Геннадий Старостенко

Алексей Балабанов

Встать за брата… Предать брата…

Все права защищены.

Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в какой-либо форме, включая электронную, фотокопирование, магнитную запись или иные способы хранения и воспроизведения информации, без предварительного письменного разрешения правообладателя.

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.

Серия «Зеркало памяти»

© Геннадий Старостенко, текст, фото, 2022

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2022

* * *

Не просто культовый режиссер, мыслитель, мечтатель и проводник между эпохами. Невероятный талант остро чувствовать время подарил ему буквально кинобессмертие.

Первый канал, 25.02.2019,

Дмитрий Витов

Да, наверное, художник имеет право на ложь и подлость, но и общество имеет право на защиту от его лжи и подлости. Балабанов выполнял социальный заказ правящей бюрократии – на опорочивание Советского Союза, на превращение его в исчадие ада, место, в котором невозможно существовать.

Михаил Делягин

Алексей Балабанов: …в свое время я воровал водку из холодильника Ельцина. Это было в Свердловске, когда Ельцин занимал должность секретаря обкома партии. Мой друг был мужем его дочки, поэтому я бывал у них… Моя мама с ним дружила…

«АиФ», 12.12.2012,

Сергей Грачев

Мои побуждения

Приступая к этой книжке воспоминаний и размышлений, я меньше всего думал о том, как воспримут мою личную правду об их герое те, чьим кумиром сделали его «большие СМИ», левиафаны телевещания, PR-агенты от кино, а равно идеологи от культуры. Или о том, например, что кто-то из моего поколения, с кем я бывал в дружбе, осудит меня и посчитает предателем памяти светлых юношеских дней. Еще менее способен привести меня в замешательство осиный рой кинокритиков и киноведов, который я, возможно, разворошу этой публикацией. Или самостийных киноблогеров «от черной кости» и без аккредитаций, втершихся локтями в эти почтенные гильдии.

О творчестве режиссера Алексея Балабанова говорили, писали, снимали документальные фильмы и многие из тех, что стали более близкими ему, чем я, в его творческие годы. А равно и мэтры в профессии, что готовы уподобить киноведение едва ли не познаниям в квантовой механике, с ними и несметное число ценителей кино, что через большую губу всегда готовы разделить это мнение. Но ведь и я не был ему чужим когда-то, и у меня был опыт пребывания в соседстве с его экзистенцией, и мне есть что сказать о нем. Более того, я убежден, что имею право поведать в этом своем «экспозе» нечто важное, что и составило среди прочего существо его творчества, оцениваемого знатоками как прорывное и авангардное – с небольшими экивоками в сторону паранормальности. А если уж и признавать, что он нес в своем творчестве отражение эпохи, то как тут не перекинуть в наше социально-культурное житье-бытье ряд критических проекций…

И сделаю я это не с позиций сермяжного морализаторства и традиционалистского «косномыслия», не разбрызгивая окрест ядовитую слюну осуждения, а по возможности сдержанно – хотя и без пиетета. Пусть другие пускают восторженную пену. В общем, sine irae et studio – без гнева и пристрастия. (Ведь и сам он, Леша, перед уходом покаялся за сотворенное, тем призывая сдержанно оценивать его работы в кино, а это большое дело.) Опять же – по возможности, потому что до конца беспристрастным быть не получится. Попутно же попрошу наперед прощения и за то, что где-то буду небрежен в терминах и понятиях. Я не ученый и не киновед, и взгляд мой небеспристрастен.

И главное – это ни в малейшей мере не будет голым критиканством или ритуальным танцем у поверженного льва отечественного киноискусства. И мне его искренне жаль, так рано ушедшего. Ведь и помню я его не Алексеем Октябриновичем, не мэтром артхаусного кино, не «проводником между эпохами», а просто Лехой. Лешей Балабановым. И чем дальше, тем сочувственней, а лучше сказать, сострадательней и мое отношение к нему, в конце жизни осознавшему безмерную силу и правду рока, который его преследовал. Прозревшему в своих натужных дерзких аспирациях и заблуждениях – и словно пришедшему в гоголевский ужас от содеянного. И пытавшемуся таки найти спасение и выйти из долгого пике, в которое его бросала собственная природная метафизика и обстоятельства той чудовищной силы, которую принято называть force majeure. Сказавшему о себе в конце: плохое кино снимал…

Поэтому я и скажу о нем свое – как вижу, с колоколенки личного опыта и понимания кино как искусства. Попутно что-то расскажу и о себе, о своем мировидении – без этого просто рассказа не будет. Ведь, говоря о других, мы невольно рассказываем и о себе. Смотрите – вот он, мой ракурс. Еще раз: не побоюсь и осуждений со стороны кого-то из своих старых друзей и приятелей по студенческим временам: Что же ты вздумал катить на него… и не потому ли, что он тебе и ответить уже не сможет?

Оспорю: да – сам не сможет, но есть немалое число адептов его творчества, которым всякое посягательство на память кумира покажется прямым оскорблением, и за перчаткой дело не стало бы. И еще я должен напомнить, что моя публикация о нем («Лехин груз»), вышедшая в конце лета 2013-го в «Литературной газете», была не первой. Первая моя критическая статья о нем и о его работах в кино вышла в «Литературной России» 31 августа 2007 года.

Тогда режиссер Балабанов был жив и процветал, почти здоров и увенчан славой, благами и почитанием поклонников. Если бы не скромный формат «литроссии», то можно было бы говорить, что той резко непримиримой статьей, дерзнув рассказать нелицеприятную правду, я бросил вызов и ему самому, и мнимостям, которые он порождал. Статья так и называлась – «Пожалейте Леху Балабанова». Это название вполне подошло и моей книжке о нем. И осыпать автора этой книжки упреками в том, что он-де пинал и пинает «мертвого льва», несправедливо.

Истолкую, в меру отпущенного мне зрения, феномен, им самим же названный в конце жизни «плохое кино режиссера Балабанова». Мне очень важно это сделать, ведь есть вещи, о которых нужно рассказать людям. Иначе многое останется необъясненным, а люди будут обмануты разглагольствованиями о мнимых сущностях. И если надо все же сказать, что среди иного прочего движителями его творчества и культа стали, с одной стороны, его тяжкий недуг, о котором умалчивают, а с другой стороны, покровительство особого рода, то так и скажу. Больной его мозг особо трепанировать не буду – но что-то в его психологии и личностной ауре постараюсь прояснить.

И сделаю это с позиции русского человека и публициста. Ведь именно таким я и был все эти долгие десятилетия, уйдя в 92-м из международной журналистики в Агентстве печати «Новости» на скудные хлеба фриланса и находя пристанище то в первом прохановском «Дне», то в «Советской России», то в «Литературной газете», когда в ней оставалось местечко протесту. В газетах и журналах литературного цикла.

Ведь не только у нас, где фигуру режиссера Балабанова сделали предметом культа, но и за границей, где его творчество обретает осанну академического толкования, он уже включен в разного рода мемы, идеологемы и общественно-культурные конструкции. «За бугром» он вовлекается в русло традиционной русопатии, как того требует давняя доктрина «извечных патологий» Матушки России (и это стоит отдельной главы). А здесь нередко работает на раздувание «фобий» по другим адресам…

Среди прочего мне бы хотелось донести к анализу и вот какое соображение. Так уж случилось, что вопреки уверениям самого Алексея Балабанова – в том, что его режиссерское амплуа абсолютно аполитично и сам он от политики далек, – многие его фильмы прочно встроены в идейное оснащение постсоветской эпохи. Он тоном, стилем, ритмами, смыслами и пафосом вполне совпал с той плеядой творцов и пропагандистов от «русской партии», что, отрицая на корню все советское, рвала исторический континуум страны и прерывала ее естественное развитие. В порыве ли отмщения «совдепии» за жуткие ее грехи перед народом русским, личной ли корысти потакая – но с неизменными проклятьями вдогонку всем семидесяти годам советской власти и словно боясь подразделить эти десятилетия на составляющие эпохи, порою и взаимоотрицающие по сути.

Да что там, образ «благородного киллера» Данилы Багрова стал культурным манифестом «новорусского племени». А летящий с рекламки «Груза 200» в зрителя-читателя кулак с татуировкой «СССР» на маклышках и стал символом лехиного проклятья всему советскому. О сложном ведь просто в кино не расскажешь. А нужно просто – и чтоб пугало, и за нерв цепляло. С погружением «в детали», с живыми и страшными картинками. Ну, а там, в деталях, черти и сидят недреманно. И об этом я тоже постараюсь рассказать в меру понимания.

Почему – «пожалейте»? Не попытка ли это унизить ушедшего из жизни доверительным обращением к читателю? Еще раз – нет. Нет задачи унизить, есть задача рассказать. Объяснить – чтобы поняли. Кто-то сочтет, что не вполне корректно давать такое название книжке о человеке, которого считал когда-то своим другом. Но ведь он же и сам не побоялся обнажить перед всеми свою боль, прокричав: «Я тоже хочу»… В каком-то смысле – это попытка крикнуть ему в ответ: Я слышу тебя, Леша… и по-настоящему жалею… пытаюсь понять…

Да ведь Лешу Балабанова и стоит пожалеть, состраданием оградив от мнимостей, поскольку и сегодня его память осеняют неправды и ложные толкования. Он был и простым, и посложнее, и лукавым, и пытливым, и надменным, и открытым – разным, а глубоко внутри – обиженным ребенком. И обижаться было за что на судьбу…

И скажу обо всем – как тот, кому хочется видеть свою страну не в пустоте духовной, не в хаосе расчеловечивания, а на пути к социальной гармонии, чтоб и мир на земли, и благоволение во человецех. Как человек, пытавшийся сблизить левопатриотическую идею с правой, а там и призвать в союз здоровую часть либеральной (хотя бы и с нулевым результатом). Кто и в близком по духу традиционализме примечает пороки. Кто и в либерализме не видел бы беды, когда бы в нем все шло от чистого сердца и без примеси лицемерия. Кто понимает, что наднациональное всегда берет истоки в национальном. Что мысль и чувство тем сильнее, чем ближе они к природе – и дальше от цинизма и безверия, схоластики и метафизики бетономешалок-мегаполисов.

Скажу как человек, буквально за день до смерти Алексея Балабанова в мае 2013-го бравший интервью у академика Игоря Шафаревича, одного из подвижников национальной мысли, пусть и ошибавшегося в чем-то. Было это накануне 90-летия последнего. Кто не знает – замечательного математика, посрамленного когда-то за национализм мировым научным сообществом, впрочем, оставшегося автором учебников математики, издающихся за границей и поныне. Того самого, кто Сталинскую премию за достижения в математике получил еще в двадцать с небольшим, а в 60-е ушел в социологию и русскую идею. Кто и эпоху равенства осуждал за ее грехи и беды – но и не терзал своей истории, упрощая понимание и разобщая двуногих цепкими киногештальтами, как это все же делал в суетной простоте Леша Балабанов.

И это ни в малой степени не будет воплем зависти или потрясанием кулаком плебейского морализма, далекого от понимания прорывной эстетики кинопоиска. Вовсе нет, могу сказать что-то и на равных. В конце 80-х – начале 90-х, работая в АПН, тоже занимался документальным кино и был редактором документальных фильмов о Достоевском, Пастернаке, Шостаковиче. А Балабанов и учился на документалиста, и в игровом кино его стиль многие называют метадокументальным. Выходит, нас с ним что-то связывало не только в студенчестве и в десятилетие после него, но и в последующем – пусть и опосредованно.

На этих рубежах, когда стараниями умельцев по декультурации и кризисному менеджменту кормящего плебса моя страна в который раз уже теряет понимание добра и зла, нет никакого смысла быть излишне щепетильным и трепетно-совестливым. Играть в интеллигентское сверхблагородство и неуместно, и непродуктивно. Вот и пришло время сказать начистоту – как оно есть, как оно было и как оно того заслуживает. Без интеллигентских ужимок и многозначительных недомолвок. Экивоки в сторону. Благородная поза чего-то и стоила бы, когда бы очень многие из нас не были погружены в гнилое болото цинизма и общего раздрая в человеческих отношениях. И тот, о ком пойдет речь ниже (будь он в чем-то инструмент в чужих руках или свободный художник, мастер артхаусного кино, действовавший из побуждений искусства, по зову ли болезни, в башенке из слоновой кости), тоже приложил свою руку к появлению этого «чудесного феномена».

От природы он не был ни злобным, ни циничным, ни мстительным, ни тенденциозным (если говорить о творческой энергетике). Как не было в его психическом складе и агрессии – ни тайной, ни тем более открытой. На экспансию своего «я» его местами пробивало – но больше от игры, от рисовки, чем от природы. Дальше – не знаю, но в молодости у него не было ни врагов, ни явных недоброжелателей. Думаю, тот его случай с утратой передних зубов на выпускном – скорее, исключение. Напротив, людей к нему влекла открытость его нрава – на фоне резко очерченной личностной ауры. Впрочем, случались периоды, когда он словно становился каким-то потерянным и занудным – а то и болезненно маргинальненьким до нытья. Но это вдруг взрывалось в нем помимо его воли, потом проходило.

Я говорю о первой половине его жизни – с небольшим прихватом второй, пока мы были дружны. Потом случилось что-то, что развело нас в стороны. Раз – и оборвалось, и так стало легче. Чего тяготиться-то старой дружбой, с виду еще твердой вчера – и вдруг рассыпавшейся в труху…

Это был сознательный выбор… от понимания, что мы по-разному устроены, мы с разных полюсов видим мир и вообще на разных сторонах событий. Возникло взаимное недоверие. Это было где-то на финальном тяжком вздохе перестройки, на ее последнем издыхании. Но были и те, с кем он ничуть не разошелся в экзистенции и с кем приятельствовал до последнего звонка. Таким, к примеру, был Кирилл Мазур, как и сам он, выпускник переводческого факультета нашего иняза 1981 года. Должно быть, тот был более близким ему по духу человеком, чем я. А наша дружба с определенного момента «врозь пошла», как любили сказать в поколениях задолго до нашего.

Но странное дело – осталось чувство, что я знал его до конца. До самого мая 2013 года, ставшего последним в его жизни и в который уже раз роковым для России. Долгие годы я хранил его письма, кажется, два или три – но хранил небрежно. Осталось только одно, в котором он, студент последнего курса горьковского иняза (тогда еще был город Горький), с тоской вспоминал год предшествовавший. Между нами была разница в целый курс. Меня уже в Горьком-Нижнем не было, и щенячья радость общения с друзьями в инязовской общаге сменилась суровым бытом офицерского общежития в Калинине со стенами в зеленую масляную краску. (Да… вот и этому чудному городку давно уже скрутили вывеску, ухватив название за козлиную бороденку. Теперь это снова Тверь. Мне же он почему-то помнится Калининым.)

…Мне очень плохо…

Итак, явление в кинематографе, ныне возведенное на пьедестал и недосягаемо отдалившее нас от того, кого я знал всегда как Леху Балабанова, мне трудно воспринимать иначе, чем сквозь призму города Горького. То есть, конечно же, можно вполне обойтись и без призмы, но мне это важно – и это не прихоть. Я совершенно не знал его в Свердловске-Екатеринбурге, откуда он был родом, дважды он бывал в Калинине, где я служил после института, с полдюжины раз помню его по Москве, никогда не встречался с ним в Ленинграде-Питере. (Что-то рассказывали о нем друзья, сохранявшие с ним приятельскую связь. Например, Женя Васильев, переквалифицировавшийся из партработника в рестораторы, – с ним я учился когда-то в одной группе. Высокорослый спортивный парень, волейболист, он жил в Питере – и ушел из жизни так же неожиданно рано, от хронических переработок и стрессов. Или, скажем, Саша Артцвенко, не терявший с Лешей дружбы. Из жизни вообще ушел раньше других из той инязовской плеяды. Все искал себя – и не находил.) И потому вся его личностная метафизика невольно связывается в сознании с этим звучным, природно-ландшафтным и обрамленным реками городом-миллионником на Волге – с Горьким – Нижним Новгородом.

Городом особенным – способным творить в своей кузнице душ и спасителей России и великих художников, и малых, и пустых фанфаронов, и честных простолюдян (очень люблю это чуть укороченное словцо, не сочтите просто ошибкой. – Прим. авт.), ничем не прославленных: от рабочей кости до рядовой служилой интеллигенции. Мнится мне, что эта кузница душ с неведомым древнерусским Гефестом утаена где-то глубоко внутри земли в нагорной части Нижнего, издревле задававшей масштаб и природной натуре, и человеческой. На высоком правом окском берегу – где-то в недрах земных за парком «Швейцария» или под старыми городскими кладбищами.

А в основание этого окающего вместилища страстей на пяти берегах двух рек, под самой этой вымышленной мною кузницей, дух города вмонтировал три замечательных слова: «Эх, ай-яй», «чай» (от слова «чаять» – Я, чай, не пошла бы туда) и «уделать». Первое – междометие, в нем заключено какое-то невероятно искреннее удивление. В других городах вы редко его услышите. Второе все хотелось в детстве связать с чаем как напитком. И третье, понятное дело, глагол – но это не то, что приходит на ум сегодня. Первые смыслы глагола устарели и сузились, и большинству его значение теперь представляется чем-то вроде «изгадить», «испортить», «избить». А раньше это слово всегда значило другое – «сделать», «поправить». Только древнему нижегородцу казалось лаконичней начинать слово с гласной. Оставь эту вещицу, завтра уделаю… Многие в этом городе так и любят сказать – именно в значении «сделать».

Меня он всегда потрясал, этот город. Реками и ландшафтами. Сползающим с горы Кремлем, огромными пролетарскими районами с цехами-гигантами, дальним автозаводским парком, парашютной вышкой в нем, Радиусным домом и автозаводским Дворцом культуры, Канавином и Стрелкой – соитием двух рек. Сенной площадью, трамплином, монастырскими Печерами, улицами Минина, Белинского, Варваркой, Бекетова, десятками других, и подальше – местом сахаровской ссылки в Щербинках. Конечно же, центральными нагорными ландшафтами с дворянскими особнячками, стильными вполне домами купцов и мещан – кирпичный низ, бревенчатый верх.

Когда смотришь снизу, с реки на коренной берег, на Кремль или уходящие от него старинные дома-особняки, невольно называешь его «градом». Он и есть Град на холме. Неслучайно – и не единожды – провозглашался столицей русской архитектуры. Город этот так хорош в ландшафтном смысле, что кажется, что даже и хищный и безликий урбанизм, едва ли не ставший опошлением своей собственной протоидеи (пятиэтажки), не способен его серьезно испортить.

Но чтобы это все почувствовать, чтобы воссоздавать его взором памяти, нужно быть созерцателем. Был ли им Леша Балабанов? Я до сих пор не уверен. Он был из иного теста. Убежден, что ему было интересней не созерцать, не любоваться и не впечатляться душевно, а рассматривать и подсматривать. Родом из другого большого города – с какой-никакой, но все же столицы Урала, что, пожалуй, посуровей Нижнего, но даже и подинамичней своим сквозняком из открытого окна в Сибирь, – Леша внутренним зрением, третьим оком своим прищуренным мерил все тутошнее свысока или поверху. Пусть даже и любя возвращаться к нему. Так мне казалось.

Было ли это его врожденным даром или семейным (как отпрыска известного киношника со Свердловской киностудии и влиятельной мамы, командовавшей институтом курортологии), на вещи он смотрел критично, сказать ближе, оценивающе, ехидненько иногда – с прищуром. Словно готовясь воплотить это свойство свое в будущей профессии. Примериваясь к операторскому окуляру.

Нет, он не был созерцателем, он был скорее наблюдателем, любившим фрагментарное, любившим мельчить и дробить. Тогда он еще не «просек», что крупный план – всему голова. Характер имел, как и большинство из нас тогдашних, вполне беспечный, а ум аналитический, но легкий и неинтровертный, способный быстро сфокусировать, навести на резкость и тут же ее сбросить. Когда хотел – бывал и заводилой, и душой компании. Легкий, худенький, скорый – и в части юмора живой и прицельный. Однажды я писал: «Алексей Октябринович был хитроглаз и кикимороват – и студиозусом был неординарным. Нрава нескучного и в общем довольно подвижного, но временами становился занудой – просто каким-то метафизическим нытиком».

Леша Балабанов был городское дитя. Бесконфликтный, но охочий на подначки, отнюдь не мачо, он все же мог держать инициативу в компаниях, где ценили новомодные веяния и резвились от студенческой души. А в общем он еще тогда избегал всего тривиального и скучного, безыскусной канвы бытия. Чурался деревенского убожества, любил Америку и все прогрессивно-заграничное. Интеллигентски проказлив, мог совершить и неприличную выходку – но опять же не со зла, а от скуки, от экзистенциальной пустоты, – до недомоганий духа было еще далеко.

Его сокурсники и ребятня инязовская годом выше или ниже его всегда готовы были рассказать историю-другую в его честь – а то и в срам. Где-то бесшабашно-веселую, а где и с пощечиной общественному мнению, шокирующую.

Кажется, Тимур Кадыров любил напомнить приятелям старую байку… Все готовятся к празднику, Балабанов звонит дружкам в общагу: – Водки купили? – Купили. – Много? – Много. – Купите еще! – наставительно кричит в трубку…

Не подумайте – Лешка не напивался в стельку, но увеселяться «беленькой» всегда любил, мензуря ее мелкими дозами и продолжительно. Если вспоминать, то жизнь студенческая – это вообще все не про учебу, а больше про увеселения. Сплошная поэзия вагантов. Ведь помнится-то не зубрежка, не школярство, а беготня с друзьями в поисках впечатлений.

Да и не технический же вуз, где нужно вникать в логику процессов и формулы учить. Тут даже если не учил, то можно по ассоциации, заболтать и тему, и рему. Лингвистика – вообще дело попугайское. Перенимай, что слышал или прочитал. Да и вымысел – дело похвальное, творческий процесс. А в педагогах больше женщины – многие по-матерински снисходительны, пусть даже и встречаются стервозины. На переводческий фемин тогда в студенты не принимали – вот уж дискрим-то, такое и помыслить сегодня невозможно.

Но если бы мне тогдашнему предложили сказать, кто из парней его окружения, включая и его самого, способен чего-то достичь (и тем более в искусствах), мой выбор пал бы на других. Да – я знал от Леши, что отец у него руководил объединением научно-популярных фильмов на Свердловской киностудии, он не скрывал своего интереса к истории кино, особенно американского, но и воображение не рисовало мне его будущности в кинематографе.

Он вовсе не был изначально великим правдолюбцем, каким его теперь рисует и кондово-русская, и околокиношно-либеральная молва (за те фразы его героев, что теперь нарасхват по любому случаю). Мог и слукавить – и по нужде, боясь неприятностей, и в запале, поскольку любил покричать самовыражаясь – с подкавычинкой, не отличался и обязательностью. Но велики ли то грехи для студента?

Мужской статью Леша не блистал и сдачи дать не умел. Так ведь и те, кто умеет, как правило, не сильно одарены воображением, с другой стороны. Но интеллектуально боязливым не был, а ведь этот вид трусости в масштабе нации бывает пострашней. Он был проказник и мастер учудить какой-нибудь моветончик, мог и постоять за себя – но только не руками. Но то ведь в наших глазах было и плюсом скорее – отражением его интеллигентности природной.

Суровых в простоте и задиристых, скажем, сормовчан, как раз и способных махать кулаками, в городе вполне хватало. Мы их прозывали «пирожками». У тех было в моде ношение зимних шапок покроя «пирожком» – что-то вроде высокой пилотки из меха. Такие, кажется, в те времена носили члены политбюро, взгромождаясь на ленинскую усыпальницу у Кремля. У вождей они как будто были из пыжика, теленка северного оленя, а из какого зверья у простолюдян – не знаю, но считались верхом признания и приличий.

Отдельная тема – «винил». Название пришло потом и было еще притянуто за уши в его черной комедии лубочной, в «Жмурках». Если не было придумано самим Балабановым, то скорее всего родилось в недрах творческой исполнительской «тусни». Тогда, в 70-е, мы этого так не называли, просто диски – и все. Диски или пласты. Да и не могли мы это так назвать, потому что для многих оно было свято. («Винил» – это уже презрительно, ретроспективно.) Cum respectum – даже у тех, кто в музыке ничего не смыслил и не чувствовал. Ни в классической, ни в роке, ни в какой. Объясню – почему…

На третьем или четвертом курсе часть студентов переводческого факультета (еще раз: в те годы на нашем «факе» торжествовал строжайший сексизм и принимали исключительно парней) ежегодно отъезжала в Англию на стажировку. На пару ли месяцев или на полгода – не вспомню точно. Все они привозили оттуда (помимо джинсов «левайс» или «вранглер», сигарет «филипп-моррис», «покетбуков» с броскими глянцевыми обложками или тихой сапой какого-нибудь Солженицына между «мальборо» и «кэмел») еще и кучу пластинок рок-музыки. В моей английской группе из девяти парней не было ни одного, кроме меня, с начальным музыкальным – как не было ни у кого и малейших любительских навыков музыканта или продвинутого меломана. Но каждый из троих избранников судьбы привез из проклинаемого Запада в Страну Советов полчемодана рока. По большей части это были подержанные, хоть и не сильно заигранные диски, но частью и новенькие.

Неизменные The Beatles, Deep Purple, Pink Floyd, Uriah Heep, The Rolling Stones, Creedence Clearwater Revival, Elton John, Genesis, Alan Parson, ELO – и прочая всячина, включая «квинов». Точно помню, что джаз или кантри не были в чести и не имели приличной цены, разве что на кассетах привозили – они только появляться стали. Молодежь «торчала» от громких имен, ярких музыкальных ходов, дивного аранжимента, загадочных для нас советских в своем драматизме текстов. Что-то реализовалось у «фарцы», а что-то запиливалось до треска на плохой игле в родной общаге.

Такое повторялось из года в год, и пусть на стажировку за границу ездило не более трети студенческой группы (как правило, отличники и комсомольские активисты), но и одно это обстоятельство служило большим стимулом к поступлению на переводческий факультет. Мы были закрытой и нравственно стерильной страной, и внешний мир манил нас несказанно.

Так что «винил» – это уже пришло потом, спустя много лет, не без креативных стараний, возможно, и самого Балабанова. И смещало уже смыслы в сторону обобщения, для дезигнации явления уже постфактум. Редкий случай – повторюсь… называть это все «винилом» и язык не повернулся бы.

Да и в «Жмурках» не обошлось без неправды: не предавались новорусские «бандюки» и убийцы из поганых 90-х подобным восторгам – с непредсказуемым пробуждением, по мысли автора кино, зачатков человечности – при виде грампластинок с рок-музыкой. Вот и у этих, смотрите, было что-то святое в душе, человечное – указывал тонким пальцем автор кино. Хотя и можно было предположить вначале, что в этом был элемент авторской самоиронии.

Привозил тогда рок-музыку, конечно же, и сам Леша Балабанов – и с упоением ее слушал и давал слушать другим. Впрочем, не только ее, проказник… Пашка Солдатов, мой одногруппник, рассказывал (а тут и Дима Науменко, один из наших, напомнил мне про это), как из Англии Балабанов привез много цветных презервативов. Надувал их и дарил на волжском Откосе прохожим. Зачем он это делал? Возможно, и не без резона, готов предположить, так бы вели себя сегодня те, кто недалек от статуса золотой молодежи. Хотя я бы рассудил и проще… так – озорничал, черта характера…

Солдатов шагнул в небытие вслед за Балабановым, буквально через год после него, словно по эстафете. Харон его забрал безвестным, и я восполню это упущение богов буквально в нескольких абзацах. Сам Павел был из Ворошиловграда (городу не раз меняли и название, и национальность), а распределили его потом на ВАЗ в Тольятти, где он с ходу овладел еще и третьим языком, итальянским. В дорогу я подарил ему неплохой учебник итальянского. Крепил международные связи предприятия несколько десятилетий. Был кладезем смешных баек и воспоминаний.

Например, такое… из английского юмора… Идет Пашка по городу с каким-то английским спецом, мастером похохмить и подначить. Среди «нагличан» оригиналов немало. И тот, приметив общественный туалет, предлагает: Paul, would you like to take a leak? (Выражение идиоматическое, букв. «дать течь» – иначе, «сходить по малому».) Пашка отвечает: No, thanks a million. (Миллион спасибо.) А тот ему вальяжно так, через губу, шекспировски: Why a million? Just one ordinary leak… (Намеренно оставлю концовку без перевода – дабы не испортить впечатление, чтобы читатель сам порылся в забытом школьном английском, тогда и анекдотец этот выйдет ярче.)

Я приезжал к ним с Танькой, родившей ему дочь и сына, и мы долго и до одури с ним спорили под курево и пиво (от чего я уже давно и напрочь отказался, прокляв табак как главный разрушитель здоровья). Он все никак не мог понять, с чего же я так неисправимо коснею в ретроградской грусти по эпохе несвобод. Да нет же, Паша, меня бы и шведский социализм бюджетный устроил, без этих грабежей и камланий на трупе убитой эпохи… Либерализмом и свободолюбием как необходимым каждому пространством самовыражения он был пронизан глубоко – и добавила к тому, видимо, экзистенциальная усталость от пребывания в своем наглухо задраенном производственном отсеке, хотя бы и в городе на просторной Волге.

Человеком он был ярким и обаятельным, добрейшим, динамичным, красавцем и хорошего сложения. Обличал примитивизм, спешил дознаться истины, был настоящим гуманистом, стремился творить добро. И если бы снимал кино – то уж как минимум не хуже, чем Алексей Балабанов. Пусть культового фильма и не снял бы, но уж точно снял бы солнечней, жизнелюбивей и ни в чем бы не соврал. Ему чутка недоставало твердости. При всей своей вере в свободы он по большому счету был малоконкурентным. По причине, думаю, избыточного альтруизма. Из тех природой одаренных смертных, что не считают долгом гуманиста рвать клыками добычу, как это происходит в волчьей стае.

А спорил больше, думается, дабы не угасала радость общения со старым приятелем. Куда ж без драматического накала. Потом уже, ближе к развязке, мне кажется, стал что-то переосмысливать, уходить от однозначных оценок. Но случилось и худшее – погрузился в депрессию. Не смог пережить гибели сына от наркоты. Сын поучился в нашем же инязе, потом они забрали его домой. Странно, а ведь в то наше студенческое время и представить было нельзя, что кого-то рядом с тобой посадили на «колеса» или на иглу…

Несколько лет они с женой бились за сына. Татьяна даже звонила мне однажды на Алтай – подумывали отправить его куда-нибудь в таежную заимку с надежными людьми по соседству… Может, есть местечко на примете, куда Егора можно упрятать от этой беды? Я уже стал наводить справки, но потом они передумали. Чувство собственной вины и унесло Павла поздней осенью вслед за Балабановым, чтившим его дар общения…

Было бы неправильно и странно считать, что Балабанов оставался в своей психомеханике неизменным в пространстве недолгого пути – в лабиринте к славе. Но в те дальние времена он являл собой довольно редкий тип озорника, что не примет вызова, если кому-то его штучки вдруг придутся не по вкусу, и тут же спрячется в кусты или за чью-то спину. И, вполне возможно, даже не из трусости самой, а из того же озорства, из чувства игры. Возможно, это был некий момент лицедейства. Он как бы приноравливал потребности души к своей творческой будущности, к форматам актерства.

