замочат животы.

Хорошее настроение Хакатри тревожило меня не меньше, чем плохие сны и страдания в предыдущие дни, я не смог удержаться от вопроса и спросил, почему это место так его притягивало.

– Потому что я видел его в огромном количестве снов, – ответил Хакатри. – Тех самых, что причиняют мне страдания.

– А разве это не повод держаться отсюда подальше? – спросил я. – Мы всего в дне пути от Энки-э-Шаосэй. Мы провели в седле почти две луны. Вы страдаете от сильной боли, милорд, и мы оба устали. Мы испытываем голод, а корни, которые нам дала Харма, закончились. Давайте повернем домой или в сторону Энки э-Шаосэй – в Летнем городе мы сможем отдохнуть и восстановить силы. И тогда, если вы захотите, мы вернемся сюда или отправимся в Асу'а.

Бедный глупый Кес! Я все еще верил, что после стольких лун в пути мы через несколько дней сможем отправиться в Асу'а.

Хакатри лишь покачал головой, словно я не понимал элементарных вещей.

– Но мы уже здесь, Памон. В моих проклятых снах Скала Прощания так долго меня звала… Как я могу теперь повернуть назад?

Спиральная дорога, что опоясывала огромную каменную гору, была настолько широкой, что на ней могли одновременно разминуться два фургона. Пока мы по ней ехали, Хакатри рассказывал мне об этом месте. Не стану утверждать, что ему удалось развеять мои опасения.

– Этот холм сам по себе нечто вроде Свидетеля, – говорил он. – В нем заключена сила, которую даже самые мудрые представители моего народа не смогли до конца понять.

– Вы хотите сказать, что огромная скала является Главным Свидетелем? Я думал, всего их было девять, по одному на каждый великий город, как Водоем Трех Глубин у нас дома в Асу'а.

Слово «дом» превращалось в пепел у меня на губах. Много раз с тех пор, как мы отправились в Наккигу, я боялся, что мой господин никогда больше не увидит своей семьи и мне придется рассказать о смерти Хакатри его матери Амерасу и жене Брисейю. В последнее время у меня появилась надежда, что мои страхи беспочвенны и мы вернемся туда, но все снова изменилось.

– Ты ведь знаешь, что существуют разные виды Свидетелей, – сказал мне Хакатри, когда наши лошади поднимались вверх по крутому склону. – Такие, как тот, что я ношу с собой, – он засунул руку под тунику и достал зеркало, которым заменил то, что потерял в Долине Змея, – и Главный Свидетель, ты его видел, это Пруд в Асу'а или Осколок в Мезуту'а, он может приказывать меньшему Свидетелю или говорить со всеми сразу. Но есть и другие Главные Свидетели, и один из них находится в Сесуад'ре. Он внутри камня или глубоко в земле под ним. Никто не знает точно. Его полную силу не могут использовать даже лучшие представители моего народа, но он усиливает возможности обычных Свидетелей, иногда настолько, что с ним не в состоянии соперничать другие Главные Свидетели. То, что спрятано под нами, называют Рао айи-Сама'ан – Глаз Дракона Земли. Он был выбран для ритуала Прощания из-за могущества, чтобы связать судьбоносное соглашение Словами Силы. Все остальные Главные Свидетели давно забрали зида'я или хикеда'я, но этот, похороненный глубоко под землей, никому не принадлежит.

Я слушал и боролся с тревогой и гневом.

– Но ваши слова не объясняют, почему мы здесь и почему вы полны решимости добраться до вершины каменной скалы, милорд. Вы можете мне сказать?

– Нет, Памон, не могу, потому что и сам не знаю. Но мне точно известно, что меня призвали – и я должен был сюда прийти. – Он произнес эти слова, словно не сомневался, что они меня успокоят.

«А кто или что вас призывает?» – подумал я. Я не верил, что моего господина ждут более тяжелые испытания, чем те, что он уже перенес, но в этом изолированном, жутком месте, где стонал ветер в пустых лугах под нами, оставляя рябь на воде у основания огромного камня, я впервые начал думать, что самое страшное еще ждет нас впереди.

У народа моего господина есть любимая поговорка, отрывок из длинной поэмы Бенхайа из Кементари.

Сначала океан, потом остров.

Сначала лес, потом дерево.

Сначала дерево, потом ветка, потом соловей.

Но песня соловья – это все.

Скажу вам правду, я не очень хорошо понимаю, что это значит. Зида'я часто его цитируют, когда хотят сказать, что некоторые вещи нельзя понять по отдельности, лишь как часть великого целого. Но народ моего господина называл Дженджияну, самую любимую из всех Са'онсерей, пришедших на эту землю после побега из Сада, «соловей», ее продолжают помнить даже после смерти за красоту и доброту. Дженджияна – во всяком случае, так говорят – родилась не с белыми волосами, как у всех, а с черными, точно беззвездная ночь, и вместо теплой золотой кожи большинства представителей ее народа кожа Дженджияны была бледной, словно масло или цветок весенней примулы.

На вершине самой высокой башни Асу'а стоит статуя Дженджияны, смотрящая на восток, кое-кто даже утверждает, что в сторону Сада, другие – на город Тумет'ай, который поглотил лед во время долгой жизни Дженджияны. Во многих отношениях статуя является символом зида'я в здешних землях, и я знаю, что соловей для народа моего господина – это гораздо больше, чем просто птица.

Я продолжал размышлять о стихотворении Бенхайа, когда мы поднялись на вершину Скалы Прощания. То, что сначала показалось мне выходом скальной породы на поверхность посреди луга, превратилось в крутой спиральный склон, но, по мере того как мы приближались к вершине Сесуад'ры, дорога стала расширяться – и мы внезапно оказались на острове, парившем в воздухе.

Руины на вершине огромного камня предстали перед нами во всем своем забытом великолепии. Сначала мне показалось, что я вижу целый заброшенный город с домами без крыш и открытыми участками, выложенными плиткой, которая погрузилась в землю, а где-то заросла сорняками. Но через несколько мгновений я понял, что здесь слишком мало места для настоящего города, а здания чересчур большие для крошечного поселения. Тогда я пришел к выводу, что все это выстроили для церемонии Прощания, а потом просто оставили.

– Да, Памон, – сказал мой господин, снова неправильно меня поняв. – Твой народ тяжело и напряженно трудился, чтобы это построить. Никому другому нельзя было бы доверить создание такого могущественного места, но Сад силен кровью твоего народа.

Я слишком увлеченно смотрел по сторонам и не понял его слов, а позднее пожалел, что не попросил его объяснить. Даже сейчас я часто задаю себе вопрос: как много тайн знал, но не обращал на них внимания народ моего господина?

– Мне здесь не нравится, милорд, – сказал я.

– Просто ты чувствуешь, что оно живое, ничего больше. – Похоже, к нему возвращалась лихорадка. – Нечто ждущее пробуждения.

– Теперь оно нравится мне еще меньше, – признался я.

Но Хакатри перестал обращать на меня внимание. Его взгляд был устремлен на самое большое, стоявшее на уступе строение, которое сохранилось лучше других, – круглое, как крышка бочки, с фарлонг в поперечнике и необычным низким куполом.

– Это Коса'эйджика, – сказал он. – Перекресток, как назвали его мои предки.

Я посмотрел на диковинное сооружение.

– Перекресток? А почему его так назвали, милорд? Я не вижу дороги, не говоря уже о перекрестке.

– Полное название звучало так: Перекресток Времени, – ответил он и направил к нему свою лошадь.

Я чуть медленнее последовал за ним.

Во многих местах на жемчужной поверхности камня рос мох, а трава и самые разные растения ползли вверх по стенам. Мне показалось, теперь я понял, что имел в виду мой господин, когда сказал про живое место, и мне стало еще страшнее. Казалось, я лежал на солнце и вдруг почувствовал, как на меня упала и замерла чья-то тень. Если Хакатри и ощущал нечто похожее, вида он не подавал.

Он спешился и быстро прошел сквозь пустой проем, где прежде находились двери. Я все еще колебался и, стоя у входа, смотрел, как мой господин со своим Свидетелем в руке идет к находившемуся в тени центру невысокого круглого помещения. Через мгновение Хакатри опустился на колени и поднял Свидетеля на ладонях, которые держал так, словно набрал воды из ручья, чтобы напиться, а потом наклонился и посмотрел в него.

Меня вдруг охватила тревога, и я поспешил к нему по неровной плитке, служившей полом, но он жестом показал, чтобы я не подходил.

– Помнишь, я говорил, мне неизвестно, что произойдет. – Он смотрел в свой Свидетель, который уже ожил и начал испускать мерцавший свет. – Не подходи слишком близко, Памон, а главное – не прикасайся ко мне. Я не хочу, чтобы ты пострадал.

Несмотря на наполнявший меня страх, я едва не рассмеялся от обиды и удивления. Мой господин не хотел, чтобы я пострадал! Как будто его невероятные муки уже не причиняли мне вред по той простой причине, что я его любил. А теперь видения Хакатри начали выплескиваться в мои сны, обжигая и не оставляя следов, ужасая вещами, которых я не понимал. Я подумал, что уже слишком поздно пытаться меня спасти.

– Почему меня сюда призвали? – спросил Хакатри, глядя в Свидетель. – Кто меня призвал? У вас есть лекарство? Или новое проклятие?

И тут произошло кое-что невероятно странное. Далекие стены Перекрестка с куполом начали смыкаться вокруг меня.

Мой угол зрения стал уменьшаться, темнота подступала со всех сторон, но я решил, что смотрел на то, что происходило, глазами Хакатри, а не своими собственными, потому что блестящий круг Свидетеля быстро рос передо мной, пока не закрыл все остальное. Его поверхность походила на облачное небо в полдень, самых разных оттенков серого цвета, – но темноту пронизывали лучи света, которые тут же исчезали. А потом я внезапно упал в водоворот света и тени.

Постепенно в хаосе сформировалась маленькая фигурка в плаще с капюшоном, неуловимая, словно дым. Я с трудом различал лицо, но в следующее мгновение она заговорила женским голосом.

«Наконец, после стольких лет, я тебя нашла». – Ее голос звучал в моем сознании.

«Так это ты призывала меня?»

Казалось, вопрос, лишенный голоса, задал я, но слова принадлежали моему господину, а не мне. Я чувствовал боль Хакатри, как иногда случалось в его снах. Она постепенно усиливалась, и мне становилось трудно слушать и понимать.

«Нет, – ответил голос ему – нам. – Нечто более великое и утонченное, чем я, привело тебя сюда. Но я многое поставила на то, что ты ответишь на зов. Час настал. Не здесь, не сейчас и не для тебя, но для всего остального. Наступило равновесие, но уже через мгновение оно будет нарушено».

«Но почему я призван? – спросил мой господин. – Ты мне расскажешь? Есть ли какая-то причина в моих страданиях?»

Смутная фигурка сделала отрицательный жест.

«Прошу тебя, не задавай вопросов. Наш момент будет коротким. Ты Один из Тех, Кто Горит. Это правда, и мне не под силу что-то изменить. Я не могу принести тебе облегчение от боли, Хакатри и-Са'онсерей, или дать какое-то объяснение. Страдание просто существует. Оно есть, и все».

Растущий ужас наполнял мои мысли, или мысли моего господина – я уже не различал, – угрожая разорвать их на мелкие кусочки. Коса'эйджика, или Свидетель, или оба, казалось, лишь усиливали боль.

«Это ничего не значит! Страдания – все, что я знаю!»

«Тут ничем нельзя помочь. Молчи. Пожалуйста». – Женский голос, полный скорби и нетерпения.

Я ощутил внезапное отчаяние моего господина – он понял, что мы не найдем здесь избавления от его страданий.

«Тогда говори, – сказал он – сказал я. – Говори и будь проклята».

«Это вполне возможно. – Бледная фигурка расставила руки в стороны и начала тлеть, точно вновь разгоревшийся уголь, и вокруг нее сомкнулась темнота. – Я принесла тебе не пророчества, но воспоминание о том, что еще не случилось. Наступит момент, когда только ты, Хакатри из Дома Ежегодного Танца, будешь стоять между жизнью и тьмой. Ты должен помнить это, и тебе придется сделать выбор».

«Выбор? О каком выборе ты говоришь?»

«Нет таких слов, которые помогли бы тебе понять. Выбор еще не предложен. Возможно, он вообще не встанет перед тобой. Но когда это случится – где-то, когда-то так будет, – ты должен вспомнить мои слова. Выбирай тщательно. А мое время закончилось».

«Подожди, я по-прежнему не понимаю! – Мысли моего растерявшегося господина пребывали в полнейшем беспорядке. – Что я должен выбрать? И кто ты такая?»

«Кто я, не имеет значения. – Тлевшее сияние начало тускнеть. – Ты меня узнаешь, если мы встретимся еще раз. – Свет замерцал, как свеча на сильном ветру. – Когда мы снова…»

«Нет! Вернись! Не оставляй меня с таким малым!..»

То были последние слова, которые я запомнил.

Наконец мне удалось выбраться из самой глубокой тьмы, с какой мне доводилось столкнуться прежде. Я лежал на плитах Перекрестка и смотрел на купол у себя над головой; в трещинах сияло яркое, точно молния, солнце. В течение нескольких мучительных мгновений я находился в полнейшем недоумении, а сердце отчаянно колотилось у меня в груди. Затем я подумал о своем господине и с трудом поднялся на ноги.

Хакатри лежал рядом, лицом вниз. Объятый ужасом, я попытался привести его в чувство, но, если не считать слабо поднимавшейся и опускавшейся груди, он не шевелился, а кожа была холодной. Свидетель, выпавший из его руки на плитки, также не подавал признаков жизни, когда я его взял.

Как я ни пытался, мне никак не удавалось привести своего господина в чувство. Наконец я обхватил его за грудь и потащил к выходу, на тускневший свет дня. Я справился, хотя поначалу не верил в успех. Затем я положил его на седло запасной лошади. Моя голова стала похожа на барабан, по которому били до тех пор, пока не лопнула кожа, и я мог думать только о том, чтобы увезти Хакатри подальше от этого места.

Мы спускались по извивавшейся дороге, я вел в поводу лошадь с телом моего господина, размышляя о мгновениях, проведенных на Перекрестке Времени, опасаясь, что Хакатри мог получить там смертельный удар. Я понимал, что должен отыскать помощь как можно скорее, но до Асу'а было несколько дней пути. Когда копыта наших лошадей наконец коснулись воды озера, окружавшего подножие Сесуад'ры, я свернул на восток, в сторону Энки-э-Шаосэй, который находился всего в нескольких часах пути. Наступил вечер, и мне предстояло ехать в темноте. Я знал, что луга рядом с Альдхортом полны самых разных опасностей: волки, медведи и разбойники из числа смертных, сам же лес служил домом для весьма неприятных существ, но я не мог терять время и ждать, когда рассветет.