Так оно было либо иначе – но вот любовь или тяготение ко всему небанальному и маргинальному, порой и на грани болезни, обозначилась в нем еще тогда и сохранялась на протяжении всей жизни. От него первого, кстати, я слышал порой и новомодное словечко – например, иностранцев он стал называть форинами (от английского слова foreign – «иностранный»). Или, скажем, башню заклинило… это когда кто-то туго думает или чего-то не понимает вообще. Впрочем, это уже больше потом, после института, а там хватало и других пересмешников.

Девушки его в то время особо не интересовали, ведь с ними не потусуешься. Какая из юных дам готова сорваться в одну секунду на очередную движуху или влезть в какую-нибудь авантюру. Да им и физиология не позволяет, и присущее полу чувство собственного достоинства.

Да и по части самооценки, мне кажется, у него тогда был дефицит по женской линии. Он и писал про это в своем письме ко мне, впрочем, без всяких сожалений. Как субъект, со стороны взглянуть, он был довольно взъерошен и даже кикимороват. Не все, конечно, девки непроходимые зануды. Всегда, найдутся, само собой, и атаманши, готовые ринуться в бой по первому звуку кавалерийского рожка. Но это уже ближе к партай-геноссе, чем к нежному полу в собственном смысле. К тому же зачастую это были особы крепкие и стремительные и даже превосходили парней спонтанностью поступков. А его внешняя субтильность все же остерегалась возможных поползновений с их стороны.

По соседству с балабановской комнаткой в новенькой кирпичной девятиэтажке, выстроенной на улице Лядова под инязовское общежитие, жили два парня с нашего курса. Юра Кучма и Саша Пчелка. Их еще студентами посылали на рабочую практику на Ближний Восток, и они доучивались уже с его курсом. Парни хорошо подзаработали, страна их оснастила «чеками внешпосылторга», они обзавелись модным «прикидом» – и поселились вдвоем в одной комнате.

Между ними и ближайшими соседями – командой, куда был вхож и Балабанов и где била ключом и веретеном вертелась жизнь студенческая (а были там и Кира Мазур, и Саша Артцвенко, Саша Казаков из Ярославля по кличке Птица, еще один Саша – Баикин, кажется, оттуда же, еще Саша – Гурылев, и целый ряд иных искателей забав молодости), – словно образовалась подчеркнуто сословная дистанция. У Кучмы и Пчелки были здоровенные двухкассетники (настоящее сокровище по тем временам), шикарные «дипломаты», классная обувь, золотые цепочки на шее – и оба они лоснились респектабельностью. Предметами зависти были также и всевозможные безделушки – от африканских поделок из черного дерева до экзотического «не пойми чего». (Вот разве что не было чертика из шкатулки, как у Семен Семеныча в кино у Гайдая.)

Таким примерно «не пойми чего» была и эбеновая статуэтка с выдающимся, простите, фаллосом, который ввиду несоразмерности у иных несведущих особ не сразу обнаруживал связь с прототипом. Когда юные леди, приведенные к вящей приватности на дальнейшее знакомство Юрой Кучмой с дискотеки, спрашивали, что это, Юра восхищенно отвечал, что это «фаллический символ»…

Ветераны (не только Кучма и Пчелка, а все, поработавшие в студенчестве за кордоном, или просто народ постарше или поярче) приходили на дискотеку во всем своем блеске уже ближе к апогею веселья или чуть позже. К тому времени, когда появлялись и самые достойные барышни и когда вообще положено сходиться корифеям. Неспешно оглядывая собравшийся контингент, производили естественный отбор и приглашали на медленный танец. Время от времени и как бы даже не без снисхождения включались и в быстрые общие подергивания и подрыгивания под «Бони-эм», подобрав себе кружок, наиболее соответствующий их статусу.

Балабанов сразу же присвоил им кликуху – «буржуи», и она прижилась. Но это было не пролетарское презрение к порочному классу, а фрондерское, интеллигентско-чегеварское – тоже по-своему позерство. Это уже было сродни и «революционности от Лимонова», а иные даже были наслышаны о его существовании, ведь кто-то слушал вражеские «голоса» или даже тайком ввозил его мужеложеский авангард из закордонья.

В ответ Юра Кучма, тоже мастер уподоблений, прозвал их «панками». И тоже в точку – они как будто первыми стали привозить музыку со скандальными названиями Sex Pistols etc.

В компании студента Балабанова никто давно уже не верил в мессианство класса-гегемона, а долгие отчетно-выборные мероприятия «по ящику» не пробуждали в юных душах ни искорки пиетета. Все это уже было предметом иронии – как и сами анекдоты про Брежнева, рассказывать которые не боялись. Являлось тайное знание, и с двойным идейным дном и спрятанной там фигой заговорщика жить было и острей, и трепетней, и динамичней.

Да, это была команда ребят с неясными еще претензиями в части искания смыслов. И пусть некоторые из них могли и нашкодить от большого ума, как, например, Саша Артцвенко (он пользовался успехом у дев, но, случалось, мог повести себя и не очень достойно, за что по нашим временам могли б и наказать серьезно), но потом и признавали собственную дурь. (Саша тоже, повторюсь, рано умер, и кто-то счел, что сам по себе он был гений общения – а помер от распущенности и возлияний.)

Все они плюс Женя Куприн (тот был домашним скромником нижегородским) задруживали со Слоном – так звали преподавателя французского Владимира Пронина. И это поднимало их в собственных глазах и в глазах окружающих. Слон был высоченный, телесно крупный и круто лысый человечище, и эта кличка сверхадекватно отражала его внешний облик. Иногда он появлялся у них в общаге и распивал с ними напитки. У него был один, по мнению знавших его людей, серьезный недостаток, лишавший мужика ориентиров и особенно неприятный в те коснозаконные времена, а ныне весьма даже в «цивилизованном мире» терпимый.

Нынешний инязовский ректор (Нижегородского лингвистического университета) Жанна Никонова в публичном выступлении на тему увековечивания памяти режиссера Алексея Балабанова мемориальной табличкой возвестила однажды следующее: «В те годы на переводческий факультет горьковского иняза принимали только молодых людей, так как переводчиков иняз готовил военных. Это означало строжайшую дисциплину и глубочайшее знание всех изучаемых предметов. Обратите внимание, что тема иностранных языков в фильмах Алексея Октябриновича проскальзывает периодически – а в его фильмах нет случайностей…»

Можно посочувствовать даме в благом, безусловно, деле укрепления дисциплины во вверенном ей учреждении образования. Но только сам Алексей Октябринович уж верно посмеялся бы сказанному, равно и стараниям вовлечь его авторитет как блюстителя дисциплины в становление нравственных основ младых поколений. В словах ректора верна лишь первая часть утверждения – пусть и с филологической неточностью. (Можно сказать Молодой человек, вы обронили бумажник… и всем понятно, что обращаются к юноше или мужчине. Но только множественное число (молодые люди) может включать уже и представительниц другого пола. Впрочем, можно сим и пренебречь, ведь сегодня для ректора первична грамотность в финансовых вопросах…)

Да, на факультет в то время принимали исключительно парней, поскольку многие выпускники распределялись потом лейтенантами на два года в армию (таких и называли в те годы «двухгодишниками», или с переделкой – «двухгадюшниками»). Из них, возможно, каждый седьмой-десятый оставался в СА кадровым офицером «на всю катушку». Другие, отслужив свои два года, дальнейшее трудоустройство искали уже сами. Иногда они повторно, уже по контракту как гражданское лицо, отправлялись в тот же Ирак, в ту же Ливию или Алжир (туда больше слали с французским профильным). Не говоря уже о той примерно половине, что получала свободный диплом или ехала куда-нибудь на ВАЗ, как Паша Солдатов, Фаниль Садыков, Дима Науменко и многие другие переводчики, в ком была потребность на гигантах индустрии…

Но вот столь чаемая ректором в прошлом «строжайшая дисциплина» или «глубочайшее знание всех изучаемых предметов»… это уже явный перебор. Леха Балабанов вращался в кругу сотоварищей, которые не очень-то блюли строжайшую дисциплину и могли порой отмочить такое, что в правила приличия особо и не вписывалось. Да и глубочайшие знания часто подменялись у нас банальной эрудицией и общей «нахватанностью». Ребята были способные, не спорю, я часто и сам предпочитал общение в их среде всякому иному. Например, общению с истинными отличниками – уж «твердилами» там или «ботанами», как нашлась бы сказать нынешняя молодежь, – но как раз примерно с теми, что выведены ректором в общее представление о факультете.

О какой строжайшей дисциплине можно было вообще вести речь, если в студенческой столовой свободно продавалось пиво. Отпей бутылочку-другую – иди на лекцию или занятие по языку, оное вообще-то не бранилось и не возбранялось. Бывало – и прогуливали, если находилось более увлекательное дело. Прогуливали даже «Маму Женю», всеми любимую Евгению Андреевну Борисевич, у которой всегда было интересно и весело на уроках языка или страноведения. Потом врешь ей в глаза – а она понимающе кивает и единственно, почти без осуждения: «Какой нудный… ой, какой нудный…» У деканов Ивашкина и Рябова «кризисного управления дисциплиной» хватало каждый день. Наказывали, если честно, за драки, порчу имущества, мелкие бесчинства за пределами учреждения и не за прогулы, а за настоящие загулы…

Кажется, Мазур рассказывал, что где-то на последних курсах Балабанов стал сочинять рассказы и вести дневник. Я этого не вспомню: или не придавал этому значения, или мне об этом просто не было известно. Но и немудрено, ведь Леша был сыном человека, писавшего киносценарии и вообще снимавшего кино. Какой киношник, даже и простой вития, пожелал бы отвадить сына от столь престижного дела и привить ему интерес к иному? Это как если бы сыну раввина вдруг сказали забыть про все, идти и пасти с гоями свиней и заниматься земледелием. Думаю, идею с дневником ему мог подсказать отец – Октябрин Балабанов, стремившийся видеть в единственном ребенке продолжение. Я лично с трудом представляю появление у Леши дневника как духовной потребности.

Отца Леша чтил. Переживал за него, рассказывал мне, что у того с печенками нелады (видно, и Алексею передалось по отцовской линии), и доктора ему запретили – а он знай себе любимый коньячок отпивает. И все же сам он четверть века не дожил до отцовского рубежа. Впрочем, на то были причины – и об этом речь еще впереди.

И все же это была жизнь студенческая, жизнь коллективная, коллективистская, общажная – еще на детском доверии, почти всеобщая, всеобъемлющая, федоровско-космическая, бессмертная… Не броуновское движение индивидов, собранных в одну банку. Было столько невероятных ощущений и весенних предчувствий, упоительных предвестников счастья. Юношеские мечты были прекрасны – и, казалось, вели прямой дорогой к небесному сверхрадостному бытию.

Все обрывается – и наши связи обрывочны, и нет ни в чем гармонии и продолжения, и несть пределов морю отчаянья, и мало что уже способно зачерпнуть из прошлого хоть краем сердца далекие юношеские восторги. И балабановское кино в своей природе что ни кадр – и напомнит всякому об этом. Не скорбите, братие, и не унывайте – заповедовал древнерусский святой. Это не про Лешу Балабанова. У него не получилось.

Он хотел быть и вровень со всеми, и выделиться из толпы. Мог увлечь за собой, а мог ошеломить безумием выходки. Стремился к истине в человеческих отношениях и лукавил в поисках красивостей от простоты. А иногда и отчаянно врал от непонимания природы вещей. И уже потом он как бы ставил в своем кино вешки-символы, пытаясь ритмизировать и структурировать пространство, а судьба своим тяжелым молотом разбивала их, словно глиняные горшки. Да он и сам дробил и фрагментировал упругое пространство жизни, повинуясь тому бессознательному, что было сильней его…

Все тот же Горький, но уже и Нижний – и дальше

Я страшно обрадовался, узнав, что Алексея распределили после института в транспортную авиацию, как и меня курсом раньше. В предшествующий год на мой адрес в офицерскую общагу в Мигалово (на окраину Калинина) приходили его письма, и в них было больше грусти, чем радости. Увы, сохранилось лишь одно – но и оно многое опровергает из того, что придумали о Балабанове в молодости. Вот оно, орфографию и пунктуацию я сохраняю (на конверте почтовый штемпель – 22.09.80):

Здравствуй Генка!

Я был ужасно рад получить твое письмо, тем более, что ты был первым кто мне написал. Я так и не понял хорошо тебе там или плохо, но мне здесь очень плохо. Остается только с радостью вспоминать прошлый учебный год, особенно конец его, когда мы действительно веселились.

Я бы с удовольствием сделал это сейчас, но мне почему-то уже не хочется, да и не с кем. Вы, пожалуй, были последними, не буду добавлять из «могикан». Но у меня есть еще год, а у вас его уже нет, и от этого становится еще грустнее. Вот если бы мы все провели его вместе!

Сижу в Горьком, но на работу не выходил еще ни разу, то болею телом, то «душой». Завидую тебе, ты собрался с мыслями, а мне это не удается. То ли их нет, а, может быть, просто не могу.

Новостей, вобщем-то никаких нет. Приехал Пчелка, но общих интересов у меня с ним не было и нет, да пожалуй и не будет. Они (то есть он и Кучма) интересуются женщинами, а мои интересы, как ты знаешь, лежат несколько в другой области.

Вчера звонил Пашка Солдатов. По-моему он доволен. Они наконец-то нашли квартиру, даже с телефоном, работа ему тоже нравится, во всяком случае мне так показалось, а может это совсем и не так? Он ведь никогда не был пессимистом, ты же знаешь. Его телефон 24–08–25.

Фан уехал в Ливию. Джон с Кругликовым на Дальнем Востоке, Левченко с Валенковым в Джанкое. Адресов я, к сожалению, не знаю. Погосов у себя, на работу еще не устроился. Плахотный все еще здесь околачивается, а его диплом лежит у коменданта. Вот и все что я знаю.

Жить я буду с Казаковым. Я не очень-то этого хочу, но больше просить не с кем. Он еще не приехал, так что я пока живу один. Попытки полноценно использовать это время оканчиваются тем, что я лежу на кровати, уставившись в одну точку, а действия мои ограничиваются сменой пластинок.

Иногда приходит Леха Насонов (или индейский вождь Одноглазая Выхухоль), и мы с ним либо слушаем музыку, либо разговариваем разговоры, темой которых обычно является прошлый уч. год и ваше «потеряное поколение».

Вернулся из армии Рыбин и вся их компания выпуска 1978 года. Ищут работу. Некоторым все-таки удалось оформиться заграницу, теперь ждут вызова.

Видел Маринку Елисееву. Она пока не может найти работу. Гордеев сейчас в Горьком и Пашка очень хотел увидеть его, но ему очень трудно сняться с места теперешней работы, поэтому мне кажется, что он не приедет.

Но я надеюсь, что ты-то, приедешь, если выдастся свободная неделька. Моя комната та же, обстановка в ней не изменилась, и, мне кажется, что тебе будет приятно еще разок окунуться в атмосферу студенческой жизни. Ну до свидания, Генка! Еще раз спасибо тебе за письмо. Приезжай, в кино сходим! Огромный тебе привет от Кучи, Пчелки, Лехи-вождя.

Счастливо тебе полетать.[1]

Будущего режиссера кино в этой студенческой эпистоле обещает лишь единственная фразка: Приезжай, в кино сходим! Впрочем, и она этого не прорицает. Мы все любили кино – и в те далекие советские времена были окружены и большими кинотеатрами, и совсем камерными кинозалами. Кино на Минина, на Белинского, «Рекорд» – не говоря уже о крупных центровых. Там «Сталкер», здесь «Мимино», еще пройти – Ришар, а где-то Бельмондо. Там – море смыслов и нераскрытых подтекстов, здесь – океан обаяния.

В кино сходим… Все остальное в письме – о банальных подробностях быта и перемещениях студентов, ставших молодыми специалистами. Вечных вопросов Алексей не поднимает. Еще не готов – а болезнь тем временем уже наносит первые удары, о чем он не стыдился писать. Мне здесь очень плохо… то болею телом, то «душой»… – именно об этом. По этой причине, по причине общей хандры, с этим связанной, он и «на работу» (на учебу) не ходит.

Можно было, конечно, и не приводить его письмо в полном виде. Но оно довольно лаконично повествует и о судьбах, и о не слишком радужных жизненных обстоятельствах у кого-то из выпускников, связанных с необходимостью долгого поиска работы, например. И в общем отменяет ту монументальную картинку будущего защитника Отечества и героя, которую нынешняя «студия Грекова» от пропаганды всегда готова представить широкому зрителю по любому случаю.

И все же это было время, когда болезнь еще не захватила его всей силой, и сама безыскусная ткань бытия еще не отталкивала будущего творца, и в его мозг еще не проникла всеудушающая энтропия. Здесь он нормален – такой, как все, разве что хандрит, во многом вполне человечный и даже простецкий.

Сказать по правде, мне тоже было невесело. Хотя и по другой причине. Моя избранница не спешила соединиться со мной и в итоге предпочла меня другому, и я мало в чем находил утешение. Признаться, в этом не вижу греха. Мужчине следует стоически переживать неудачи в любви, но они же этот стоицизм и формируют. В общем, навыка не было. Но год пролетел быстро, и вслед за мной тем же «воздушным коридором» отправился и Балабанов. Его призвали на службу в другой город в полк ИЛ-76-х, но казалось (в летном-то формате), что это не так далеко от Калинина. Какой-то час лету.

И вот он, Леха Балабанов, вместе со мной в системе ВТА. Как и я, бортовым переводчиком. Это значит, что с момента пересечения госграницы ты должен выполнять в экипаже обязанности бортрадиста. (Ничего страшного – настоящий радист рядом, все в его присутствии, если что, подстрахует в техчасти.) Связь-то на международных перелетах исполняется на английском. Все по системе ICAO (International Civil Aviation Organization). А поди выучи господ прапорщиков английскому языку – даже и в пределах краткого вокабуляра радиообмена. Только начсвязи эскадрильи – старлей или кэп, этот еще что-то попытается исполнить на семейном утреннике, а двое с других двух бортов эскадрильных – с двумя звездочками вдоль плеча – мастера иного наречия.

Для этого тебя месяц-полтора помуштруют в азах радистской работы, и никто даже не потребует знания морзянки. Походишь на тренажер (нынешние умники на ТВ транслитерируют это слово в упор: раз это simulator – значит «симулятор»), дабы привыкнуть получше к реальной обстановке. А почему, собственно, и нет, почему и не «симулятор»? В XIX веке и «Айвенго» переводили как «Ивангое»…

Двухкилевой китообразный АН-22 из моей 12-й дивизии, старичок АН-12 из других, почти новенькие, с иголочки, реактивные ИЛ-76 – вся эта братия развозила разный скарб, зачастую военного назначения, в страны двух обширных частей света: Азию и Африку. Это и тогда уже не было секретом для коварной заграницы, а сейчас и подавно. Самолет не иголка, отовсюду разглядишь. Прилетит этот самолет (он же «борт» на профессиональном языке), разгрузится за пару часов и назад.

Экипажи летали нечасто – как правило, в год по несколько раз. Но это все же была возможность глянуть на заграницу, преимущественно арабско-африканскую, и немного «наварить» командировочных в «чеках». Не сравнить, конечно, с заработками тех «переводяг», что торчали там два года перманентно, но все же…

За полгода до моего прибытия на службу начался Афган. ВТА полетала туда вначале и с бортпереводчиками. Потом везде диспетчерами на контроле посадили наших или неплохо знавших русский пуштунцев и таджиков, и бортпереводчики там вообще больше не требовались. Что-то в аэропорту растолмачить? Да местные тебя скорее на русском, чем на английском, поймут. Или, чтоб не болтались без дела и не мешали штурманам в штабе, разок-другой могли и послать на денек переводчика по безопасному маршруту. С ночевкой, скажем, в Ташкенте на пути туда и обратно.

Мне и самому случилось пролетать над афганскими ночными горами на большой высоте. Проходишь точки обязательного доклада диспетчеру, глянешь вниз – темнота, только чернобурые контуры хребтов под тобой выступают чарующе. И разве что раз в полчаса или в сорок минут замерцают внизу огоньки какого-то селеньица. Мы обслуживали брежневский визит в Индию в декабре 1980-го. Возили станцию космической связи, это были тонны железа. Индия как будто была не сильно против нашей афганской авантюры. О «трех кассиопеях», как я это называю (об Интернете), даже и не мечталось тогда. Ну, разве что лет через сто… Вру – даже и в голове не было…

Уже спустя много лет я предположил, что и Леха Балабанов, могло случиться, был завезен в Афган на часок-другой. Поднапряг блок памяти – как будто нет, не бывал он все же там. Оно бы вспомнилось. А вот рассказы о вывозе «грузов 200» он мог услышать и от экипажей в полку, где служил. Кажется, одно время он жил в общаге с летуном, что вывозил их оттуда. Каково же было мое удивление, когда я спустя тридцать лет стал натыкаться на тексты в СМИ и даже в «вики» про лехино героическое прошлое в Афгане…

В принципе, ему достаточно было всего-то раз интервьюеру обронить с увесистым намеком, что борты его подразделения выполняли интернациональный долг, залетая и в братский Афганистан, как группа пиара тут же все раздула до немыслимых размеров. Так Леша Балабанов оказался героем-интернационалистом, бесстрашным спецназовцем и бывалым воителем. Оттого будто бы и фильмы у него такие тяжкие, такие рвано-колотые – словно раны на теле. При всей его внешней субтильности и невоенности оно и загадочней было…

В опровержении своих тайных ратных подвигов Алексей Октябринович замечен не был. А зачем это отрицать? По крайней мере, сам он не считал своим долгом это делать. Уж очень оно тут все ладно срасталось для имиджа.

Но случилось в то далекое время и то, что меня по-настоящему потрясло тогда. И об этом рассказать придется. Без этого останется за пределами понимания очень многое в креативе культового режиссера и моего старого друга. (Говорю с поправкой на то, что дружба эта все же не успела застареть как таковая – и оборвалась однажды…) Ведь в этом зашита ДНК всего творчества Алексея Балабанова, и без этого он просто необъясним во многом. Об этом я поведал однажды в своей публикации в «Литературной газете» в год его смерти. Называлась она «Лехин груз»…

Кто-то усмотрит в названии нехороший подтекст, чуть ли не издевку… однако название это пришло от сердца. Мне было искренне жалко его, так безмерно рано ушедшего. Пусть даже и дороги наши с ним когда-то резко разошлись, и я считал его уже чужим для себя…

Публикация та натолкнулась и на волну озлобления в комментаторских массах: вот ведь завистничек нашелся… великого режиссера нет уже… а при жизни, в лицо ему, ты бы побоялся сказать…

Ничуть. Не побоялся. Еще раз: была и близкая по смыслам и пафосу моя публикация в «Литературной России» за шесть лет до того, в 2007-м. Балабанов был еще жив – alive and kicking. И та первая статья так и называлась – «Пожалейте Леху Балабанова»…

Из Калинина добраться до Горького было проще простого. Садишься вечером на проходящий ленинградский поезд – и утром ты уже на месте. В первый год службы, когда Алексей еще доучивался на пятом курсе, раза два или три я и срывался в любимый город под выходной. Нашим братом переводчиком полк укомплектовали недавно, и летный состав все не мог взять в толк, что мы за птица. Даже метеослужба – и те народ военный, а на этих переводчиках, лейтенантиках цивильных, и форма мешком, со склада, и выправки ноль.

Мы особо и не навязывались – появишься с утра на построении, посветишься в штабе у штурманов с четверть часика – и назад к себе в офицерскую общагу. Одного дежурного все же оставляли, как правило, неженатого – для связи. А то, бывало, и в город на прогулку сорвешься. Посылают и в наряды по гарнизону – патрулем, но предупреждают загодя, планируют.

И вот однажды на очередной моей вылазке в Горький Алексей не без грусти обронил, что есть проблемки со здоровьем. И, в общем, серьезные. Какие-то чего-то там расстройства… Я не придал этому никакого значения. Даже не стал утешать. Ну, расстройства – и расстройства, пройдет и забудется. И Саша Арс, и другие говорили мне про его беду, но я этого всерьез не воспринимал. До того времени, как все это произошло у меня на глазах…

Случилось поздней осенью на втором году моей службы, у Алексея – на первом. Его прислали в командировку в наш полк и поселили на пару дней в профилакторий, стоящее на отшибе здание. Предназначенный как бы и для оздоровления, смотрелся он мрачновато и как-то неуютно – что снаружи, что внутри. А моих соседей по комнате в общаге (лейтенантов Джанкуева и Малахова) как раз не было в то время в подразделении. Так что оставайся, Лешка, с ночлегом здесь, пообщаемся.

И мы засиделись с ним до ночи под бутылку красного крепленого, успели поговорить и о друзьях, и о прочитанных книжках. Я рассказывал о своих тверских впечатлениях, а он проклинал хохлов, что достались ему в соседи и коллеги. Это были такие же, как и мы с ним, переводчики, только южнороссы – с киевскими и харьковскими дипломами. (Я видел их на слете переводчиков, где мы делились опытом летной работы, был там и он: неплохие в общем ребята – со своим юмором и со своей мотивацией, они чутка опережали Балабанова в темпераменте, и у него с ними не сошлось. Сам любивший подначивать, он довольно настороженно реагировал на «фидбэк» от них в свой адрес.)

Наговорились всласть, выпили вина – уж точно без перебора, за второй бутылкой не бегали, и я постелил ему на соседской железной коечке, почему-то заслужившей в народе явно преувеличенное название «полуторки».

Из глубокого сна посреди ночи меня вырвали странные звуки… Откуда-то шла тяжелая гулкая вибрация непонятной природы. Глаза я разлепил мгновенно, и первой вспыхнувшей в темноте мыслью было: война… землетрясение? Вовсе не банальная фигура речи – никогда не забуду того своего испуга… К нашей же взлетной полосе мигаловской лепился и полк истребителей, и реактивного рева посреди ночи нам хватало. Только он уже был привычен, а тут что-то жуткое с содроганием…

Я взвился к выключателю ракетой – щелк, и все увидел… хоть и осознал не сразу…

Лешка бился на железной коечке в диких судорогах… ужасно амплитудных и механических… Словно большая кукла, у которой повредилась гигантская пружина или заводной механизм…

Подскочил к нему, попытался схватить за плечи, но удержать их в руках было невозможно… Его и так всего трясет – и ты еще добавишь в попытке разбудить…

Отчаяние в общем не в моей природе – но иного я в тот момент и не чувствовал… Потом метнулся в коридор и стал стучаться в соседскую дверь по другую его сторону. На помощь мне выскочили приятели – капитан Рощин, летун, разжалованный за рукоприкладство в административный состав, и лейтенант Низамутдинов, технарь из Калининграда…

Леху уже било так, что слетела с крючьев задняя спинка – и кровать встала трамплинчиком… Но Леха не сполз и не свалился вниз – он оставался каким-то разболтанно-ригидным… по-прежнему в бессознанке и совершая немыслимые для тела движения…

Рощин – мужик бывалый, с боксерским ломаным носом и крепкого сложения. Тут же потребовал ложку, а у меня были только вилки немытые с нашей вечерней трапезы. С алюминиевой ложкой влетел Игорек Низамутдинов – и вот ее уже запихивают Лешке в рот, да и то не сразу вышло – зубы-то стиснуты, и не попадешь еще…

Позже я узнал, что совать эпилептику в рот ложку, тем более металлическую, чтобы тот не проглотил собственный язык и не откусил его в припадке, тоже не вариант. А тогда просто сунули и держали его руками… Я впервые видел, как у человека изо рта идет пена, обильная… Мелькнула глупая догадка: ведь и пеной этой можно захлебнуться…

По моим ощущениям, припадок продолжался минут пятнадцать-двадцать. На часы посмотрели, только когда все закончилось, и он затих – по-прежнему не приходя в сознание. Кажется, было что-то после трех ночи… Спинку мы поправили, накрыли его одеялом. Леха уже тихо засопел, но лицо у него было все еще каким-то иссиня-зеленым и все еще пугало, словно это было что-то вроде посмертной маски…

Попили чаю у них в комнате. Я попросил ребят не докладывать о случившемся начальству. Нет проблем. Только Рощин, мужик старше нашего лет на пять, удивился – как его могли с этим взять на летную работу (в летно-подъемный состав)… Впрочем, сам же и догадался: кому ж захочется признаваться… не насморк ведь…

Утром он проснулся тяжело и поздно – я уже успел сбегать на построение. «Было что?» – спросил он меня. Я рассказал. Вид у Лехи был крайне болезненный, но нужно было идти – и он заставил себя собраться.

Память до сей поры хранит все в деталях – столь велико было мое потрясение. Со временем стали забываться и детали, и я Балабанову никогда не напоминал об этом и не справлялся у него о здоровье. И только много-много лет спустя, когда посмотрел его «страшные кино» (не то, что нарекли «культовым», а то, что назвалось эвфемизмом «авторское», что и смотреть-то, по моему мнению, интересней специалистам и киноманам), все снова проигралось в памяти в деталях.

Все более и более стала проясняться природа творчества Леши Балабанова. Не абсолютно вся его феноменология – но очень значительная сущностная его сторона. Очень многое стало понятным в его кино, природу которого постигают не все, тогда как многие очень часто путают ее с иными сущностями, истинными ли – мнимыми, или оснащают политкорректными проторенными домыслами в русле традиционных красивостей по части истолкований авангарда.

Именно в те времена, в конце студенчества и в начале самостоятельного пути, в период первых поисков себя во внестуденческом формате, когда пошел этот слом в его физиологии с попытками приладиться к этой беде, как-то договориться с ней, осмыслить ее, и определилось многое в его творческом будущем… Но ведь была и утешительная сторона. Появилась и сверхмотивация – в знании о том, что падучая – болезнь великих. Болезнь гениев и пророков. (Если пренебречь, конечно, обывательским мнением – что это просто болезнь мозга, форма сумасшествия или на грани…) Что это не столько повод для отчаяния, сколько знак свыше, указующий на исключительность, на большую будущность…

Да – это и стигмы величия, и страшное клеймо, и я потом узнал, что если речь вести не о психогенном, или аффектационном, более легком типе эпилепсии, иногда и называемом псевдоэпилепсией, а о более страшном, органическом, то тут надо было себя готовить и к серьезным испытаниям. Ведь во втором случае, свидетельствуют врачи, сами припадки нередко ведут к заметным физическим травмам. А еще у многих больных со временем развивается выраженное интеллектуально-мнестическое снижение, другими словами, слабоумие, теряется продуктивность работы, падает общий тонус. Да одно осознание того, что какая-то злая вселенская сила вырывает тебя из жизни, полностью отключает твой мозг и бросает беспомощным биться в конвульсиях, напрочь сводит с ума… Тут не просто костлявая в своем истлевшем рубище тычет тебе в лицо своими страшными фалангами – тут и что-то более трансцендентно-дьявольское мнится в этом ужасе…

Впрочем, человек, как говаривал мой школьный учитель физики Валентин Сергеевич, с войны безногий, такая скотина, что ко всему привыкает… И сегодня медицина научила людей справляться со многими недугами – хотя и у лекарств есть побочные эффекты…

Я искренне боялся заговаривать с Алексеем о том случае, полагая, что чем реже ему напоминают об этом, тем лучше для него.

Восьмидесятые – девяностые, период полураспада

Повторюсь, что заслужу немало упреков, а то и беспощадной брани от кинолюбивых своих сограждан. Больше от молодежи, конечно же, чьим кумиром Леша стал и, судя по стараниям потрясенных эстетов и заинтересованных медийных кругов, еще станет… Да как ты можешь, завистливое ничтожество, низводить великое кино Балабанова до этих примитивных суждений… И вообще – все это некрасиво и нечестно, тем более по отношению к старому другу… Разве можно ставить в вину кому-либо его болезнь или физические недостатки! Даже если эпилепсия и считается психическим заболеванием! И вообще – писать об этом!!!

Автор заранее соглашается со всеми подобными обвинениями. Но другого способа сказать об этом нет. Сказать правду можно только… сказав правду. Никто уже и не ставит в вину-то… Просто объясняет и жалеет. Да ведь и хотел же он измениться в конце жизни – пытался вписать новые страницы в «книгу перемен». Что-то изменить. Но теперь уже не в мире, а в себе самом – в своем отношении к нему…

Впрочем, за публичность иногда и спрашивают по всей строгости народного спроса. И ушел из жизни – а все равно отвечай и объясняй все своими творениями. Ты ведь как художник время запечатлевал. Чтобы рассказать о нем потомкам.

Не спорю – De mortius aut bene aut nihil. Согласен: Об ушедших в мир иной либо хорошо, либо ничего. Но когда живущие стремятся тебя увековечить и причислить к лику «светочей духа», то ты вообще-то уже не из «мортиусов» в собственном смысле. Ведь ты как бы оснастил свой народ новыми смыслами или добродетелями. Геростраты и гитлеры, конечно, тоже попадают в анналы истории – но по другому счету.

А уж если приписывают к вечности, то человечество вправе знать о тебе все в мельчайших подробностях. Неслучайно и к лику святых церковь приписывает не сразу по завершении подвига великого служения, а спустя много лет, порой и через столетия, после тщательной проверки – дабы не случилось ошибки и даже брошенные в тебя каменья сложились бы в основание твоего пьедестала…

Впрочем, об этом еще предстоит разговор, а пока скажу в двух словах о том, что меня сближало с Алексеем и держало в пределах видимости. И что окончилось примерно к тому времени, когда в его жизни начался этап профессионального ученичества под наставничеством другого культового режиссера – Германа. Когда на вахту дружбы с ним заступил Сергей Сельянов, а там и множество других людей – из тех, кто хранил эту дружбу до конца и сохранил о нем благодарную память.

А нашей дружбы с ним оставалось еще лет на семь или восемь. После службы время нас развело и сводило уже по разу в год или в лучшем случае раз в полгода. Всего тех встреч набралось бы не больше десятка.

Бывало, мы встречались у Кирилла Мазура на северо-восточной московской окраине. Слеталось человек по шесть или семь все еще юных, но уже старых знакомых. Часть – из Горького, что мы все чаще называли Нижним, а Балабанов – из Свердловска, который никто из нас еще не приспособился называть Екатеринбургом. С этой ватагой, легкой на подъем – что воробьиная стая, часто появлялся и лобасто-лысый сорокалетний Слон, который чем-то был и непонятен, и неприятен, тогда как остальным общение с ним по-прежнему льстило в самооценке.

Мазур всегда оставался более близким лешиным другом, чем, скажем, я или другие. Но у него другой жизненный ракурс, и если бы он написал о нем книжку, то это был бы больше панегирик другу, чем попытка острого анализа его творений. Кирилл, довольно выразительного и привлекательного семитского типажа, всегда был из тех, кто убежденно отрицает свою «этимологию», а с бородой – так вообще Карл Маркс в молодости. Но, с другой стороны, и антисемитизм у Балабанова если и случался, то больше мнимый – больше конъюнктурный, для интриги. А вот экзистенциальной русофобии у культового режиссера хватило впоследствии с великим избытком – и в «Морфии», и в его «бромпортретном кино про уродов», и в «Грузе 200», где не то что сама нацидея в минусе, но и русскому духу сделать спасительный вдох не дано.

Кирилл жил с женщиной намного его старше – помнится, журналисткой. Она была довольно плотного сложения и, мне казалось, азиатского типажа. Звали ее Стелой. И здесь, мне казалось, у них было больше духовного родства. И мне в этом смысле только предстояло развиться – и только уже работая редактором документального видео в АПН на Зубовском, 4 (откуда, впрочем, был изгнан господами либералами в 1992-м и где через поколения от меня – с ретроспективой через Швыдкого и Лесина – теперь верховенствует Маргарита Симоньян), а часто и с корейцами из Сеула, и даже побывав в Сеуле в 1990-м, где насмотрелся истинных восточных красоток, я стал прозревать внушением свыше идеалы красоты этой расы.

Мазур, пожалуй, был единственным из нас, кто пронес эту студенческую дружбу с Балабановым до самого конца. А равно, думаю, и Балабанов ценил в нем достоинства близкого друга. Не знаю даже, зачем и пускаю в ход это слово, оно ведь не мое просто по звучанию, по грамматике своей, и я обычно не отношу его к людям, а больше к предметам неодушевленным, к понятиям общим… – но сделаю исключение: Кирилл был человеком «успешным». Кто-то говорил, что его отец был в свое время крупным профсоюзным деятелем в Норильске. А в наши благословенные времена, рассказывали друзья, Мазур будто бы с партнером продал пару промышленных карьеров где-то на Кольском полуострове, а это десятки миллионов долларов. Друзья говорили – молодец, не упустил своего. Так ли это – легко ведь и оговорить… впрочем, в наши времена такое чаще похвала, чем осуждение. Таким и представляю Мазура – «успешным», но все же умеющим сочетать в себе и достижения, и постижения.

Рассказывая о Балабанове, придется сказать что-то и о себе. Чтобы задать нужный ракурс. Мне далеко не всегда удается разделить эти восторги по поводу предпринимательских успехов. Так случилось, что в вуз поступать в город Горький я приехал в 75-м – к родителям, что воспитывали младших брата и сестру. И обитателям общаги я вполне мог казаться городским и домашним. А до семнадцати годков я рос в деревне у бабушки, у которой было только два месяца какого-то церковно-приходского образования, но были опухшие, в черных трещинах ладони, была корова и прочая домашняя скотина, и было много тяжелой работы до самой старости. Баба Маша моя часто вспоминала… Учитель, еще до революции дело было, приходил в их избу и просил ее мать, мою прабабку: «Матрена, отдай дочку в школу. Она у тебя способная». Та отвечала с вызовом: «Чего это? Хватит – уже и писать выучилась. Она мне тут за зиму шерсти напрядет…» Прабабка на фото – строгого вида женщина, из крестьянской среды, в «социальные лифты», видно, не очень верила…

А еще у меня на глазах гибли близкие люди, когда нам давали делянку сухостойного леса на дрова на зиму – и мы сами этот лес валили. И ведь сильные были люди – и нутром, и физически. Вот только не до «социальных лифтов» им было. Потому-то уже после АПН, когда все, что плохо лежало в стране, было уже прихвачено теми, кто высоко стоял или «хорошо сидел», я крепко сблизился с идеей социальной справедливости. (Хотя полной взаимности и не случилось. То на нее надавят откуда-то с Лубянки – из стана стихийных соцдарвинистов и сторонников естественного права, i.e. штатных стяжателей патриотического духа, то сама она вдруг забьется в отведенную ей нишу, уже не подпустит к себе и малой оплошности не простит. Всего один «мыслешаг» влево или вправо из строя – и до свиданья, публицист… ты не понял, чего от тебя ждали…)

Да я ведь и начинал топтать свою журналистскую тропку с многотиражки «За советские часы» на Первом часовом. Кстати говоря, тогда, в середине 80-х, завод – семь тысяч человек, тридцать цехов – отправлял на экспорт восемьдесят три процента своей продукции. Намеренно пишу словами, избегая цифры, чтобы никто не усомнился – не опечатка ли…

Где-то ближе к середине 80-х я снимал в Москве маленькую однушку на станции Лось. И если иногородняя ватага не летела к Мазуру или куда-то еще, то, случалось, иногда залетала на выходные и ко мне. Я давал им ключи, а сам отправлялся к своим старикам в Подмосковье. В Москве они нередко спускали все до копейки – и Саша Артцвенко, бывало, тайком проникал куда-нибудь в купейный вагон до Горького и прятался там в боковой багажной нише. А когда высовывался оттуда, соседи скорее понимающе смеялись, а не бежали за проводником или начпоезда. Такие были времена.

В тот раз у меня остановились на выходные Балабанов, Слон и кто-то еще, уж не Женя ли Куприн – но, кажется, нет, не вспомню… А вместе с ними были еще и две девчонки из Горького. Успел взглянуть на них краем глаза, когда вручал Балабанову ключи с кратким инструктажем на лестничной клетке. Стройненькие, миловидные, ничуть не дурочки, по глазам видать – как раз такие мне всегда и нравились, но по закону подлости пролетали где-то на траверзе. Балабанов с ними по-свойски – слегка кося под мачо непризовой категории.

И зачем-то опять притащили этого Слона, который, все говорили, совсем по другой части. И еще говорили: мания у него – накупит любимых почек свиных, наготовит духовитого жарева…

Оно конечно, в закрытом городе Горьком-то особо не разъешься – зато по части увеселений там куда лучше. И чего им всем сдалась эта Москва? Да и не хотел я в тот раз уезжать из квартирки. Увы, таков закон гостеприимства: сам погибай, а товарищей выручай. Ладно – пусть веселятся ребята…

Под вечер в воскресенье я вернулся в квартиру, их не было, оставались вещи, и через какое-то время прибежал за ними Леха. Он лучился самоварной медью, надраенной и похмельно-жаркой, и какого-то черта вдруг хвастанул своими амурными успехами. Как будто я был тем, кто способен оценить такие откровения. Или как если бы я их ждал от него. Или он таким вот образом хотел вознаградить меня за гостеприимство…

– Классная девка. Пи…денка узкая такая. – И плотно свел ладони большими и указательными вместе, намекая на некую деталь женской физиологии. Слова его растворились в похмельно-медной улыбке.

Был бы он законченный бабник или рядовой похабник… да и такие в общем избегают подобных интимных откровений… А тут хоть и довольно простой в манерах, но вполне интеллигентный парень Леша Балабанов. От него ли этого ждать? Я в общем не был никогда большим занудой-моралистом, но уж больно не по настроению было услышать от него эту дешевую бравадцу…

Я долго думал, стоило ли обнародовать такое, скажут – порочить великого русского режиссера, «говорившего с Богом». Но ведь и сам он, Леха, не стеснялся в своем кино матерной лексики. В том числе и такого же почти похабненького слова (как, скажем, в «Войне»), однокоренного с тем, которое я услышал тогда от него. И слышу-то в общем часто, в России живу и привык уже давно. Но вот раньше интеллигентная городская («додомдвашняя» и «докамедишная») молодежь не материлась, а сегодня, чистенькая с виду и не замаранная тяжким трудом, она этим «сленгом» вовсю бравирует…

А что стесняться, – сказал бы он в свою защиту. – Это же все народные слова… Так что и не без его, лешиных, стараний цинизм этот внедрялся в юные мозги…

Была ли та его бравадца попыткой выглядеть брутальней и циничней, чем он был на самом деле? Попыткой мужского самоутверждения? Или это был неконтролируемый похмельный выброс неких «эмоциональных паров» или «интеллектуальных», взбродивших от впечатлений? Или это всего лишь проявление его познавательного инстинкта, а я трусливо пасую на ровном месте – там, где мужик только хохотнет в ответ, и проехали? Так или иначе – но я уже и прежде начинал понимать в каких-то деталях, в каких-то гранях общения, что этот его новый формат чуть «грузит» мне подсознание, проще говоря – начинает отталкивать…

В то время Алексей работает ассистентом режиссера у отца на Свердловской киностудии. (Про то, что папа успел устроить его во ВГИК в первый раз сразу после службы, а он уже успел оттуда вылететь, я от кого-то уже слышал, но не от него самого.) Проходит еще время – и как-то раз он прибегает ко мне на работу в пятницу под конец дня и начинает упрашивать «шлепнуть» ему печать на командировочное удостоверение. Сам он по беспечности не сделал этого ни в творческой организации, куда приезжал, ни в гостинице. А теперь спешит в аэропорт. Выручай!

Но это невозможно, Леш. У меня же почтовый ящик. ЦКБ «Нептун». Я здесь простым переводягой в отделе НТИ, в общем без представительских возможностей, пойми… Представляю глаза директорской секретарши, к которой я пойду с этой просьбой. Лучше возьми такси – может, успеешь… Ну, заплатишь лишнюю треху…

С того времени он и вычеркнул, думается, меня из числа близких друзей, хотя было и еще несколько встреч. Не сильно жалел, должно быть, и я – хотя и по инерции чувствовал себя перед ним виноватым. Впрочем, мы уже по-разному смотрели на вещи, и у него уже был свой круг творческого общения, включая и свердловский – более обширный, рок-клубовский, динамичный. И я со своими не изжитыми комплексами провинциала в столице, нереализованными амбициями и довольно банальным кругозором, не знающим ни диссидентства, ни больших разговоров на кухне, разрывающимся между скучной работой и постоянной ездой к своим в Подмосковье – с долгими стояниями на пригородных платформах, был ему уже неинтересен.

Кажется, раз или два встретились уже по инерции. Но все же случился потом еще один момент… Как-то раз мне позвонил Андрюша Левченко, мой однокашник из параллельной английской группы, и предложил заглянуть к Октябринычу. Это был год примерно 1988-й или уже следующий. Без точной хронографии – но уверен, что Андрей бы сказал точнее. Он был из Краснодарского края – невысок, подвижен, истый южанин, хваткий на мысль и памятливый. Рано начинал лысеть – с взглядом пытливым, лучисто-проницательным. Из него бы мог получиться прекрасный режиссер кино, но в том, что такие, как он, в итоге выбирают синицу, а не журавля, есть неуловимый некий пиетет к журавлиному поголовью. Судьба Алексея как открывающего себя в творчестве его искренне интересовала – и я уступил его уговорам (он был проездом по работе), согласился на встречу.

Балабанов учился в Москве на Высших курсах сценаристов и режиссеров. (На всякий случай, чтобы не ошибиться в названии, заглянул в «вики», которая, в общем, не всегда «враки». Там указано, что Балабанов был приписан к экспериментальной мастерской «Авторское кино» Л. Николаева, Б. Галантера. Но там же вписана и выдумка, что Балабанов «воевал в Афганистане». С Галантером, не сомневаюсь, все ближе к правде.)

Мы пришли к нему в общагу – помню, куда-то по другую сторону от ВГИКа через Проспект мира – жарким летним днем. Леха выглядел утомленным – то ли жарой, то ли недосыпом, но Андрюша его разговорил. Я больше наблюдал за их диалогом со стороны, только запомнилось немногое, был озабочен чем-то своим. Леха рассказывал, как он теперь запанибрата со звездами, как на днях был в гостях у популярной актрисы кино Симоновой и пообщался с ней под водочку. Видимо, думал, что для нас это интересная экзотика (тогда ведь на всю эту нынешнюю телепохабщину о жизни звезд еще и намеков не было, а мир кино был миром гениев, счастливчиков и небожителей), что это нас впечатлит, поэтому и предложил как гостеприимный хозяин пару не сильно заветрившихся деликатесных блюд.

Среди прочего он поведал, как присутствовал на каком-то недавнем рауте с представителями американской дипломатии и кого-то из творческих элит заокеанских. И когда речь зашла о Горбачеве и его перестройке, он им смело заявил под коктейль: Perestroika is shit!

Конечно же, это была все та же бравадца, присущая ему. В общем не без клоунского интеллигентского претенциоза. А на крупном «американском плане» (см. киноведческий термин) выказывалось глубокое «прослоечное» неверие в перестройку – исключительно с диссидентской стороны. Все та же «фига», но уже не в кармане. Творческому интеллигенту фигу уже нечего было прятать – уже можно сунуть власти в нос. А та, в свою очередь, была готова показно зардеться в сожалениях, что не умела внемлить чаяньям. И shit шло от неверия, что все это закончится чем-то культурно-эпохально-значимым, опять же в интеллигентском изводе.

В общем, в то время Леша еще плохо знал, чего он хотел от политики. Но чего-то хотел и уже мог что-то кому-то доказывать. В плане психологии это хорошо просматривается из контекста все той же осмеянной Щедриным неопределенности аспираций – то ли конституции хотелось, то ли севрюжины с хреном…

Это сегодня я чувствую, что мое пространство публициста сузилось, как шагреневая кожа, и нет ничего обиднее знать, что в обществе происходят вещи, о которых именно ты можешь сказать верней и лаконичней – а уже не дано, тебя изгнали со всех заметных трибун… А тогда я смутно понимал про себя, что еще не дорос до понимания динамики социального в стране. Приученно радовался перестройке и гласности – а не понимал. И еще дальше был от понимания динамики происходящего в элитах. А Леша был из семьи культурных элитариев, людей, знающих, как устроена система и какие процессы в ней пошли, и более того – весьма влиятельных с определенного времени. (Этому найдется место и ниже по тексту, в следующих главках.) И ему уже было о чем рассудить – и кино уже снимать как раз о несвободах и экзистенциальной тоске.

Леша и обнаруживал себя больше либералом в те времена, даже и русофилом будучи в каком-то формате. Он был из тех молодых творцов, готовящихся занять свое место в искусстве, кому хотелось большего, хотелось сильных кадров и потрясений, кому нужны были реальные реформы всего на свете (ведь здорово же, когда звон и треск повсюду – и дым коромыслом) и кто был убежден, что перестройка топчется на месте. Что она по сути своей – продолжение все той же пыльной демагогии про равенство и братство. Как же – сердца требовали перемен в отмщение за тоталитаризм, и разум уже не поспевал.

Протестуют часто совсем не только во имя справедливости, а от внутренней неспособности подчиниться дисциплине обстоятельств. Права и свобода личности – понятия не абсолютные, они имеют и конкретное измерение – временное и обстоятельственное. Так, у избалованного единственного ребенка богатых родителей представления о свободах и несвободах могут быть одни, а у его сверстника, растущего в большой без достатка семье, – другие. Тут вообще счет обязанностей может превышать счет личных прав на порядок. У познавшего мир старца они одни, а у юной вертихвостки – совсем другие. Ну, а человек пассионарный просто по природе своей иной, чем флегматик и конформист.

И опять же – умиляясь словам нового ректора нижегородского лингвистического университета, сказанным ей навстречу юбилею города и вмонтированию памяти о Леше Балабанове в стену заведения… Об исключительной дисциплинированности и соответствию моральному долгу… Со слов друзей, и я другого не скажу, Леха был отличным парнем. Скажи кто о нем плохое – так худшим из того будет: Вот гад, два моих диска запилил… А когда уже вырос в большого художника, то стал очень требовательным, а местами и жестким в плане работы. Должно быть, так и было, хотя есть свидетельства, что часто не по делу орал на зависимых от него людей… Но прежде чем ему воспитать в себе чувство долга и ответственности или приспособить их к потребностям своего кино, случалось и другое…

Уже на втором году службы, когда их борт сел на дозаправку в Будапеште и экипажу дали пару часов на отдых, Балабанов умудрился отстать от своих и потеряться. Он устроил себе увлекательный шоппинг по музыкальным отделам в поисках дефицитных дисков и так увлекся, что отстал от самолета… С кем еще такое могло случиться – сказать затрудняюсь… По итогам этого «раззвездяйства» (был бы штатным офицером – сочли бы служебным преступлением) он был переведен в другую структуру на менее ответственную должность, где и дослуживал свой срок.

Но в большинстве сетевых «педий» вы опять же непременно обнаружите, что он «воевал в Афганистане». С толстым намеком на то, что был там настоящим коммандос, постигшим ужасы войны.

Именно. И какое-то время я не мог понять, зачем им все эти враки, уж больно жидковат раствор для пьедестала под памятник. Пока не понял главного: если этих врак не будет в его биографиях, то как объяснить его мизантропийные провалы в подземелья ада, его болезненную тягу к ковырянию в психических фекалиях рода человеческого, к живо-мертво-писанию даже не порочного в человеке, а вообще не человеческого, запредельного, именно инфернального… Иногда сравнить отдельные фрагменты его творчества можно разве что с деятельностью персонажей вроде немца Гюнтера фон Хагенса, известного как «доктор Смерть»…

И самое подходящее объяснение всему этому в нем и в его творчестве исследователи находят в его «героическом тяжком прошлом», в «страшном опыте войны». Получается – вроде черт с ним, с реальным Балабановым, который вообще там не бывал, в этом Афгане, ведь творцам современной культуры как информации важна именно эта «правда о войне», во имя которой можно и соврать тысячу раз, которой только одной и можно объяснить его великое творческое безумие…

Я не видел ничего хорошего в той Афганской войне, хотя и не осуждал ее в те годы. Скажу еще раз: тогда, в 80-е, был таким, как все, ведь по большому счету мне было нечего сказать – и я еще не умел сравнивать одно с другим, не мечтал о свободах, не проклинал несвободы и косность мысли. Оппозиционером стал уже потом – уже к новой власти. Когда пришло время свобод и установило эту новую власть не без участия подходящего культурного инструментария. Но что-то понимать о той войне я стал еще тогда.

Война очень многое и многих у нас погубила. Она вообще была не нужна, с поправкой на то, конечно, что память ее героев и ветеранов не должна быть предана этим пониманием. А когда в 2007 году мне дал в интервью свои мысли о ней Леонид Шебаршин, недолгое время первый человек в КГБ, ориенталист, в далеком прошлом резидент советской разведки в Тегеране, все в извилинах у меня стало на свои места. На изломе от Горбачева к Ельцину Шебаршин был Ельциным и отставлен. Он признался мне в том интервью: «Считайте меня русским националистом». Тогда можно было такое сказать – и даже больше с гордостью, чем с опасением за свой пиар. Он был против войны в Афганистане, сказал, что она была авантюрой.

И Балабанов ругнул ту войну со злостью – и тоже постфактум. Он подступался к ней как бы с нескольких сторон, в разных своих фильмах. Прежде всего, чувствуя в теме мощную конъюнктуру и потенциального зрителя.

И возвращаясь все же к той его фразе о перестройке… Сам он был не столько глашатаем свободы и правды, сколько бунтарем метафизическим, по случайной причуде ли, по нраву. Так, он рассказывал, кажется, в интервью «АиФ», что однажды пьяный переплыл Волгу, потом возвращался уже ночью. Может, и приврал – не знаю. Мне кажется, что и война его влекла как таинство несущего смерть случайного, в войне всегда есть мистика.

Лехин груз

Толкуется, что «афганский синдром» как бы главным фоном проходит в балабановском триллере «Груз 200». И что само это кино режиссер сделал антивоенным памфлетом. Возвысил голос, понизив ракурс. Но увы – памфлета не получилось. Из негодного материала ничего хорошего и не могло выйти.

Безумно тягучие кадры психотипии мента-маньяка… изнасилование девчонки, прикованной к койке, на которой лежит труп ее жениха, убитого в Афганистане и присланного «грузом 200»… А потом и другой персонаж в исполнении актера Серебрякова пытается насиловать бутылкой из-под шампанского…

Сочинено как бы и с аллюзией в сторону фолкнеровского «Святилища». Очень многие детали и ходы Леша «импортировал» оттуда – вот разве что там, кажется, насилуют кукурузным початком… Если что, всегда можно сказать: да – слямзил из-за океана, так американский классик описывал поганую действительность… теперь уже и не американскую… Но тем и «отмазаться» можно: Заметьте, не сам я это выдумал! Не Балабанов породил этих монстров – было до меня…

Мой вердикт совпадет с мнением большинства «непродвинутых» кинозрителей в нашей многострадальной ойкумене: такие «вершины» в кинематографе могли покориться только Балабанову. Не стоит исключать, что это был и явный парафраз-алаверды с темы его учителя Германа в жестко антисоветском и антирусском кино «Хрусталев, в машину». Там мастер черно-белого кино с упоением обрывает все реплики персонажей до полного безумия и воспроизводит такое же действо, как и у Балабанова, – только другим предметом… Балабанов словно бы даже предлагает повторно свои творчески удвоенные извинения мэтру, поначалу усмотревшему в его «Брате» признаки антисемитизма и обидевшемуся на ученика.

Балабанов говорил потом, что в «Грузе» он имел в виду не политику, но ощущение времени, в котором жил. Что ему очень важно было сделать кино о конце Советского Союза. Отступлю на шажок от темы – она большая и мутная, пусть отстоится пока, никуда не денется, еще вернусь…

Те, кто сегодня монтирует образ Алексея Балабанова с образом борца за правду, за интересы трудового класса и за социальное равенство, если не лжет сознательно, то ошибается. Он был далек и от тоски по исторической России (которую мы потеряли), тем более от царебожия, i.e. ни минуты не тосковал по России дореволюционной (свидетельством чему как минимум «Морфий»). Но уж антисоветчиком стал и по убеждению, и по надобности высокой цензуры. Цену позе он знал и умел подстроиться под нужды времени, а под соцзаказ сформировалась подспудно еще и нравственная позиция. Известно, что где-то за год до смерти, побывав в Тбилиси, загорелся даже идеей снять кино о молодом Сталине – налетчике и экспроприаторе. Можно не сомневаться, что вышли бы вторые «Жмурки», искусства бы не случилось – но кураторов постсоветской культмысли это бы нимало не огорчило. Ему бы и с Прилепиным, многажды разоблаченным как писатель, подсказали что-нибудь замутить – только уже по Донбассу.

Когда мы прощались в тот жаркий день во вгиковской общаге, Леша то ли в простоте, то ли снисходительно этак заметил – с тогдашним фирменным своим кивком или откидом головы: «Пиджачок у тебя хороший». На мне был ничем не примечательный пиджачишко в клетку, чуть коротковатый в рукавах. Уже постфактум я подумал, что это была легкая подначка – по поводу того, что я почти не участвовал в их с Андреем беседе и отделывался малозначительными репликами. Или, может, это учителя кино ставили ему творческие задания – исследовать фактуру предметов для кадра. Вот он и упражнялся на том, что придется.

Думаю, к этому времени уже случилось его знакомство на курсах с Сергеем Сельяновым, определившее ту часть его творчества, не считая которую созидательной и ценностно важной, я все же нахожу ее не столь чудовищно энтропийной и депрессивной, чем та, что была исполнена в полном погружении в себя, в метафизическую самость ущербного духа, и вполне заслуживает названия «плохое кино режиссера Балабанова».

Сельянов (кажется, по версии критика Трофименкова – «кержак с внешностью медведя-красавца») стоял за всеми его фильмами (как за фильмами его, за их успехом на фестивалях, стояла тень его влиятельной любящей матери), но почему-то упорно хочется погрузиться в иллюзию, что «созидательная» часть его творчества была продюсеру его и другу Сельянову ближе, чем «энтропийная». Кажется, у режиссера документального кино Завильгельского был такой перифраз: Важнейшим из искусств для нас является искусство добыть деньги для кино. Смешно – но, видимо, верно, и Сельянов стал неплохим искусником в своем деле, а потом и маркет-мейкером нового русского кино. И, думается, будущий продюсер не мог не сознавать, что родительское гнездо Балабановых в столице Урала осенил своим крылом гений общения. Об этом, впрочем, можно еще сказать…

Или даже назвать – «очень плохое кино режиссера Балабанова»… Мудрено закручено? Возможно. Только бывает, когда о внешне как бы и не очень замысловатом, но все же претенциозно «тонком», просто не напишешь. В его киномире простота и лубковость часто не самоценна и выглядит магическим инструментом, эстетическим методом, а опрощенный балабановский формализм становится уже «вещью в себе», больше целью, чем средством.

Вот и все. В то время, когда Алексей (усилиями папы дважды катапультированный во ВГИК: в первый раз сразу после службы, тогда его быстро выставили за какие-то непонятки с «преподом», тот раскритиковал его опус в форме рассказа, а второй раз – уже на высшие курсы) начинал свое творческое становление, наша с ним дружба скисла то ли в уксус, то ли в плесень, как старое самодельное вино. Дальше она окончательно поросла сорняком, а со временем (с выбросом на экраны «плохого кино режиссера Балабанова», иначе – его «эксгибиций в танатологии») и вообще превратилась в заброшенный и сильно замусоренный пустырь, куда и наведываться-то не хотелось.

Это не значит, что я на нем не появлялся, на этом пустыре. Заходил. И даже подумывал восстановить все до приемлемого природой состояния. Но уж слишком много усилий нужно было приложить для его расчистки. Да и расчистишь – а его снова завалят мусором. Какой смысл?

И все же случается иной раз пошататься по нему этаким «сталкером». Но вовсе не для того чтобы познать сущности гуманизма и сверхразума, как у Тарковского, а просто чтобы подсказать потом окружающим – где там ямы, где битое стекло, ржавые железки теперь торчат… следы испражнений или трупы псов беспризорных… Ведь есть немалое число желающих истолковать пространство его творений как истинно прорывное и недосягаемо нравственное. Ну, а мне представляется, что в этом деле без поправок не обойтись.

Война

Нет, все же был еще случай лет через двенадцать… Не вспомню, как я пробрался в Министерство культуры на Малом Гнездниковском – на премьерный показ его фильма «Война». Помнится, там оно и было. Проклятье Чеченской войны клеймом отпечаталось на всей российской демократии – будь она «суверенной» или какой-либо иной. Если честно, после 1993-го ее вообще никакой не стало, когда абсолютное большинство отжали от власти и от собственности. И Чеченская война была прологом ее исчезновения – во имя спасения правящего клана. Сооруженная лейб-вещанием кукла патриотизма тогда впервые раздула свои грозные ноздри и еще долго сморкалась красными соплями в сторону предгорий.