Наше путешествие получилось невероятно тяжелым. Мне приходилось часто останавливаться, чтобы поправить тело моего господина, которое постоянно норовило сползти вниз, кроме того, у нас были самые обычные лошади, а не скакуны зида'я, способные легко передвигаться в темноте. Мы двигались очень медленно, и я лишь однажды почувствовал облегчение, когда мой господин застонал. Нет, Хакатри не пришел в себя, но я понял, что он жив.

Казалось, короткая поездка продолжалась дни, а не часы, но наконец из лесной тени появился древний город, стены которого освещали лампы. Маленький отряд выехал из ворот, чтобы нас встретить. В те дни Летний город редко посещали, поэтому даже в темноте нас увидели с большого расстояния. Когда всадники приблизились, я узнал Минасао Красное крыло, командира отряда – во всяком случае, я на это рассчитывал, – по его знаменитому шлему с широко распростертыми крыльями и волосам, выкрашенным в пурпурный цвет. Минасао, Защитник Энки-э-Шаосэй, сын Главной жрицы, леди Сонайатту, был едва ли не самым верным союзником Дома Ежегодного Танца.

– Привет, незнакомец, – обратился он ко мне, когда подъехал ближе. – Вы друг или враг Летнего города и кого вы привезли? Он мертв или ранен?

– Я привез лорда Хакатри из Асу'а. Он жив, но нуждается в целителе. – Я говорил более откровенно, чем сделал бы при других обстоятельствах.

Уход за Хакатри в течение многих лун изменил к худшему мое отношение к правилам вежливости – в особенности когда мой господин нуждался в помощи. Как я и ожидал, Минасао и другие всадники посмотрели на меня с удивлением, они только теперь поняли, что спутником Хакатри был слуга тинукеда'я – к тому же избыточно дерзкий.

– Хакатри Са'онсерей? – спросил Защитник. – На вас напали?

– Вы наверняка слышали, что мой господин убил черного дракона Хидохеби, – сказал я. – И получил серьезные ожоги. Он покинул Асу'а в надежде найти исцеление от своих ран. С тех пор лорд Хакатри продолжает искать лекарство. По настоянию лорда Хакатри мы поднялись на вершину Сесуад'ры. Когда он использовал свой Свидетель в месте, что носит название Перекресток, ужасная сила, природа которой мне неизвестна, нанесла ему удар. Я помочь моему господину не могу, поэтому привез его к вам.

Минасао Красное крыло сразу показал, что он наделен здравым смыслом, приказав одному из своих спутников сесть на коня рядом с моим господином, а другого отправил в Энки-э-Шаосэй, чтобы приготовили постель для моего господина и призвали целителей.

– Лорд Хакатри может говорить? – спросил у меня Минасао.

– После Сесуад'ры не сказал ни единого слова. Почти каждую ночь он путешествовал по самым страшным местам Дороги Снов, когда мы ехали по Шепоту пустошей, и его сны остаются странными и пугающими. Я не думаю, что у него осталось много сил после того, как мы поднялись на вершину великой Скалы.

Минасао выглядел удивленным.

– Я знаю, что лорд Хакатри довольно давно покинул Асу'а, но разве он – разве вы – действительно проделали такое далекое путешествие?

– Я не могу сказать, насколько далекое, милорд, – наша дорога была долгой и совсем не прямой. Я оставался рядом с моим господином в течение многих лун, стараясь поддерживать в нем жизнь и ухаживая наилучшим образом. – Я наклонился ближе. – Я и сам очень устал, лорд Защитник, но обещаю, что, если вы подождете, когда моего господина уложат в постель, я отвечу на все ваши вопросы.

Минасао бросил на меня странный проницательный взгляд.

– Как твое имя, слуга?

– Памон Кес, милорд. Я оруженосец Хакатри.

Он рассмеялся.

– Конечно! Я про тебя забыл – тинукеда'я, сквайр Хакатри. – И он вновь внимательно на меня посмотрел. – Нам предстоит долгий разговор, оруженосец Памон, – только ты и я.

Когда мы добрались до сердца Энки-э-Шаосэй, наступила полная темнота, и я смог разглядеть только диковинное сочетание леса и Летнего города, превратившихся в единое целое. Во многих местах огромные деревья стали важной деталью городских домов – огромные буки, дубы и болиголовы, украшенные гирляндами и соединенные платформами и раскачивавшимися мостами, почти невидимыми в листве, точно паутина. Чуть в стороне каменные здания были построены вокруг естественного обнажения пород так, что я затруднялся определить, что существовало со времен сотворения мира, а что являлось рукотворным. Повсюду, куда я бросал взгляд, казалось, будто лес и город объединились, и мне не удавалось отличить природные стены от тех, что создали искусные строители.

Даже тусклые переходы в Наккиге, где обитали призраки, не показались мне настолько необычными, как Энки-э-Шаосэй в тот первый вечер. Я восхищался красотой города, но мне показалось странным, что он выглядел пустым. В последние месяцы я видел многие легендарные города зида'я – Наккигу, Мезуту'а и даже лежавший в развалинах и почти опустевший Кементари, – но только в Энки-э-Шаосэй, на улицах, усыпанных листвой, и в общественных местах, я подумал о том, что Инелуки может оказаться прав и народ моего господина утратит власть над миром, который принял нас после гибели Сада.

Дом Золотого Листа, главная резиденция клана Минасао, был построен так, что пять массивных дубов играли роль колонн. Главную платформу между ними закрывала деревянная крыша, над ней имелось еще два уровня, и верхние покои дома парили над лесом.

Моего господина – он так и не пришел в сознание – отнесли в пустые покои.

Как только Хакатри уложили в постель, его окружили целители, хотя я не смог определить, кто из них намеревался ему помочь, а кто пришел поглазеть на знаменитого воина, одержавшего победу в сражении с Черным Червем. Я оставил Хакатри на их попечение, и меня проводили в более скромные покои. Однако мне не пришлось делить их с кем-то еще, а я не искал компании – и, как только оказался один, сразу погрузился в глубокий сон.

И вновь я ощутил обжигающую боль, но на этот раз не столь ужасную, и на фоне страдания мне приснился необычный сон – мимолетный взгляд за вуаль. Я оказался в странном месте, где господствовали темнота и ветер, время от времени там возникали вспышки, которые вели то в одну сторону, то в другую, но оставались неуловимыми, точно фосфоресцирующий свет. Меня окружали какие-то фигуры, сначала тусклые и далекие, но, когда я пытался к ним приблизиться и они оказывались совсем рядом, они так и оставались туманными, неразличимыми очертаниями.

«Я мертв, – подумал я. – Я Хакатри. Нет, я Кес, слуга».

Но в этом сне разница между нами почти стерлась: мы с моим господином страдали вместе. Я беспомощно парил среди темных туманов и визгливых, плакавших без слов голосов, подобных трелям птиц. Потом боль вернулась, безжалостная и обжигающая, я с громким криком проснулся и обнаружил, что мое лицо заливает пот.

На пороге стоял молодой зида'я и с тревогой на меня смотрел.

– Ты Памон Кес? – спросил он.

Я кивнул, но мне не удалось сразу прийти в себя после сна.

– Во всяком случае, я им был, когда ложился спать.

Он не понял, серьезно я говорю или шучу. Впрочем, как и я сам.

– Лорд Минасао хочет тебя видеть, – сказал он.

Я ощутил холод.

– Как мой господин? – спросил я.

– Немного лучше – во всяком случае, так говорят. А сейчас иди за мной.

Вздохнув с облегчением, я последовал за ним. Я рассчитывал, что молодой зида'я приведет меня к Хакатри, но мы спустились в главный зал и вышли в лесной сад, окружавший Дом Золотого Листа, и миновали несколько небольших строений вдоль изгибавшейся главной дороги, что вела от городских ворот. Улицы все еще были пустыми – и мне стало интересно почему.

Быть может, у клана Золотого Листа существовал особый ритуал и вечера следовало проводить как можно дальше от общественных мест? Даже Наккига не выглядела такой пустынной, хотя ее обитатели находились в плену бесчисленных запретов Утук'ку.

Наконец мы подошли к огромному дубу, стоявшему посреди поляны, и я увидел бесчисленные лестницы, которые вели на верхние уровни. Я не мог взобраться по ним так же быстро и легко, как мой юный проводник, но старался не отставать. На самом верху, на широкой платформе под деревьями с толстыми листьями, я понял, что задавать мне вопросы будет не только Минасао, но и его мать Сонайатту но-Ша'энкида, пришедшая на встречу в простой, но изящной одежде из мягкой ткани медного цвета. Как и со многими старшими зида'я, ее возраст я мог угадать лишь по едва заметным признакам, но знал, что она возглавляла жителей Летнего города в течение многих Великих лет.

Сонайатту была одной из тех, кого называли Рожденными на земле – первого поколения зида'я и хикеда'я, что после побега из Сада появились здесь на свет. Такие же бледно-пурпурные волосы, как у сына, собранные в высокую прическу, удерживали заколки из сандалового дерева. Сонайатту спокойно и доброжелательно на меня смотрела, когда ее сын Минасао объяснил ей, кто я такой. Я низко поклонился и приступил к исполнению Шести Песен, чтобы показать свое уважение, но она остановила меня после первой, сделав изящный жест.

– Этого приветствия вполне достаточно, оруженосец, – сказала она.

– Да, давайте не будем тратить время на церемонии, – сказал Минасао, когда я поднялся на ноги. – Расскажи нам, что с вами произошло.

– Мой господин, – спросил я, – как он?

– Он спит, но Хакатри поговорил с целителями, когда на короткое время пришел в себя. Он знает, где находится.

Я вознес безмолвную благодарственную молитву Саду.

– Я рад это слышать, милорд, – ответил я. – И постараюсь ответить на все ваши вопросы.

– Сначала принесите скамью для оруженосца, чтобы сел и чувствовал себя удобно. – Голос у леди Сонайатту был низким, так звучат самые толстые струны арфы. – И что-нибудь, чтобы он утолил голод.

Молодой зида'я, который меня привел, поспешно вышел и вскоре вернулся с подносом, на котором стоял мед, лежали хлеб и лесные фрукты. Я ел медленно, стараясь соблюдать правила вежливости, хотя испытывал сильный голод, тем не менее мне пришлось отвечать во время еды на вопросы.

Я постарался рассказать о том, что с нами происходило с того самого дня, как смертные эрны пришли с посольством в Асу'а. Я не понимал, почему Сонайатту и ее сын хотели знать все о наших путешествиях, если забыть об их любви к моему господину и печали из-за его страданий. Конечно, они являлись родственниками Амерасу и Ийю'Анигато, следовательно, и Хакатри с Инелуки тоже, как и большинство правящих семей Девяти Городов. Пока я говорил, они молчали, однако часто обменивались взглядами, иногда задавали вопросы, чтобы узнать о каких-то важных для них вещах, в особенности о времени, проведенном нами на вершине Сесуад'ры. Но, к моему удивлению, более всего их интересовала не эта странная интерлюдия или схватка с драконом, и даже не наша встреча с Ксанико Изгнанником, завораживавшая всех, кто о ней узнавал, но путешествие в Наккигу и то, что делал брат моего господина во время того визита.

– Расскажи нам еще раз все, что ты помнишь о первом дне, проведенном внутри горы, – попросил меня Минасао. – Ты сказал, что Инелуки сначала встретился с Хикхи, Верховным Священником, а также упомянул лорда Йедада. Ты помнишь имена других?

Я покачал головой.

– Я почти все время оставался рядом с лордом Хакатри, как уже говорил ранее. Моего господина навещали советники королевы Утук'ку, в большом количестве, – они входили и выходили из покоев моего господина, точно жрецы, направляющиеся на молитвы. Но, насколько я понял, Инелуки лично встречался с королевой Утук'ку.

Вопросы о Наккиге продолжались некоторое время, но в конце концов зида'я позволили мне довести свою историю до конца, и я поведал о нашем путешествии по луговой равнине и остановке возле ворот Энки-э-Шаосэй.

После того как я закончил, какое-то время мы сидели молча, но мне показалось, что Минасао и его мать могли разговаривать без слов. Они поблагодарили меня, а потом юный зида'я проводил обратно в Дом Золотого Листа.

Лорд Хакатри провел следующие несколько дней просыпаясь лишь на короткое время. Целители входили и выходили из его покоев, покорные долгу, точно родители, но один из них тихо мне признался, что они мало чем могут помочь моему господину, поскольку проклятие драконьей крови в наши дни встречается крайне редко. Мой рассказ о том, что произошло в Сесуад'ре – я опустил лишь слова, которыми обменялись Хакатри и таинственная сущность, мне не хотелось открывать тайну, принадлежавшую Хакатри, – лишь удивил и встревожил целителей.

– Всем известно, что Сесуад'ра очень опасное место для использования Свидетеля, – сказал мне один из целителей. – Я даже представить не могу, что грозит тому, кто получил такие страшные ожоги кровью Червя.

Несмотря на надежды моего господина, то, что он пережил на Скале Прощания, никак ему не помогло, более того, его состояние ухудшилось. Я ругал себя за то, что стоял рядом и позволил рисковать, тем не менее у меня не оставалось выбора, если не считать использования силы, что наверняка привело бы к тому, что один из нас серьезно пострадал бы или погиб. Я никогда не забуду свое пробуждение – и моего господина с мечом в руке, сражавшегося с воображаемыми врагами.

Когда Хакатри полностью пришел в себя и сделал несколько больших глотков воды, как человек, долгие дни проведший в пустыне, я спросил у него, что он помнит о Сесуад'ре.

– Совсем немного, – ответил он, моргая, словно свет в тускло освещенной комнате вызывал у него боль. – И очень много. – Должно быть, я нахмурился, и он добавил: – Не нужно так переживать, верный Памон, – я не играю словами. Я пытаюсь сказать тебе ту правду, какую я помню.

Я постарался сделать бесстрастное лицо, как если бы сам был зида'я.

– Я вас слушаю, милорд.

– Когда я смотрел в Свидетеля, то… упал в него, или мне так показалось. Я видел сотню Хакатри – тысячу! И себя со всех сторон, целый мир из моих отражений.

Я наблюдал совсем другое – быть может, мне следовало рассказать Хакатри о своих видениях? Однако я промолчал. Пожалуй, никогда прежде я не был так близок к тому, чтобы солгать моему господину, и это мучает меня до сих пор.

– Тысяча Хакатри? – спросил я.

– Кто знает? Возможно, больше! Бесчисленные отражения моего лица, но все они немного отличались одно от другого. А потом со мной заговорил женский голос, мне незнакомый. Он рассказал, что близится день – или событие произойдет через тысячу лет, или никогда, – и тогда я буду вынужден сделать выбор. И, пока она говорила, я видел все собственные тени, которые двигались, говорили, существовали – каждая по отдельности, у каждой была собственная жизнь, но ни один из них не имел со мной ничего общего, если не считать того, что каждый являлся мной.

Казалось, я слышал тот же голос, но все еще не стал рассказывать Хакатри свою историю. Я не хотел признаваться, что мне открылись мысли моего господина у Коса'эйджика – мне казалось, будто я нарушил его доверие в момент наибольшей уязвимости, и боялся, что Хакатри посчитает меня предателем.