Пройдя ко времени выхода этого фильма (2002 год) десятилетний путь в протестной журналистике и понимая, какую прикладную задачу это страшное кровопролитие исполнило под заказ, я захотел из первых уст узнать, какую правду о войне скажет режиссер нового кино, с которым я когда-то приятельствовал. А вдруг и скажет? В 90-е он стал появляться на экранах ТВ в конце новостных программ, то получая «Ники», то просто дефилируя по «Кинотаврам».

Он уже сделал себе имя, но смотрелся, как мне показалось, как-то неуверенно. Я ошибался – и то, что я принял за неуверенность, на самом деле было депрессией, нагрянувшей от пережитых им бед. Он казнил себя за гибель якутянки Туйары Свинобоевой, которую снимал в своем «антиколониальном памфлете» «Река» по мотивам ссыльного поляка Серошевского. И за ту подсказку Бодрову – ехать в Кармадон…

И еще впечатление о неуверенности лешиной в его статусе популярного режиссера сообщала почему-то память вот о каком обстоятельстве… Хорошо очень помню, как Никита Михалков говорил тогда, в середине проклятого десятилетия, в одном из интервью не без иронии: «Ну, вот есть этот мальчик…» Или без иронии, но со скепсисом. Не выдумываю, у меня глаза тогда на лоб полезли: это ж надо… ни за что почти оскорбить, по внешнему впечатлению… А может, и не по внешнему? Сущностно не сошлись? Ему ведь виднее, он художник большущего стиля, кинематографист от бога.

Почему Михалков прокомментировал тогда свой взгляд на Алексея Балабанова этим обидным словом? Да был ли повод? Скорее всего, на тот момент он и не мог разглядеть в нем сколь-либо серьезного потенциала. Сам-то он всей своей несокрушимой мощью натуры жизнь ощущал и кино снимал – а тут какие-то «Дни… не самые счастливые…», какой-то Кафка перепуганный. То ли мнительность у паренька природная, то ли вообще речь о болезни духа… Не знать об этом Леша не мог. И понимал – или Сельянов ему подсказал, что этот удар нанесен не врагом, а потенциальным союзником. При этом очень мощным и влиятельным. Что он вообще случайный, этот удар, и надо что-то предпринять по возможности, чтобы поправить дело. Думаю, Балабанов долго держал это в голове, не забывал, и в приглашении мэтра на роль бандита-скомороха в «Жмурках» через десяток лет была и эта составляющая.

Когда я в 90-е пытался смотреть балабановское кино, сделанное до «Брата», я понимал, что это не мое кино. Леша еще только утверждал себя в маргинализме формы, погружаясь сам и погружая зрителя в холодные воды испуга перед жизнью, в метафизику слабого и энтропии как заметной части пространства жизни – и во многом еще оставляя лакуны нормальности. Я думал – баловство, ему просто ученически интересна эта поза enfin terrible. Я же знаю его, чудика, – потом, когда он утвердится и наживет себе имя в кино, вся эта шелуха с него слетит, он образумится.

А не от болезни ли той все это в нем? Да нет же, вон и Достоевский страдал эпилепсией, даже специальный дневник имел, где описал свои сто два припадка. И разве оно помешало ему стать великим истинно русским писателем?

Не принимая его кино, я все же следовал заповедям просветителя: да – я не приемлю, но попробую понять, к тому же у тебя есть право, Балабанов, пожалуйста… Впрочем, еще и догадывался, что есть и сторонние силы, заинтересованные в поощрении и продвижении такого характерно эстетского декаданса в кино. В том, что это был декаданс, сомнений не было. Свершается массированная декультурация, кто-то мстительно переформатирует культурный код народа, и у врага рода человеческого по-прежнему есть в стране работа. О каком-то особого рода покровительстве я тогда не предполагал.

Да – это все балабановское, это в его духе. Вот он, говорили мне друзья, и к Валере Зусману на консультации по Кафке в Нижний гонял – для «Замка» своего. Зусман выпускался со мной (в 1980-м) на немецком отделении переводческого факультета и остался преподавать в нашем институте. Давно уже профессор, редкий грамотей в германской филологии.

Раз или два в 90-х я пытался досмотреть то лехино (до «Брата» или рядом с ним по времени) кино до конца – и не получалось, не было там для меня, зауропода ископаемого, откровения, не видел. Уж простите незрячего. Болезнь – была, и я видел ее следы. Зримы были и его пристрастия, еще студенческие. В отдельных его опусах ядерный полураспад осязался в каждом кадре, а вот благих и судьбоносных истин не обнаруживалось. Претенциоз и стиль, убеждал я себя, – на всю катушку, сакральное косноязычие – пожалуйста, но в общем очень многое в своей постановочной спонтанности коряво и ходульно, рвано, образы картонные… Да – это уже стиль, и кинознайки, и всякие прочие истероиды льют слезы восторга, голосят вовсю, что это такой киноязык удивительный. Так и что?

Потом уже, когда я научился досматривать его кино до конца, когда почти все мне уже было понятно в его кино, я ужаснулся тому, что понятно-то было только потому, что я его знал. А как он может быть понят «в адеквате» другими, не знавшими его? А главное, понимал-то я его иначе, чем его истолковывали.

Но по большому счету не был строг – и не чурался гордости за Леху в корпорации инязовцев, его знакомцев. Ее природа мне была понятна: ведь большинству из нас, пусть и не без честолюбия, эти высоты казались недосягаемыми. И нам, провинциалам, льстило, что мы запросто и на равных якшались с будущим кумиром поколений, с общественно значимой личностью, совершавшей дерзкие прорывы в неизведанное в человеке…

Протяни лишь руку к старой фотке – и вот он, Леха Балабанов, не гордец и не отшельник, не «эксклюзив» какой-нибудь с роскошной громкой фамилией, а такой, как все. И нет никакой пропасти между его известностью и нашим бесславием – и он всегда будет рад, если позвонить… Возможно… Скорее всего… Да мы и сами б так могли, если б захотели, просто не посчитали нужным растрачивать себя на школярство в творчестве… Мы, нижегородцы, простаки и демократы по рождению, а равно и примкнувшие, скорее поверим, что не поняли его нового замысла, чем в то, что он от нас отдалился, что теперь он нам чужой… Что нишу такую себе придумал, чтобы спрятаться в нее, как его беккетовский Сухоруков в «Счастливых днях»…

Хотя чего уж не понять-то, ведь мораль у него ясная: он против несвобод любого рода… Он за гуманизм, за добро в человеке – пусть и с большого перепугу, вроде как с бодуна… Говорят, творческий метод такой… Да мы его знаем – по-любому гуманист. Да и стал бы другой кто Кафку снимать?

Так и во мне еще были живы отголоски доверия к Алексею Балабанову, а тема той грязной войны на Кавказе настолько волновала меня как публициста, что, не думая долго, поспешил на премьерный показ его фильма «Война». Ведь и весь левый фронт в СМИ встретил те первые события в Чечне в 1994–1995-м как вторжение. И первые публикации, скажем, в «Советской России» были именно об этом. Представьте себе. А я и оставался леваком, и в прохановских газетах выступал, и в «Советской России» печатался – и даже поработал, хотя бы и недолго – изгнали за малую попытку независимого суждения. И тройка генералов с героем Афгана Громовым во главе отказалась лезть в республику тогда. Отказали Ельцину и Паше Мерседесу.

И война та пригодилась, как всякая вороватая диктатура держит для себя подобные заготовки на случай предотвращения полной утраты контроля. Об этом еще у Платона в «Государстве» хорошо сказано. Неслучайно ее запустили почти сразу после расстрела парламента.

Ни грана истинного патриотизма у Ельцина за душой не было. (Тоже, думал я, свердловчанина, с кем, несомненно, в семье Балабановых были лично знакомы. И отец вес имел в творческой среде городской, и мать Инга Александровна, доктор наук, депутат съезда КПСС, командовала крупной медструктурой. Думал – и не знал, что тут все куда значимей было-то…) А вот запойный фейковый был, его стране и навязали. Мнимо независимый и самостийный, Беспалый был марионеткой в руках окружения, короля делала свита. Сменивший его преемник стал оперативно разбираться с «семибанкирщиной» и на какое-то время утвердил русских людей во мнении, что демократия как народное самоуправление, а не фиговый листок на срамном месте у тирана, в России все же возможна. Искусства тоже должны рубануть свою правду о трагедиях преступного десятилетия, и кино – главнейшую.

Кажется, сунул под нос билетершам какую-то журналистскую свою «ксиву» – сработало. Кино «Война» смотрел с упоением – пусть и с угасающим. Леха рассказывал свою полупридуманную историю с похищенными англичанами, пугал зрителя ужасами войны, показывая, как русским пленным режут горло, снимал снизу марсов грохот вертолетного ротора и даже представил другую правду устами главаря боевиков… Показалось – с подспудной ссылкой и на лермонтовского «Исмаил-бея»: Он пленников дрожащих приводил, И уверял их в дружбе, и шутил, И головы рубил им для забавы…

А я, уже критично, если не сказать ревниво, ждал всей правды от него. Хотя уже и знал, что он мастер скорого кино, ему интересней простой рассказ и крупный план. И на большие формы, требующие сверхусилий и времени, объемных ракурсов, могучих планов и вместе тщательной выверенности и шлифовки, никогда не растрачивается.

Да почему же и нет, если знаешь, что всего все равно не охватить? Но впечатление осталось – и в целом довольно позитивное. И герой Чадова был правдив. В «кине» этом (так и Балабанов молодой любил это слово склонять), как мне показалось тогда, не было никакого идейного провластного посыла, никакого ура-патриотизма, что само по себе было хорошо. Там не было ничего от заводных кукол останкинского агитпропа, и слава богу.

Спустя много лет, посмотрев фильм повторно, понял, что все же было. Хватало и этого, хоть и подавалось оно не в лоб. Многие ходы и кадры замешивались на мести. Как не знать было Лешке, что это основа драмы, особенно в кино. «Антиколониального», как в «Реке», с пиететом к малым народам, уже не было. Объективно Чечня предстала жестокой и даже трусоватой. Все же в подсознание с экрана проецировался эмоциональный заряд, близкий к нашему нынешнему, к «имперскому номер пять», если по Проханову… даже с экивоками в сторону сомнительной нашей судебной системы…

Я подошел к нему, когда он уже выговорился на камеры и диктофоны и собирался уходить. Он опирался на клюшку, о случившейся на Севере беде на съемках «Реки» я не знал. Кто-то из знакомых незадолго до этого рассказывал, что Балабанов будто бы с Мазуром куда-то гнали в машине Кирилла и перевернулись. Испорченный телефон, все переврали. Вряд ли такое могло случиться с ним повторно, но именно этому я тогда и приписал его хромоту. А еще умудрился накрутить на впечатление от встречи элемент комизма. Вот идиоты – напились, поди, старые дружки и поломались в кювете.

Хотел ли я восстановить отношения? Не уверен. Мое прежнее знакомство с ним нисколько не льстило – да и статуса «культового» в массах он еще не обрел, только подступался к нему. Мне просто захотелось посмотреть на него – в чем изменился, какой он теперь… Если не считать интереса к его кино про ту войну неправедную, с генералами грачевыми и эмилями паиными как советниками по этническим вопросам. Войну, что пробудила демонизм, какого Россия давно уже не помнила.

И еще я взял неверный тон. Словно пытаясь сделать вид, что наши с ним отношения не прерывались, что у нас все так же приятельски запросто, как и в студенческое время. А старые огорчения не в счет.

Воспроизводить тот недолгий диалог в прямой речи не буду. Это не было беседой старых друзей. Как он не был готов обрадоваться нашей встрече, так и я – обидеться в ответ. Боюсь ошибиться в словах, тем паче память у меня вполне рядовая. Я похвалил его фильм «Война», ничего не сказав о других. Он слабо поинтересовался, чем я занят. Рядом стоял круглощекий дядечка с глазами навыкате, то ли солидный с виду, то ли просто выкачены от грузности. Он что-то предлагал Балабанову. (Я вклинился в их разговор, пообещав, что отвлеку лишь на минутку. Дядечка бы мне не уступил – но глаза у Лехи на секунду тогда оживились, он улыбнулся мне краешками рта, и дядечка чуть отступил.) Я сказал, что пишу в народно-патриотические СМИ, больше в левые, а кормлюсь чем придется. Еще два слова были обронены о друзьях – и все, побеседовали. Сунул в руку ему какую-то из своих книжек, простился.

Я уже давно не доверял его творчеству, его же недоверие ко мне граничило с равнодушием – и это недоверие как к потенциальному осквернителю имиджа авангардного режиссера новой России я, мне казалось, считал с краешков его губ. Ему эта власть дала хорошую путевку в жизнь (о том, что с самого верху, я еще не знал): он востребован, его творения нарасхват – все поменялось, – и экзистенциальными нытиками становятся уже такие, как я, а не он. Конечно же, за всем стоит его продюсер и единомышленник – но большей частью незримо, в тени.

Балабанов заметно изменился – подлысел и нарастил себе смешные щечки. Совсем как у грызуна – так трогательно. С киноведами и хроникерами, прибежавшими обсудить его новый опус, он – сама простота, на ты и не иначе. Они и называли его Лешей, как я когда-то. Сила-то в правде… А раз так – то и в открытости, и в простоте… Не знаю почему – мне эта их свойскость не пришлась по душе, какой-то мнился тут междусобойчик, какой-то взаимопиар. Возможно, я ошибался в этой мысли.

Все же кажется – самой страшной, кармадонской, беды тогда еще не случилось. Она еще ждала своего часа. Но даже если и ошибусь в хронологии роковых событий в его жизни – к чему уточнять… Теперь все они уже давно случились, и я последний среди тех, кто мог их предвидеть или предотвратить.

Да, это была последняя встреча, и, вполне возможно, ему не очень приятная. Друзьями мы с ним перестали быть к тому времени уже более десятка лет. Или все же мне хотелось восстановить отношения – и тогда я вру, что не стремился встретиться с ним? Ей-богу, не припомню. Если бы помнил, что хотел восстановить, так бы и писал. Вот он я, хороший, а Балабанов звезданулся и зазнался на всю свою больную голову… Нет, конечно же: все было проще… просто мне однажды захотелось посмотреть на него, а тут и повод нашелся…

Меня упрекнут: Ага, вот ты и зол на него, что дружбы-то не продолжилось! Вот и сочиняешь всякую дурь! Не соглашусь. Просто я еще раз убедился, что мы во многом по-разному устроены и во многом по-разному отражаем в себе этот мир. Вот и все… Да мне и легче было бы не вспоминать об этом, чтобы избежать подобных упреков.

К этому времени у меня завершился очень важный жизненный этап. Я совершил «движение в народ», надуманный мной и намечтанный «исход в Сибирь», длившийся целое десятилетие. Это было зовом пространства и духа, побудившим меня бросить удобную и сытную столицу и податься за тридевять земель на восток в поисках личного счастья и… федерализма. А еще хотелось создать сибирскую газету для Москвы и московской читательской аудитории. Чтобы нести обезумевшим мегаполисам здоровое дыхание далеких провинций. Как же – вон и в Америках жители восточного побережья без проблем могут купить прессу с западного. Почему у нас-то все должно быть устроено пирамидой? И почему все эти наши столичные «комсомолки» и «мк» должны множить себя в регионах, а регионы – коснеть в информационном бесправии? Еще у Василия Белова его Африканыч сетовал: у нас-то Москву хорошо слыхать – вот бы и наш голос она услыхала… Да что там: еще у Хераскова в его «Россиаде» читаем: Являлася Москва, воде подобна мутной… До массового Интернета (или «трех Кассиопей», как назвал его однажды) было еще далеко.

За год до балабановского «Брата» я написал социально-производственный роман «Сволочи московские». Название мне одобрил Станислав Гагарин в 1993-м, большой мастер советского детектива, когда мы ехали в его издательском рыдване-рафике с матюжником Анпиловым, известным «трудороссом». Гагарин не смог пережить расстрела у Москвы-реки, его сердце остановилось в ноябре того же года.

Три года спустя я сделал два больших материала в печати для Александра Сурикова, шедшего в губернаторы в Алтайском крае под знаменами борьбы за социальную справедливость, против хищничества правящего олигархата и новых временщиков. Корысть моя была проста – напроситься к нему в Алтайский край, чтобы воевать оттуда с неправдами продажных столиц, а заодно найти себе там сибирячку по душе.

Скажете – ненормальный? Сейчас уже соглашусь. Однажды, лет за десять до того, в молодежном лагере под Ивановом мне встретились две девятнадцатилетние омички. Обе беляночки, красавицы ясноглазые, студентки-второкурсницы, будущие стоматологи. Я буквально влюбился в обеих – по-братски опекал их, не подпускал никого, а выбора так и не сделал… В общем, «точка бифуркации» пройдена не была. Нерешительность моя, думаю, объяснялась еще и отсутствием своего жилья на ту пору, а поступать бездумно боялся. И когда вдруг что-то надумал через полгода и решил, что одна-то из них мне точно нужна, обе они неожиданно повыскакивали замуж.

Время шло – а сибирячек (иначе юных красавиц, что не держали бы в своем мозжечке слепка безмерного столичного человейника) вокруг не предвиделось. Так оно и запало в душу. Уже и угол свой появился, а московские фемины меня особо не вдохновляли. А где найдешь в Москве сибирячку? Сейчас уже можно, конечно, кого только она к себе не сманила за эти годы, ну, а тогда… Как и я сам, должно быть, был куда менее интересен москвичкам, когда потерял престижную работу международника и стал биться за правду, пытаться нести ее людям, которых Чубайс однажды назвал «вечно последними». Да ведь и праотцы наши литературные еще вон когда писали, что Москва голодная до невест. И ведь сказать кому теперь – не поверят в эту мою блажь с федерализмом и сибирячками, вот ведь идиотище…

В Алтайский край стал наезжать с начала 90-х, словно бы в поисках Беловодья. Пуповина московская оборвалась, и мысль уехать понемногу облекалась плотью. Так я и напросился в сибирское черноземье спасать несчастных жителей окраин от обмана и декультурации, а заодно и от привычного москвофильства. Разглядел ли там кто во мне спасителя? Не уверен. Но тогда процессы федерализации как ответа на гибельный ельцинизм уже шли полным ходом, и люди в регионах уже выучивались понимать свои кровные интересы.

Ничего страшного, – адресовался я мысленно к контролирующим всех нас «глубинным инстанциям», – только гражданские свободы и могут нас защитить, они и делают нас людьми. Ну, а там, где не только русаки живут и где может потаенно вызреть сепаратизм, «недреманное око», само собой, должно присутствовать. Все же просто на самом деле. Отследить деструкцию ему, этому оку, несложно, при условии, что не поражено катарактой. И тут уже главная задача демократии в том, чтобы не дать ему превратиться в инструмент запугивания в потных ручках центровой необуржуинской тирании. Сепаратизм может быть и реальной угрозой, но чаще пугалом в руках господ патриотов с большими банковскими счетами.

Да – я был редким идеалистом в ту пору, но и не стыжусь этого. Если по гамбургскому счету рядить, то ничего в общем не вышло. Чтобы что-то серьезно поменять, должна быть критическая масса таких же, как ты, идеалистов. А раз уж их нет, и все идет к тому, что их все меньше, и основная масса двуногих думает о выживании, а вовсе не о том, что «мир красотою спасется», а тем временем режим консервирует себя репрессиями, то стало быть – так оно и есть, а не иначе…

Потом я с новым опытом вернулся в Москву – но Западную Сибирь по-прежнему держал в своей душе. Да и она меня не отпускала. Суммируя сказанное о себе в двух словах: пока одни стремились в Москву, или в Питер на крайняк, завоевать их и добиться личного успеха, я совершил обратное движение. И при этом потерял в ненавистной Москве те немногие связи, которых и без того кот наплакал. Никаких разочарований: это мой опыт, мое богатство. В таком примерно отформатированном виде я и предстал тогда перед Алексеем. Повторю – той страшной беды в Кармадоне со съемочной группой Сергея Бодрова вроде бы еще не случилось. Но уже случилась первая трагедия – с якутянкой Туйарой Свинобоевой, как предвестница большей…

В новом миллениуме

Пока он был жив, пока мастерил себе кунсткамеру, свой артхаус, чтобы там в нем бальзамировать эпоху и лепить с нее посмертные маски, пока мелькал на киноподиумах, брал призы и расточал харизму праведника, никаких сожалений в его адрес у меня не было. Жалко стало сейчас, когда прошли многие годы с того дня, когда он угас. Ведь он, было очень похоже, покаялся за то, что слишком долго и с исследовательским восторгом заглядывал в глаза энтропии и смерти самой. Словно стремясь постичь самое ее метафизику, непостижимую, неоткрываемую. На смерть, как и на солнце, смотреть открыто нельзя. Потом он искал возможности оправдаться, искал спасения. Впрочем, обратный ход его саморазрушению задать уже было невозможно.

Мне 2013-й запомнился тремя событиями – его уходом из жизни, моим интервью с 90-летним академиком Игорем Шафаревичем и началом второго киевского майдана. То интервью я взял, еще раз напомню, за день до лешиной смерти. В начале лета я дал статью о нем в «Литературной газете» у Юрия Полякова, на страницах которой появлялся как автор довольно часто. (Полсотни публикаций к тому времени, любая из которых могла пройти в изданиях, где еще чтили принцип социальной справедливости и не боялись властной острастки. Хотя от многих моих трибун чья-то незримая рука меня уже умело отвадила, вернее сказать – отстранила.) Статья и называлась «ЛЕХИН ГРУЗ».

Я надавал ему под зад – без всякого стеснения, словно живому. Во многом повторив то, что опубликовал в «Литературной России» в году 2007-м. Да мне и не верилось, что он уже неживой. Уж этот мистификатор должен был как-нибудь отбиться от костлявой, он ведь из тех, кто обязательно отбрешется от нее. Потом и пожалел было вослед – что же это, едва три месяца минуло, а ты и полез наводить тень на плетень.

Если честно, больше хотелось света, и все же просто на самом деле: где свет, там и тень. Если бы Леха не снял своего «совсем плохого кино», своего «Груза 200» и «Морфия»… Особенно «Груза». Мастеров большого плевка в прошлое у нас и без того с избытком, он же решился не просто бритвой посечь саму связующую ткань времен, но и вспороть и вытащить наружу дымящиеся потроха истории, эксгумировать непоказуемое.

Спустя годы после его смерти что-то поменялось в оценках, и сам я ушел от резких однозначностей, которые нисколько не были желанием пнуть мертвого льва, как могло показаться иным, а больше криком искренней жалости: Возвращайся к чертовой матери оттуда, Леха… проживи долгую жизнь – услышь меня, поспорим… И все же вот она, эта статья, с подназванием Грустные раздумья у колокольни счастья Алексея Балабанова. (Кто-то из старых друзей, считая, что все творчество нашего общего друга, достигшего известности и ступившего в вечность, несло в себе большой заряд гуманизма, осудил меня за эту статью. Впрочем, есть в их числе и такие, кажется, что и Ельцина, имя которого, на мой взгляд, и служило режиссеру главной незримой эгидой, до сих пор считают эпохой возможностей.)

И все же вот она, эта статья… приведу ее в сокращении, в том виде, в каком она вышла когда-то в «ЛГ»:

De mortius aut bene aut nihil (Об умерших либо хорошо, либо ничего) – и это правильно. Но я и не собираюсь злословить, и у меня невесело на сердце. Только сроки уже прошли – и девять дней, и сорок…

Теперь имя Алексея Балабанова твердо встроено в парадигму отрицаний прежних эпох, и многие из его творений откровенным образом нацелены на разрушение, на прерывание исторического сознания этноса. Ни сляпанное режиссером в «Грузе 200» произведением искусства не назовешь, ни спрятанную за ним идею не скроешь. Задача ставилась одна: привить тому, кто не имеет собственных воспоминаний о советском прошлом, иначе – поколению двадцатилетних, слепой метафизический испуг перед ним.

Фильм «Брат», с которого началась широкая раскрутка Алексея Балабанова, тоже был изрядной конъюнктурой – и прозвучал набатом ювенальной протестности и растущего в молодежной страте индивидуализма. Балабанову всегда прощали композиционную корявость, упрощенный психологизм, ходульность и линейность образов – и все во имя одного: вживлял в сознание молодых новые мифы и смыслы смутного времени. Делая это с азартом физиолога, препарирующего лягушек. Впрочем, в «Брате» была человеческая искренность и чистота побуждений героя, воплощенные Бодровым-мл, что в общем балансе давало позитив. Однако «Брат» для Балабанова столь же случайное попадание, что и «Остров» Лунгина.

Еще только выходя из тени своего наставника Германа, этак аллегорически и с ленцой поковыривая в человеческой грязи, словно ребенок в носу, он «воспевал свободы», «раскрепощал» подрастающую интеллигенцию и тех, кто попроще, к жизни в новой рыночной среде. На войну с «косностью» и «мракобесием совка». Помню, еще во времена его учебы на высших курсах Леха рассказывал, как смело заявил каким-то американцам на фуршете – Perestroika is shit! Уж очень хотелось настоящих перемен, а время Гайдара с Чубайсом еще не пришло. А в общем просто маргинализовывал молодежное сознание, барахтаясь в кислой луже кафкианства.

Если проследить ретроспективу его фильмов, то легко понять, что Леха спускался в тартар конъюнктуры не спеша – ступенька за ступенькой. Шагнул вниз – и осмотрелся. Уверился: во мраке подземелья, случись поскользнуться, тебя всегда готовы поддержать холодные невидимые руки… А когда захотелось вынырнуть из всего этого, уже не хватило дыхания…

Это сладкое щемящее чувство и сформировало в нем то, что в ином случае называлось бы характером. Погружение в тревожный делириум бессознательных страхов (а в творчестве – как в попытке компенсации и преодоления этого состояния – жесткой знаковой привязкой к действительности) – начало психологии режиссера Балабанова. Стремление к живописанию низменного, маргинального, порочного, ядовитого и болезненного, смакование инфернальных душевных состояний очень часто и образовывало внутреннюю природу его кинематографа. Эстетика его лент того периода во многом иррациональна – она какая-то провальная, сбросовая, с элементами безнадеги и отчаяния…

Рискую нарваться на обвинения в безнравственности, нарушении все того же принципа De mortius… – но все же расскажу о том, что в других обстоятельствах должно было бы остаться тайной. «Груз 200» (как, впрочем, и «Морфий», и не только) слишком большая лажа, чтобы оставлять ее вне критики, боясь испачкаться. Слишком тенденциозный в своей убогости «культпродукт», направленный на осквернение исторической памяти, на ее изживание тяжкой метафорой. (Неслучайно в нем тогда отказался сниматься ряд известных актеров. А некая киноведка А, обожающая творчество Балабанова, призналась: «“Груз 200” смотреть было страшно – и я его пропустила».)

Вот и дорогая книжка сценариев Балабанова названа «Груз 200» – в лицо читателю летит масластый кулак во всю обложку, метафора советского тоталитаризма. На костяшках выведено – «СССР»…

Кто-то возразит: да что тебе дался этот груз – ведь есть же и другие вещи? Он ведь Бога стал искать в итоге? Но ведь можно слыть отличным парнем, а потом вдруг взять и совершить что-то кощунственное. И по тебе уже будут судить не потому, что ты был отличным парнем…

А ведь, по свидетельству матери, сам он и ценил этот фильм больше других своих лент. Вот что сказала Инга Александровна Балабанова в интервью femina-plus.ru еще при жизни сына: «…Сам он считает самой страшной и лучшей из своих лент “Груз 200”. После института сын два года служил в армии военным переводчиком. И был свидетелем всего этого кошмара. Поэтому в начале фильма идет титр: “Все основано на реальных событиях”. И пропавшие гробы, и вскрытый гроб, и даже изнасилование бутылкой из-под водки… Считаю, что это должен увидеть каждый, кто хочет понять страну, в которой живет. Как женщина понимаю, что фильмы сына жестки, порой даже жестоки, но это стопроцентная ПРАВДА, это НАША ЖИЗНЬ!»

Я жил в той же стране и служил, как и он, в той же самой системе, но что-то хранило меня от ужасов экзистенции, с которой сталкивались сын и мать. Я не видел этого, во всяком случае, как проклятия, как общего знака эпохи. Неужели мы жили в разных мирах?

Впрочем, тут все зависит от того, из какой исторической глины ты сотворен…

Вместе с тем что-то стало понятным в Леше Балабанове. И уже не осуждать, а больше жалеть его хотелось. Стало ясно, что не одна эпилепсия разрывала его изнутри…

Ходит легенда об исключительной артхаусности его режиссуры, о том, что независимый Балабанов снимал фильмы «для себя». Но она же и рассеивается такими словами: «Мой сын – человек исключительной честности и прямоты… В свое время Леше безуспешно предлагал компромисс Березовский: “Вступай в мою партию, я дам тебе денег на кино!” Нередко подобное исходит и от нынешних “партайгеноссе”. Сын не идет на это, не хочет кривить душой. Понятно, что прямота Балабанова не всем нравится».

Отказал Березовскому? Что ж, ему и более известные люди отказывали и при этом ничего не потеряли – только приобрели. Значит, имелся политический ресурс, а с ним и дар предвидения. Не такой уж и бессребреник, погруженный в творческую интроверсию, каким рисуют…

Нет, он был востребован, о чем свидетельствует все то же интервью: «Питерская квартира сына просторная, из семи комнат. Я, естественно, будучи там, подчиняюсь столично-богемному стилю жизни: раньше трех часов ночи никто не засыпает. Бесконечные гости, люди, звонки… У Алексея есть свой круг общения не только в Петербурге, Москве, Екатеринбурге, но и США, Англии, Китае…»

Россия для Балабанова оказалась порочной любая – и дореволюционная, и пост-. Ведь то же самое и с «Морфием». В том своем опусе Леха обложил отечественную историю такой кучей сернокислого тенденциоза, что остается удивляться, как пленку-то проявить удалось…

То, что иным представлялось Серебряным веком, изображено стечением наркотизированных существ, погруженных в вялые (местами бурные) «славянские дискуссии». «Из жизни врачей» кино до него снимали нередко не менее живописно – и все же правдивее. Так живописать мир провинциальной интеллигенции, попутно изображая народ как абсолютно бесправную и безмозглую массу, способен лишь художник с установкой на патологии.

Неслучайно фильмы Балабанова называют культовыми. Он, как никто, был нужен этой эпохе, и не в последнюю очередь для того, чтобы приманивать пугливых и доверчивых обещаниями правды, искренностью формы, а в конце и богоискательством…

Когда-то давно мы были друзьями. Я храню его письма. Из семьи руководителя научно-популярного кино на Свердловской киностудии, Алексей Октябринович был хитроглаз, тонкорук и кикимороват – и студиозусом был неординарным. Нрава нескучного и в общем довольно подвижного, но временами становился занудой, просто каким-то метафизическим нытиком. Тот угол общаги-девятиэтажки на улице Лядова в городе Горьком, где он обитал, был гнездом студенческой богемы. Кто-то окрестил всю их тусовку «панками». Но тем и лестно было, напоминало об Англии, в которую Леха ездил на стажировку…

Леха Балабанов был городское дитя. Бесконфликтный, отнюдь не мачо, он все же мог держать инициативу в компаниях, где ценили новомодные веяния и резвились от студенческой души. А в общем он еще тогда избегал всего тривиального и скучного, безыскусной канвы бытия. Чурался деревенского убожества, любил Америку и все прогрессивно-заграничное. Интеллигентски проказлив, мог совершить и неприличную выходку, но опять же не со зла, а от скуки, экзистенциальной пустоты – до болезни духа было еще далеко.

Однажды он писал мне в своем письме в 1980 году:

«…Приехал Пчелка, но общих интересов у меня с ним не было, да, пожалуй, и не будет. Они (то есть, он и Кучма) интересуются женщинами, а мои интересы лежат несколько в другой области…»

По нынешней распущенности какой-нибудь пустобрех непременно съязвит, предположив за словами о «другой области» нетрадиционную ориентацию. На самом деле ориентация у Лехи была нормальная, просто главным для нас тогдашних была кампусная жизнь сама по себе.

И еще:

«…слушаем музыку либо разговариваем разговоры, темой которых обычно является прошлый год и ваше потеряное (орфография Б.) поколение…»

Возможно, о его проблемах со здоровьем свидетельствует и оброненная им в том же письме фраза:

«…лежу на кровати, уставясь в одну точку, а действия мои ограничиваются периодической сменой пластинок».

Мы, должно быть, и в самом деле были дружны с Балабановым, иначе не стал бы он писать: «ужасно рад получить твое письмо»…

Я и предположить не мог, что довольно скоро увижу у себя гостем в офицерском общежитии старого друга Леху Балабанова. И вот по какому поводу: его призвали в соседнюю часть переводчиком на два года, как и меня, только годом позже. А однажды его прислали в командировку к нам, в тверское Мигалово. Командированных размещали в гарнизонном профилактории, но мы с ним в тот вечер выпили бутылку крепленого, и Леха заночевал у меня – была свободная койка.

В ту ночь у Лехи случился тяжелейший приступ эпилепсии. В первые секунды я не знал, что делать. Разбудил соседей, один из них сунул Лехе в рот ложку, чтобы тот не откусил себе язык в беспамятстве. Конвульсии были такие, что слетела с пазов спинка железной кровати-полуторки.

Говорят, рецидивы этой болезни сейчас преодолеваются медикаментозно. Хотя сама болезнь не уходит. Сам ты не можешь усилием воли предотвратить наступление тьмы, а ее кануном бывает состояние эйфории, абсолютного восторга. А после приступа – депрессия… В чем-то оно и порождает то, что называют «пограничной ситуацией», – основу экзистенциального мирочувствования.

Томас Манн писал, что испытывает робость перед гениальностью как болезнью и что его благоговение перед «сынами ада» глубже, чем перед «сынами света». Чем же влекло немецкого писателя «патологическое вдохновение» Достоевского или Ницше, например? И не решил ли когда-то Алексей Балабанов (открыв в себе «стигму величия») запредельностью, агрессивностью и выморочностью повествования пробить путь к источнику, который питал и великих? Ведь наделен же он главным признаком гениальности?

А что – может, так и надо? – решил однажды режиссер. – Может, в изображении преступного, маргинального, страшного и есть главный принцип моей эстетики? Раз не дается светлое, здоровое, жизнелюбивое, так почему не попытать счастья в худом? Ведь сказано же: от патологии до поэзии – всего лишь шаг.

Возможно, я и заблуждаюсь – и все на самом деле проще. Вот Леха Балабанов, вот эпоха на дворе – и вот кино «про ужасы совка», вписывающееся в общий балабановский контекст неприятия «хомо советикуса». Вот зеленый змий, не дававший покоя нейронам. А на Манна можно вообще наплевать.

Но тогда выпадает и главное: зачем Балабанову этот груз на душу было взваливать? Зачем было эти антисоветские и антирусские богоборческие манифесты создавать? Прежде чем начать «разговор с Богом», кто-то из нас еще и с его антиподом успевает наобщаться…

Найдется немало людей, особенно из числа либералов, готовых осудить автора за этот опус. Мракобес, не способный оценить великое кино! Завистливое ничтожество! Письма – это святое, а он… Разве можно ставить в вину кому-либо его болезнь или физические недостатки! Даже если эпилепсия и считается психическим заболеванием! И вообще – писать об этом!!!

Автор заранее соглашается со всеми подобными обвинениями. Но другого способа сказать правду нет.

Леху теперь будут часто показывать по ТВ. А как же иначе – каждому новому поколению, пробивающемуся к смыслам бытия, нужно «ставить мозги» сообразно задачам времени, в чем-то умело погружая его и в мнимый духовный протест. Ведь каждое нужно индоктринировать – привить кинематографом от «чумы тоталитаризма». С помощью все того же «важнейшего из искусств». И с помощью телевидения, конечно же, стрелявшего по нам в 1993-м…

А в душе он был обиженным ребенком. И Бога стал искать, когда испугался…

Да – я был зол на него тогда. И поэтому резок в оценках. Вот взять и помереть в пятьдесят – что уши отморозить бабушке назло… И отчего – от мыслей великих? От бремени страстей человеческих? Так нет – от личных потрясений, путаницы в башке, от водки и болезней. Да – был скор на руку как постановщик. И как художник не был зрения лишен. Но как мыслитель неглубок. И как радетель о роде людском – что твои богомилы с альбигойцами, – в общем полная «антисистема», если словами Льва Гумилева. Развел, понимаешь, претенциоз на пустом месте… И бертолуччи с пазолинями в такое не лезли. И вообще, почти все – производное от болезни, повлекшей и болезнь духа…

А пришло время – и стало жалко его. Почти как родного – словно братом был… И когда его вторая жена Надежда Васильева говорит, что он был сильным человеком, она невольно подменяет понятия и понимания. Говорю это по праву старшего по рангу памяти, по праву человека, знавшего Лешу задолго до нее.

Его сила, которая «в правде», часто была на грани своеволия, детского непослушания, даже буйства причудливого и распущенного воображения. И ведь признается же вторая жена (уже и не вспомню точно сейчас – но, кажется, в рассказе Дудю), как он, словно обиженное дитя, много раз срывался и убегал куда-то из дома, даже и трезвый, а потом ей приходилось искать его днями и ночами по всему городу. Да он ведь и не был последовательным в своем понимании правды. Декларируя свою аполитичность и будто бы творя «гештальты правды» в своей башенке из слоновой кости, он вплетал опорные художественные образы и смыслы в политическую ткань императивов правящей эпохи.

Правды было у него больше в его первых ученических фильмах. Скажем, в документальном его кино «Настя и Егор». Оно было в одной стилистике с телевизионной документалистикой 80-х, и это было явление молодежного романтизма – эпохи пламенеющего равенства, которую Балабанов почему-то клял потом и в своем кино, и в своих интервью. Да – был и застой, когда прирост ВВП упал до трех с половиной процентов, когда геронтократы сменяли один другого в палате интенсивной терапии и на катафалке и тусовщику Леше Балабанову ни за что от ментов будто бы доставалось. А если взять ракурс с другой стороны… то была эпоха светлого гуманизма в искусстве, когда по телеку пели Як Йолла или «АББА», когда была эпоха КСП (клубов самодеятельной песни) и молодежных рок-клубов, в которых находили себя Насти и Егоры. И снималось-то его первое кино на чистом дыхании – там все были друзья.

Правда эпохи или бриколаж на святом?

Можно ведь и рыцарем правды быть и при этом богатеть на торговле ложью. Прошедший еще Великую Отечественную и Лешу Балабанова переживший писатель Владимир Бушин замечательно сказал об этом. (Его слова относились к Солженицыну.) И тут я не впрямую даже укоряю Лешу – а в принципе, в метафоре.

На поверхности, бывает, как бы правда – а копни, уже и не совсем… глубже копни – уже и ложь явная… И так мы все устроены. К тому же что для кого-то представляется истиной, для другого ею не является. И главное, есть сущность, а есть явление. Ведь все мы видим движение солнца – и никто не готов своими органами чувств уловить вращение планеты, на которой живет. И вот Леша Балабанов был из тех, кто кричал и тыкал пальцем, словно возвращая нас в какую-то древнюю правду, в прародовую дремучесть, хотя бы даже и с наворотами из западного модерна. В простейшее видение вещей: смотрите – вот же она, истинная правда людских ощущений… Солнце встает на востоке и садится на западе… оно-то и движется, а все другое усложнено и домыслено… Она дана нам в наших чувствах, а что может быть важнее?

Ретроспективно – уже задним числом – он подвирал и в комментариях к своим фильмам, которые были не поняты зрителем и приближенной к «тради» частью киносообщества. Или даже отвергнуты как феномен искусства. Возможно, делал это неосознанно, и все же это было. В последние годы пытался истолковать и «Груз 200», и другое – как не имевшее никакой деструктивной задачи. Наоборот – он-де любил то время, потому что и сам был молодой, и вообще он в принципе за социальную справедливость. Он вот просто был хронистом уходящей натуры, а зритель ничего не понял. И в этом Леша опять же ловчил – как мог лукавить еще совсем молодым. С одной оговоркой – вполне искренне, воспринимая мир игрово и интерактивно.

Конечно же, художнику непоследовательность простительна, как она простительна, в принципе, даже и ученому-исследователю. Да ведь и кто-то из господ исследователей делал критерием истинности теории или гипотезы то, что ее можно оспорить. И если нельзя, если она слишком аксиоматична, то неверна уже и сегодня. Но одно дело – сказать: я заблуждался, потом все понял иначе, и другое – соврать про себя… Есть же свидетельства и свидетели того, что ты делал.

Ведь что отвечает Агния Кузнецова, актриса главной роли в «Грузе 200», на вопрос Юрия Дудя о смыслах этого кино: «…о том, что есть такая земля благословенная, которую господь поцеловал… и эта земля попала в мерзкую столетнюю беду… Вот в чем ужас. В том, что Советский Союз, он как бы неистребим… в худшем мерзком понятии… всех этих человеческих экскрементов моральных… Этой системы, которая убивает душу. Об этом фильм…»

Этим пониманием и снабдил режиссер молодую актрису, готовя ее к съемкам, этим она и сегодня индоктринирована. Без этой сверхзадачи, видимо, и нельзя было заставить актеров принимать участие в съемках. У молодых, честолюбивых и безвестных, понятное дело, свои стимулы, а ведь известные просто отказывались от участия. Как это сделали Миронов и Маковецкий, убоявшись ущерба для репутации.

О том, что сказала актриса, только членораздельнее, пишет в своих статьях о нашем искусстве и американский русист, профессор из Юты Фредерик Уайт (когда-то выступавший с лекциями в нашей с Лешей alma mater и отметившийся целой книжкой о его творчестве): Through the bricolage of Dostoevsky and Faulkner, Balabanov explores the realities of a Godless, morally corrupt Soviet society in which anything and everything is permitted. (Компонуя Достоевского и Фолкнера, Балабанов исследует реалии безбожного морально коррумпированного советского общества, где все позволено.)

Эта фраза из аннотации обнаружилась в Интернете, а сама книжка «Бриколаж режиссера Балабанова» была издана нижегородским издательством «ДЕКОМ» когда-то на русском. С устрашающими словами о том, что воспроизведение любой ее части запрещается без письменного разрешения издателей. То есть мы вам как читателю постараемся внедрить наши смыслы, а опираться на цитаты из этой книжки, пусть и крошечные, чтобы оспорить авторские утверждения, вы не имеете права. Этак Энгельс и никакого «Анти-Дюринга» не написал бы… Нет уж, господа хорошие, к этой книжке я все же обращусь по двум-трем поводам, уж больно интересны и специфичны суждения профессора из далекого мормонского штата о режиссере Балабанове и о нас русских вообще.

Профессор в своих суждениях бывает и поверхностен, и лукаво по-госдеповски глубокомыслен. Поскольку тут же выводит, что In doing so, Balabanov invites audiences to reassess Vladimir Putin’s new national unity that relied heavily on sanitized memories of a Soviet past. (И здесь Балабанов призывает к переоценке курса Владимира Путина на новое народное единство, в значительной мере опиравшееся на прошедшее санобработку советское прошлое.)

В подобных суждениях, конечно же, и Путин не понят, и Балабанов завышен как мыслитель. Путина-то он в «Грузе 200» уж точно не имел в виду. Эти цитаты приведены, впрочем, с единственной целью. Сопоставить смыслы, которые вкладывал режиссер в этот фильм, и толкования этого опуса с тем, что сам он говорил о нем потом. И тем более – в контексте декларировавшейся им аполитичности.

А сам он уже через несколько лет говорил другое. Что делал этот фильм чуть ли не с любовью к эпохе. Возникал естественный вопрос – значит, где-то ты соврал? Или там и тогда, или здесь и сейчас, когда оправдываешься?

Я бы даже не стал рассуждать о разрушительном деморализующем воздействии этого кино. Оно вообще ниже критики – и не столько даже демонстрацией явлений ада, инфернальным чернушничеством, сколько даже и композиционно, а там и в смысле элементарных житейских несоответствий, чуть не на уровне бреда. Но ведь сам Балабанов, как говорила его мать, считал «Груз 200» лучшим своим кино. И если бы сама она не разделяла эту убежденность, то вряд ли и упомянула бы об этом. Он и говорил не раз, что кино это про любовь. Чем и озадачивал интервьюеров. К Родине, к женщине… к чему еще? И где тот магический кристалл, чтобы разглядеть эту любовь? Хорошо, мы тебе поверим… но кому нужна тогда эта заживо замурованная иносказательность, не поддающаяся расшифровке? В повествовании о любви – о святом и горнем…

Я и согласился бы с автором «кина» – ведь есть, увы, у нас немало и такого, что представляется у нас маньяческим и страшным… И сегодняшнее раннее утро, когда сел править этот текст, началось с того, что наткнулся в Сети на сообщение о том, как в Костроме двое педофилов похитили пятилетнюю девочку, изнасиловали и зарезали ее…

Ну, зачем же путать причины и следствия, зачем подменять и смыслы, и последовательность событий? Ведь известно, что число насильственных преступлений в отношении детей (в пропорциональном исчислении) уже через десятилетие с последних лет СССР подскочило в тридцать раз! Так ведь процесс еще и продолжается. И, по официальной статистике МВД, за четыре года, уже с 2016-го, сексуальные преступления над детьми выросли в объеме на двадцать процентов!

Иногда мне, впрочем, внутренний голос нашептывает: …Слушай-ка, Сальери хренов… Вовсе и не Леха Балабанов плохой, а ты, рядовой честолюбец, мечтатель, блин, калужский, погрязший в безвестности, каких на Руси многие тысячи… Ты в этой войне эстетик всего лишь старая аркебуза с разбитой фитильной полкой… А он вот один такой – и вокруг его имени столько копий уже поломано, и еще поломают…

Сам-то был всю дорогу публицистом-одиночкой – воюя-донкихотствуя за народ, которому ты и не нужен был, сказать по правде… дробинками постреливавший по властным левиафанам… Да ему, народу твоему, простые и понятные картинки интересней и нужней, чем навязчивая мораль и философские дискурсы…

Вот говорила первая жена про Леху в интервью, что он и гвоздя прибить не умел… что попросишь его в магазин сбегать – маленькому ребенку молока купить, а он в ответ: «Не пойду» – и книжку читает… Вон и Шукшин – взял и бросил свою Шумскую как обузу на пути к славе… кто его осудит… А ты и правильный, и честный, и руки на месте, а великим тебе не стать, завистничек фигов…

А прислушаться – вроде и не внутренний это голос… Кто-то со стороны нашептывает. Забыть, не слушать – трижды сплюнуть за левое плечо. Твое дело разобраться в сущностях и не допустить подмен. Как творец, уверенный в своем призвании, игнорирует критиков, так и критику не стоит слушать укоры озлобленных поклонников кумира.

Но почему мне все же в той статье про либералов вспомнилось? Найдется немало… особенно из числа либералов… готовых осудить меня… Почему я тогда решил, что именно их первых возмутит моя статья? Ведь прежде других за него должны были вступиться молодые русские традиционалисты…

Ведь писал же критик Шорохов в «Российском писателе» (что при Союзе писателей России) несколько лет тому про русского писателя Василия Дворцова, что он второй великий – после режиссера Балабанова – русский творец современный. И ведь Алексей Шорохов пусть и не во всем бескомпромиссный аналитик – и с «пипами» прилепиными готов в шеренгу встать (иначе, боюсь, и сложно было выживать по многодетности), но все же сильный русский литератор, поэт и публицист. Интересный, пытливый, несущий традиции от славянофилов. Критик Владимир Бондаренко (долгие годы замглавного в прохановском издании «Завтра», у которого сам я начинал в «Дне» в 1992-м – со статьи «Литература или прокуратура?») уже в «нулевые» назвал Шорохова «одним из лидеров современной русской литературы». А равно и сам Василий Дворцов вполне силен и выразителен – как сибирского склада русский писатель, пришедший в литературу из художников, – и как общественный деятель. Хоть и чуть витиеват, на мою оценку, в своем многословии.

Вот чего я должен был бояться-то. Не осуждений из лагеря либералов, высоколобых киноведов и гнусавых киноедов, членов всевозможных «орденов» и гильдий. А что свои же и не поймут. Не поймут – потому что установка давно уже сверху получена, кого привечать в русском мире, кого оттеснять на периферию.

И в этом контексте есть смысл рассмотреть диалектику патриотизма – настоящего и мнимого – в проекции к 90-м. Попробую обойтись без подсказок Сэмюэля Джонсона, хотя и не сомневаюсь, что он об этом поведал лаконичней прочих.

Да – и Сельянов был рядом тогда с Балабановым, и не побоялись оснастить «Брата» малым числом жгучих фраз – вроде той, что не брат ты мне, гнида чернож… – как бы манифестом о возврате к России исторической. Но ведь оправдывался потом Балабанов перед Германом: что никакой не антисемит и что к евреям как-то не очень… – это слова не его, а персонажа…

А что, если пошире взглянуть…

Развязанная за тройку лет до «Брата» Чеченская война и крепилась этими «наитиями» – не брат ты мне… В чем-то и справедливыми, ведь все проснувшиеся в перестройку звери и родовые сущности разбрелись по своим национально-культурным берлогам, ни о каком новом интернационализме не помышляли. Мало кто сегодня вспомнит – но тогдашнее гос– и семибанкирское ТВ бомбардировало россиян сюжетами, как в Чечне изгоняют, убивают и насилуют русских. А после расстрела парламента подавало эту тему вообще на форсаже. Не стоит забывать, что рейтинг-то у Ельцина в декабре 1993-го был на уровне трех процентов, иначе – на уровне статистической погрешности. Ну, а когда все началось – и сам Невзоров с катушек слетел, помчался туда живописать, как всем там лижут зад языки адского пламени. Война «за русский мир и порядок» и разогнала этот рейтинг почти до зюгановского.

Герой Сергея Бодрова, пришедшего к «Брату» из «Кавказского пленника», как никакой другой киногерой вписывался в идейно-культурную идеологему власти. Не бонивуров же и не павок корчагиных вливать в мозги новому веку, а Карла Поппера внедрять лучше на отечественном материале. Вот же он – наш образчик их голливудского героя-мстителя. И Балабанов знал, как это сделать. Хорошо помню, как он толковал мне много лет тому назад, что образ мстителя в кино – это самая беспроигрышная карта, проверенная всей историей Голливуда.

И все же этот фильм, как многие убеждены, вполне исчерпывается мнением писателя Сергея Есина, бывшего ректора литинститута, едко сказавшего в своей книге воспоминаний «На рубеже веков»: «Это о мальчике-киллере, которого современная жизнь ведет по сегодняшней дорожке. Его природная нравственность выражается в специфических формах – он убивает. Специфическая нравственность нашего времени».

Так и все мнимые ценности, что валились нам на уши в виде лапши в те времена, были либо плохим переводом, либо простейшей калькой с готового внешнего оригинала. Или еще хуже – с плохих его копий, с дешевых подделок. Вот он – и народный мститель, не голливудский – и не Клинт Иствуд престарелый, а в доску свой – и весь с ноготков новенький.

И либеральная мягкая сила, и через какое-то время – она же (только теперь под чужими флагами – в роскошной парче патриотизма «от полит-юдашкиных»), лишь в самом начале слегка напряглась. Что там за «сила в правде»? О чем это? Он что, антисемит? Но скоро все поняла и снова расслабилась – продолжила строить критику и пиар, как это нужно было когда-то под «Замок» или под «Уродов и людей». Уже не видя для себя опасности ни в нем, Балабанове, ни в Сергее Сельянове. И не предполагая ничуть, что зерна кафкианства и свободомыслия, помолотые в русофильство в «Братьях», смогут прорасти через года технологически новым и более надежным крепежом на свободах. Уж больно хорошо была подана автором и продюсером русская идея к общему столу – как любимое блюдо.

Про мыслетворчество о «пятых империях» (вспомним А. Проханова) или, уже позднее, о «суверенных демократиях» (В. Суркова) и подавно говорить не приходится. Им это блюдо как нельзя пришлось к столу.

В одной из своих статей в «Завтра» (март 2021-го) Александр Дугин писал: «Тезисы, которые сегодня выдвигает Сурков и которые являются патриотическими, я поддерживаю и приветствую. От кого бы они ни исходили. Хоть от “дьявола”. Если “дьявол” говорит вещи в пользу укрепления суверенитета России, ее государственности, защиты ее народа, конечно, надо искать, в чем здесь подвох, но тем не менее сами по себе эти тезисы не становятся ложными. Мы не можем отказаться от истины как таковой только потому, что она вложена в уста сомнительных и не слишком авторитетных людей».

Важно оговориться, что за несколько лет до этого Дугин, которого на Западе почему-то принято считать главным идеологом Путина, разил «серого кардинала Кремля» Владислава Суркова не в бровь, а в глаз. Тогда его тезис был: Сурков больше десятилетия уничтожал русскую культуру, ставя на ее место эрзацы и фейки. В приведенной выше цитате удар клинка его разящей критики пришелся по вездесущему социомейкеру Суркову почти плашмя. Можно не сомневаться, что в раскрутке нового и нужного власти кино Сурков также принимал самое деятельное участие. Как и в случае, скажем, с «новой литературой» – с креатурой Евгения-Захара-Лавлинского-Прилепина, по сведениям, своего родственника в тот период (через родство двоюродного брата, мужа родной сестры Прилепина).

Авторы «Брата» прильнули к «русской идее» больше номинально и знаково, чем искренним чувством. Уж больно тема была актуальной и образ убедительным. Леша чувствовал конъюнктуру. Это был неплохой ход в игре – исключительно своевременный и востребованный соцзаказчиком. (А вопрос о том, мог ли там быть и реальный соцзаказ, отнюдь не риторический. Этой темы, впрочем, стоит коснуться пониже и поглубже в тексте.) И не вполне еще сформулированный народным чаяньем заказ этот был исполнен – и массовый зритель-русак доныне готов бисировать былинному герою нового исторического образца.

Я сознательно пишу – авторы (и кто-то напрасно оставляет в тени Сельянова: что вроде занимался лишь вопросами обеспечения… Вовсе нет – друг и единомышленник, он всегда незримо присутствовал во всем, начиная с замысла, иначе бы Балабанов и продолжал снимать по Кафке и Беккету… дошло бы и до Джойса…).

Впрочем, самое печальное в том, что долгосрочный эффект с «Братом» получился обратный. Дело в том, что воспетый в этом фильме тип простого русского правдоруба и «правдострела» если и развился в доминирующий типаж, то сильно мутировал по дороге. По замыслу он был призван диалектически перековать и мотивировать бандитскую братию к сотворению добра, к позитивным свершениям в обществе и экономике. Но не прошел проверку временем – и окончательно выродился в сторону подворотной брутальности и в итоге сработал на все ту же пирамиду подчинения правящему классу сверхбогатых, которой мы en masse свидетелями вновь и являемся.

И что удивительно – образ, сыгранный Сергеем Бодровым, взахлеб цитируют приверженцы двух противолежащих эстетик, будь то в искусстве или в политике. И у Владимира Соловьева через два вечерних шоу на третье обязательно бросят парадную мем-присказку в чем сила, брат. И в менее заметных СМИ-форматах русских традиционалистов, клянущих либералов на чем свет стоит, Балабанов остается фигурой культовой, самым прорывным и лучшим художником от русской мысли. Попробуй разубеди. Но ведь, скажем, и для «Эха Москвы» он тоже свой. Не одна Любовь Аркус (человек, на мой взгляд, искренний и вполне заслуживающий внимания как специалист, хотя и политически пристрастный) считает Алексея Балабанова великим режиссером. Ее убежденность разделяют многие в сообществах либерального мейнстрима. Повод задуматься. Объяснение этому феномену можно дать и простое, не затяжное – но тоже отложим покуда.

И все же время от времени у тех, кому поручено контролировать культурные процессы в мировом масштабе, сомнения все же возникают. Однажды и мне случилось отвечать на эту тему.

В чем бриколаж,

или «Моя мама с ним дружила»…

Несколько лет назад со мной по соцсети связалась из Америки Анна Филимонова (по второй фамилии – Nieman), киновед. В назначенное время мы вышли на связь и обстоятельно поговорили с ней по скайпу – и я, как мог и сколько знал, отвечал на ее вопросы. Ее интересовало творчество Алексея Балабанова и сам он как личность. Сказала, что какой-то большой материал о нем готовит. Настолько большой, открылась она мне, что только на общение с его матерью Ингой Александровной у нее ушло два или три дня.

Это были расспросы о том, каким я помнил Алексея в годы своей дружбы с ним. Оно, в общем, не было для меня неожиданностью, и я отвечал максимально полно. Но потом, как мне показалось, пошли довольно плотные и прицельные вопросы другого рода, ближе к аналитике, которые в итоге заняли заметную часть времени в нашем разговоре. Подавались они корректно и продуманно и нацелены были, как показалось, на выяснение ряда подробностей вокруг высказываний режиссера и его киногероев, что могут быть сочтены «расистскими» и «антисемитскими».

Промелькнула догадка, что мою собеседницу интересовало вот что: исходит ли от Алексея Балабанова как культового художника нового русского кино реальная угроза гуманизму и общечеловеческим ценностям. Мировому еврейству, возможно, другим народам… Повторяю – вопросы в общем прямо не ставились, но именно об этом, мне показалось, у меня и хотели узнать. После второго вопроса на эту тему я уже утвердился в этом мнении и, сказать по правде, несколько растерялся… И не то чтобы не знал, что отвечать, но, если бы не было этой случайной растерянности, отвечал бы более предметно…

Дело осложнялось и тем еще, что как публициста еврейская тема тоже не оставляла меня равнодушным. В начале этой книжки воспоминаний автор упоминал, что был последним, кто брал интервью у академика Игоря Ростиславовича Шафаревича. Он еще в двадцать три года стал доктором математики и даже Сталинскую премию успел получить за исследования в теории математических рядов. А в 60-е вдруг обратился к социологии и написал «Русофобию» (термин этот он и придумал) и «Загадку трех тысячелетий» – большое исследование как раз по еврейскому вопросу. За что и был причислен к антисемитам. Убежден – совершенно несправедливо, иначе бы и Ростропович, и Сахаров тут же вычеркнули его из числа близких друзей.

И кто-то в либеральном стане посмеется: ну, вот, замечательно… один антисемит язвит по адресу другого… Стоп-стоп-стоп! Я и сам не допускаю оскорблений и всегда прошу в моем присутствии евреев не оскорблять. Пусть и для современного поляка слово «жиды» вполне безобидное, у нас оно «уходит в минуса». И разумный анализ коллизий, связанных с этническими вопросами, пещерной юдофобии не предполагает. Но вместе с тем национальную тему замалчивать не стоит, а нужно объективно, с научных позиций и с мудростью житейской исследовать ее перипетии и трансформации – и со сдержанностью и доброжелательностью их раскрывать. Но и без критики не получится, ведь еще Маркс говорил, что нацвопрос суть основа основ и в экономике, и в культуре. А проповедь расовой исключительности особенно порочна в религиозных культах.

(Это при том, что порицатель всяческих концепций национальной исключительности и религиозной нетерпимости, все больше склоняюсь к пониманию, что разумно обустроить мир на условиях социальной справедливости без участия еврейства, в каком-то сегменте и лидерского, не получится. С нетерпением жду, когда Америка станет полным правопреемником побуждений к социальной революции…

Да – этническая корпоративность иной раз может в чем-то сработать и в трагическую сторону исторических событий, и я даже придумал в шутку формулу-метафору для себя когда-то: Евреи – это атомная энергия, но атомную энергию все же лучше контролировать (скажем мягче – мониторить), иначе может случиться Чернобыль…

Хорошо… раз принято считать, что умницы большие и, как спортсмены, стремитесь к достижениям, напутствуете своих – Ты первый, ты лучший!, и сами всегда любите это подчеркнуть, то тогда как минимум это и выделяет из общего ряда, в этом и видится исключение из общего правила. А с «лидера» – и спрос. Именно, если некое явление обладает исключительными свойствами, то и отношение к нему особое. И уж тем более – в случае, когда оно начинает придумывать доктринальные оправдания своему небрежному отношению к обязанностям межэтнического общежития.

Хорошо… пусть и согласимся считать этнос в чем-то опережающим коренные племена, устроенные пирамидально и приросшие, пардон, седалищем к историческому ландшафту, но и без критического ракурса все же нельзя, и совсем без присмотра нацтему оставлять не стоит…)

И такая «пристрастность» в оценке этноспецифики выливается (скажем, у Льва Гумилева в его опусах на межэтнические темы) в том числе и в подобные максимы: Евреи, со свойственной им горячностью, превысили меру усердия… Почему же нет – признаем, ведь многие ученые и публицисты прошлого свидетельствовали об исключительной роли еврейства в революциях и протестных движениях. Да, у русских – удаль, у немцев – порядок, у французов – куртуазное раци, у евреев – свои особенности национального характера… Да – мы разные, но при этом должны стремиться к взаимопониманию. А как его добиться, не проговорив и не разъяснив друг другу правды о себе?