– Это очень трудно понять, господин.

– Как и мне, – сказал он. – Но та, что говорила со мной, не предложила средства, исцеляющего мой недуг или хотя бы дающего передышку. Она лишь сказала: «Страдание есть».

– Тогда это плохой оракул, милорд. – Тут у меня не имелось никаких сомнений.

Как мог кто-то, смертный или бессмертный, смотреть на мучения моего господина и с такой легкостью их игнорировать?

– Нет, Памон, я не думаю, что в мудрости Глаза Земляного дракона существует польза или вред. – Он поморщился, слегка повернувшись в постели. – Я не стану утверждать, что каждое слово следует выполнять или хотя бы верить, но считаю, что подобная сила способна показывать только правду. Остается лишь выяснить, какую и что мне не показали.

Подобные тонкие определения оставались для меня недоступными.

– Я хочу лишь, чтобы вы поправились, лорд Хакатри. И не думаю, что вам следует слишком долго размышлять о том, что там произошло.

Мой господин улыбнулся, но его лицо сохраняло такое скорбное выражение, что мое сердце сжалось.

– А о чем мне думать, мой добрый Памон? О семье, к которой я не могу даже прикоснуться? О нескончаемой боли? – Он покачал головой. – Та катастрофа, которую предрекает голос, рок, что, как она считает, навис надо мной, ждут меня лишь в будущем. И я уверен, что любой из них лучше, чем мое настоящее.

Вскоре у лорда Хакатри начался новый приступ лихорадки. Я каждый день ухаживал за ним, однако он редко меня узнавал. Но даже в тех случаях, когда я уходил, чтобы забыться беспокойным сном, моими сновидениями управляли сны моего господина. Однажды я даже спросил одного из целителей Энки-э-Шаосэй, женщину зида'я, чье имя я уже не помню, могла ли моя постоянная близость с Хакатри привести к появлению похожих снов, и она откровенно удивилась моему вопросу.

– Тебе снятся его сны? – спросила она.

– Откуда я могу это знать? Но прежде мне никогда не снилось, что я горю, и я ни разу не заходил так далеко по Дороге Снов. На Сесуад'ре я слышал… – И тут я смолк. Если я не мог признаться своему господину, что меня посещали его видения у Перекрестка, то разве имел право поделиться ими с той, кого не знал? – В своих снах я выкрикиваю незнакомые мне имена, – продолжал я, – как будто вижу старых друзей, но меня не замечают, или старых врагов, с которыми должен сражаться, но они постоянно остаются за пределами досягаемости.

Целительница выглядела удивленной.

– Возможно, дело в твоей крови, – наконец сказала она.

– Моей крови? Но не я сражался с Червем. На моей коже нет шрамов от черной крови, хлынувшей после его смерти из подлого сердца.

– Но ты тинукеда'я, не так ли? Один из вао, пришедших из Сада.

И вновь мне напомнили о моем происхождении.

– И что?

– Необычность твоего народа заключается в том, что вы легко попадаете на Дорогу Снов, – только и сказала она.

Нам пришлось провести в Летнем городе несколько лун, поскольку мой господин очень медленно приходил в состояние, которое лишь отдаленно можно было назвать приличным. К тому времени когда Луна Лисицы пошла на убыль, я стал все чаще чувствовать, что у меня украли мою жизнь. И даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне стыдно за собственный эгоизм, но, должен признаться, я нередко думал о том, помнят ли меня те, кто остались в Асу'а, или они вспоминают только Хакатри. Я также спрашивал себя: не забыли ли меня друзья в Вороньем Гнезде.

Дни шли, я размышлял о том, какие следы в моей судьбе оставили события, в которых я участвовал, и поражался незначительности своих деяний в этом мире. Только рядом с моим господином я приносил хоть какую-то пользу. Я был никем, и меня начинали замечать лишь в те мгновения, когда я играл какую-то роль в жизни известных людей. Пока за моим господином умело ухаживали целители Дома Золотого Листа, я гулял по улицам Летнего города, рассматривал древние сады и лес. Я беседовал с теми, кого встречал во время прогулок, как зида'я, так и тинукеда'я, и довольно скоро понял, что не ошибся: многие жители покинули Энки-э-Шаосэй.

Торговыми маршрутами в восточной части Альдхорта никто больше не пользовался после того, как опустел Тумет'ай, а оставшиеся поселения зида'я в этой части мира были слишком маленькими, чтобы компенсировать исчезновение когда-то огромного города на севере, раздавленного льдами. Многие из тех, с кем я разговаривал, признавались, что они, возможно, вскоре переберутся в Асу'а, или в Мезуту'а, или еще куда-нибудь, где жить намного легче. До нашего приезда я почти ничего не знал о Летнем городе, но после того как мы провели здесь столько времени, начал горевать о нем, как о любимом старике, обреченном на скорую смерть. И вновь вспомнил мрачные предсказания Инелуки. Если зида'я исчезнут, что будет с моим народом? Станут ли свободными тинукеда'я или уйдут вместе с бессмертными, которым сейчас служат?

Однажды, после прогулки по городу, я вернулся в покои моего господина и увидел, что он все еще спит, но у его постели сидит Защитник Минасао Красное крыло. По меркам зида'я, Минасао был слишком молод для такой роли – казалось, он еще наслаждался дарами юности, но, как и мой господин, был гораздо старше, чем казалось. Однако выражение его лица, когда я вошел, больше подходило тому, чьи мысли полны тревоги.

– Хакатри не просыпался с самого утра – я уже давно тут сижу, – сказал Минасао.

Я осторожно приложил ладонь ко лбу моего господина, он был теплым, но я не уловил признаков лихорадки.

– Так часто бывает, милорд, – ответил я. – Иногда он испытывает настолько сильную боль, что может лишь спать – и это лучший для него выход. – После некоторых колебаний я добавил: – Если забыть о его снах.

– Я кое-что о них слышал от целителей, – сказал Минасао. – Расскажи мне про его сны.

– Если их можно так назвать. – Я предложил Минасао чашу с вином, и он ее принял.

Пока он пил, я наблюдал за моим господином и описывал странные вещи, которые видел и чувствовал Хакатри после смерти дракона, причудливые путешествия, что он описывал после пробуждения.

– Значит, жуткие сновидения начались еще до того, как вы поднялись на Сесуад'ру?

– Задолго. Почти сразу после того, как на моего господина попала черная кровь из сердца дракона. Впрочем, они изменились после ночи, проведенной на море вместе с самозванкой-целительницей Фен Йоной. Но это неизменно больше, чем просто сны. Он говорил мне, что беспомощно дрейфует от прошлого к будущему и обратно.

– Даже наши самые мудрые старейшины не до конца понимают Дорогу Снов, – признал Минасао. – А что ты имеешь в виду, когда говоришь прошлое и будущее?

– Мне известно лишь то, что говорит мой господин, милорд, но он множество раз повторял, что становился свидетелем событий, которые еще не произошли. – После некоторых колебаний я продолжал: – Однажды он видел руины Энки-э-Шаосэй… разбитые камни, практически поглощенные лесом и зарослями ежевики. В другие моменты разговаривал со смертными, помнившими зида'я только по легендам. Возможно, это лишь безумные видения, вызванные лихорадкой. Как он мог беседовать с еще не рожденными людьми?

Минасао покачал головой.

– Если он видел наш город в руинах, боюсь, какая-то сила показала ему реальное будущее – во всяком случае, вполне вероятное. Сама Джакойа, великая Собирательница Сада, однажды сказала, что грядущее может представлять собой дорогу с множеством ответвлений, и всякий раз, когда ты или я выбираем одно из них, наш призрак выходит на другое.

– Призрак? – Мне его слова совсем не понравились. – Дух умершего? – В призраков верили смертные, но я ни разу не слышал, чтобы о них говорили зида'я.

– Не совсем. Я сомневаюсь, что наши двойники, если Джакойя права, думают о себе как о призраках. Этот Минасао – этот Хакатри или даже этот оруженосец Памон – не знает о своем близнеце. Он продолжает вести единственно знакомую ему жизнь и считает себя реальным – в точности как все мы, каждый в своем путешествии.

Я не понял его слов. Более того, эта идея вызывала у меня тошноту.

– Значит, у каждого из нас есть двойник? – спросил я.

Минасао улыбнулся.

– Не один. Сотни, если считать теорию Джакойи верной. Тысячи. Всякий раз, когда мы делаем выбор, возникают другие варианты, и все версии – все двойники – идут дальше своими дорогами.

Тут я не мог не вспомнить видение моего господина с тысячей Хакатри, каждый из которых жил своей жизнью, каждый являлся отдельной личностью, отличавшейся от остальных, но совсем немного. Эта идея заставила меня подумать о множестве отражений Кеса… все они разбегались в разных направлениях, выбирали собственный путь и новое для себя существование. Сердце у меня сжалось от неожиданной тоски, и не только из-за того, что мои тени, возможно, жили так, как я мог лишь мечтать, с выбором и свободой.

– Я не понимаю, милорд. По правде говоря, я обнаружил… но об этом даже больно думать.

– Больно? – Минасао встал, возможно, решил, что больше не может ждать пробуждения моего господина.

– Возможно, из ваших рассуждений следует, что существует зеркальный близнец лорда Хакатри, который не сражался с драконом. – Мой господин повернулся во сне и сбросил одеяло. Я посмотрел на ужасные шрамы на его животе и груди. – Он не пострадал и не испытывает боли, – сказал я. – Потому что двойник его брата не давал той ужасной клятвы.

Минасао кивнул.

– Может быть, именно по этой причине твой господин столько спит. Кто знает, не исключено, что в снах он пытается найти другую жизнь, где Инелуки не давал клятвы и где не случилось ничего трагического.

Я уже совсем ничего не понимал, о чем и сказал Минасао.

– Может быть, следует отбросить подобные мысли, – ответил он. – У нас достаточно проблем в нашем мире и времени – с нашим Инелуки, который дал клятву. И с каждой прошедшей луной он становится все более странным и отчаявшимся.

– Но почему вы заговорили о брате моего господина, Защитник? Инелуки не получил ранений, в отличие от моего господина. Более того, мы с лордом Хакатри не видели его уже половину сезонных циклов.

Минасао посмотрел на спавшего Хакатри.

– Может быть, дело только во мне, оруженосец. Я размышляю и беспокоюсь о младшем брате твоего господина с того самого момента, как Хакатри убил Черного Червя. – Он повернулся ко мне и посмотрел в глаза. – Инелуки полон гнева. Конечно, более всего он злится на себя, но он из тех, кто направляет свою ярость еще и наружу. От друзей в Асу'а я слышал, что он каждый день выступает с яростными речами против смертных, хотя его мать Амерасу ясно дала понять, что не хочет слышать никаких угроз, направленных против мало живущих смертных, из-за ранений, полученных Хакатри. Она не считает, что они виновны в страданиях Хакатри, но огонь Инелуки пылает так жарко, что его невозможно легко погасить. И он ищет союзников за пределами Асу'а, которые разделяют его ярость.

– За пределами Асу'а? – в недоумении переспросил я. – Вы имеете в виду лорда Эназаши из Серебряного дома? Его обиды на смертных эрнов не прошли с древних времен, но он и Инелуки…

– Нет, я имел в виду не Эназаши. Речь о Наккиге. Я говорю об Утук'ку, Серебряной маске, которая называет себя королевой хикеда'я.

Я удивился, но слова Минасао пролили новый свет на долгое отсутствие Инелуки, когда мы гостили в глубинах Эр-Наккиги.

– Но лорд Инелуки должен знать, что королеве Севера нельзя доверять, – сказал я. – Разногласия между его родителями и Утук'ку существуют с тех самых пор, как он появился на свет!

– Сердце фанатика отвергает все, что ему не нравится, – сказал Минасао. – И оправдывает то, что оправдать невозможно, чтобы найти тех, кто разделяет его горечь.

– Нет, он хороший, – сказал слабый хриплый голос. Мой господин проснулся. – Да, душа у Инелуки хорошая. Но нельзя забывать о его обиде.

Минасао опустился на колени у постели Хакатри.

– Я рад слышать тебя, Хакатри. Береги силы.

– Мой брат любит меня, – сказал мой господин.

– Да, – ответил Минасао. – Да, любит. И это одна из причин его ярости и отчаяния.

– Воды, Памон, – попросил мой господин, и я поспешил принести ему чашку. Он попытался ее взять, но руки Хакатри так сильно дрожали, что он пролил больше, чем сумел выпить. – Как раз сейчас мне снилось, что время обратилось вспять, – сказал он, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. – Солнце покатилось вспять по небу, с запада на восток, годы исчезали в обратном направлении. И я все время слышал крик моего брата: «Трое! Трое должны за нас отомстить!»

Минасао покачал головой.

– Забудь свои сны, Хакатри, постарайся услышать мои слова. Пришло время вернуться в Асу'а.

Мой господин посмотрел на Защитника Летнего города, словно увидел впервые.

– Что это значит, Минасао? Я едва в состоянии двигаться. Кровь дракона продолжает постоянно меня обжигать. Я не виню тебя в том, что ты устал от моего бесполезного присутствия…

– Нет, Хакатри. Ты неправильно меня понял. Дело не в том, что мы хотим твоего отъезда. Мы опасаемся того, что может сделать твой брат, пока тебя нет.

Слова Минасао вызвали такой гнев моего господина, что он попытался встать, и его лицо исказилось от боли. Я не осмеливался к нему прикоснуться, хотя мне хотелось обнять его и уложить, я знал, какую цену ему придется заплатить за свой порыв.

– Даже тебе следует соблюдать осторожность, когда ты говоришь о моем брате, Минасао, – сказал Хакатри сквозь стиснутые от боли зубы. – Ты мой друг и родственник, а моя мать любит твою мать, но я не стану слушать, как ты поносишь Инелуки.

Минасао молчал, а моему господину пришлось отказаться от мысли встать, и он со стоном лег.

– Я сожалею, Хакатри, – наконец сказал Минасао. – Но правду, пусть и болезненную, нельзя больше скрывать. Я ждал, пока тебе станет лучше, чтобы поговорить, но наш разговор больше нельзя откладывать. Твой брат очень сблизился с народом Утук'ку за то время, что прошло после схватки с Червем. Ты помнишь слепого Джиккийо, священника хикеда'я, который ухаживал за тобой, когда ты вернулся в Асу'а после сражения с Червем?

Мой господин покачал головой.

– Я почти ничего не помню о том времени.

– Он один из самых приближенных Лордов Песни королевы, маг, обладающий огромной силой.

Хакатри сдавленно рассмеялся.

– Но его могущество мне не помогло, а мастерство не принесло облегчения.

– Если он к этому стремился, то, да, он потерпел неудачу, – сказал Минасао. – Однако у него могли быть совсем другие цели. Так или иначе, но мне стало известно, что Джиккийо вернулся в Наккигу – один.

Лицо моего господина вновь исказилось от боли, и я задал вопрос вместо него:

– Один? И что это значит, лорд Защитник?