Интервью у Шафаревича, напомню, я взял накануне его 90-летия, буквально за день до смерти Леши Балабанова. (Опубликовано в «Литературной газете» в № 22, 29.05.2013, причем газета Юрия Полякова, что мне польстило, представила меня как своего сотрудника: «Накануне дня рождения великого ученого и мыслителя с ним встретился корреспондент “ЛГ”».) Так случилось, что как публицист и я не был сторонником запрета на обсуждение вопроса, на табуированность темы. С пониманием ограничений, конечно же. И за долгую творческую (путь и незаметную) жизнь прошел ряд этапов в ее осмыслении. Но вопросы Анны Филимоновой свалились на меня как снег на голову с высокой крыши… Не исключаю, впрочем, что мне это и показалось – и я сам пристрастен в оценках…

Лехино новаторское творчество становилось предметом изучения и за границей. Тот же упомянутый Фредерик Уайт написал книгу «Бриколаж режиссера Балабанова». (А есть, оказывается, еще масса авторов в одной только Америке, избравших его предметом своих исследований.) Этническая тема как бы по касательной, но тоже была затронута. Достаточно одной балабановской фразы из воспоминаний о нем (когда он разъясняет задачу по фильму «Война» для английского актера: Разумеется, этот телевизионщик должен выглядеть как еврей, потому что на западном телевидении одни евреи).

Где-то я читал, напомню, что исследователь-русист из Америки преподавал по программе культурного обмена в нашей с Лешей alma mater (ныне – Нижегородском лингвистическом университете). В течение ряда лет – должно быть, наездами. Кажется, это было уже после балабановского ухода из жизни. Можно предположить, что там он и узнал о его творчестве. Там и пробудился интерес американца к личности российского режиссера.

Сегодня наш околовластный официоз стащил под шумок у левопатриотики добрую половину ее знамен. (Уже вспомянутый мной господин Сурков, «серый кардинал Кремля», не зря поучился в институте сплавов – даже если и не стал дипломированным специалистом.) Взгромоздив их на плечо, в прихвате со знаменами подоспевшего в 2014-м национализма и с проклятьями в адрес «нациков» другого рода, он долгое время поносил неискоренимую метафизическую русофобию Запада. Дело понятное – спаси и сохрани… прикладная задача номер один. Тут уж без врага у ворот никак нельзя. В нулевые господа руководители уровня Нарышкина все челночили в сторону Запада или топтались у его дверей, добиваясь безвизового въезда для России, а получив от ворот поворот, сильно на него осерчали. (Сам я прокомментировал эту ситуацию в «Литературной газете» еще в домайданные времена. Статья называлась «Безвизовое наваждение», № 5, в том же году – 2013-м.)

А вот с «консерваторами», особенно с левого фланга, случилось обратное. В 90-е мы долго укоряли проклятущие америки за то, что те сковырнули доброе и цельное в Стране Советов, чтобы превратить все в бедлам (даже и сознавая, что не все-то было у них со злого умысла – иногда и «по несознанке»). А по зрелом размышлении самые продвинутые из нас стали искать пути сближения уже с их «тради». Ведь бываешь на их сайтах и СМИ-ресурсах и понимаешь, что они видят мир без малого так же, как и мы. Да и клянем мы, как и они, все того же Сороса. Только символы и реалии другие… ну, их история, само собой. А внутри, i.e. ментально и структурно, мы почти такие же. Только у них своя «уходящая натура», свои печали об утраченном «золотом веке», свои причитания по разным поправкам к конституции. Там старое доброе либертарианство, а у нас – прошедший санацию временем благородный позитив из эпохи равенства. С другой же стороны, левый традиционализм российский, хотя бы и крайне скудный и бессвязный в своем сегменте, понимает, что нечто может свершиться и внутри глобального либерализма. Он приходит к новым осмыслениям на старую тему… И тут уже можно ссылаться и на Маргариту Алигер:

Мы много плачем, слишком много стонем,

Но наш народ, огонь прошедший, чист.

Недаром слово «жид» всегда синоним

С святым великим словом «коммунист».

А вот сторона заграничного «балабановедения» к такому пониманию вещей не готова…

Диалектике «тради» я и посвящал статьи еще в конце нулевых в газетах литературно-публицистического цикла (тогда как нишу собственно левопатриотических изданий кто-то сильно для меня заузил, а потом и совсем зашторил), это было предметом суверенных помыслов.

Я чертыхался тогда про себя: ведь обидно же, черт возьми (пусть простит меня православное священство – так ведь и Пушкин чертыхаться не боялся, а сделал для русской души больше иных моралистов), когда чьи-то ловкие ручки умело разводят по темным углам потенциальных единомышленников. И нам по-прежнему «впаривают» свои смыслы манипуляторы общественным мнением – и у них там в общественном сознании прежние големы выскакивают, и им там за океаном промывают извилины все тем же сернокислым раствором. И Фредерик этот Уайт, к которому я еще буду обращаться, по наезженной клянет ужасы советизма, опираясь на «поделки» Алексея Октябриновича. Почему бы спросить не только у советофобов и мизантропов, не у людей с порванными мнестическими связями в мозгу… а еще и у других здешних? Ведь прежде чем судить, надо и другую сторону выслушать. Что же тебе мешало, раз ты мнишь себя исследователем и приехал сюда разобраться? Как они-то, другие русские, видели ту эпоху во всей ее сложной диалектике?

И тогда изучение творческого наследия режиссера Балабанова не было бы однобоким и политизированным, и на конференции, ему посвященные, созывались бы не только Фредерики Уайты, Елены Петровские, Кириллы Разлоговы (мир праху его), Нилы Янги (Великобритания) и Анны Ниман (США).

Идеализирую. Такому, боюсь, никогда не бывать. Поле «балабановедения» уже застолбили. Будет либеральное сообщество маститых мэтров, с привлечением высоколобой заграницы, которую мы за глаза поругиваем, но которой в глазки все же заглядываем. Будут регулярные индоктринации и показы-чтения от Ельцин-центра. И будут упоительно-доверительные беседы «от сердца» на ТВ – для «простолюдян».

И никто не скажет, что депрессивное кино Алексея Балабанова никогда нельзя давать смотреть детям. Что «балабановщина» как явление может быть опасна прежде всего для подростков. Ведь есть же сайты, где детей склоняют к самоубийству. Их у нас запрещают, а они все множатся и множатся. Значит, все не просто так. Значит, есть заинтересованные силы. Взрослым-то, в общем, все по барабану, насмотрелись всякого. А дети – они в процессе становления, глина мягкая, податливая, легкое нажатие – и форма меняется. Пусть и до самого страшного не дойдет, а тяжкая депрессуха в детской душе свить гнездышко может. Чужой-то виртуальный ужасняк по большей части не так и страшен. Именно тем, что чужой, в культурный код встраивается нелегко. А свой вкрадчивее, его за правду выдают… Это вирус похлеще «китайского» – что от летучих мышей…

Вот идешь мимо скульптуры Цоя у пединститута в городе Барнауле. Большой и траурно черной, запечатлевшей барда в помпезной позе самоутверждения – с ударом по струнам и гордо откинутой головой… И читаешь крупно его слова на черном: Смерть стоит того, чтобы жить… И вроде бы правильно на первый прикид, жизнеутверждающе. Но семантика все же исходит от слова смерть… Здесь смерть первична… Понимание жизни-смерти приходит с годами, и оно должно быть философским. А совать эти сомнительные сентенции под нос молодым – надо ли…

Замечу попутно, что хотя слово bricolage можно и просто калькировать, передать транслитерацией, но все же первое его значение – «поделки». Именно это и имел в виду американец, автор «Бриколажа». Впрочем, издатели поступили правильно, иначе можно было бы ошибиться и с маркетингом. А так название книги воспринимается простым русским ухом как большая похвала ее герою.

Анна Ниман пытливо вглядывалась в меня по скайпу, иногда отвлекаясь на собаку, бродившую в доме на заднем плане. А я, в меру изощренный и в пресловутом нацвопросе, и в нацидее русской, не знал, что ответить. Ведь так и во мне самом кто-то при желании узрит антисемита. Не может же нормальный человек бегать на интервью к этому «престарелому мизантропу»…

Мне быстренько пришлось собраться с мыслями – и я заверил Анну, что у Балабанова не было ни системного антисемитизма, ни случайных юдофобий. В любом случае для еврейского сообщества он опасности не представлял. А там, где в «Брате» или «Брате-2» у него проглядывал расизм в репликах персонажей, была скорее всего попытка запечатлеть фантомы простых людей, прошедших сквозь социальные потрясения и утративших доверие к роду человеческому. Или голая конъюнктура. И фразок этих у Балабанова в общем-то кот наплакал. Они в его кино не главные. Да и стал бы убежденный антисемит воодушевляться Кафкой за два года до съемок фильма, где будто бы поднял «острейший нацвопросик» и тем позиционировал себя как «истинно русский художник», продолжатель дела скульптора Клыкова и композитора Свиридова?

Так вам ведь, господа, и его старый друг по Свердловску Евгений Горенбург подтвердит, что он совсем не такой. Впрочем, я уже прибавлю это сейчас. На момент того общения по скайпу с Анной Филимоновой (Ниман) я, если честно, мало что знал о его существовании. Но в общем я сказал ей то, что сказал бы и сегодня. Что какие-то вещи могли пролететь у него в кадре запросто, как характеристика персонажа, и только… И это не было афронтом по отношению к тем его маститым учителям кино, кто был евреем по национальности и кто исповедовал доктрины либерализма. Притом что провоцировать Балабанов мог и умел. Такого в кино до него еще не делали. Возможно, его захватило чувство, которое овладевает мальчишкой, нашедшим ржавый артснаряд и пытающимся его разобрать – а че там внутри?

Сегодня бы такое не прошло, ну, а тогда с цензурой было проще. Но проще и лично в случае с Алексеем Балабановым, он не был мастером глубокого и продолжительного дискурса.

По словам того же Шафаревича, с самого верха надзорных структур тогда было заявлено, что русский национализм представляет главную опасность для страны. Это при том, что число правонарушений на этой почве было ничтожным. (Известно, что 282-ю статью кодекса теперь еще и называют «русской».) Игорь Ростиславович рассудил по адресу власти строго: «Власть и сейчас действует так же – с подозрением к русским, готова манипулировать их чувствами, зачастую считая, что русское самосознание – уже экстремизм и что с ним надо бороться…»

В конце своего рассказа интервьюируемый бросил взгляд на вещи и с другой стороны – сказав, что поводов для новых катаклизмов у нас все же немало и раскачать лодку легко. Что установка на жесткий протест может отдавать авантюризмом и привести к разрушениям…

Да и, скажем, сам Евгений Горенбург как минимум по цензу личного обаяния отрицает все неверные предположения. И совсем не похож на тех людей, соседство с которыми может сделать человека антисемитом. Даже и с учетом того, что он один в своей искристо-ироничной позе готов усомниться – следует ли называть Леху великим. (В его рассказах почти всегда именно «Леха», как и у меня. И нам обоим, видимо, так проще – и вовсе не потому, что никто не пророк в кругу близких.)

Да что там – у нас ведь и Жириновский долгое время считался отъявленным русским нациком. И эксплуатировал соответствующую риторику и в хвост и в гриву. Он и до последнего ее эксплуатировал и одновременно вбрасывался ежедневной аудиорекламной заставкой в эфиры «Эха Москвы», исключительно далекого от русского национализма. Так и с ним, с Лешей Октябринычем: сначала все напряглись, потом был период «проверки на вшивость», изучения мотивов персонажей и мотивации самого режиссера. И через какое-то время стало понятно, что Алексей Балабанов опасности для прогрессивного сообщества не представляет. Как раз напротив, теперь его гениальность снова признается либеральным сообществом. И без опаски ставится в один ряд с Германом, Сокуровым и прочими. А то, что его недоброжелатели окрестили «балабановщиной», есть просто мунковский «крик души».

Пусть иной раз и не все, и не всем, и не до конца оно ясно. Когда моя собеседница упомянула о своих встречах с матерью Алексея, она обмолвилась о том, что Инга Александровна была влиятельным человеком. И добавила через паузу: «Очень влиятельным…»

Пауза была довольно долгой, чем и запомнилась. Но мне тогда и в голову не пришло искать в этом что-то особое, некий «тонкий намек на толстые обстоятельства», как принято было сказать в старину советскую. Как и не было, подумалось, у моего заокеанского интервьюера задачи давать мне какие-то намеки на побуждения к поиску.

В общем подумалось, но сильно не думалось. Помню единственное: через какое-то время, пребывая в мнительной рефлексии, я спросил себя – не могло ли то интервью быть сделано под заказ? Скажем, для какой-то команды, плотно занимающейся социологией нашей современной культуры…

Потом забылось и это, а вот пауза перед словами «очень влиятельным» и после них все помнилась. Для меня тут был какой-то ребус, который мне предстояло разгадать. Да – «влиятельным», но все же речь о масштабах провинциального города, пусть и большого. Ну, да – родители были со связями и без труда определили парня в престижнейший вуз, и что из этого?

Прошел год или два, она все вертелась в голове, эта ее фраза, – и вдруг стала складываться в догадку. Город, конечно, довольно далекий, но в каком-то смысле и близкий… И отец его командовал вполне весомой частью крупной киностудии, в свое время гремевшей в мире советской культуры. И мать, доктор наук, возглавляла целый институт курортологии и физиотерапии. И в партии была на первых ролях. В те времена к таким людям, как она, многие на значимых карьерных постах относились искательно. (А если судить по фото – женщина она была волевая, энергичная, обаятельная, с чертами выразительными и, допускаю, даже близкая к той типажности библейской, вокруг которой столько разнотолков и треволнений за три тысячи лет случилось… Могу и ошибиться, уж простите, но это, с другой стороны, объясняет, почему он и не боялся-то этой сакраментальной темы…)

Потом вот вспомнилось – и повторилось еще одним нашим общим знакомым, что мама лешина была еще и депутатом съезда партии на излете советской эпохи. Кажется, еще и председателем городского совета женщин. В общем одно с другим стало постепенно стыковаться.

А какие такие «те времена»? Как сказали бы сегодня, «пазл» в голове вдруг сложился. Осталась только «ручная работа» – исследовать это в мире информации. Я было бросил и думать, но руки сами тянулись. Авось что-то найдется в Сети, хотя и вряд ли… Постой-ка, да вот же оно…

Разгадку оставил сам Леша. Прямо на поверхности. Все теперь знают, что он стал искать спасения в Боге. Вот и кино его последнее о том же. Теперь мы знаем, что и людей со сниженным чувством собственного достоинства домой заводил, и пропадал из дома надолго, словно в юродство впадая. Теперь ему было важно уже не свою правду в кино сказать, но совершить прямое добро, прикоснуться оголенным нервом к душе простого бомжа, возможно, исповедаться перед случайным человеком. А то и перед всеми. Виноватился же он опять же, что «плохое кино снимал». И это не было фигурой речи, красивой позой, моментом самоуничижения в гордыне. Он что-то понял про себя и про свою удачу, чего раньше не хотел понимать (от понимания чего его, возможно, и ограждали). А именно – в чем природа сложившегося вокруг него культа и где его тайный движитель… И вот теперь, когда он уже почуял нутром, что скоро уйдет, и пожелалось ему неброским жестом – как бы и с повинной, как бы вскользь об этом… Вроде – и не знал я, дорогие мои, да и сейчас не пойму толком…

Это, конечно, не было его главной мерой вины и покаяния, что были отпущены ему трагедией у Кандалакши или в Кармадоне. Но ему как бы хотелось повиниться за все сразу. И осознание, мне кажется, было не очень хорошее – смесь неуверенности и униженности…

В интервью Сергею Грачеву в «АиФ», которое прошло в издании в магическую, хоть Пифагора поминай, цифру-дату 12.12.12, Алексей вот что сказал: «Я абсолютно аполитичен. Мои отношения с политикой заключаются в том, что в свое время я воровал водку из холодильника Ельцина. Это было в Свердловске, когда Ельцин занимал должность секретаря обкома партии. Мой друг был мужем его дочки…»

«АиФ»: «Ну, а с Ельциным вы общались?»

А. Б.: «Нет. А зачем? Мне неинтересно это. Моя мама с ним дружила. А мне что Ельцин, что Путин – все по барабану…»

К этому трудно что-либо добавить. Но тут следует понять лишь одно-единственное: Алексей не только не скрыл этого в порыве откровенности, по простодушию, вполне позволительному большому художнику, как благотворительный дар для интервьюера… Он хотел, чтобы люди услышали это. Кто поймет – в число прочих откровений вдруг входит элемент исповеди… Исповеди особого рода… непафосной, как сейчас модно сказать, будничной, словно даже оброненной между делом… и не рассчитанной на возбуждение страстей и догадок… Которую в первый момент даже легко спутать с местью капризного ребенка исподтишка мамочке – вот, получи…

В биографических «вики»-справках о дочерях Бориса Ельцина указаны только официальные мужья, перечисленные в порядке следования. Разбираться – о ком же говорил Балабанов, о его друге, известном рок-музыканте, или о ком-то другом, в этом контексте смысла нет. (Источников в Сети с более детальным нарративом мне не попадалось, да и не стремился в этом разбираться.) Впрочем, какие-то недолгие промежуточные связи, в конце концов, недолго вымарать по первому звонку заинтересованных лиц. И леший бы с ним – неинтересно.

Тут главное – что дочери БН становились влиятельными дамами в последующем, особенно Татьяна. Лет двадцать назад ТВ нам все уши прожужжало и все глаза застило этой темой. А недавнее интервью украинского Гордона с банкиром Пугачевым добавило в нее несколько веских штрихов. Эпоха сменилась, но влияние отдельных особ хотя и заметно уменьшилось в формате, однако не в качестве. Особенно если знать, что нынешний президент России регулярно встречается как с самой вдовой на юбилеях и годовщинах, а равно появляется с подарками и на торжествах у дочерей.

Я знаю одно: любителем приврать в подобных вещах Леша не был. Но бог с ними, с дочерьми, одну из которых Алексей мог хорошо знать по причине ее близости с другом. А вот слова о том, что мама дружила с Ельциным, в этом контексте представляются основополагающими. И преобразуются в уточнение. Если так, то по всем правилам науки о связях Инга Александровна, мать Алексея Октябриновича, все же дружила с Наиной Иосифовной, а не с Борисом Николаевичем. И это несколько меняет дело, поскольку сам Борис Николаевич был погружен в более судьбоносные проекты и обстоятельства.

И ведь более того – сам-то Леша мог и не знать ничего про то, какими восходящими ветрами его Пегас возносился на Олимп. А еще стоит добавить, что была бы глупа та мать, которая, хорошо зная и душевное устроение сына, и его тяжкие недуги, и боясь ранить его самолюбие, посвящала бы его в то, какими средствами она стремится утолить свою возможную генетическую вину перед единственным любимым сыном… Которая посвящала бы его в то, кто и как создает ему ореол…

Автору этих умозаключений вряд ли стоит рассчитывать на снисхождение со стороны поклонников творчества Алексея Балабанова. И остается уповать на понимание со стороны соотечественников с аналитическим складом сознания. Увы, многие из них обнаруживают более изъянов, чем достоинств, в его творчестве. Даже вопреки тому, что на последнем отрезке пути сам Балабанов говорил и правильные вещи от чистого сердца.

Не претендую на всезнание, но и оговорок не будет. Да – я не член киноакадемий, но давнишний член СП России, а в далеком прошлом еще и журналист-международник. Опыт и житейская сметка худо-бедно нажиты. Поэтому очень хорошо представляю, как все происходит в базовом для кино (как минимум – в смежном) виде творчества – в литературе. Точнее – в современной отечественной литературе. Так вот, в ней есть огромная масса талантливых и наделенных честолюбием людей, которым так и не выбраться из статуса графоманов. При всех усилиях и заряженности на успех. Есть ряд раскрученных и престижных премий, где тебя как сочинителя должны оценить мэтры и эксперты от беллетристики. Объективно и беспристрастно. В идеале. И такое иной раз и случается, но…

Но, во-первых, не следует забывать, что такое творческий мир и как он устроен. Если говорить о нашей стране, то здесь два противолежащих и ненавидящих друг друга лагеря – либералы и традиционалисты. И в каждом ряд конкурирующих эстетик – и основную коллизию описал еще Александр Сергеевич Пушкин в «Моцарте и Сальери». Сравнение с пауками в банке хоть и оскорбительно, но в существе своем тоже уместно. В результате естественного «баночного» отбора членами жюри становятся «самые-самые»… Достойнейшие, само собой. В идеале опять же. Или приближенные…

Смягчим метафору и рассудим здраво: трудно представить, как, скажем, один инженер бросает в кофе коллеге таблетку с отравой. Из ревности, допустим, к проекту. Хотя и возможно теоретически, ведь конкуренция есть везде, где есть столкновение интересов. И все же… там, где нет точных формул, – нет и объективных критериев…

Пауки в банке съеденными быть не хотят, но не умеют образовать коалиции. Не умеют дружить. А члены жюри, как правило, относятся к высшим животным. И умеют дружить. И всегда очень чутки к разного рода сигналам дружбы. А уж если этот сигнал приходит с самого верха, то это уже дружба без границ…

Не стану называть имена, но когда такой сигнал приходит (пусть только один единственный, не очень громкий – но внятный, он потом цепной реакцией спускается по всей креатурно-креативной пирамиде), то избраннику судьбы присваивается максимально возможное число призов и лауреатств. Так начинается его дорога к славе, так его причисляют к сонму избранных и делают предметом поклонения. Двуногим нужны кумиры и примеры для подражания, без этого нельзя. Особенно в пострациональные эпохи. Вот, собственно, и вся история.

Я всего лишь допускаю… Пусть и от противного, от худшего. Однако базируясь на жизненном опыте. Просто в странах со строго пирамидальным общественным устроением (не будем пугать друг друга помпезными словами вроде «авторитарный», «тоталитарный» etc.) подобное происходит чаще, чем в странах цивилизационно устоявшихся, с оплощенным соцрельефом – растянутым в горизонталь демократии. Это данность.

Лучше всего сказанула на этот счет незабвенная великодержица наша Катарина Секунда. Не вполне припоминая ту ее сентенцию в оригинальных ее словесах – а если честно, ленясь справляться в исторических источниках, все же дерзну перефразировать ее слова про государственное устроение России современным языком… Государство Российское столь велико и обширно, а госструктуры в нем столь медлительны в исполнении приказов и поручений, что все иные общественные системы за исключением командно-административной просто неприменимы в ее условиях…

Это данность, и все попытки что-то изменить завершались возвратом к самодержавию в той или иной форме. Но зато команда, поступившая куда-либо от первого лица, в таком обществе просто не может быть оспорена. И тем более не могут остаться без исполнения пожелания и рекомендации представителей семьи этого «первого лица»… Очень влиятельных…

Без этого никак не объяснить главный парадокс в истории становления культа, сложившегося вокруг кино Алексея Балабанова. Ведь и тогда, как в чем-то и сегодня, отечественный киномир на большую часть контролировался либерально-прогрессистски ориентированным сообществом кинодеятелей и экспертов. Только наведи светотень на плетень… только дай высокому жюри и киноведам усомниться в том, что ты пришел в кино с пиететом к расам и народам, с любовью к правам человека, трудовым мигрантам и гонимым меньшинствам…

А уж случись тебе сдуру еще и замочек в дверь еврейской темы какой-то ржавенькой отмычкой ковырнуть… Тут уж точно обречешь себя на статус изгоя. Потом полжизни будешь каяться, что сам же и загнал себя за Можай всего тремя неосторожными репликами героев. Тут уже не «Кинотавра» жди, а Минотавра по свою душу кинематографическую.

Высказаться-то можешь, пожалуйста, свобода слова на дворе – «лихие 90-е». Но не в кино. Или в кино – но лишь единожды. А потом тебя уже никто не услышит. И доказывай, кричи, что, мол, вашенский я весь без остатка, что только про уважение к личности и про достоинство человеческое и толковал в «Счастливых днях» и «Замке»… Да – «лихие 90-е», но в каком-то смысле и вполне политкорректные. Разобранная на цитаты эпоха, когда творческие процессы в значительной мере курировались печально знаменитым банкирским сообществом.

Стоп-стоп-стоп… Все – да не все… Даже и оно не смело перечить «гаранту конституции», и особенно в вопросах личного свойства.

Да и ту часть, что опекалась традиционалистами вроде Никиты Михалкова или Николая Бурляева, вряд ли можно было причислить к радикалам в русском направлении. Там где-то в сторонке и «царебожие» отдельной группой бородатых приживал стояло. И если шагнуть чуть в сторону от кино, к телевидению – уже Аркадий Мамонтов присутствовал, утверждая исторический идеал монархизма (в далеком советском прошлом мой коллега по Главной редакции аудиовизуальной информации Агенства печати «Новости»). Неспешный и обстоятельный, поругивавший коммуняк в ностальгии по утраченной дворянской России.

К тому же и тот приближенный к башням Кремля традиционализм давно уже оброс и специфической прослойкой из референтуры, да в конце-то концов и родственными связями и обязательствами. И все это не позволяло ему обходиться без редактирования манифестов и высказываний. Никакого радикализма. К тому же напомню, как в середине 90-х мэтр нашего кино Михалков и обронил на камеру ту обидную характеристику: мальчик… И вот этот мальчик открыто и широко вдруг озвучивает табуированную тему…

До кинофильма «Брат» все было иначе. Леша Балабанов салютовал либеральному флагу и следовал в кильватере своего флагмана Германа. Наследовал стилистике его крупных планов, колориту, кодексу символов, подаче персонажей в кадре. И ждал, когда загустеет и высохнет бетон в фундаменте, залитом под отстройку имени. И там все было абсолютно безопасно, с расчетом на удовлетворенный кивок рецензентов и кураторов.

Маркетмейкерам кинематографа было известно, что прежде, чем стажироваться в кино, Леша получил хороший лингвистический базис, знает западный мир не понаслышке и «не индоктринирован мракобесием совка». Борис Ельцин крепко обнимался с Биллом Клинтоном, и только коммунисты плевались – что оба «дерьмократы», а остальные должны были ушат за ушатом проникаться общечеловеческими ценностями, лившимися с голубых экранов. В таком политическом контексте все с его «кином» (напомню, так он сам и любил как киношник будущий склонять опять же это неизменяемое слово) было в полном порядке. Если не считать, что сам этот пласт искусства плотно унавожен конкуренцией, и, будь ты хоть трижды носителем ценностей нового времени, этого может оказаться недостаточно для обретения лауреатств…

И все же его кино начала 90-х не противоречило внутренней цензуре отечественного киноистеблишмента. И вот он «Брат»… то ли расист, то ли вообще фашист (ведь и Немца он там выводит с каким-то полуфашистским подтекстом). И что с этим Балабановым теперь делать? Как его классифицировать?

Как что – опять присуждать первый приз. Есть особое мнение. Ну, вы понимаете… За новаторство, за героя нового типа. На нем эпоху нужно становить. Данила Багров – это и наш сегодняшний Корчагин, и Бонивур в одном лице. Вот же он, наш «новый русский», только молодой и правильный. Ни русские классики, ни соцреалисты на такого героя еще не покушались.

Да – уже горел Кавказ, давно уже покрикивал свое Жириновский, перехвативший знамя у баркашовцев, уже трансформаторно гудели новые смыслы в головах привластных социомейкеров, уже ставились первые задачи лепить становой хребет голему нового века. И самые догадливые из художников кино уже строчили сценарии, понимая, что будут первыми. И все же Данила Багров реально испугал профессиональное сообщество, и этому есть свидетельства.

Можно давать сто процентов – за то, что турникет в премиальный процесс перед режиссером и продюсером без осечки захлопнулся бы. Если бы не было звонка на «проходную» из «директорской». Только это и способно объяснить ситуацию. И Алексей незадолго перед смертью сам все сказал – словно повинился. Я этого не утверждаю как факт, но это моя версия.

И есть все основания думать, что сам он очень долгое время не осознавал, что же происходит на самом деле. Что есть в его творческой судьбе некие тайные пружины, приводящие ее в действие. Мог и догадываться – но не в полную меру. Да и какая любящая мать, доктор медицины, наделенная даром психолога, скажет сыну об этом. Все должно исполняться, как в сказке, или представляться знаками провидения.

И если это все было, то все и должно было идти своим чередом, без его ведома. Знали об этом самые близкие люди, только не он. А зачем ему, рыцарю правды, такие потрясения, такие идиосинкразии, с позволения сказать? Пусть творит – и не дай бог ему подумать чего. Ну, а искорки собственных его догадок если и вспыхивали, то скоро и гасли в условиях изоляции.

И подсказывал-то кто-то не ему… А тому, кто крепкой скалой или несокрушимым бастионом встал у него за спиной. Дерзайте, ребята, а мы вам поможем…

И вот когда сам Леша все однажды понял, это его и подкосило в каком-то смысле…

Всего лишь гипотеза. Кто-то скажет – домыслы.

И снова о лехином грузе

Очень многое Алексей Балабанов, прежде не особо словоохотливый «на прессу», сказал о себе в интервью Евгению Гусятинскому для «Искусства кино» в 2007-м. Оно было посвящено премьере «Груза 200» – и с тех пор вновь и вновь возвращает нас в 1984-й. Год у режиссера обозначен четко – в кадре. С аллюзией и к Оруэллу («1984»), и даже, несомненно, к «Святилищу» Фолкнера. Только от этих «намеков» лучше абстрагироваться. А уж кто там читал Фолкнера…

Более значимым, кстати, здесь представляется то, что деньги на этот фильм, кажется, давал Мордашов, русский олигарх от металла. В титрах есть и благодарность по этому адресу. Нужно понимать, что, прежде чем совершать эту «гуманитарную транзакцию» насчет поддержки съемочной группы, его пиар-агенты должны были прочитать сценарий. И ужаснуться, и усомниться. Ведь усомнились же актеры Миронов и Маковецкий. Отказались от участия. Сознавая при этом, что могут возникнуть и обиды, и следующий случай сняться у культового режиссера может и не случиться. Ну, а уж олигарху ли бояться обидеть отказом художника?

Думается, и тут имело место таинство, которое легко объяснить в свете изложенной выше гипотезы. Был, предположу, звонок, была просьба… И Борис Николаевич еще был жив, и дело его живо, как живо оно и сегодня в культурном процессе – как минимум в лице супруги Наины Иосифовны. К тому же фильм и не рассчитывался как коммерческий. Рассчитывался как идеологический. Кто бы что ни говорил и кто бы чего ни отрицал. Об этом свидетельствует и Любовь Аркус, друг семьи Балабановых, известный киновед.

Впрочем, можно ведь и проще рассудить: миллиардер Мордашов просто «балдел» от нового кино Леши Балабанова. Да пуркуа бы и не па? Известно, что у олигарха стойкий интерес не только к бизнесу на металле, но и к вещательным корпорациям. Есть информация, что владеет крупными пакетами Первого канала, Video International, иными словами, не чурается вещательных жанров.

Но какая нам разница, оставим это составителям ребусов. Здесь вообще тот нечастый «кейс», когда важнее вникнуть в комментарии режиссера, в его ответы на вопросы интервью, чем даже в само его кино. Балабанов говорил «Искусству кино», как, работая ассистентом режиссера в Свердловске, много ездил по стране и видел, как живут простые люди. «Жили они очень плохо. В магазинах вообще ничего не было». Это было ощущение, рассказывал он, «что страна чудовищно плохо живет, как и чувство беспредельного застоя».

Ощущение это несли в народ «прорабы перестройки» за два десятка лет до съемок. Оно было лейтмотивом действия творческого бомонда в эпоху «пламенеющего социализма» и еще какое-то время по ее завершении. На это растрачены тонны слов и чернил, мегатонны бумаги и пафоса, и поле это давно было исхожено вдоль и поперек. Казалось бы, не осталось ничего несказанного – и всякое новое суждение будет запоздалым, лишенным смысла и актуальности. И главное – люди-то в массе своей уже в штыки встречают весь этот пафос отрицания, они многое теперь воспринимают иначе. И все же нашелся еще один голос…

Почему маньяк-насильник – милиционер? «Я сам с ними сталкивался, где только меня ни держали, что только они ни делали. Еще пацаном посадили в клетку за то, что я в карты играл. Я боялся сказать, кто мои родители, потому что тогда мне еще и дома бы досталось. И били они не по лицу, чтобы следов не было. Страшное было время – из-за безнаказанности, которая прикрывалась законом…»

Пацаном Леша рос, конечно, проказливым и впечатлительным. Схватил тебя бугай в погонах за руку – как тут не затрепещешь… Я и помню его примерно таким – одним из самых эмоциональных, если не сказать экстравертных, в студенческом окружении. Но помню и другое помимо прочего – что милицейская служба была престижной, в милиции многие служили по убеждению. Лично знал достойнейших людей, сказал бы даже – аристократичных и внешне, и по выправке, и в смысле духа, которые были вынуждены увольняться в начале 90-х. И прежде всего потому, что не готовы были служить новой системе, насаждавшей порок.

А вот садюг до поры до времени в органах не держали. (И сегодня даже либеральные аналитики говорят, что при Советах швабрами не насильничали. Оно просто и технически-то не было востребовано. И появилось с целью унижения в эпоху массовых записывающих средств – для последующей компрометации.) А исключения лишь подтверждали правило. Очень хорошо помню, как мой знакомый по общественной баньке на Глебовской птицефабрике подмосковной, отставной капитан милиции, в середине 90-х рассказывал мне о службе. Сравнивал – как было при Советах и при Ельцине. Ельцинское время осыпал проклятиями. Имени не буду называть, но человек был искренний и благородный духом. Он рассказывал, что прежде людей чести в милиции было больше на порядок. Новая власть первым делом перетасовала кадры – посадила на контрольные позиции своих, от плоти и кости. И пошло-поехало…

Чему-то и сам я был свидетелем. Придя в многотиражку «За советские часы» на Первый часовой завод (название придумали еще в 1930-м году, и сегодня многие его воспримут иронически), я вскоре сошелся с ребятами с Таганского РОВД. С молодыми офицерами Володей Ножиным и Сережей Чиняевым. Помню – подвизался в нашей общей команде КВН, в молодежные лагеря вместе ездили гульнуть. Увлекательное было время – ей-богу, не шкурными интересами жили, до Ельцина еще не дошло. Смычка с бандитским миром? Какая ерунда – разве что с исключениями! Профессиональный контакт, конечно, у милиции был, ведь служба и опасна, и трудна, но это был контакт скорее доктора с больным, чем больного с себе подобным.

Ну, а как подкатил ельцинизм – так и пошел тут бизнес и цинизм… тут, понятное дело, и моральный катехизис ментовской поменялся. Ребята, впрочем, хваткие – морально не травмировались: один уже давно полковник на пенсии, другой с успехом ушел в крутую коммерцию и давно уже недосягаем.

Но речь ведь о том, что был кодекс чести, были сильные моральные стимулы, не говоря уже о материальных. Был, в конце концов, и кодекс чести строителя коммунизма. И даже без всяких красивых слов. Были свои Анискины и свои герои, не боявшиеся и жизнь отдать в борьбе за правопорядок.

Да – был и застой, но где-то там, наверху. А внизу все шло своим чередом, пусть и нелады с потреблением, но были реальные добрые цели и побуждения. Мы не были ура-сталинистами, и культ личности был предан осуждению. После Сталина к высшему руководству и относились с поправкой на это обстоятельство. Поэтому и анекдоты про вождей вовсю рассказывали, не боялись. А вот Леха Балабанов выдумал, что его, узника совести, двухгодишника, из Военно-транспортной авиации выставили не только за то, что просто бросил экипаж за границей, шатаясь по магазинам (да за такое вообще – суд чести офицеров, если по совести), а еще и будто бы за рассказанные анекдоты про Брежнева…

И хорошо по-своему, что геронтократия, что несменяемые старики наверху. Им подсказывают и за них все решают те, что моложе и деятельнее. Конечно, скучно все время смотреть по телеку, как созывают съезды и симпозиумы, как поют да пляшут и рабочие очерки суют в прайм-тайм, а потом посмертно «Лебединое озеро» врубают. Так ведь и это поправимо, уже и молодежные программы кругом, и «АББУ» с Крисом Норманом крутят через день, а то и GENESIS.

У Лехи же все было как с «порочными ментами», вот его слова: «…Они легко могли делать все что угодно. И человека убить, и держать его сколько угодно, и деньги вымогать». И еще через пару фраз: «Все хорошее тогда погибало…» Да не потому ли тебя, школьника, слегка пугнули взрослые дядьки, что ты и был enfent terrible, если со стороны посмотреть?

Но это же подмена. Ты ведь все привязал к конкретному времени – 1984-й. Так и не ври про то, что могло случиться спустя разве что лет семь или уже больше. И не пакуй, дорогой, нам тягомотной музыкой мозги под завязку, чтобы мы, зрители, с нее балдели и не успевали опомниться. Правда художественного вымысла – она в правде времени, а ее тут нет в твоих словах или она очень приблизительна и поверхностна.

Еще больше поводов усомниться в точности датировки появляется в контексте личного послужного. В 1983-м Леша был демобилизован, но вскоре поступил во ВГИК (если не ошибаюсь, по профилю сценариста документального кино – и в чем он уже сам не дал усомниться впоследствии в дневниковой записи, при участии влиятельных лиц) и какое-то время там учился, пока не был отчислен. Это была его первая попытка получить кинематографическое образование. (Вторая – это уже высшие курсы через несколько лет.) По версии самого Балабанова, тогда у него случились непонятки с преподавателем, он с ним повел себя вызывающе.

Таким образом, получается, что ездить на съемки по стране ассистентом режиссера сам он начал никак не ранее того самого оруэлловского года, когда экономика еще серьезных сбоев не давала, но уже шла череда «высочайших отмираний». И основной массив тех жутких впечатлений приобрел уже в перестроечное время. А это уже время Горбачева в Кремле и Ельцина (не нагнетаю, но напомню – все же друга семьи) в Москве. Геронтократия уже отмерла, и наступала некая духоподъемная эпоха, и общий тонус ожиданий нового в стране шел в наборе высоты.

Кстати, устрашать сознание молодежи жутким развалом и дезорганизацией во всех сферах общества, царившими в то застойное время, следовало бы и с учетом того факта, что оба родителя занимали руководящие посты – и были невольными соучастниками этого развала. А если не были, если были достойными руководителями, значит, развал был все же не тотальный…

Именно в горбачевские годы все и пошло вразнос. Стала разваливаться и логистика социализма, и само производство. Людям стали плотно воздействовать на нейроны – все не так, ребята и так жить нельзя. Без команды жить еще en masse не умели (как, впрочем, и сейчас, только с другого боку), и социум застыл в ожидании… Вступил в действие «сухой закон», появились перебои в снабжении. Очень хорошо помню, как был на Сахалине под конец перестройки где-то у Корсакова и туда привезли бочку с пивом. Такое было стечение к бочке двуногих, что и не в сказке сказать… А ведь и в нижегородском инязе в 70-е, напомню, в студенческой столовке пиво было довольно регулярно.

Но главное – культивировался тип человека, для которого потребление было не главное, прошу простить за тавтологию – теперь уже и в стиле. Ну, не интересен был советской эпохе мещанин, простой пожиратель, банальный термит. Ей хотелось создать человекобога – а задача эта почти невозможная, если все пустить на самотек.

Попутно Леша признавался в том интервью (в том «каминг-ауте», теперь бы сказали с иронией), что в школе его не приняли в пионеры. Потом, правда, уже приняли в комсомол – и он на радостях с друзьями напился пива. Вообще-то, случай из ряда вон. В этом возрасте девочки и мальчики еще далеки от всяких идеологий, как, скажем, в продвинутом комсомольском, и если уж одноклассникам ты так не нравился, что не сочли нужным принимать тебя в пионеры…

В комсомольцы нас всех принимали, кажется, в восьмом классе. В четырнадцать лет. Бравировать, что в этом возрасте ты напивался пива… И в этом ли искать подлинной свободы? Хвастать, что ты нарушал негласные запреты уже тогда. И сокрушаться при этом: «С другой стороны, тут воровали всегда – это было и до революции, и после нее, и после перестройки. Такова часть нашей психологии русской… А чтобы страна повернула на другие рельсы, должно пройти неизвестно сколько лет. Мы же не в Америке живем и не в Англии. Всегда живем в России…»

Подтекстом непринятия в пионеры звучала тема тотального личностного бесправия в Стране Советов. Но вот меня-то его признание просто повергло в ступор. Я, как и все мои ровесники, учился в средней школе. И, окидывая панорамным планом всех учеников с прихватом тех, кто выпускался до меня и кто после, не вспомню ни одного случая, чтобы кого-то не приняли в пионеры. В пионеры принимали всех и всегда. Это такой редчайший форс-мажор, такая бомба, как если бы небо упало вдруг на землю или сама она стала бы вертеться в другую сторону…

Это что ж такое надобно было сотворить, что ж такое отчебучить, чтобы с тобой это случилось? На вопрос этот у меня до сих пор нет ответа. Был ли то случай персональной неуживчивости и зловредности или же выявления советом дружины раннего политического оппортунизма, сказать трудно. Но сам по себе он настолько чрезвычаен, что, думается, достоин быть внесенным в Книгу Гиннесса.

Выходит, ощущение изгоя в себе, поруганного достоинства, а с тем и исключительности, ты нес с раннего детства? Да не перетрунил ли ты его, это чувство, за долгие годы? Или ты был такой несносный шкет, такой правдолюб-правдувлоб, что уже в те годы всех в родном классе допек?

Эх, Леха-Леха, и смех и грех… Говорю тебе в лицо – как живому, ведь для меня ты и не умер. Ты – как ребенок, взбалмошный ребенок, ей-богу.…

Впрочем, эмоции в сторону. Копни поглубже – и все с тобой ясно, какой ты «брат», какой «за Русь стоятель» и в советское прошлое поплевать искусник… А то нам и без тебя все уши не прожужжали, что «так жить нельзя»…

Так и хочется с лавинной прямотой другого твоего героя в лицо тебе и припомнить твои же самодовольные цитаты из этого интервью…

Мне даже православные люди говорили, что меня Господь еще при жизни должен наградить за тот гражданский и духовный подвиг, который я совершил «Грузом 200»…

Для меня главнее, чтобы люди в кино пошли и почувствовали тот ужас, который чувствовал я…

Сегодня больше контроля, нет того беспредела, который был при Брежневе…

Когда умрет наше поколение, возможно, что-то реально сдвинется с места – не только на внешнем уровне. Должны смениться генерации, все это должно забыться…

И согласился бы: да, мы страна рабов, но сегодня это рабство информационное. С твоими же мемами о «силе-правде», Леша. Нам опять не дают жить своим чередом.

И сплошное вранье обязательным балабановским рефреном, с повторами из интервью в интервью, что ты и твое кино аполитичны. Если отбросить пару твоих «бромпортретных» артхаусных опусов, то все остальное просто набито политикой под завязку. Все просто вопиет политикой, иносказания на поверхности.

Как и антисоветизм твой бьет не в большевизм, не в диктатуру пролетариата и пролеткульта, не в 1937 год, а в позднесоветское время, хрупкое и обнаженное в ожидании сверхправды от людей искусства. (А еще невольно и в деда с бабкой, назвавших сына Октябрином, «ровесником революции», именем поклявшихся в преданности ее идеалам.) В пламенеющую готику эпохи равенства и братства. Вся страна ждала: вот сейчас наши верховные спецы-социопроектировщики, а с ними и прогрессивная творческая интеллигенция, поправят какую-то мелочевку, заменят масло в дающем сбои механизме страны, расставят нужные детальки и мизансцены – и с новыми силами, с новыми планами, в соцсоревновании с Китаем, окрыленные верой в коллективный гений человечества… Только бы ржавый ящик Пандоры случайно не задеть, проводя «техобслуживание»…

Командно-распределительную систему, возникшую из хаоса Первой империалистической, периодически пытались реформировать лучшие из политических умов, из государственников. Так ведь и крутые коммуняки – и Ленин, и Сталин – не исключали хозрасчета. Потом был лысый бес-волюнтарист, когда-то верставший из Киева расстрельные списки, потом сам же и осудивший культ личности, перекроивший карту и расстрелявший недовольных в Новочеркасске. Была попытка и косыгинских реформ в экономике – и ранняя стадия перестройки им и наследовала. И сам я видел, работая в заводской многотиражке, как внедрялись и приносили свои плоды новые формы хозрасчета.

Да вот только не углядели, спецам по социальной инженерии передоверились, не досмотрели… Уж очень много было среди вашего «брата», Алексей Октябринович, из той новорусской cancel culture… таких вот «в пионеры не принятых» и всегда готовых разорвать напряженный исторический континуум русского духа. С обиды ли, из дерзости детской, от недержания шальных желаний – а че получится…

И кем-то очень расчетливым, большезадо усевшимся на ресурсы, ставилась задача – не допустить альянса левых патриотов с правыми. Иначе – кранты. Так и твой мнимо аполитичный опус тут как бы тоже «при делах» оказался. И выставленные за порог истории левые, само собой, первыми соцзаказ в нем углядели.

Первая твоя жена Ирина говорила, что ты не только и гвоздя своими руками прибить не умел, но и вообще проигрывать. Не умел уступить. Когда твой «Груз» вышел на экраны и билетерши отказывались продавать или отговаривали покупать на него билеты, когда и от кинокритиков посыпались обвинения в его редкой чернушности и абсолютной беспросветности, ты отвечал смеясь: «По-моему, это очень светлое кино. Про то, как заканчивается самое мрачное и страшное время в нашей стране… У всех основная идея была – лыжи намазать и уехать за границу, на Запад… Фильм абсолютно объективен… меня поражает, что фильм нравится молодежи, которая тогда не жила…»

Вот так – у всех была идея намазать лыжи… Оглядываюсь в прошлое, шарю по сусекам памяти и не вспомню, у кого из моих друзей или хороших знакомых была идея лыжи намазать… Но были и такие – вспомнил, вот только в пропорции один к десяти или, скорее, двадцати, не больше.

Кинематографисты в своей массе народ вполне сдержанный и корректный в оценке своего творчества. Любое неосторожное высказывание – вроде «мой фильм абсолютно объективен» – может нарваться на опровержения. Если ты не Андрон Кончаловский, который опровержений не страшится, или, скажем, не простой авангардист-видеосъемщик из Рунета, которому до известности как до Луны. А вот Балабанову эта поза удавалась. У него и образ был: интервью даю редко, смотрю не мигая, говорю только правду, тельняшку ношу не только в день ВДВ, к вялым вашим дискуссиям о моем кино не готов…

И дело вовсе не в том, что не каждому пошел бы его пиар-прикид с тельняшкой правдоруба (притом что более невоенного человека представить трудно). Природа этой его смелости и напористой неуступчивости, делавшей его особенным и как бы украшавшей мир отечественного кино плюрализмом imago mundi, теперь уже не вызывает вопросов. Да – рыцарь правды, но ведь и врак хватало…

Вот он рассказывает про нашего общего друга Сашку Артцвенко… (С ним и сам я до конца, до его ранней смерти дружбы не терял.) Отталкиваясь от собственных слов: все хорошее тогда погибало. И как бы аргументом приводит историю: «У меня такой друг был – Саша Артцвенко, идеалист, который пытался построить “Город Солнца”. Взял в аренду бывший совхоз (уже тогда можно было брать в аренду), нагнал туда скот, но разорился». И добавляет, что написал про их «ГС» документальный сценарий, но его ему не дали снять.

Тезис простой – все хорошее погибало, погибло и дело моих друзей. И я хотел об этом снять кино, а мне не дали. Запретили, мракобесы…

Вот он как бы и правду сказал, Балабанов, а не всю правду. И дал ее в очень зыбком контексте, который на правду никак не тянет. История эта памятна многим из нас, и кое-кто из друзей любит пересказывать ее в застольно-разговорном жанре, с доброй иронией. Так и было, ядром этого их Города Солнца в деревне Могильцы под Нижним были Саша Артцвенко и Тима Кадыров. Решение продовольственной программы стране давалось с трудом, и желающие заработать устремились поднимать село в формате индивидуального предпринимательства. Совпало это с ранней перестройкой.

Арц, как мы его звали, какое-то время преподавал в школе у себя в Дзержинске, но это было банально и как-то без будущего. Сам он был интеллектуал и красавчик, с правильными чертами лица, выразительным взглядом познавшего мир и утомленного всезнанием, с амбициями и критичным отношением к нашему советскому прошлому. Жил вдвоем с отцом в Дзержинске. Был заводилой и любителем веселых распитий в дружеском кругу (ничуть не с осуждением, кто из нас не был…). Его сгубила поза непонятого гения и шальная такая магаданщина в харизме. Больше претенциозная, чем реальная. Словно хотелось ему, чтобы всем он казался каким-нибудь Шаламовым, все повидавшим и все про жизнь понявшим.

Про Тимура Кадырова что сказать… Рослый, внешне – что твой Маяковский, а еще и с бельмондовским веселым прищуром. Сохранил в себе редкое человеческое обаяние и спокойствие духа. Он жив и здоров и в зрелые годы уже обзавелся новой семьей, детей растит. Бросил к лешему Москву и вернулся в родную Казань. Он осерчал на меня за ту резкую мою статью о Балабанове в «литературке». Не понял моих мотивов.

Вели б они с Арцем свою родословную от сохи, то сейчас бы командовали крупным агропромышленным холдингом. Но ребята они были в общем городские, как минимум не сильно деревенские – и к тому же филологи. Нет – бездельниками не были. Но были идеалистами, Балабанов правильно сказал. Соврал он в контексте. Что все хорошее тогда погибало. У Саши был друг в Дзержинске, наш ровесник. Он занялся тогда мебельным бизнесом и очень быстро сделался преуспевающим предпринимателем. Переключился на другие сферы, расширился. (Кстати, и Дерипаска оттуда же, из Дзержинска.) Но у него была хватка. А у Саши с Тимой студенческой вольницы в душе было больше, чем делового напора. И друзей неисчислимо. И еще: им, филологам, чутким к слову, все же не стоило начинать свой частный бизнес по соседству с населенным пунктом под названием Могильцы.

От города Горького животноводческое хозяйство, которое они создали, отделяла всего какая-то пара десятков километров. Разве это расстояние для друзей? Сам я к ним не ездил сознательно по единственной причине. Не хотелось отвлекать их от дел, а историй об их «скотобизнесе» мне хватало от друзей и знакомых. А их у наших парней, взявших в аренду кусок совхоза, всегда было много, повторю. И всем хотелось посмотреть-повеселиться да о смыслах бытия потолковать под напитки, делающие жизнь ярче.

Технологию работы со скотиной приходилось изучать с колес. И с каждым днем все глубже осознавалось, что это тяжкий монотонный труд, не исключающий еще и риски, и он неизбежно отдаляет тебя от интеллигентской жизни, от высоких помыслов и дерзновений ума.

Кажется, им не хватало теплого помещения для свиней и они загоняли животных в старый товарный ж/д-вагон. И выгоняли по рампе на мороз кормиться. Свинки простужались и мерли. Один из приятелей в те годы рассказывал мне, чуть не хохоча:

– Заскучал – погнал к ним в гости. Приезжаю – у них беда, свинья дохнет. Послали то ли за ветеринаром, то ли за специальным длинным ножом заколоть ее… Чтоб не пропало мясо, надо заколоть еще живой. Не дождались ни того, ни другого… Забегаю к ним – и вижу такую картину: на большой толстой свинье восседает Арц и пытается ржавой ножовкой ей горло пилить…

Для многих из той тусы постстуденческой это было предметом пересмешек и хохотушек, ну, а они, новоявленные аграрии, отбивались от множества накативших проблем самоиронией.

Артцвенко жил словно в попытке объять необъятное, как это делали романтики сибириады советской в 60–70-е, отмороженные пространствами страны, старательской ли вольницей и Висборами-Высоцкими… Словно неспешно готовя этот свой опыт, навороченный крупными бороздами, перелопатить когда-нибудь в роман-эпопею. И потихоньку уходил в какие-то подряды-поделки с деревом, во что-то чисто русское – от топора, махорки и соседней речки с утренним туманом… Его интеллигентские искания в либерализме словно стали сходиться с думами и чуйками персонажей Василия Белова… Такая диалектика в душе вызревала – трудная и нестойкая. Еще шаг оставался ему до Рубцова и Кузнецова, до Распутина, до русской идеи, но и упрямая гордость не давала признать свои ошибки и пристрастия. К тому же где-то рядом на периферии школярских привязанностей еще были и Лазарисы, из круга инязовских преподов, еще не укатившие в Калифорнию и не оставившие Нижнему в дар как воспоминание зятя своего Женьку Смирнова. Стыдно было бы перед этим кругом погружаться в дремучее народничество.

Да – они были идеалисты. Но вовсе не в том смысле, приданном слову Балабановым, что, мол, система и люди вокруг губили все хорошее, что они пытались создать. Было славно, конечно, что они вспомнили Кампанеллу, но Город Солнца не получился по другой причине. Потом их как-то показали во «Взгляде» – и все, их агробизнес рассыпался, отболело…

Я думаю, из Саши Артцвенко мог бы получиться интересный режиссер кино. Он был неплохим эрудитом в искусствах, мог порассуждать о планах Урусевского и тоже был большим мастером общения в своем кругу. Но не дерзнул. Считая, возможно, что врата в искусство кино открыты лишь для избранных. И допустить, должно быть, не мог, что где-то по соседству (ближе некуда) есть счастливчики, которых их отцы запросто катапультировали в профессию.

Сгубила Сашку не система, а резонерская его поза, и водка забрала его первым из той плеяды… И еще где-то поближе к концу он стал «догонять» внутренним своим слухом, что ритмизированное биение эпохи – перемен! – ломало в нем какую-то другую внутреннюю его суть, архетипическую. Стал сомневаться в правде своей позы, а гордость не давала отступить. И этот разлом проходил через самое его сердце. Сашку и жалко было, только он, похоже, был неисправим – и в общем подготовил всех к своему уходу…

Были и другие выдающиеся вполне ребята в своем роде, которых устремило к забугорной филологии, да и бросило на полдороге… вроде Сашки Сытина, к примеру, парня сильного и смелого, человечески яркого, вооруженного знанием единоборств… Их водка и невыразимая словами неприкаянность приволжская очень рано у нас отобрали. А еще был когда-то и Толик Бакунов, вечный студент инязовский… Мне тогда казалось – то ли в самом деле от надлома эпох, то ли что-то есть и в чарующих нижегородских ландшафтах, зовущих к левитации, к упоению жизнью. А вот взлететь с откосов волжских и дельтапланом взмыть над рекой не получалось без трагических срывов вниз к земле…

И ведь вот что интересно: сам-то я и в эпоху застоя не видел, что кругом все тупик и развал. Родители с раннего детства отдали меня бабушке на воспитание – себе оставили младших, и там, в деревне у бабули с дедом, я видел ежедневный деревенский труд. Хотя, само собой, случались на деревне и семьи, где царила пьянка. Оно, впрочем, так и сейчас. Рядом была Глебовская птицефабика, и там развала не было, решали продовольственную программу для Москвы. Дед мой Гриша командовал тамошней водокачкой, а баба Маша подрабатывала на соседней лесопилке в лесничестве, шишки в сушилке сушила для питомников. В начале 60-х дали им срубить свой дом, вот радости-то было. И я помню ту радость. И как-то все было своим чередом и в ладу с природой.

Были стимулы в стране свободного труда. Ни в школе, ни в институте учителя мои уроков не волынили и доброе-вечное внушали с чувством долга, а иные и с упоением. А мы им платили любовью и восторгом. (Вот разве что Леха в своем мне письме сообщал, что «на работу» весь сентябрь не ходил, так ему было плохо.) И в отделе НТИ, где я трудился после службы переводчиком при ЦКБ «Нептун», все тоже было с чувством долга и вполне духоподъемно. Там проектировали и даже в Австралию продавали (пусть и по несколько штук всего в год) рыболовные траулеры. И катера на воздушной подушке придумали – «Барс» и «Гепард». И я им готовил рецензии по научным нашим журналам – в том числе и про систему ГЛОНАСС (отечественный аналог и предтеча последующей GPS), которую готовили к запуску еще в начале 80-х – и если бы не перестройка, то запустили бы еще тридцать лет назад… Потом был Первый часовой, где жизнь била ключом, уж повторю – семь тыщ народу, тридцать цехов и восемьдесят три процента продукции на экспорт…

Да – все было скудновато с потреблением. И с его культурой. Да и не все ж и беспросветная работа, было место и всплескам смеха. Когда я в самый канун перестройки поработал редактором в издательстве ПРОФИЗДАТ на Кировской, меня окружали еще те уникумы. И мой коллега по редактуре в ПРОФИЗДАТе Альфонсо Сааведра (не из детей республиканцев, завезенных после фашистской бучи в Испании в 30-е, а из немногих левых иммигрантов позднейшего призыва) весело похохатывал в издательской столовке:

– Рыбный компота, рыбный компота! – При этом он показывал на поднос со стаканами компота, в которых плавали дряблые ошметки сушеных фруктов, и делал жест руками, как бы скручивая рыбу в попытке выдавить из нее сок или рыбий жир.

Но это же и веселило. И когда я выходил покурить с сыном знаменитого Вучетича, командовавшего соседней художественной редакцией, то мне навстречу вылетал целый ворох анекдотов. И не обязательно про Брежнева. Вучетич мог похвастать, как вылепил вчера скульптуру для старого дружка ко дню его рождения, где изобразил того согнувшимся под тяжестью исполинской детали мужского организма, им же и несомой. Уж такова была его планида тяжкая, что тот растрачивал себя всецело исключительно на нежный пол.

А когда в день получки у кассы собиралась небольшая очередь сотрудников, а кто-то приходил со стороны еще и за гонораром, то было что узреть, случалось. Стоит у окошка кассы Расул Гамзатов – получил большую пачку денег… Оборачивается – и неудобно ему перед рядовыми сотрудниками, стоящими за ним в очереди, вот он и улыбается им глупо и благодушно:

– Дэнги… лублу их…

Да – смешно… А ты кукуй, младший редактор, на свои сто двадцать, без большой надежды вырасти в старшего. Согласен – скудновато было. Зато и сытой до отрыжки мордоворотской братии было куда меньше, чем сегодня. В тонусе была интеллигенция длинноволосая, худая с лица, стричься под нуль еще мода не пришла. (Разрази меня гром, но не представлю себе никогда Иисуса Христа мордастым и стриженым под нуль.) Как и в той коллективной идентичности примат был все же за интеллигенцией в ее осторожных поисках идеала и правды, а в искусствах выстраивалась аристократическая вертикаль, при декларированном главенстве рабоче-крестьянского.

Начиналась, впрочем, перестройка – и теперь от Первого часового, где я приставал к ударницам соцтруда в сборочном цехе: расскажите, как добились таких показателей… и где пожилые рабкоры, дымя сигаретами «прима», читали свои здравицы друзьям… от него теперь только рожки да ножки… Завод развалился после перестройки, а до этого процветал и радовал homo faber духом коллективного созидания и тонусом общей радости. Это была левитация в общении с друзьями по работе, с товарищами из разных цехов, представлявшими разные профессии, в свершении общего дела, и многим из заводчан хотелось не просто деньги зарабатывать, а еще и чувствовать себя вовлеченными в эту большую синергию.

А сколько культурных программ проводил завод, у предприятия был даже свой небольшой теплоход, был свой дом физкультуры, и кружки по интересам, да много чего было. Молодежь и знакомилась друг с другом, и влюблялись, и семьи создавали…

А вот Леша Балабанов видел везде другое, и у него все хорошее гибло. И смертельно ненавидеть он научился почему-то даже не 1918–1920-й или 1937-й, а 1984-й. И в интервью по поводу своего «Груза» рассказывал, как теперь-то все изменилось к лучшему. И что вовсе не под дых он бил ногой тому упавшему на перепутье прошлому, и что не лики ада ему являлись на съемках этого фильма, а ни больше ни меньше – свою любовь к стране он положил в его основу…

Страну все продолжали тыкать носом в патологию истории, как котенка в его собственное дерьмо. Но кто-то и пытался подсказать, как выбраться из этих ошибок. А у Леши Балабанова это выглядело простой кашицей-размазней – без соли, без органолептики вообще, но с добавленьицем трупного ядку… Как патология… Только патологоанатом хотя бы изучает причины, а тут… Как сказал какой-то парень в Сети: Балабанов тычет пальчиком в какую-то мерзость и возбужденно шепчет – видели, видели? И все…

Да и почему ж и не сказать, что эпилепсия опять же? Да – болезнь мозга, но мы же говорим про Достоевского и не умаляем тем его достоинств как художника слова, что эпилептик, а почему ж про Балабанова нельзя?

Достоевский – но в меру

Киноведа Анну Филимонову (Ниман) во время нашего двухчасового контакта по скайпу, как мне кажется, принципиально интересовали две вещи. Окончательный зондаж донной части того, что можно назвать «национализмом от Балабанова». Нет ли все-таки где-то в глубине чего-то еще не понятого, что может быть опасным для либерально-прогрессивного мира. Вроде бы уже и признано, что нет, что его национализм вполне себе мним и эпизодичен, что это всего лишь жест художника. И это не опасней того, что выдают «на гора» проверенные фигляры политические. Но вот же русские «тради-нацики», с другой стороны, на своих ресурсах неутомимо поют Леше истую осанну, а это повод задуматься. И второе – киноведа заинтересовал рассказ мой о его болезни.