– Другой верховный адепт Ордена Песни Утук'ку не вернулся домой, а остался в Асу'а – она постоянно проводит время с Инелуки, – продолжал Минасао. – Ее зовут Омму. Она лишь незначительно уступает Джиккийо в мастерстве, но ее амбиции и гордость очень велики.

– Я ее видел, – сказал я. – Много раз. Она не говорит.

– Складывается впечатление, что с Инелуки она говорит. В последнее время они стали неразлучны.

Минасао понизил голос, и мне стало не по себе. Зачем наследник клана Золотых Листьев станет понижать голос в собственном доме?

– Те, кого я знаю в Асу'а, говорят, что Омму стала тенью твоего брата – она всюду ходит с ним и что-то постоянно нашептывает на ухо. И мы не можем не задавать себе вопрос: что она ему говорит? Возможно, слова произносит Омму, но я уверен, что это мысли Утук'ку. Королева хикеда'я ненавидит смертных даже больше, чем презирает нас – тех, кто не соглашается с ней, – и в твоем брате нашла внимательного слушателя.

Наконец слова Минасао встревожили моего брата.

– Ты можешь идти, Кес, – неожиданно сказал Хакатри. – Я не сомневаюсь, что ты уже много времени провел у моей постели.

Это было не так – я только пришел, но я понял, что он хотел остаться наедине с Минасао, к тому же я услышал больше, чем желал знать.

Часть пятая

Зеленое море

Мы покинули Энки-э-Шаосэй, чтобы вернуться в Асу'а, в самом начале Луны Рыси. Мой господин твердо решил ехать верхом и оказал честь лошадям, купленным в землях смертных, отказавшись от скакунов, которых ему предложил клан Золотых Листьев. Его родня из Энки-э-Шаосэй была готова отнести его домой на носилках, если бы он пожелал, но Хакатри не собирался так возвращаться в Асу'а – он хотел въехать на коне или вовсе там не показываться. Таким уж он был, как некоторые по-настоящему высшие и благородные существа.

Другие, менее значительные люди должны думать о себе или своих семьях, но я видел, насколько великие – действительно великие – отличались от всех остальных. Они знали, что вещи, которые они делают, и то, как выглядят в процессе, значат больше, чем они сами, – причина в знамениях, основе страхов и надежд их народа. После столь долгого отсутствия Хакатри намеревался показать народу Асу'а свое мужество.

Но я боялся, что подобная смелость может дорого ему обойтись. Когда мы добрались до Асу'а, Хакатри пришлось отнести в его покои во дворце на носилках, после чего он много дней провел в постели. Инелуки навестил его в первый же день, как и родители. Инелуки переживал, что его брату не стало лучше, хотя миновало много времени, более того, Хакатри выглядел ужасно измученным, и я уверен, что Амерасу и Ийю'Анигато испытывали такие же чувства, но все говорили только о том, что рады снова видеть Хакатри дома, и сожалели о его непрекращавшихся страданиях.

К моему удивлению (и тайной радости), когда мы приехали, меня уже поджидало письмо из Вороньего Гнезда. Я подождал, когда за моего господина возьмутся целители Асу'а, вернулся в свою комнату и прочитал письмо.

«Оруженосцу Памону Кесу, —

так начиналось письмо, —

мы, живущие на вершине Маяка, посылаем тебе и твоему господину наилучшие пожелания. Мы надеемся, что ваше путешествие не было слишком утомительным и болезненным для вас обоих. Мы не знаем, когда ты прочитаешь наше письмо, но молимся, чтобы это произошло вскоре после того, как мы его отправили, ведь наши новости не слишком интересны даже сейчас, а по прошествии некоторого времени и вовсе потеряют смысл.

„Мы“ – а нас, конечно, двое – леди Она (она пишет это письмо) и леди Шоли (она отправила собственное).

Конечно, когда я сижу здесь и смотрю в окно, мне не дано увидеть Асу'а, но я часто обращаю взгляд на восток и думаю о тебе и твоем господине. Мне все больше кажется, что ваш первый визит в Воронье Гнездо был в другой жизни…

И в другом мире. Так бывает, когда ты ведешь жизнь изгнанников, далеко от тех мест, где много людей. Иногда возникает ощущение, что само время, постоянная сила, с которой все борются, как гребцы с течением, проходит мимо нас. Ничто не меняется, если не считать времен года, но даже и они – сейчас здесь зима – кажутся лишь бледными попытками воссоздания более полноценного прошлого.

Прости меня, Кес, если мои слова звучат печально. В последнее время я плохо себя чувствовала, но сейчас поправляюсь, а со здоровьем меняется и настроение.

В последнее время в Вороньем Гнезде почти ничего не происходило, и у меня нет ни умения, ни остроумия, чтобы создать великую поэму из нашего обыденного существования.

Если честно, я пишу так подробно в надежде, что ты, в свою очередь, расскажешь нам о чудесах, которые, вероятно, видел среди смертных в южных землях, куда вы, по твоим словам, направлялись. Действительно ли смертные совсем маленького роста, почти карлики, как тролли, живущие в болотах севера? Я также слышала, что в южных топях обитают огромные голодные ящерицы, которых называют кокиндриллы. Довелось ли тебе их встречать? И, что еще важнее, сумели ли вы найти средство, облегчающее страдания твоего господина?

Пожалуйста, напиши нам, если у тебя появится возможность, Кес. Наверняка какие-то смертные посещают Асу'а, а потом возвращаются в наши земли, они доставят твое письмо. Или – я не осмеливаюсь об этом просить – ты снова навестишь нас на вершине нашего одинокого Маяка? Ведь дни идут здесь очень медленно. Я не жалуюсь на моего мужа – я знала про его образ жизни и болезни, когда согласилась за него выйти. Однако должна признать, что не понимала, какой крошечной окажется наша компания здесь и как мало изменений будет ждать впереди. Для нас с Шоли каждый следующий день ничем не отличается от предыдущего. Я часто гуляю по крыше. Шоли читает. В последнее время она тратит много времени на изучение трудов древнего барда нашего народа Та-Хиндэя, про чьи стихи узнала недавно.

Когда я перечитываю то, что написала, мне становится очевидно, что мое письмо наполнено жалобами и, что еще хуже, я сделала тебя инструментом нашего спасения. Никто не должен нести столь тяжкое бремя, в особенности такой скромный мужчина, как ты, дорогой Кес. А теперь, после разговора с Шоли, я предоставляю тебе возможность прочитать то, что написала она.

Я заверяю тебя, в другой день я буду счастливее и тогда напишу более приятное письмо. Возможно, ты прочитаешь его первым и тогда не станешь считать меня такой утомительной, какой я предстала здесь».

Она закончила письмо словами: «Твой друг».

Еще ниже шла ее полная подпись: «Леди Са-Райан Она, госпожа Вороньего Гнезда», словно она не хотела запечатывать письмо.

Я развернул послание от Шоли, которое лежало рядом с письмом леди Оны. К моему удивлению, страница была пустой, лежал лишь засушенный белый цветок боярышника. Я довольно долго на него смотрел, пытаясь хоть что-то понять. Леди Она рассказала мне о послании Шоли, но ни словом не обмолвилась про засушенный цветок. Значит, Шоли вложила его позднее, после того как леди Она закончила свое письмо.

Я был озадачен и даже слегка разочарован. Я надеялся прочитать слова о дружбе или просто привет после долгой разлуки – а Шоли прислала мне сухой цветок, который сорвала, скорее всего, во время Луны Соловья.

Я спросил у целителей моего господина о цветах боярышника и получил длинный и подробный урок про его использование против множества болезней: катара груди, болей в сердце и даже проблем с печенью, – но не сумел понять, отчего у леди Шоли возникло беспокойство о моих внутренних органах. Я перечитал письмо и обратил внимание на то, что леди Она упомянула о поэте, которого Шоли для себя открыла, – Та-Хиндэя, раньше я его имя не слышал.

Я уже собрался спросить про него у знаменитых ученых Асу'а или историков, но один из конюхов тинукеда'я указал на то, что это имя вао и мне не стоило спрашивать о нем зида'я. Я почувствовал себя глупо – как я сам не сообразил такую простую вещь? Наверное, дело в том, что все мои мысли занимал уход за больным Хакатри.

Молодой Нали-Йюн услышал наш разговор и сказал:

– Тебе следует поговорить с моей прабабушкой. Она целительница, точнее, была до тех пор, пока не прибыла сюда, она много знает о книгах и других вещах. В прежние времена ее называли Вал Адай' – мудрая женщина.

Я не слышал о ней прежде, но старую Нали-Пину знал хорошо.

Почти все тинукеда'я в Асу'а знали друг друга, во всяком случае те, что служили лордам и леди из Дома Са'онсерей.

– В самом деле? – спросил я. – Я никогда не слышал, чтобы ее так называли.

Он с отвращением покачал головой.

– Иногда мне кажется, что ты даже не знаешь тех, кто принадлежит к твоему собственному народу, Кес.

Я начал думать, что он прав.

– Та-Хиндэй! – сказала старая женщина, когда я пришел к ней, и тихонько хлопнула в ладоши. – Я не слышала этого имени много лет. Во времена Сендиту многие называли его Голосом Моря Снов. Он был великим создателем песен, в особенности об истории нашего народа в Саду и после, в изгнании.

Нали-Пина жила вместе с большой семьей Нали-Йюна в так называемом Зале Слуг, представлявшем собой множество помещений рядом с Двором Посетителей. Скорее всего, она была самой старой тинукеда'я в городе, сморщенная, похожая на высохшее яблоко, а седые волосы такие тонкие, что сквозь них просвечивала кожа головы. Однако она сохранила быстрый ум. Вот где пролегала граница между моим народом и зида'я: мать моего господина, леди Амерасу, была в двадцать раз старше Нали-Пины, но в ней никто не заметил бы ни малейших признаков заката.

– Скажите мне, что значит этот цветок, – попросил я.

– Тут многое зависит от того, кто тебе его прислал и когда, – сказала она, показав оставшиеся зубы в насмешливой улыбке. – Известно, что опасно приносить цветы боярышника во время Луны Соловья. Если цветок прислал враг, он желает тебе зла.

Я потряс головой – от одной только мысли о том, что леди из Вороньего Гнезда сознательно прислали мне символ несчастий, у меня сжалось сердце.

– Нет, мне прислал цветок не враг, – твердо сказал я. – Он от женщины тинукеда'я, и я считаю ее другом.

Нали-Пина бросила на меня взгляд, и мне показалось, что ее позабавил мой ответ.

– О! Это лишь показывает, что ты, как и многие тинукеда'я в наши печальные дни, не имеешь представления о поэзии Та-Хиндэя.

– Вы знаете, что так и есть. Именно по этой причине я пришел к вам, бабушка.

Все тинукеда'я считают себя частью общей семьи. Всякий пожилой человек – это бабушка или дедушка по отношению к молодым, вне зависимости от того, есть у них общая кровь или нет.

Она кивнула.

– И ты правильно поступил. Весьма возможно, что я одна из немногих тинукеда'я в Асу'а, кто понимает смысл такого послания. Еще одна часть нашей истории, практически утраченная. – Она покачала головой и нахмурилась, но так долго молчала, что мне с огромным трудом удавалось сохранять спокойствие.

– Если… твой друг читает Та-Хиндэя, – наконец заговорила она, – значит, я думаю, речь идет о песне «Веточка боярышника».

– Тогда, пожалуйста, прочитайте ее мне.

– Неужели ты думаешь, что я ношу все песни и истории в голове? – Она слегка хлопнула меня по плечу, словно я был надоедливым ребенком. – Я не Голос Моря Снов, оруженосец, а всего лишь старая женщина вао, которая уже готова пообедать. Но когда-то весь наш народ знал свои песни, и я помню строки, которые тебе так хочется услышать. Но говоришь ли ты на нашем языке?

И вновь мое невежество обернулось против меня.

– Нет, не говорю.

– Тогда я попытаюсь произнести их на языке зида'я, но это будет лишь жалкая копия оригинала. – Нали-Пина отклонилась назад, закрыла глаза и так долго молчала, что я уже начал думать, что она заснула. Наконец, после долгой и мучительной паузы, она запела хриплым голосом:

Вечное парение

Во сне, что мы разделяем.

Мне снилась тропа,

Мне снилась женщина,

И она уходила,

А я не мог ее догнать,

Потому что это возможно

Только по ее желанию.

И когда она бежала,

Легкая и гибкая,

Она уронила веточку с ягодой боярышника

На тропу предо мной.

На ней были почки, подобные звездам,

И колючки, подобные копьям.

И вот какие слова она крикнула мне,

Бегущему сзади:

«Если ты пройдешь мимо,

Ты не будешь пронзен,

Не почувствуешь боли,

Не потечет твоя кровь

От острого кончика шипа,

Но ты и не узнаешь

Сладость запаха…»

Я ждал, пытаясь понять, закончила ли она, полагая, что должно быть что-то еще.

– И что это значит? – в конце концов спросил я.

Нали-Пина покачала головой.

– Ты хороший, Памон Кес, и умеешь трудиться, но я подозреваю, что немного глуповат.

Я уже больше не чувствовал стыда, когда другие обсуждали мои недостатки.

– Да, мне уже не раз это говорили. Но что означает поэтический отрывок, который вы мне пропели? – спросил я. – Почему цветок боярышника?

– Это можно услышать в песне, если у тебя есть уши, – сказала она. – Даже смертным известно, что цветок боярышника символизирует любовь и верность. А вот что он значит – кто-то сделал тебе предложение. Если ты его принимаешь, то рискуешь тем, чем рискуют все влюбленные, – страданиями и сердечной болью, потому что любовь не всегда бывает гладкой. А если оставишь цветок боярышника на тропе, опасаясь его шипов, ты не пострадаешь, но и не почувствуешь его аромата.

«Я не пытался избежать страданий, – подумал я, – но мне все равно больно».

Слова старой женщины возродили прежние переживания, которые я пытался похоронить. Что бы мы ни думали друг о друге, Шоли и я были связаны долгом – по отношению к лорду Хакатри и ее госпоже, нас удерживала верность им, и я считал, что мы пришли к согласию в этой печальной правде во время нашей первой встречи. Теперь же складывалось впечатление, что я неправильно ее понял и она по-прежнему хотела услышать о моих чувствах, и меня охватило отчаяние. Как я мог ответить на ее цветок боярышника? Что сказать? Я поклялся служить моему господину, который сейчас нуждался во мне больше, чем когда-либо. Почему Шоли так жестоко заставляет меня совершить поступок, обреченный на провал?

Я выбежал из Зала Слуг, даже не поблагодарив Нали-Пину, испытывая жгучую боль и в полном смятении чувств. Быть может, я как-то выказывал свое отношение к леди Шоли – но я ничего такого не помнил.

Или, сам того не понимая, что-то ей обещал?

Если так, тогда складывалось впечатление, что она мне поверила. И кроме того – что показалось мне еще более странным, – приняла мою неправильно понятую привязанность за непреднамеренное обещание. Разве такое могло произойти? Почему умная и привлекательная леди из хорошей семьи, привыкшая к дорогим вещам и компании таких аристократов, как леди Она и Ксанико, отдала свое расположение обычному слуге, Памону Кесу, у которого под ногтями грязь конюшен? Я даже не чувствовал себя польщенным. Тяжесть привязанности такой замечательной леди, как Шоли, казалась мне невыносимым бременем. А на моих плечах и без того лежала огромная тяжесть.

Я сразу написал ответ, хотя должен признать, что руки у меня дрожали больше, чем следовало. Я поблагодарил леди Ону и написал, что Хакатри и я после длительного путешествия лишь недавно вернулись в Асу'а. Я коротко поведал о том, что видел и пережил, а также печальную правду, что нам не удалось отыскать средство, которое могло бы исцелить моего господина от страданий. Я написал о подарке Шоли только для того, чтобы засвидетельствовать свою благодарность, но не осмелился предположить, что сказанное Нали-Пиной могло быть истиной – и уж конечно, не стал делиться с ней своими чувствами.

Но, закончив, я увидел, что почти ничего не написал о Шоли, поэтому добавил в конце послания, что отношусь к обеим леди с огромным уважением.

Я попросил леди Ону передать ее подруге мои наилучшие пожелания и поблагодарить за подарок. Потом я отнес письмо почтовым курьерам, чтобы они его доставили в Воронье Гнездо, когда кто-то из них отправится на запад.

В ту ночь, пока мой господин спал, я мучительно размышлял о своем письме. Я боялся, что оно лишено изящества и в нем нет ничего полезного. Даже подумывал о том, чтобы его забрать. В любом случае какое право я имел думать о собственном счастье? Целители Асу'а исчерпали свои знания и лекарства, а мой хозяин уже начал говорить о новом путешествии в поисках помощи. Мог ли я рассчитывать, что такая леди, как Шоли, будет бродить по миру вместе со мной, терпеть грязь городов смертных или трудности, преодолевая болота и леса? Даже если бы лорд Хакатри решил остаться в Асу'а, Шоли, чтобы быть со мной, пришлось бы покинуть свою подругу леди Ону, оставив ее вдвоем с полным горечи, обожженным кровью Червя мужем.

Все это казалось невозможным, хотя мои мучительные размышления не прекращались много ночей, пока я наконец не выбросил предательские мысли из головы и постарался полностью сосредоточиться на помощи моему бедному господину.

Между тем времена года продолжали сменять друг друга. Одна Луна приходила за другой, и каждая следующая проглатывала предыдущую. Прошел Сезон Роста, потом Сбора, лорду Хакатри так и не стало лучше, а настроение у него становилось все хуже. Письмо, написанное мной в Воронье Гнездо, давно отправилось по назначению, но ответа я не получил. После возвращения из Энки-э-Шаосэй мой хозяин больше не садился в седло, поэтому у меня было совсем немного работы в конюшне, и я большую часть времени проводил рядом с ним, дожидаясь редких моментов, когда у него прояснялось сознание. Но даже после того как Хакатри приходил в себя, он практически меня не замечал, его разум наполняли сны и призраки, и реальный мир вокруг стал еще одним царством теней и туманов. У него бывали краткие периоды улучшения, но сейчас ему становилось все хуже.

Ну а я ждал – сам не знаю чего.

Прошли почти два цикла времен года с тех пор, как лорд Хакатри получил ожоги кровью дракона, родные и народ Асу'а видели его так редко, что скорбели о нем, словно он умер. Тем не менее жизнь в Асу'а продолжалась, к концу подходил не просто очередной цикл, но Великий Год Садорожденных. Появление Луны Петуха означало, что осталось совсем немного времени до того момента, когда Факел Года запылает на небе, возвещая о начале нового Великого Года. Священный момент наступал каждые шестьдесят циклов или около того, которые смертные называют годами. Приготовления к празднованию Ежегодного Танца начались довольно давно, и город переполняло предвкушение.

Несмотря на то что зида'я живут дольше, чем мой народ, и намного дольше смертных, наступление Великого Года являлось важным событием, особенно в Асу'а. Глубоко в освещенных зеркалами пещерах под Асу'а роща ведьминых деревьев превращалась в церемониальное место, ее приводили в порядок, и она становилась такой же ослепительно чистой, как тронный зал. Между древними серебристо-серыми стволами высаживали особые цветы. На самих деревьях, следуя специальным ритуалам, подрезали белые вьющиеся стебли и украшали деревья гирляндами из разноцветных шелковых лент, и они походили на древних родственников, нарядившихся на пир в свои лучшие одеяния. Скоро сама Са'онсера приступит к священным ритуалам празднования прихода Великого Года.

Однако я не мог в полной мере проникнуться духом праздника. К нам приближалось время перемен, а сны Хакатри снова начали сливаться с моими. И если раньше, когда мы шли по Шепоту пустошей, они являлись лишь слабыми ручейками, то теперь многократно усилились. Практически каждую ночь меня посещал сильный и часто болезненный сон, который казался не моим. Я бежал под чуждыми небесами, меня преследовали какие-то существа, я их слышал, но не видел. Я корчился в агонии и ничего не мог с этим поделать. Иногда я был собой, но испытывал страдания моего господина, моя кожа горела, а кости тлели, точно раскаленные угли. В другие моменты мне представлялось, что я стал Хакатри и видел древнюю историю моей родословной у себя за спиной, но впереди различал лишь фантомы, словно наследие зида'я должно исчезнуть из-за моей слабости. В такие моменты меня охватывал глубокий, всепоглощающий страх, и одновременно я чувствовал, что не в силах что-то исправить: ошибки уже совершены, во всяком случае, так утверждал сон; выбраны неверные повороты, и я навсегда потерян без всякой надежды на спасение.

Но самыми странными и страшными были сны о самом Асу'а. Появлялись ли они в воображении моего господина или рождались из моего собственного растущего страха, я не знал, но они наводили ужас. Мне снилось, что наш древний дом объят пламенем, темные искаженные тени метались по залам, по мраморным ступеням стекала кровь. Я слышал полные страха крики, призывы о помощи – на языке зида'я. Снова и снова видел тень в древней короне Защитников Асу'а, сделанной из березовой коры, с ветками, что росли из нее, точно оленьи рога. Мне снилось, будто жуткая рогатая тень сидела на троне Защитника, но стоявший рядом трон Са'онсеры пустовал, а небо за высокими окнами окрасилось алым цветом пожаров.

«Джингизу, – произнес голос, эхом прокатившийся по снам об Асу'а. Голос, шипевший, точно Черный Червь. Голос, который, как мне казалось, я сейчас узнаю. – Скорбь».

Было ли то снами Хакатри или они принадлежали и мне? Иногда я смотрел на своего господина, согнувшегося от боли у поручней корабля или не сводившего глаз с бесконечной череды океанских волн, и в такие мгновения думал, что это мои видения, ведь мы с Хакатри множество раз путешествовали вместе по воде. Но в другие моменты, когда я наблюдал за тусклыми воинами в доспехах, сражавшимися со зверями еще более диковинными, чем дракон, у меня появлялась уверенность, что передо мной разворачиваются неизвестные мне события – нечто случившееся в далекой истории самого Сада.

В те дни моя собственная постель стала для меня устрашающим местом, хотя я постоянно чувствовал усталость. Иногда я пил вино, пока не засыпал сидя, но даже это не защищало от вторжения видений и никогда не спасало от снов об ожогах.

Я часто спал в покоях моего господина, потому что не хотел оставлять его одного, хотя ничего не мог сделать, чтобы облегчить его страдания. В одну из таких ночей, во время Луны Волка, всего за несколько дней до первого праздника нового Великого Года, носившего название Пир Исхода, я проснулся и услышал, как мой господин стонет и мечется в постели. В мучительной агонии он отбросил одеяло, оно упало на меня, лежавшего на полу, на матрасе, и я принялся с ним сражаться, ослепленный и напуганный, пока не понял, что произошло, и прекратил борьбу. Дыхание Хакатри стало коротким и прерывистым – ха, ха, ха, ха, – и это напугало меня.

Потом, когда я собрался встать и подойти к нему, он успокоился и задышал ровнее. Я застыл на месте, слегка приподнявшись, и вскоре заметил тень в дверях спальни. Я выбрался из-под одеяла и увидел, что силуэтов не один, а два, один высокий, другой пониже, оба смотрели на лежавшего в кровати Хакатри.

«Убийцы, – решил я, и меня охватил ужас, но я тут же подумал: – Нет, только не в Асу'а».

Я хранил молчание, с огромным трудом удерживаясь от крика, который призвал бы всех домочадцев Хакатри, но обе тени застыли на пороге.

– Это разрывает мне сердце, – прошептала тень, что была выше, и я узнал Инелуки. Страх отступил, но мной овладело любопытство. Зачем он пришел в покои брата? И кто его спутник? – Он живет, но страдает каждый день, – продолжал Инелуки. – Иногда я жалею, что он не умер в Долине Змея.

Я не слышал, что ответил его спутник, быть может, ничего.

– Конечно, я готов ко всему, – продолжал Инелуки. – Никакое наказание не будет достаточным за его страдания. То, что они с ним сделали… я бы с радостью изгнал каждого трусливого паразита из наших земель.

Пока я всматривался в тени, спутник Инелуки наклонился к нему, и до меня донесся тихий шепот, подобный шелесту листвы по земле. И хотя капюшон скрывал лицо, я подумал, что знаю, кто пришел с Инелуки, и у меня на мгновение замерло сердце.

– Нет! – Инелуки не стал повышать голоса, но его ответ наполняли удивление и отвращение. – Никогда! Для меня он дороже всего на свете. Но я не знаю, как мы сумеем двигаться вперед, когда он в таком состоянии. Как он сможет быть Защитником, когда придет время?

И вновь я услышал сухой шорох шепота.

– Ты не дружишь со здравым смыслом, Омму, – сказал Инелуки. – Этот день никогда не настанет. Я уже говорил тебе и твоей госпоже. Он мой брат. Моя кровь.

Женщина в капюшоне пробормотала еще несколько слов, но на этот раз Инелуки ничего не ответил. Через мгновение они повернулись, и их тени исчезли из дверного проема, оставив меня дрожать на полу. Когда я поднялся на ноги, чтобы убедиться, что они ушли, я увидел, что лицо моего господина скрывается в тени от распахнутой двери, а глаза открыты, словно он все это время не спал. Потом Хакатри закрыл глаза.

На следующий день Хакатри послал за мной, сказав, что желает встретиться в садовой галерее Асу'а, которая опоясывала нижнюю часть огромного купола Ясиры, расположенного над Залом Тысячи Листьев. Галерея насчитывала два десятка шагов в ширину, здесь в небо тянулись деревья и другая растительность, в круглом лесу, будто висевшем в воздухе, было множество тропинок и скамеек.

Я сразу увидел своего господина, но не стал подходить, потому что он был с женой, леди Брисейю. Я тактично ждал на расстоянии, но довольно быстро понял, что у них долгий разговор, и уселся на скамейку среди густых зарослей. Легкий дождик падал сквозь открытые пространства в куполе, и листья папоротника подрагивали под каплями.

Я смотрел на крошечные фигурки придворных, гулявших на нижних уровнях, они не обращали на меня ни малейшего внимания, как будто я был голубем, смотревшим на них с высокой ветки. Воздух уже стал прохладным, наступил Сезон Увядания, и мне пришлось поплотнее завернуться в тунику: я гораздо сильнее чувствовал холод, чем народ моего господина.

Хакатри и его жена о чем-то оживленно беседовали. Конечно, я выбрал такое место, откуда не мог случайно их услышать, но вскоре понял, что зря старался: они не говорили вслух, а обменивались жестами, которые являлись частью языка зида'я. Меня это немного удивило, пока я не увидел, как из-за кустов появилась их дочь Ликимейя, бросила быстрый взгляд на моего господина и моментально, прежде чем Брисейю успела ее поймать, исчезла. Теперь я сообразил, почему их разговор оставался беззвучным, и мне стало интересно, что они хотели скрыть от своего ребенка.

Перед тем как отвести взгляд, я догадался, что они ссорились. Жесты Хакатри говорили об усталости, словно их беседа продолжалась довольно долго. Брисейю выглядела обиженной, и ее движения были быстрыми, как у напуганной, взлетающей с ветки птицы.

Вскоре маленькая Ликимейя вернулась к скамейке. Она стояла так, что ее мать находилась между нею и отцом, а когда посмотрела на Хакатри, то тут же отвела глаза, так пасущийся олень украдкой бросает взгляд на далекого волка. Понять этого я не мог. У моего господина остались страшные шрамы от ожогов драконьей кровью, но у других зида'я также имелись заметные шрамы – результат неудачной охоты или других несчастных случаев. Однако казалось, что дочь Хакатри относилась к отцу как к неизвестной величине – и вела себя точно посол, отправленный на встречу с врагом.

Мой господин и его жена перестали обмениваться жестами, пока их дочь находилась рядом, но девочка вскочила на ноги и вновь скрылась в кустарнике.

Мне бы следовало отвернуться. Следить за Хакатри и Брисейю было столь же постыдно, как подслушивать, но у меня не вызывало сомнений, что они обсуждали нечто важное, и я опасался последствий как для Хакатри, так и для себя.

Смотреть на леди Брисейю Серебряные Косы означало быть наполовину в нее влюбленным – даже для меня, пусть я и принадлежал к другому народу. Она была высокой, как мужчины зида'я, и все ее движения, даже самые грациозные, говорили о силе. Она принадлежала к Дому Тропы Звезды, многолетнему союзнику Дома Ежегодного Танца, известного своей верностью Са'онсерей и Асу'а. Мой господин женился на ней по любви, так мне рассказали, но я уверен, что родители одобрили его выбор.

Однако я наблюдал за Брисейю, неизменно сохранявшей идеальное спокойствие статуи, впрочем, сейчас она явно старалась вернуть себе самообладание. Она сделала серию знаков – потеря птенца, неправильное понимание звезд, упавшие стены, – и на ее лице появилось умоляющее выражение. Мой господин лишь сжал руки в жесте, означавшем необходимость, затем развел ладони в стороны, усиленной вариации того же самого – ничего нельзя изменить.

Брисейю смотрела на руки Хакатри так, словно видела их в первый раз, потом провела двумя пальцами по глазам – знак джингизу. Скорбь. Я видел такое страдание на ее лице, что мое сердце стало падать, словно камень, брошенный в колодец. Я бы не удивился – хотя одновременно был бы изумлен, – если бы Брисейю заплакала, совсем как смертная женщина. Через мгновение мой господин сделал тот же знак, что Брисейю, – провел рукой перед глазами.

Скорбь. Я отвернулся, несчастный и устыдившийся от того, что увидел их боль. Туман дождя опустился с открытой крыши Ясиры, намочив мои руки и лицо.

В этот момент что-то зашевелилось у моих ног, напугав меня, но я понял, что Ликимейя выползла из кустов у моей скамьи. Она встала и подошла ко мне по дуге, из чего следовало, что девочка намерена со мной говорить, но в то время, которое выберет сама. Как у большинства детей зида'я, ее белые волосы еще не были окрашены красками цветов и минералов, которые так любили взрослые. Несмотря на совсем юный возраст, не вызывало сомнений, что Ликимейя будет похожа на свою всеми обожаемую мать, хотя природа наградила маленькую Ликимейю неугомонностью, не свойственной родителям. Ее взгляд продолжал блуждать по лесной галерее, когда она ко мне обратилась.

– Привет, оруженосец Памон, – сказала Ликимейя с великолепной имитацией королевской снисходительности. – Скоро наступит Год Ежегодного Танца.

– Совершенно верно, – согласился я.

Мы с малышкой беседовали редко, но наши разговоры часто начинались именно так: она объясняла мне некоторые очевидные понятия, словно с головой у меня не все было в порядке. Если честно, она так себя вела почти со всеми взрослыми.

– Бабушка сказала, что я смогу нести лампу в Процессии Света. Это очень важно.

– Должно быть, ты гордишься, – сказал я.

Она нахмурилась.

– А почему ты не на конюшне? – спросила она. – Ты должен заботиться о лошадях.

– Потому что лорд Хакатри попросил меня сюда прийти.

– Ага. – Она кивнула и задумчиво пожевала нижнюю губу. – Лебедь попыталась меня вчера сбросить. Я ехала по лесу. Она очень злая.

Лебедь, собственная лошадь Ликимейи, отличалась на удивление кротким нравом и не стала бы сбрасывать всадника даже в костюме из шипов.

– Должно быть, ты испугалась, – сказал я.

– Никогда! – Ликимейю так возмутили мои слова, что она сделала знак, который придворные используют для недостойных доверия сплетен, я рассмеялся и на миг забыл про печальные лица моего господина и его жены, сидевших неподалеку.

Через мгновение Ликимейя забыла о своем возмущении и одарила меня долгим любопытным взглядом.

– А почему ты не с моим отцом, оруженосец?

Она называла меня так только в те моменты, когда ее что-то раздражало.

– Твои родители разговаривают, и я не хочу их прерывать.

На лице у нее появилось детское отвращение, а также еще что-то неуловимое и непонятное.

– Нет, я имела в виду моего настоящего отца.

Она внезапно повернулась и быстро исчезла в зарослях, оставив меня удивляться странным идеям, которые ее посещали, и испытать невыразимую печаль из-за событий, приведших всех нас к этому моменту.

Я повернулся как раз в тот момент, когда леди Брисейю встала со скамейки.

Она позвала Ликимейю, которая появилась из-за осин, и они вместе зашагали по галерее в сторону длинной спиральной лестницы, которая вела в Зал Тысячи Листьев. Я подождал, когда они скроются из вида, и подошел к своему господину.

По его бледному лицу и натянутой вокруг глаз коже я понял, что разговор с Брисейю получился трудным.

– Приближается Год Ежегодного Танца, – сказал он.

Я кивнул.

– Ваша дочь уже поставила меня об этом в известность, – сказал я, попытавшись отвлечь Хакатри. – Если бы не она, я бы и не узнал.

Моя маленькая шутка не произвела на Хакатри впечатления, выражение его лица оставалось усталым и холодным.

– После церемонии, – медленно заговорил он, – мы покинем Асу'а.

Я не просто удивился – его слова меня ошеломили, словно я получил сильный удар по голове. Я молча на него смотрел, и прошло немало времени, прежде чем сумел ответить.

– Покинем Асу'а, милорд?

– Я не вижу другого пути. Нам нужно отыскать корабль, Памон, и я поручаю эту важную задачу тебе. Маленький, но надежный корабль с хорошей командой. И позаботься, чтобы у матросов, которых ты выберешь, не было семей – мы будем отсутствовать долго.

Все внутри у меня сжалось, и я почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Но долг победил.

– Долго? Насколько, милорд?

– Столько, сколько потребуется, чтобы отыскать ответ.

– И куда мы направимся, милорд? – спросил я.

– Я не знаю, Памон. На запад, через великий океан, больше я ничего не могу сказать.

Мной овладел смертельный ужас.

– На запад, через океан? Но там ничего нет, лорд Хакатри. Только вода, шторма и бесконечные волны.

Он яростно покачал головой.

– Много лет назад оттуда пришли смертные, – сказал он. – Там, далеко в океане, есть острова, которые видели наши соплеменники, когда плавали вдоль побережья и отклонялись от курса. Где-то за горизонтом должна быть другая земля, быть может, превосходящая размерами эту, ставшую местом нашей ссылки. В моих лихорадочных снах я видел ее тени.

– Но почему, милорд? Зачем стремиться за… сном? Вы помните, как последний сон вас разочаровал, когда вы нашли его причину. – Я был слишком удивлен, чтобы подбирать слова.

– Присядь, Памон. – Хакатри указал дрожавшей рукой на скамью. – И послушай. В Асу'а меня больше ничто не держит. Год Ежегодного Танца – пустой маскарад. В своих снах я видел прошлое и то, что еще будет – во всяком случае, может быть. Но на всех дорогах и тропинках, что мне доступны, меня ждут лишь страдания.

Я не понимал его слов, лишь в отчаянии тряс головой.

– Я это чувствую, – продолжал он. – Лишь в одном направлении возможно нечто другое – на западе. Я не надеюсь, что найду там спасение, но чувствую: если что-то и может положить конец ужасу, с которым я живу, оно находится за закатом. Так что отыщи для нас корабль, Памон. И позаботься, чтобы он был надежным и быстрым. Я должен ухватиться за свой шанс, ведь я знаю, что, если останусь здесь, в месте моего рождения, меня ждут лишь тьма и разрушение.

Я заплакал, но постарался скрыть слезы. Если Хакатри и заметил их, то оказал мне любезность, сделав вид, что ничего не видит.

– О господин, если вы прикажете, конечно, я все сделаю, но мое сердце разрывается, когда я думаю о вашей семье.

– Моя семья разобьется, если я не уйду, – сказал он. – Она рухнет под тяжестью моих страданий и поражения.

– Поражения? – Волна гнева заставила меня вскочить на ноги. – Вы можете наказать меня за дерзость, если пожелаете, милорд, но я не могу молчать. Не произносите при мне слово «поражение». Вы сделали все, что могли. Вы в одиночку убили Черного Червя! Вся вина лежит на вашем…

– Молчи! – Хакатри посмотрел мне в глаза, и его лицо исказило страдание, став зеркальным отражением моих печалей. – Не произноси его имя. Мой брат совершил ошибку, но его не следует вечно попрекать. У него есть шанс ее исправить – но только в том случае, если меня здесь не будет.

Внезапно я все понял, и на смену краткому гневу пришел ледяной холод, сковавший грудь.

– Вы хотите исчезнуть. Вы хотите, чтобы Инелуки стал следующим Защитником Асу'а.

– Именно в этом заключено его спасение, если он сумеет им стать. Сны мне показали. – Взгляд моего господина обратился вдаль, словно он смотрел не только сквозь пространство между нами, но и через еще не родившиеся столетия. Я содрогнулся, вспомнив, как он обещал брату, что все будет хорошо, и ошибся. – Но мое спасение, – продолжал он, – если такое возможно, находится в другом месте – на неизведанном западе.

Всю следующую ночь мои мысли сталкивались, точно воюющие армии. Я не хотел покидать Асу'а, но не мог бросить Хакатри. Я начал мечтать о собственной жизни, недостижимой из-за долга перед моим господином. Что бы я ни сделал, мне придется предать кого-то из тех, кто имел для меня значение.

Сражение бушевало без малейшей надежды на успех, обе стороны отчаялись и устали, но ни одна не смогла одержать верх.

Наконец, после многих бессонных часов в темноте, я решил, что мой главный долг – перед моим господином Хакатри, как и всегда. И мне следовало отбросить надежды на то, что однажды я смогу следовать по дороге, которую выберу сам. Честь и долг являлись основой моей жизни.

И я не мог отказаться от него сейчас, хотя этот путь мог привести меня к смерти в незнакомой стране, второстепенный персонаж в великой истории Хакатри. Я попытался утешиться тем, что даже в ссылке с моим господином я буду оставаться частью чего-то важного, тогда как в одиночестве не сумел бы добиться ничего стоящего. Слабое утешение, но жизнь слуги не предполагает комфорта.

По мере того как проходили дни, остававшиеся до Года Ежегодного Танца, я выполнял поручения моего господина, но должен признаться, что с тяжелым сердцем.

Ни один моряк, любивший Асу'а, не хотел отправляться в путешествие, задуманное моим господином, хотя все любили Хакатри. Я сумел выполнить свою задачу только благодаря помощи Ийято Моряка, величайшего и самого уважаемого капитана Асу'а. И хотя Джу'аджо Ийято давно пережил период расцвета, он отыскал маленький, но достойный корабль под названием «Крыло Петрела», годившийся для нужд моего господина, древнее судно, за которым хорошо ухаживали, длинное, приведенное в порядок, с двумя мачтами на носу и корме. Мачты и корпус неизвестные мастера сделали из прочнейших кованых ведьминых деревьев, все остальное старательно вырезали из отполированного серебряного дерева, нос корабля вздымался вверх по круто восходящей кривой, подобной линии взлета чайки.

С помощью Ийято я сумел отыскать в доках Асу'а достаточное количество смелых или безрассудных моряков, и у нас набралась полная команда, однако мне никак не удавалось найти опытного капитана. Когда до начала церемонии празднования Великого Года оставалось совсем немного времени, я в отчаянии снова обратился к Ийято.

– Что мы можем сделать? – спросил я. – Никто из зида'я не соглашается встать за руль «Крыла Петрела». И даже если мы сумеем найти капитана среди хикеда'я, которому можно будет доверить защиту моего господина Хакатри, Наккига слишком далеко, их гавань находится в Черных Скалах на далеком побережье.

Я чувствовал себя опустошенным. Время заканчивалось, и я подвел своего господина – ведь других надежд у него не оставалось.

Огромный возраст Ийято начал сказываться – его лицо стало костлявым, движения медленными, но глаза оставались блестящими, и разум не померк.

– Тогда капитаном буду я, – заявил он.

Мне показалось, что я неправильно его понял, но, когда переспросил, он подтвердил свое решение.

– Лорд Хакатри – первенец Са'онсеры, один из самых достойных воинов, – объяснил Ийято. – И даже если это путешествие – всего лишь каприз, нам предстоит принять участие в поразительной причуде, когда мы поплывем к закату!

Я не мог представить, что престарелый герой, чьи подвиги представляли собой длинный список, решил участвовать в столь рискованном и зловещем путешествии. Часть моего сознания требовала, чтобы я его отговорил – ведь если с кораблем случится несчастье, для зида'я утрата Ийято будет не менее ужасна, чем гибель моего господина. Одновременно мне был необходим корабль с командой и капитаном – а другого капитана я уже не успевал отыскать.

Когда я сообщил Хакатри, что сказал Моряк, он испытал благодарность, но не смог скрыть тревоги.

– Я хотел, чтобы команда состояла из моряков, не имеющих семей, – сказал он. – Но весь Асу'а является семьей Ийято, и о нем будут многие жалеть.

– Тогда именно вы должны его отговорить, милорд, – предложил я.

Хакатри вздохнул.

– Компромисс – очень медленный яд. Я уже слишком много раз пил из этой чаши и больше не в силах откладывать отплытие.

– Но почему, лорд Хакатри? К чему оно? – Мне казалось, что мы стоим у края утеса и у нас есть только два варианта: повернуть назад или прыгнуть в неизвестность, но я по-прежнему не понимал, что нас к нему привело. – Сейчас вы со своей семьей, в окружении народа, который вас любит. Здесь лучшие целители, и, если они не сумели избавить вас от страданий, значит, не сможет никто другой – как смертный, так и бессмертный. Зачем вам оставлять все за спиной ради лишений и опасностей, серьезность которых невозможно предвидеть?

Хакатри посмотрел на меня, потом протянул руку и сжал мое плечо. Мой господин очень редко прикасался ко мне с тех пор, как его обожгла кровь дракона, и я от удивления затаил дыхание.

– Не знаю, смогу ли я тебе объяснить, верный Памон, – сказал он. – Когда я не сплю, в моем сознании блуждают шумные тени, но сны еще хуже, они полны жутких видений. Я больше не могу переносить мысль о таком существовании. Если я ничего не сделаю, если ничто не изменится, однажды я покончу с собой. И если такой день наступит, я не хочу находиться среди любимых людей и моего народа. Покинув Асу'а сейчас, я либо найду спасение, либо тихо покину историю, как капризный раненый дух, а не зида'я, вызывающий ужас и жалость.

Я заплакал. Я не осмелился взять его руку, когда он ее убрал – я слишком хорошо усвоил уроки прошлого года, – но мне лишь с огромным трудом удалось удержаться от желания опуститься на колени и умолять его изменить решение. Сердце холодело у меня в груди вовсе не из страха перед тем, что нам предстояло, хотя я действительно не хотел покидать Асу'а, не хотел поворачиваться спиной к тому, какой могла стать моя маленькая жизнь, последовав за моим господином в это ужасное путешествие. Я скорбел по нему и тому, кем он мог стать. Но если оставался хотя бы минимальный шанс на спасение его будущего, разве я мог от него отказаться ради своего возможного счастья?

В ту ночь я молился Саду, как меня научила мать, когда я был совсем маленьким.

Зеленое море, полное света.

Зеленые холмы, уходящие в небо,

Белые звезды и белые песчинки.

Каждая – частичка Великого Сна.

Слушайте нас, разбросанных по священным берегам и отмелям.

Слушайте нас, светлячки в длинной ночи.

Берегите нас, ведь мы всегда хранили верность.

Верность памяти о тебе,

О Сад, породивший нас,

О Море, что примет нас,

Слушайте нас, ведь мы твои дети.

Именно в тот час, перед концом Великого Года и после целой жизни ежедневных молитв, я наконец перестал удивляться, почему меня учили молиться на языке зида'я, а не народа тинукеда'я, моем родном.

Знали ли его мои родители, но утратили язык своего народа или никогда на нем не говорили?

Неужели мне принадлежит хоть что-то, кроме имени?

Во время последнего заката Луны Волка огненная звезда, носившая имя Факел Года, появилась на небе, возвестив начало нового Великого Года.

В ту ночь внутренние дворики, балконы и крыши Асу'а были заполнены народом. Са'онсерей и остальные зида'я собирались, чтобы приветствовать появление огненной звезды. Едва ли не единственный зида'я, мой господин, не присоединился к празднованию. Хакатри проводил дни Факела Года в одиночестве – или в моем обществе. Даже Инелуки и его молчаливая тень хикеда'я участвовали в торжествах. Жители Асу'а, как и прежде, воспринимали присутствие Омму без особого энтузиазма, но их радовало появление наследника Са'онсерей, поэтому они приветствовали Инелуки.

Младший брат моего господина пил много, но на сей раз это не приводило к постоянной смене настроения. Все видели его веселое, беззаботное лицо, и, хотя некоторые задавали себе разные вопросы, большинство испытывали благодарность за возможность забыть о трагедии и с надеждой посмотреть в будущее.

В первую из девяти ночей Года Ежегодного Танца леди Амерасу обратилась с Молитвой к Саду, и роща ведьминых деревьев вторила ей своей песней. Я слышал их даже в моей комнате в Зале Слуг, где находился в одиночестве. Когда зида'я собираются на празднование Года Ежегодного Танца, слуги и гости-смертные в нем не участвуют, но могут устраивать собственные, однако у меня было совсем неподходящее настроение. Я мог думать лишь о том, что будет, когда пройдут девять праздничных ночей, – Асу'а останется у нас за спиной, и не только Асу'а, но и все земли и люди, которых я знал. Я больше не буду получать писем из Вороньего Гнезда, и, хотя это меня печалило, я пришел к выводу, что так даже к лучшему. Что, если бы они попросили меня их навестить?

А вдруг хорошенькая умная Шоли прислала бы мне новый знак своего расположения, который я больше не смог бы игнорировать? Это стало бы для меня настоящей мукой. Я решил написать им письмо, где объяснил, что уплываю с Хакатри в путешествие на неизведанный запад, и, весьма вероятно, они больше никогда не увидят и не услышат меня. Никто не покидает город во время празднования Года Ежегодного Танца, и я понимал, что мне нужно найти того, кто согласится доставить мое послание в Воронье Гнездо после нашего отплытия. Закончив письмо, я сложил его, спрятал в тунике и отправился на поиски надежного курьера.

Звездная Корона, Движение Света, Клятва Корня и Ветвей – каждый заход солнца соответствовал новым церемониям. В холодном сиянии Факела Года, по мере того как весь мир радовался под сетью звезд, голоса зида'я уплывали вверх над рощами ведьминых деревьев, спрятанных в пещерах под Асу'а, а я оплакивал дом, который скоро потеряю. Меня переполняла тревога, и я бродил между дворцом и портом, где стоял на якоре «Крыло Петрела», снова и снова задавая один и тот же вопрос морякам, пока они не попросили меня оставить их в покое.

В последний из девяти священных дней народ моего господина снова собрался, чтобы спеть гимн Саду и Песню Обновления, обращаясь к Джакойе Собирательнице и первой Са'онсере. Мой господин, закончивший все приготовления, наконец присоединился к своему народу в ту ночь, и, как я узнал позднее, зида'я встретили его с облегчением и радостью, ведь многие боялись, что он не сможет участвовать в церемонии. Но я едва держался на ногах во время пения, которое следовало за мной, куда бы я ни направлялся. Я бродил по дворцу, пока не нашел место, куда почти не долетали звуки праздника, и тишину пустых залов нарушало лишь гулкое эхо моих шагов.

Мой господин отыскал меня в Зале Певчих Птиц заметно после полуночи.

– Памон! Вот ты где. – Голос Хакатри был странным, громким и полным веселья, которое показалось мне вымученным. Он слегка прихрамывал, но в остальном никак не выказывал боли, не оставлявшей его ни на мгновение. В руках он держал большую красивую чашу. – Я искал тебя по всему дворцу.

– Почему вы покинули рощу, господин? Вам нехорошо?

– У меня бывали и худшие дни, – сказал он. – Однако я знавал и лучшие времена. – Хакатри рассмеялся.

Мне его смех не понравился.

– Так почему же во время последней ночи, которую можно провести с семьей и друзьями, вы ищете меня, милорд? – Я задал неожиданно резкий вопрос, но моя тоска по всему, что мне предстояло потерять, была слишком сильной, к тому же мой господин успел немного выпить – впервые с того момента, как убил дракона. – Скажите мне, и я постараюсь сделать все, что вы пожелаете.

– Тогда выпей, верный Памон. – Он протянул мне чашу. – Это меньшее из того, что я могу тебе предложить.

Мне совсем не хотелось затуманивать разум вином, но другая часть меня вдруг пожелала опустить занавес опьянения между мной и миром. Я взял у Хакатри чашу и поднес к губам, но остановился из-за странного запаха, который от нее исходил: влажный мох, сильные специи и необычный аромат горячего металла. Мне уже доводилось встречать нечто похожее в роще лорда Эназаши в ту ночь, когда мы украли дерево.

– Напиток немного пахнет как лес ведьминых деревьев, – сказал я.

– Ха! – В голосе моего господина я услышал лихорадку, а не опьянение. – У тебя столь же мудрый нос, как и верное сердце, Памон. Это моя порция кей-т'сай. – Он сделал энергичный жест. – Ну, давай, выпей. Я принес его для тебя.

Его предложение поразило и напугало меня. Пить кей-т'сай, кровь ведьминого дерева, – самая священная часть церемонии Года Ежегодного Танца.

Великий напиток делают из цветов и плодов ведьминого дерева, более редких, чем золото и самоцветы. Он продлевал жизнь и укреплял кровь тех, кто его пил. Все, что с ним связано, являлось тайной для моего народа, но я знал, что кей-т'сай предназначен только для зида'я и запрещен тинукеда'я вроде меня. Насколько я знал, ни один тинукеда'я никогда его не пробовал, и я не хотел становиться первым.

– Я… не могу, милорд. – И я протянул ему чашу обратно. – Возьмите. Этот напиток предназначался для вас и вашего народа, а не для моего. Почему бы вам не выпить его самому?

Он не стал принимать у меня чашу, а отвернулся и сделал несколько неуверенных шагов, глядя на небо, где умирало сияние Факела Года. Тут только я понял, что мой хозяин пьян вовсе не от вина или напитка. Он опьянел от боли, но заставил себя покинуть постель и принять участие в последней ночи Года Ежегодного Танца.

– Почему я не выпил его сам? – спросил Хакатри, продолжая смотреть на небо. – Если бы ты оказался на моем месте, ты бы захотел добавить себе годы страданий? Если мы отыщем лекарство от моей боли на неизведанном западе, у меня будут новые церемонии и я снова смогу выпить кей-т'сай. Но если, как я предполагаю, мы ничего там не найдем, кроме новых разочарований, зачем продлевать разрушенную жизнь? – Наконец он повернулся ко мне. – Но ты, Памон… я не готов смотреть, как ты стареешь рядом, принося свою жизнь мне в жертву. Если ты выпьешь кровь деревьев и станешь сильным, то однажды вернешься сюда после того, как меня не станет, и проживешь еще одну жизнь.

Меня одновременно тронули и невероятно напугали его слова. Я старался примириться с тем, что мне предстоит отплыть в неизведанный край и провести несколько десятков лет рядом с моим господином, оставив за спиной все свои надежды, и до конца жизни искать для него исцеление. Но увеличить этот срок в десять раз? В сто? Жить намного дольше, чем большинство моих соплеменников, как сам Навигатор? И всегда кому-то служить, пусть даже такому доброму и благородному господину, как Хакатри? Я знал, что им двигали самые лучшие побуждения, он хотел показать мне свою любовь и верность, но мне его дар казался больше похожим на проклятие.

Я не стал пить из чаши, хотя должен признаться, что испытал искушение. Кто останется равнодушным, когда ему предлагают такую же длинную жизнь, как у лордов зида'я? У меня промелькнули мысли о могуществе и чести; богатствах, которые я смогу собрать, и вещах, которые увижу и сделаю. Но в конце концов даже этого оказалось недостаточно.

– Ты не пьешь, Памон, – сказал мой господин.

– Я должен тщательно обдумать ваш дар, – ответил я, потому что мне не хотелось отказываться сразу.

Казалось, его возбуждение ушло.

– Ты что-то от меня скрываешь, Памон, – сказал он. – После того как мы столько времени провели бок о бок, это выглядит странно.

Мне мое поведение также показалось странным, но в те дни, что прошли после того, как его обожгло кровью дракона, у меня практически не было собственных мыслей, тревог и страхов, если не считать слабого воображения, пытавшегося представить собственную жизнь. Я не хотел тревожить Хакатри подобными вещами тогда, не появилось желания и теперь. Пока я колебался, до меня донеслись далекие голоса зида'я, прощавшихся со старым Великим Годом и приветствовавших новый.

– Это не важно, господин, – сказал я.

Лихорадочное возбуждение, которое привело Хакатри ко мне, уже отступило, и я увидел, что он поморщился от боли – обычно он старался ее не показывать.

– Расскажи мне, что тебя тревожит, верный слуга. Сегодня именно такая ночь, последняя в Асу'а, и ты не должен ничего от меня скрывать.

Конечно, я не мог ему рассказать. Он слишком много страдал. Я опустился до еще одной маленькой лжи – на этот раз не для собственного утешения, а ради спокойствия.

– Меня ничто не беспокоит, лорд Хакатри. Я всем доволен.

Некоторое время мы молчали.

– Тебе следует немного поспать, – наконец сказал он. – Завтра нас обоих ждет трудный день.

– С вами все будет в порядке, господин, если я уйду?

– Да, отправляйся в постель, оруженосец Памон. Ты всегда был для меня больше, чем просто слугой.

– Завтра уже совсем скоро, милорд. Когда мне следует к вам прийти?

– «Крыло Петрела» стоит на якоре рядом с Башней Зеленой стражи. Встретимся там в последний час темноты. – Он протянул руку и осторожно коснулся моего плеча. – Я никогда не забуду твою доброту в эти ужасные дни.

– А я не забуду вашу веру в меня, милорд. – Но у меня возникло ощущение, что почти невидимая трещина ослабила нашу связь, сильнейшую привязанность в моей жизни.

Что мне оставалось без нее? У меня закружилась голова. Если бы не служба моему господину, мог ли я сказать, что существую?

Так мы расстались. Мой господин отправился еще немного побродить по садам, прощаясь с домом, где провел так много лет и который, вполне возможно, больше никогда не увидит. Я не стал поступать так же. Усталость и смятение накрыли меня, точно тяжелый плащ, и я с трудом стоял на ногах. Когда я увидел, что Хакатри не смотрит в мою сторону, я поставил чашу с вином бессмертия на траву, так его и не попробовав, и отправился спать.

«В эту ночь моя жизнь изменится навсегда, – думал я. На меня сверху вниз смотрели звезды. Я понимал, что их совсем не волнует моя судьба. – Я должен покинуть уютный, знакомый дом и двигаться к будущему, которое не в силах представить. Пусть Сад меня подождет».

Я отправился за час до рассвета к тому месту в порту, где стоял на якоре «Крыло Петрела», – воды залива Лэндфол были на удивление спокойными для этого времени года. Поднявшись по трапу на борт, я вспомнил, что так и не нашел курьера, который доставил бы мое прощальное письмо леди Оне и Шоли – и оно все еще лежало в складках моей туники. Целиком поглощенный самыми разными чувствами, я про него совсем забыл. Более того, в голове у меня теснилось столько мыслей, что я едва отвечал на приветствия матросов, когда шагал к каюте моего господина, чтобы положить там свои вещи. К моему удивлению, Хакатри лежал на узкой койке, словно провел здесь всю ночь.

– Вам нехорошо, милорд? – спросил я.

Он открыл глаза и слабо улыбнулся.

– У меня была плохая ночь, Памон.

– Ваши раны? Жар?

Он покачал головой.

– Я прощался с женой и ребенком. Моя маленькая дочь не позволила мне себя обнять. «Нет, ты меня обожжешь», – сказала она. Я думаю, она знала, что это не так.

Он был несчастлив, и я не стал говорить, что дочь не считает его настоящим отцом.

– Мне очень жаль, милорд.

– Тут уже ничем не поможешь. – Хакатри снова закрыл глаза. – Я ничего не в силах для них сделать. Я не могу жить с их тщетной любовью. Где-то я найду помощь – лекарство или какое-то средство, которое позволит ослабить проклятую бесконечную боль и безумие моих снов. Однажды я вернусь и все для них исправлю – для семьи и тех, кого разочаровал. – Его слова больше походили на сон, чем на то, во что он действительно верил, и мое сердце заболело от сочувствия. Я испытывал жалость и к себе, но не мог позволить предательским мыслям всплыть на поверхность до того, как Асу'а останется далеко позади.

В залив Лэндфол впадает несколько притоков, но вытекает лишь одна великая река – Тинак'оро, Океанская дорога. В некоторых местах безмятежная, как пруд, в других течение набирает силу, и она становится опасной из-за подводных камней и встречных течений, Океанская дорога является настоящим вызовом даже для опытных моряков, но с капитаном Ийято у руля мы быстро вышли в океан.

Я стоял у кормовых поручней и смотрел, как в утреннем тумане исчезают яркие башни и стены Асу'а. Позднее, когда мы подошли к устью реки, я любовался нефритовыми пространствами раскинувшегося в мерцавших лучах солнца моря, и в моей памяти всплыли давние слова матери: «Однажды ты ощутишь биение сердца Моря Снов». Нет, этот день еще не настал, но я что-то почувствовал, когда мы оставили реку далеко позади, и внезапно мне показалось, что вскоре случится нечто важное. Дети океана – вот что в переводе значит тинукеда'я. Океанские дети.

Мы не сразу взяли курс на запад. Еще до того, как зашло солнце, Ийято увидел на горизонте тучи, которые ему не понравились, поэтому мы свернули на север и некоторое время плыли вдоль побережья, пока не бросили на ночь якорь в одной из бухт. Капитан оказался прав, когда принял решение подождать: не прошло и часа, как на побережье обрушился шторм, поднялся сильный ветер, дождь с такой силой лупил по коже, что обжигал ее, с неба доносились угрожающие раскаты грома. Даже в защищенной бухте «Крыло Петрела» раскачивался так, словно превратился в детскую игрушку.

Я ворочался с боку на бок на набитом соломой матрасе в каюте моего господина, пытаясь не думать о том, что осталось на берегу и теперь уже никогда не случится. Я выбрал долг, напомнил я себе. Я предпочел честь счастью.

Должен с сожалением сказать, что мой господин провел одну из своих худших ночей, он стонал, а иногда кричал, хотя я не понимал слов. Какие бы сны ни преследовали Хакатри, они наверняка были ужасны. Мне пришлось обернуть плащ вокруг головы, чтобы не слышать его криков, но мне все равно почти не удалось поспать.

С рассветом небо прояснилось. Ветра были сильными, но неопасными, капитан приказал поднять паруса, и мы начали путь на запад. Но даже Ийято Моряк совершал ошибки: шторм, казалось, исчерпавший свою ярость, вернулся перед закатом. Волны стали быстро расти, и корабль начало бросать из стороны в сторону, точно пробку от бутылки. Ийято приказал поднять штормовые паруса, и некоторое время мы сражались со стихией, паруса хлопали так громко, что у меня болели уши. Ийято велел мне покинуть палубу, матросы убрали даже штормовые паруса и привязали все, что могло двигаться, а я вернулся в каюту моего господина. Кода я вошел, Хакатри открыл глаза.

– Я все еще сплю? – спросил он хриплым и печальным голосом. – Памон, это ты? Я едва тебя вижу.

Его слова сильно меня напугали, ведь глаза моего господина всегда были лучше моих.

– Позвольте мне зажечь лампу, – сказал я.

Когда фитиль загорелся, я снял футляр из рыбьей кожи и увидел, что Хакатри отбросил одеяла в сторону, а его лицо и шея покрылись потом.

– Ты должен меня покинуть, Памон, – холодно сказал он, и это прозвучало как смертный приговор. Никогда прежде он так со мной не говорил, и на мгновение я потерял дар речи. – Тебе не следовало отправляться в это путешествие.

– Я только сейчас вернулся в каюту, господин, – сказал я ему. – Позвольте мне сначала вас накрыть. Боюсь, вы все еще находитесь во власти сна.

– Нет, – сказал он. – Нет, Памон. Да, мне снова снился сон о тысячах моих отражений, тысячах разных жизней – и я видел то, от чего у меня заледенело сердце.

Я все еще думал, что он бредит, как иногда случалось, когда Хакатри просыпался.

– Сны, даже вызванные кровью дракона, – всего лишь сны, милорд. Теперь я здесь, с вами. Вы можете отдыхать.

К моему удивлению, Хакатри сел на узкой койке, вцепившись в нее пальцами. Его золотые глаза были широко раскрыты в полутемной каюте, как у некоторых загнанных существ, что поворачиваются лицом к опасности, чтобы вступить в смертельный бой.

– Нет, клянусь Потерянным Садом, нет! Выслушай меня! Во всех снах-жизнях я видел, как ты умираешь, Памон. И это мучило меня не меньше, чем любые другие проклятые сны, которые приносит мерзкая кровь дракона. Я беспомощно лежал и видел ее – твою смерть – снова и снова, самые жуткие варианты, какие только мог представить. В каждой жизни, где ты находился рядом со мной, пока мы плыли на запад, я видел, как ты умираешь. Если ты будешь меня сопровождать, твоя гибель неизбежна.

«Крыло Петрела» раскачивался все сильнее, Хакатри выпустил край койки и упал на нее. За стенами каюты, точно стая голодных волков, завывал ветер. Мне пришлось вцепиться в койку, чтобы не упасть, но даже жуткие прыжки корабля не могли меня отвлечь.

– Нет, господин, нет, – сказал я. – Вы ведь знаете, что это всего лишь сны! И даже если они правдивы, что с того? Вы в любом случае проживете намного дольше, чем я. Я же все понимал, когда давал клятву верно вам служить. Но я умру, продолжая быть вашим слугой, сегодня, через десять лет или сто. Я давно смирился с таким положением вещей.

Он резко тряхнул головой, словно его кусали насекомые.

– Нет! Я не могу этого позволить, Памон. Я не в силах стоять в стороне и смотреть, как ты умираешь, хотя я мог тебя защитить. Завтра мы вернемся обратно, и ты сойдешь на берег.

– Нет, я не уйду. – Никогда прежде я не возражал моему господину, даже не думал об этом, но больше не мог молчать. – Вы не знаете, от чего мне пришлось отказаться ради вас, милорд. Вы не должны быть таким бесчувственным, милорд, и отсылать меня прочь сейчас…

– Хватит! Я приказываю тебе покинуть меня, оруженосец Памон. – Он снова попытался сесть, но корабль, который сильно раскачивался, ему мешал. Я едва мог его слышать, по небу грохотали оглушительные раскаты грома. – Ты меня слышишь? Как твой господин я приказываю тебе покинуть корабль!

Я так сильно сражался с собой, пытаясь принять правильное решение, и в процессе перенес ужасные страдания, поэтому его слова спровоцировали меня на безумный ответ.

– Нет и нет, лорд Хакатри. Я отказываюсь выполнить ваш приказ. Я сделаю что угодно другое, милорд, – с радостью отдам за вас жизнь, – но сейчас должен бросить вам вызов. Если вы хотите избавиться от меня, вам придется вызвать капитана Ийято, чтобы он сначала заковал меня в цепи. Только так меня можно заставить вас покинуть.

– Вон отсюда! – закричал Хакатри, и я никогда прежде не видел его таким несчастным. – Если потребуются цепи, значит, ты уйдешь в цепях. Я не потерплю, чтобы твоя смерть была на моей совести, Памон, – я сделал достаточно, чтобы причинить вред тем, кто меня окружает. Моя спина едва выдерживает бремя ошибок.

– Я здесь для того, чтобы заботиться о вас… – начал я.

– Вон! – Его уже трясло от гнева – и страха, как я видел. – Уйди и пришли сюда Ийято. Если ты не будешь мне повиноваться, он тебя заставит. Ты сказал, что от многого отказался ради меня. Если страдания сделали меня эгоистичным и слепым к твоей боли, значит, это проклятие, которое я должен нести. – И я увидел ужасающий стыд на его несчастном, мокром от пота лице. – Еще одна причина тебе меня покинуть. Я молюсь, что еще не поздно исправить то, что я сделал – по меньшей мере в отношении тебя, Памон, самый верный из слуг. Иди. Позови капитана, я прикажу ему повернуть к берегу. У меня нет сил на споры.

И он упал на постель, словно его пронзила стрела.

С разбитым сердцем и в страшной ярости я поднялся на ноги, упал, когда корабль швырнуло в сторону, снова встал. Сделал несколько шагов, ударился о дверь каюты, но сумел ее открыть и выбраться в узкий коридор. Меня потрясло, что мой господин так глубоко переживал из-за моей незначительной жизни, но одновременно во мне бушевал гнев из-за того, что он не сумел понять моей верности, а также того, от чего мне пришлось отказаться.

Казалось, набиравший силу шторм эхом повторял наполнявшее меня безумие, раскаты грома следовали один за другим. Когда я по лестнице, которая отчаянно раскачивалась, поднялся на палубу, корабль вздрогнул и застонал, точно раненое животное. Я открыл люк, вылез наружу, дождь атаковал меня, подобно яростным стрелам, и я ничего не видел вокруг. Казалось, от раскатов грома содрогалось небо, буря бросала «Крыло Петрела» в разные стороны.

«Я повернулся спиной ко всему, что было мне дорого, ради Хакатри. – Больше ни о чем я думать не мог. – И теперь он отсылает меня прочь, чтобы защитить, словно я ребенок – словно не отдал ему всю свою жизнь».

Я вцепился в поручни, пытаясь отыскать капитана, но несколько матросов, которых я заметил, отчаянно трудились, сражаясь с веревками и пытаясь устоять на ногах, когда мощные потоки воды проносились по палубе то в одну сторону, то в другую. Я был настолько ошеломлен громом, ливнем и собственным гневом, что даже не остановился, чтобы подумать о собственной безопасности. Я наклонился вперед, против бесновавшегося ветра, и побрел по палубе, продолжая искать Ийято – даже в эти безумные мгновения стараясь исполнить приказ моего господина.

Один из матросов зида'я меня заметил. Когда молния распорола небо, я увидел, как у него широко раскрылись глаза. Он привязал себя веревкой к мачте, чтобы его не смыло за борт.

– Что ты здесь делаешь, глупец подменыш? – вскричал он, и его голос почти полностью заглушил вой ветра. – Спускайся вниз!

– Где капитан? – прокричал я в ответ, но буря унесла мои слова.

Я вцепился в поручни, чтобы предпринять еще одну попытку, но в этот момент «Крыло Петрела» взобрался на гребень волны, а в следующее мгновение его нос резко опустился, я почувствовал, как мои ноги поднимаются над палубой, затем мы понеслись вниз, и на нас из темноты обрушилась огромная волна. Я увидел лишь ее край, белый от пены, но она ударила в меня и сбила с ног. И тут же новый удар. Вокруг царили темнота и холод, во рту была соленая вода.

Сначала я подумал, что проглотил слишком много морской воды, но отчаянно вращавшиеся лампы корабля внезапно оказались надо мной, одна волна за другой пыталась поглотить мое бедное тело. Меня несло в море.

Я попытался закричать, но обрушилась очередная волна, заставив меня замолчать.

Мне удалось выплюнуть соленую воду и даже сделать вдох, но сверху обрушилась новая огромная волна, и меня снова потащило в холодный мрак, мои руки и ноги пытались бессильно бороться с могучей хваткой океана. Когда море сомкнулось надо мной, в голове у меня промелькнула странная мысль.

«Я свободен!..»

Большая часть моего существа трепетала от ужаса, я отчаянно пытался выбраться на поверхность, воздух уже начал обжигать мои легкие, но меня швыряли могучие волны, пока я не перестал понимать, где верх, а где низ, тяжелый черный мрак штормового океана окружал меня со всех сторон.

«Я утонул», – подумал я.

А еще через мгновение, когда темнота вокруг вошла в меня, а жизнь начала покидать, я вновь подумал со скорбью, но и с облегчением: «Я свободен».

Когда темнота наконец отступила, я с удивлением обнаружил, что все еще жив и держусь на поверхности волновавшегося моря, цепляясь за нок-рею, которую оторвал от «Крыла Петрела» шторм. Грозовые тучи закрывали звезды. Если честно, я не был уверен, останусь ли в живых, но до тех пор, пока не произойдет обратное, собирался держаться на поверхности.

Так до конца ночи я плавал в океане, который постепенно успокаивался. Через некоторое время мне показалось, что я схожу с ума, потому что я подумал, будто мой господин подошел ко мне и сказал:

«Я сожалею, что никогда не называл тебя истинным именем, Кес».

«Вы всегда хорошо со мной обращались, лорд Хакатри».

«Я не видел тебя в те моменты, когда следовало. Я не слышал тебя, когда должен был слушать. Ужасное пение в моей крови ослепляло и оглушало меня. Прости меня, если сможешь».

«Я никогда вас не оставлю», – сказал я ему, но, конечно, я уже его оставил, ведь я беседовал сам с собой.

По мере того как ночь шла к рассвету, я периодически дремал, а потом просыпался. После того как шторм исчерпал свою ярость, движение волн стало почти успокаивающим. А когда начался восход, волны на восточном горизонте окрасились в розовый цвет. Солнце поднималось все выше, и я обнаружил, что нахожусь в центре бесконечной водной пустыни, и невысокие зеленые дюны с шапками белой пены тянулись во все стороны. Поверхность океана покрывал тонкий слой тумана, и я не видел вокруг ни корабля, ни земли. Какая-то часть меня думала, что будет лучше, если я отпущу кусок сломанной нок-реи, а вместе с ней и жизнь, чтобы соскользнуть в неизведанные глубины и напиться до отвала, но я еще не был готов умирать. И вновь вспомнил слова матери:

«Однажды, в тот момент, когда ты будешь в этом больше всего нуждаться, ты ощутишь Сад у себя внутри – и почувствуешь биение сердца Моря Снов».

И пока я висел между небом и глубиной, дрейфовал, точно лишившийся дома призрак, я начал понимать ее слова. Время шло и оставалось на месте. Меня окатывали волны – но отличались ли они друг от друга? Или это одна и та же волна? И почему я считал, что выжил, когда на самом деле тонул? Или я просто спасся от замешательства и разочарования быть живым?

Я не знал ответов, они неизвестны мне и по сей день, но слова, произнесенные много лет назад матерью, успокоили меня: во мне что-то было, не просто мысли, дыхание и бьющееся сердце. Больше я ничего не знал, но на все утратившее протяженность время этого оказалось достаточно.

Рыбаки тинукеда'я – люди моего народа, но ниски – нашли меня болтавшимся среди волн, точно пустой, но запечатанный кувшин. И, словно пустой кувшин, они втащили меня в лодку, однако я не мог сообщить им, кто я такой или как оказался в море, – единственное, что я тогда произнес: «Я ощущаю биение сердца». Эти слова я повторял снова и снова, так они мне потом рассказали после того, как доставили на землю и выходили в своей маленькой прибрежной деревушке.

Я ничего не помню о своем спасении, лишь ощущение, как чьи-то руки вытаскивали меня из воды – новое рождение.

Нет, я помню кое-что еще: я скорбел о том, что море больше не окружает меня со всех сторон.

И тут заканчивается история моего господина, потому что мне больше нечего о нем рассказать – или совсем немного, в любом случае остальная часть того, что со мной происходило, едва ли представляет интерес для тех, кто изучает великие события.

После моего спасения из волн я довольно долго прожил среди ниски на западном побережье и оставался с ними до Сезона Увядания. «Крыло Петрела» за мной не вернулся. Вероятно, мой господин и Ийято решили, что меня утащило в море и я утонул. Оставаясь с рыбаками, я помогал им рыбачить, немного узнал об их жизни, они рассказывали мне старые истории, но, когда наступил Сезон Обновления, я почувствовал желание двигаться дальше. Судьба подарила мне свободу, и теперь предстояло решить, что я буду с ней делать.

Я мог вернуться в Асу'а, но, хотя я восхищался и уважал семью моего господина, меня выбрал Хакатри, благодаря ему я обрел более высокое положение, и без него моя жизнь уже никогда не будет прежней. Я знал, что мне позволят остаться с ними и даже станут хорошо со мной обращаться, но мое положение будет напоминать жизнь старой лошади, чьи лучшие времена давно прошли. В результате я решил отправиться в Воронье Гнездо. При мне все еще оставалось письмо, которое я собирался им отослать. После пребывания в океане его уже не представлялось возможным прочитать, но у меня возникло желание доставить его лично тем, кому оно было адресовано. Так я и поступил.

С тех пор как волны едва меня не поглотили, прошли годы, но я ни разу не пожалел о том, что нашел новую жизнь. Я пишу эти строки в моих покоях в замке на вершине Маяка, запахи вереска и боярышника, растущих на зеленом склоне, долетают до меня из открытого окна. Двумя этажами ниже моя жена и леди Она смотрят, как ребенок учится ползать.

Но как бы сильно моя новая жизнь ни отличалась от прежней и как бы долго я ни прожил, мой господин Хакатри всегда будет оставаться в моем сердце.

Я знаю, что он жив, и всегда буду знать, до тех пор пока это будет правдой, потому что иногда я разделяю с ним сны. Видения Хакатри болезненные, пугающие и труднопереносимые, но я надеюсь, что мне удается забрать часть его боли себе. Конечно, я никогда не узнаю, так ли это, но надежда остается. Он хорошо ко мне относился, и даже если мне суждено прожить так долго, как одному из высочайших зида'я, я никогда не забуду радовавшую мое сердце картину – Хакатри и его брат Инелуки в те далекие прекрасные дни, быстрые, как буря, прекрасные и полные смеха, Братья Ветра. Я желаю моему прежнему господину только счастья, пусть придет конец его страданиям и однажды он найдет путь домой – как случилось со мной.

Несмотря на непостижимые расстояния, которые нас разделяют – как в реальности, так и между сном и пробуждением, – мне кажется, что я навсегда буду связан с лордом Хакатри, пока смерть одного из нас не положит конец нашей связи.

И это меня вполне устраивает.

Content

Тэд Уильямс
Братья Ветра
Легенды Светлого Арда

Благодарности

Часть первая Черный Червь

Часть вторая Серебряное дерево

Часть третья Белые стены

Часть четвертая Серые земли

Часть пятая Зеленое море