В первой части – самое интересное. Повторюсь, в похвале Алексею Балабанову когда-то сошлись и «кондово русские», и те, что «не очень». К примеру, авторитетный русофил и человечище вполне матерый Никита Михалков, подбирающий в своих памфлетах зады лево– и правопатриотики двадцати-, а то и тридцатилетней давности (i.e. запоздало осознавший смыслы и беды общественных коллизий), сказал, что Балабанов был «неудобным человеком» и что его значение «еще предстоит оценить». А газета «Завтра» в мемориальной статье «МНЕ БЫ В НЕБО» писала: «Балабанов, пожалуй, один из немногих избранных творцов новой России, чей разговор был в первую очередь с Богом, а не со зрителем». Вот так – ни больше и ни меньше…

А с другой стороны, «неоцененным по достоинству» Балабанова назвал и раввин Михаил Кориц на jewish.ru. (Что на первый взгляд – если совсем уж без диалектики – и удивительно. Ведь сказал же Данила Багров, что «к евреям как-то не очень…») Так чего же после этого им там в Америке опасаться? Какого такого подпольного, еще не выявленного «национализма»? Вот уже и представитель еврейского священства «знак качества» поставил…

Тут и слова апостола Павла можно припомнить из послания к коринфянам: «Будучи свободен от всех, всем и поработил себя, дабы больше приобрести: для иудеев я был как иудей, для чуждых закона – как чуждый закона, не будучи чужд закона перед Богом…» Не это ли свидетельство истинной левитации над вершинами, истинной высоты духа? Свой и для русских национал-патриотов, и для еврейства, которое устами своего героя как бы и готов был даже осудить.

Не уверен, что я тогда представил вразумительные толкования этой диалектической закавыки своему заокеанскому интервьюеру. Мои личные поверхностные изыскания в этом вопросе, думается, не удовлетворили ее в полной мере. Впрочем, тут их пытливое киноведческое и социологическое сообщество и без меня способно было разобраться. А уж если оно было заказано серьезной исследовательской корпорацией – тут уж будьте спокойны, тут уж все прошерстят до атома.

Что я мог сказать? Что Балабанов с Сельяновым и не были русскими националистами в политическом смысле. Но в «Брате» они сделали попытку дать мотивацию героям, доступную и близкую помыслам русского простонародья о справедливости в эпоху безвременья и нравственного отчаянья. Образы были ходульные, предельно упрощенные, но тем и понятнее непритязательному зрителю, ближе к големным – и все же колоритные. Да был бы Балабанов русским националистом, стал бы он тогда, задолго до второго майдана, накатывать на «хохлов» и выдавать, с подменой причины и следствия, что-то вроде Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите… Как если бы не друг семьи Балабановых отдал и Крым, и все прочее, чтобы только не упустить момента бифуркации, отсчета самостийности для России… Не было тогда большого раздора между «кацапами» и «хохлами», а вот в душе у Балабанова воровато таилась фобия к «соседу-родственнику», и природа ее мне была понятна…

Да – лужковская тема Севастополя в те годы звучала довольно громко. Но все же мы понимали, русские люди, что украинцы нас никогда не порабощали, а Севастополь мы отдали им сами. В лице «всенародно избранного хранителя конституционных гарантий». Так что подменять причины и следствия, тем и стравливая братские народы, могли либо автор и персонаж предельно непонятливые, либо это была сознательная авторская установка. И в последнем случае это могло только приветствоваться властью, которая уже начинала активно манипулировать явлением под названием «русский национализм», искать способы перестроить его и придать ему нужный вектор. Неслучайно патриарх «русского направления» Игорь Шафаревич сказал мне в том интервью, совпавшим с Лешиной смертью: «К этому чувству русских людей, к их патриотизму, и апеллируют всегда, когда хотят их использовать в своих интересах».

И второе – мою собеседницу Анну заинтересовал рассказ мой о том случае в офицерской общаге на окраине Твери. Напомню: по ее словам, у нее были долгие беседы с матерью его Ингой Александровной. То есть наговаривалось многое и обстоятельно – а о недуге этом ничего сказано не было.

Это как бы и ставило под сомнение то, что я не счел нужным скрывать – из единственного побуждения пролить свет на одну из «соматических» причин духовной природы «балабановщины» (слово не мое, звучит неодобрительно, но в общем что-то и говорит о восприятии феномена его творчества). Как явления кино, не приемлемого подавляющим большинством разумных людей в нашей стране (хотя бы и не имеющих сегодня иных трибун, чем интернет-форумы и подстатейные общения). Я же, хоть и прихожу к возрасту, когда когнитивные и разного рода мнестические способности угасают, все же момент этот в своей жизни помню исключительно живо.

Многое забылось – даже из того, что помнилось долгое время. Я ль виноват, что все перезабыл… Но такие мороки, как, скажем, гибель на лесосеке на глазах моих дедова шурина – Анатолия Павелайтиса по кличке Большой-Хромой, когда лесную делянку сухостоя нам дали для сельского дома, чтоб топиться зимой… или вот этот припадок падучей у Леши Балабанова… – мне помнятся в отчетливых деталях.

Тут есть два объяснения тому, что моему интервьюеру показалось не вполне убедительным и как бы не предполагавшим полного доверия моим словам. Насколько мне известно, эта болезнь мозга (как психическая болезнь и классифицируемая) в некоторых случаях излечима. А поскольку сама Инга Александровна была даже не каким-нибудь рядовым медиком, а доктором медицинских наук и региональным светилом в отрасли, то можно не сомневаться, что сделала она все возможное, чтобы избавить любимого и единственного сына от этой страшной хворобы. Удалось ли ей добиться этого – нет ли, не знаю. Но и ни секунды не усомнюсь, что она использовала весь свой человеческий и материнский ресурс, чтобы добиться сдвигов на этом пути. Медикаменты ли – иные терапии, не знаю, но сражение за здоровье сына она, несомненно, вела системно. Вот разве что подход самого Алексея к собственному здоровью мог стать единственной причиной, противодействующей исцелению…

И все же болезнь эта тяжкая и настойчивая. Нередко преследует свою жертву целеустремленно и последовательно, как росомаха – оленя-подранка. Неслучайно она так потрясала Достоевского, что тот в отдельном блокноте отмечал все свои припадки. Это мы, историки-филологи-гуманитарии, ценители творчества русского гения, привычно полагаем, что болезнь эта и сопутствует людям выдающимся. А потому и сама она суть едва ли не стигма величия и атрибут безмерной одаренности. Но любой медик скажет, что это прежде всего болезнь мозга, которая со временем приводит к серьезным его поражениям…

Знаменитый русский психиатр П. И. Ковалевский, автор множества книг, и ныне являющихся учебными пособиями (кажется, окончил жизнь в эмиграции в начале 30-х), когда-то в работе о душевном состоянии Ивана Грозного задавался вопросом: «Почему на долю одного из детей выпадает эпилепсия, на долю другого – необыкновенные художественные способности, а на долю третьего – пьянство, разврат и злодейство, сказать трудно. Унаследуется детьми не та или другая болезнь, а болезненное состояние мозга…» Последнее им сказано в опровержение теориям наследственной детерминированности, но в контексте этих мнений психиатров не всякий родитель готов рассказывать аналитикам и прессе о болезни сына, тем более преждевременно ушедшего из жизни. Зачем – чтобы падкие до сенсаций журналюги тут же и вбросили на всю Ивановскую: А Балабанов-то был эпилептиком!

И все же наука нам подсказывает, что надо отличать действия здорового человека и человека с болезненным состоянием мозга. Вполне допускаю, что болезнь если и не была остановлена, то взрывалась в нем все же нечасто. Ее биоритмы давно уже просчитаны и классифицированы. Иначе бы такое могло случаться и во время съемок – и тогда этого было бы уже и не скрыть. Тем более в сферах, близких к публичности. И если полностью вылечить сына матери все же не удалось, то столь же мало причин было у нее рассказывать об этом на диктофон, а, стало быть, и «на всю Ивановскую площадь». Зачем оно нужно – чтобы вся страна знала, что у твоего сына была болезнь мозга, у которой может быть, кстати, и наследственная предрасположенность? Зачем же этой малопорядочной корпорации давать еще дополнительную пищу для догадок?

Так что некие сомнения, которые я уловил в тоне русско-американского киноведа Анны (а именно так ее теперь и представляют на разного рода профессиональных конференциях – Анна Ниман, США), касательно того, что мать Алексея ничего ей об этом не сказала, вполне могут удовлетвориться и подобными заключениями.

Хотя сама болезнь и не уходит. Уже писал – и снова повторю: по свидетельствам самих эпилептиков, сам ты усилием воли не можешь предотвратить наступление тьмы, а ее кануном бывает состояние эйфории, абсолютного восторга и ощущения творческого всемогущества. А после приступа – тяжелая депрессия… В чем-то оно и порождает то, что называют «пограничной ситуацией», иначе говоря, основу экзистенциального мирочувствования.

И в этом приближении к Достоевскому хочется ненадолго остановиться – как бы «на траверзе» великого писателя. Чуть-чуть отступая. Да – он многое сделал для национального сознания, для русской мысли и вместе с тем велик и в мировой литературе. (Редкое сопряжение для русского сочинителя, поскольку часто те из наших, кто понятен Европе по метафизике своей, нередко и воспринимаются там как перенявшие их же мысль и культурный строй и заметно отстающие в своем ученичестве.) И все же сильно приближаться к нему порой и не стоит.

В той своей статье о Балабанове, что вышла в «литературке» через три месяца после его кончины в Сестрорецке, я упомянул о статье другого великого писателя – немца Томаса Манна. Манн писал, что испытывает робость перед гениальностью как болезнью и что его благоговение перед «сынами ада» глубже, чем перед «сынами света». «Но я испытываю глубокую мистическую робость перед религиозным величием отверженных, перед гением как болезнью и болезнью как гением, перед теми, кто отягощен проклятием и одержимостью, в чьей душе святой неотторжим от преступника».

Прочтешь-выхватишь из текста той статьи всего несколько фраз или фрагментов – и застынешь в напряженной задумчивости… В его жизни царит тайна ада… сатанинский морализм… истины, рождающиеся из внезапного полубезумного озарения…

И все это у Манна ни в коем случае не в осуждение. Скорее – восторженно, с интонацией восхищения. Достоевского он почитал истинно великим – даже и противопоставляя его «сынам света», Толстому и Гете.

Первым стал разбираться с Достоевским не кто иной, как Зигмунд Фрейд. Уместно предположить, что свою статью «Достоевский и отцеубийство» он мог написать и с чьей-то подсказки. Ведь сам русский писатель был известен по ряду высказываний, которые вполне могли быть сочтены антисемитскими. Это всего лишь догадки, а пафос и тон той статьи состояли в попытке объяснить творчество Федора Михайловича какими-то движениями в его подсознании. И болезнь-то его была психогенная, и причиной всех его детских испугов, переросших в комплексы, стал гневливый тяжелый характер его родителя. А потом уже, дескать, произошло смещение этого психогенного расстройства на фигуру царя. И на эшафоте-то Достоевский постоял с мешком на голове, и едва спасся…

Также со стороны патологии за великого русского писателя взялся и великий немецкий. Но при этом все же с большой симпатией, в отличие от Фрейда. Его болезнь он рассматривает как подтверждение творческой исключительности и как побуждение к творчеству.

Вот его версия: «Нет сомнений, что подсознание и даже сознание этого художника-титана было постоянно отягощено тяжким чувством вины, некой преступности. Оно было связано с его болезнью, “святой”, мистической kat’exochen (греч. “преимущественно”), а именно – эпилепсией». И если были и какие-то начальные стадии болезни, то потом она и усугубилась тем потрясением, которое он испытал от смертного приговора и когда уже стоял на эшафоте, смотрел смерти в глаза.

Как правило (а равно и по описанию самого писателя), падучей свойственны два характерных состояния: божественное чувство восторга, внутреннего просветления, гармонии, высочайшего блаженства… И следующий за этим прыжок в бессознательное – приступ конвульсий… И вслед за приступом наступает состояние ужасающей депрессии, глубокого отупения, полнейшей душевной пустоты…

«Не знаю, – отмечал Достоевский, – длится ли это состояние секунды, или часы, или месяцы, но верьте слову: все радости жизни не взял бы за него». Ну, а следовавшее за припадком похмелье, по признанию великого эпилептика, выражалось у него в том, что он «чувствовал себя преступником». Ему казалось, будто над ним тяготеет невиданная вина, тяжкое злодейство…

И хотя самое эту болезнь русский писатель переносил и на своих персонажей (на Смердякова, князя Мышкина, на исступленного нигилиста Кириллова из «Бесов»), если все же подводить баланс, то выходит в общем, что на сугубо отрицательных.

У Манна читаем: «Нет сомнения, что, как бы болезнь ни угрожала духовным силам Достоевского, его гений теснейшим образом связан с нею и ею окрашен…»

Чуть ниже я все же объясню, зачем нужна в моем рассказе о Балабанове эта долгая аллюзия-реконструкция в сторону болезни Достоевского. А пока продолжу. В той статье «Достоевский, но в меру» Томас Манн акцентирует мысль, словно водя ее по кругу: «…И прежде всего его способность создать ощущение некой таинственной вины, которое как бы является фоном существования его порою чудовищных персонажей». И все это непосредственным образом связывается с его недугом.

Но происходит и обратное влияние – уже от самих персонажей, наделенных патологией и аурой преступности, к автору. Вот Манн приводит следующее свидетельство близко знавших Достоевского людей…

Как-то раз в Петербурге, когда Федору Достоевскому было лет сорок с небольшим и он был автором книги, над которой плакал сам царь, он побывал в доме у знакомых. И будто бы в присутствии детей, совсем юных девочек, рассказал сцену из задуманного им в молодости романа. Там некий помещик, богатый, почтенный и тонко образованный, внезапно вспоминает, как двадцать лет назад после разгульной ночи он изнасиловал десятилетнюю девочку. Хозяйка дома всплеснула руками: «Федор Михайлович, помилуйте! Ведь дети тут!»

Можно сомневаться в достоверности самой истории (ее ведь могли ему приписать и недоброжелатели, а их было немало), но Манну она нужна была, чтобы воскликнуть: «Да, он, наверно, был поразительным человеком для современников, этот Федор Михайлович…» Смотрите, дескать, сколько противоречий в этом величии…

В этой статье у Манна много места посвящено и еще одному «гению ада» – Фридриху Ницше. Он и сопоставляет прогрессирующий паралич последнего (как еще одно одиозное орудие творчества) с болезнью Достоевского. И не в пользу первого, к радости почитателей творчества Федора Михайловича.

Вот что пишет Манн: «Если изучать духовное развитие Ницше с медицинской точки зрения, то можно увидеть процесс паралитического растормаживания – иначе говоря, процесс подъема от уровня нормальной одаренности в холодную сферу кошмарного гротеска… смертоносного познания и нравственного одиночества, к тем высотам страшного проникновения в сущность вещей, когда человек преступает дозволенные границы. Нежной и доброй натуре Ницше было в высшей степени свойственно сострадание к людям, для такого “преступления” он вовсе не был создан от природы… “Преступление” – я повторяю это слово, чтобы охарактеризовать психологическую родственность Достоевского и Ницше».

И далее: «Обоим свойственна экстатичность, познание истины, рождающееся из внезапного полубезумного озарения, и к тому же религиозный, иначе говоря – сатанинский морализм, который у Ницше был антиморализмом. Правда, Ницше не было свойственно мистическое сознание вины, которое было свойственно великому эпилептику…»

Манн ссылается на слова, приписываемые французскому художнику Дега: Художник должен приниматься за свое произведение с тем же чувством, с каким преступник совершает злодеяние. А Ницше утверждал, продолжая тему: Художника рождают исключительные обстоятельства. Они глубоко родственны болезненным явлениям, так что, видимо, нельзя быть художником и не быть больным. И сам он, Томас Манн, заключает: «Перед болезнью как величием узкомедицинская точка зрения оказывается мещански ограниченной и несостоятельной». В общем, все в той статье – о «патологическом вдохновении», рождающем гениев…

Томас Манн разъяснял в статье, что мыслители с подобного рода недугами могут и не знать характера своей болезни, но отлично знают, чем ей обязаны. А иные из эстетов всюду готовы превозносить значение болезни для познания. Так, по версии немецкого писателя, сопутствовавшая параличу гиперемия пораженных долей мозга пробуждала чувство пьянящего блаженства и субъективное ощущение подъема жизненных сил – и реальный, хотя и патологический, подъем творческих способностей. Обманчивое ощущение мощи и небывалой легкости прозрения, блаженной вдохновенности. «И тогда художник ощущает себя рупором божества и сосудом благодати».

И мне иной раз начинает казаться, что Леша Балабанов когда-то очень давно это прочел и усвоил для себя как непреложную истину. От рассуждений Манна и Ницше пора вернуться к Балабанову и к его тяге к живописанию порочных явлений людской психологии, к расковыриванию душевных ран, к погружению в психотравмы с акцентированным их подводом к уровню социальных патологий. В том числе и к попытке анализа и реконструкции социальных явлений и событий через маргинализм. Методу порочному в своей природе – сколько бы ни было мнимо веских оправданий тому как средству художественного воздействия, как с его стороны, так и со стороны его поклонников.

В тех своих давних статьях я когда-то предположил, что Балабанов и мог сопоставить себя с Достоевским – начиная с болезни. Почему же нет? Да просто должен был. Сначала были безутешные потрясения, а потом им на смену пришли и вполне утешительные озарения. Да и мама как профессионал рекреации могла многое подсказать – чтобы не дать сыну застрять в этом стрессе безвылазно…

И не решил ли он когда-то (открыв в себе эту «стигму величия») запредельностью, энтропийностью и выморочностью киноязыка пробить путь к источнику, который питал и великих, получивших признание в веках? Ведь наделен же он главным признаком гениальности!

Это психиатр Ковалевский (кстати, признанный еще и как историк Малороссии) разграничивал состояния и писал, что в семье один ребенок может быть эпилептиком, другой – художественно одаренной натурой, третий – просто злодеем и так далее. После него или в его же времена решили, что одно другому не мешает, что все это прекрасно может сочетаться и в одном человеке, и даже лучше для творца, когда оно так…

Повторю все же то, что когда-то уже написал в своей статье… А что – может, так и надо? – решил однажды молодой режиссер. – Может, в изображении преступного, маргинального, страшного и есть главный принцип моей эстетики? Раз не дается светлое, здоровое, жизнелюбивое, так почему бы не попытать счастья в худом? Ведь сказано же: от патологии до поэзии – всего лишь шаг. Увы, есть профессиональное мнение, что все здоровое и позитивное, но требующее вдумчивого отношения, труда и системного осмысления, первым делом кажется банальным, ненужным и утомительным прежде всего неврастенику…

И хотелось бы поверить, что на самом деле все было проще и что я это все надумал, но аналогии с Достоевским, погружение в «петербургский миф», интертекстуальные отсылы (очень часто плохо считываемые, а это уже и ничуть не похвала мастерству) – все это позволяет считать, что Балабанов и сопоставлял, и проецировал себя на персону русского классика. Достоевский проклинал ставрогиных, вот и Леша Балабанов давай снимать кино «про ужасы совка», вписывающееся в общий балабановский контекст неприятия «хомо советикуса» как человеческого типа. А там – бац! – и дальше шагнул… к неприятию уже и «хомо монархикуса» заодно… в контексте общей нашей «социальной патологии»…

Вполне возможно, и соцзаказ присутствовал. Пусть и в виде намека сверху, из заоблачной руководящей выси, такой, оказывается, и не очень далекой в случае с Балабановыми. Покруче, покруче, Леша, не стесняйся! (И про себя уже – в осторожной усмешке: Мы тебе создали культ, протащили по всем призам в стране, объяснили непонятливым, что ты – наше все, так уж будь любезен…) А еще ведь и зеленый змий присутствовал, и пострашнее нечто, не дававшее покоя нейронам.

Но в чем-то эти мои домыслы могут подкрепляться и свидетельствами из жизни Балабанова. Если отталкиваться от описания таких периодов болезненной активности и вдохновенности у «гениев ада», после которых наступает полоса душевной пустоты и творческого бессилия, то что-то из этого можно транспонировать и на балабановское творчество. Ведь, с одной стороны, все те, кто с ним работал, и актеры, и оператор Сергей Астахов, и многие другие, не устают подчеркивать, что работал он динамично, четко ставя задачи, не растрачиваясь на дубли. Снимали стремительно, заканчивали съемочный день всегда раньше намеченного. А с другой – вот он и в интервью последних лет часто жаловался, что устал, что опустошен. Мало кто из режиссеров кино с такой публичной откровенностью готов признаваться перед всеми, что устал. Такие признания на публику могут быть сродни обнажению слабости душевной.

И снова хочется вернуться к Манну, ведь этой своей статьей он как бы задавал программу будущим либеральным концепциям в искусстве: «Мы со всей решительностью заявляем: зреет или, быть может, обретает второе рождение гуманистическая концепция, согласно которой понятие жизни и здоровья должно быть отобрано у естественных наук и рассмотрено с большей свободой, с большей истинностью, чем это делает биология».

И вот еще довершающая цитата из немецкого классика: «Болезнь!.. Да ведь дело прежде всего в том, кто болен, кто безумен – средний дурак, у которого болезнь лишена духовного и культурного аспекта, или человек масштаба Ницше, Достоевского. Во всех случаях болезнь влечет с собой нечто такое, что важнее и плодотворнее для жизни и ее развития, чем засвидетельствованная врачами нормальность… Творческая, стимулирующая гениальность болезнь, которая преодолевает препятствия, как отважный всадник, скачущий с утеса на утес, – такая болезнь бесконечно дороже для жизни, чем здоровье, которое лениво тащится по прямой дороге, как усталый пешеход».

В оправдание «гениальности ада» Томас Манн пишет, что жизнь не разборчивая невеста и ей глубоко чуждо какое-либо нравственное различие между здоровьем и болезнью. Что она овладевает плодом болезни, поглощает его, переваривает, и едва она усвоит этот плод, как раз он-то и становится здоровьем. А там целая орда восприимчивых юнцов набрасывается на создание больного гения, восхищается им, восхваляет его, уносит с собой, делает достоянием культуры, которая жива не единым домашним хлебом здоровья. И что дальше все они будут клясться именем великого безумца. «Они, цветущие здоровьем, будут питаться его безумием, и в них он будет здоровым…»

Манн помимо прочего подчеркивает «чувство необычной интенсивности жизни, возрастающей благодаря всякому страданью». «Изучая эпилептика Достоевского, мы почти вынуждены видеть в болезни плод избыточной силы, крайнюю форму титанического здоровья и убедиться в том, что наивысшая жизненность может иметь черты бледной немощи». Не более и не менее. И все же завершает Манн свою большую статью очень важным тезисом: «Достоевский – но в меру. Достоевский – с мудрым ограничением…»

Нет никакого сомнения, что эта статья немецкого классика сослужила моральную поддержку многим из тех, чей путь в искусство был проложен через тернии недугов и страданий. И если бы, скажем, сам я был медиком и занимался бы реабилитацией тех, кого избрала себе жертвой эта болезнь мозга, то давал бы им прочесть эту статью Томаса Манна – «Достоевский, но в меру». Возможно, и самому Леше ее в свое время показывал кто-то, кто не боялся его обидеть по праву близкого человека, не искал окольных путей в обсуждении его проблем – другими словами, кто пользовался всей полнотой его доверия.

Замечу попутно, что и для меня самого тема Достоевского не представляется сторонней. В том далеком году, когда у Балабанова вышел первый полнометражный фильм «Счастливые дни» (по ирландцу Беккету), сам я работал в ГРВИ АПН, в Главной редакции видеоинформации, и был редактором документального фильма о Достоевском. Сверстал сценарий, согласовал, сгонял на разведку по всем его памятным точкам. И в Омске побывал, и в Старой Руссе, не говоря о Москве и Питере. Потом и со съемочной группой поездил хорошо, «прочесал» музеи, разговорил потомков и ведущих литературоведов. И думал, что почти все знаю о великом русском писателе. Прочитав, если честно, едва ли треть из написанного им и лишь наполовину прочитанное поняв.

Но что-то все же и понял. Тогда же обнаружил, что в оригинале у писателя не Красота спасет мир, а Мир красотою спасется. Если следовать Федору Михайловичу, то красота сама по себе как бы не имеет деятельного начала, он ей страдательный залог приписывает. Иначе – идеал, совершенное лишено движущей силы. То есть мир и должен понять для себя однажды, чем ему спасаться. Алексей Балабанов тоже искал красоты и гармонии, но только через отрицание, «от противного». И все эти его надрывные изыскания в диалектике творчества, эти «отрицания отрицания», а равно «извращения извращения», и добромыслящих-то людей огорчили, и самого свели в могилу раньше срока…

Малый промежуточный «постскриптум». А еще в тот год и погиб на глазах у меня Павелайтис (Большой-Хромой), что был из литовцев. Могучий человечище вроде Шварценеггера, и казалось, что ничто такого не возьмет. И мать у него за сто лет прожила. Он и в свои семьдесят семь силищи имел немеряно, а мы с отцом на подмену рядом с ним. Это только горожанин решит, что сухостой – сухое дерево. Старое. А после дождя отжившая свой век гигантская береза, вдвоем не обхватишь, напитает свои высокие черные сучья водой – только смотри… И у Леши Коломенского, моего детского друга, отец зимой погиб в лесу – только на четверть века раньше. В лесничестве работал, лес валили зимой. И тоже от родной березки – только он отвел «дружбу» от среза, а она напружинилась, когда стала валиться, и выстрелила щепой-куском прямо в голову мужику…

И ведь это только в лесу одном… А сколько у простолюдянской судьбы других печальных исходов… А ведь это наш фундамент, низ национальной пирамиды, ее несущая плита. У городской интеллигенции все куда проще и спокойней по части рисков для жизни. Потому и видит опасности для себя часто не там, где их следует искать…

Да Леша бы просто завыл с испугу и тоски – впервые бы и проклял все русское, матерое… окажись, скажем, в том поселочке деревенском пристанционном, где рос я у родителей матери. А для меня эта наша дремучесть – с печкой, хлевом, поросшим мхом колодцем и хвойным лесом сразу за крыльцом, с пьяным пастухом в канаве и опятами на березе… и сегодня, пусть и не идеал комфортного счастливого мироустройства, но сердцу это близко, и я к преодолению этой нашей дремучести уже с другой стороны подхожу, без отчаяния и проклятий…

Натура вся приемлет смутный вид,

или Русские патологии глазами американца

Тему патологий в его творчестве поднял и уже упоминавшийся мной американский культуролог Фредерик Уайт в своей книжке «Бриколаж режиссера Балабанова», изданной нижегородским издательством «ДЕКОМ». Хотя и с другого боку. Со стороны «социальных патологий», будто бы присущих России как вневременная данность. А режиссера Балабанова автор увидел неким медиумом или же призмой, сквозь которую и преломляются губительные линии этих патологий. О его болезни, скорее всего, автор ничего не знал, иначе бы эти интроспекции (довольно интересные и местами здравые) заметно умножились бы. Но и без того они представляются вполне обширными в формате культуроведческого экспозе.

Обильно цитировать и ссылаться на Уайта мне поначалу не хотелось – как минимум из тех соображений, что на этом опусе стоит какое-то отпугивающее троекратное упоминание авторского права (обычные два значка «копирайт» в кружке для автора и для издательства, и еще приписано, что не моги воспроизводить ни в целом виде, ни частично). Но чем дальше я погружался в его смыслы – тем больше встречных смыслов и реминисценций во мне пробуждалось. На некоторых вещах хотелось остановиться подробнее.

Заранее оговорюсь: если мои ремарки по отношению к заокеанскому рецензенту творчества русского режиссера покажутся кому-то ироничными, то это все же будет не та агрессивная ирония несметного множества наших публицистов, готовых стаей бродячих псов солидарно гавкать на американцев, потому что те всегда очень плохие, а мы очень хорошие.

Напомню, первое значение английского слова bricolage – «поделки». (Вот и получается – «Поделки режиссера Балабанова».) Уайт и начинает свой опус с истолкования этого слова. Поясняя, что это сотворение художественного произведения из случайных элементов и материалов. И что такое комбинаторное соединение материалов, смыслов и образов суть характерная черта искусства постмодерна. И «бриколер» в противоположность инженеру черпает из любых попавшихся под руку источников. Не сильно заморачиваясь выбором изобразительных средств или инструментов. Иначе – не сильно все продумывая.

Фредерик Уайт преподает в Utah Valley University («в упор» можно перевести как Университет долины Юта). Штат этот мормонский – но, сказать больше, и сам университет хранит мормонские традиции. Две трети его студентов, а всего их там за тридцать тысяч, относят себя именно к этой культурной традиции. К Церкви Христа Святых последних дней (The Church of Jesus Christ of Latter-day Saints). У нас мормоны известны просто как секта, допускающая многоженство, но в Америке с этим как-то проще – и с первым, и со вторым, и там о мормонах знают больше. В начале XIX века Джозеф Смит внес свои поправки в протестантизм, и с тех пор мормоны усиленно пекутся о культуре и нравственности. Полигамия же распространена лишь эпизодически, ее процент весьма невысок. Да и сама эта церковь в своей официальной доктрине отказалась от многобрачия более ста лет назад.

И вот самое интересное в нашем контексте. У мормонов мощная прозелитско-миссионерская доктрина, и нравственность для них не пустой звук. И главный их девиз на эмблемах – CTR. Choose the Right (Выбирай истину или Стой за правду). Не напоминает ли это что-то нам? Цитировать Писание мы уже давно разучились, но уловить сходство с главным посылом Данилы Багрова в «Брате», наследующим словам Александра Невского (Бог не в силе, а в правде), как и вообще главным тезисам Святых Писаний, ничуть не сложно. Думаю, это обстоятельство – фактурный «акцент на стоянии в правде» – в немалой степени повлияло на пробуждение у русиста Уайта интереса к творчеству Балабанова.

Не исключаю, такая тайная ревность к исповеданию «культа правды» и сформировала у него одновременно и живой интерес, и пристрастность в оценках. Впрочем, можно допустить и другое: придание культу кино Балабанова дополнительной статусной накачки в лице заокеанской профессуры и долженствует обеспечить ему еще большую левитацию. Есть заинтересованные силы – в том, чтобы раскручивать дискурсы о такого рода творчестве, будто бы сакральном в своем пафосе и профанно-сниженном в творческом методе. Своего рода модернистском (здесь не буду вдаваться в дефиниции и различать модерн и постмодерн, просто речь о неклассическом методе – о «бриколаже»).

И вместе с тем у Фредерика Уайта порой обнаруживается и своя правда, что посильнее нашей будет… Он открывает нам ту часть правды, которой мы не очень-то доверяем и которой пренебрегли бы, будь она озвучена нашими соотечественниками. Он приводит воспоминания профессора истории Стивена Норриса, заместителя директора Хэвигхерстовского центра изучения России и постсоветского пространства (Университета Майами в Огайо). Стивен Норрис – автор книг о России в ее исторических и социальных контекстах. Копает в наше нутро, что называется, глубоко, и самозабвенно (возьмем хотя бы одно название – «Война имиджей: русский лубок, культура военного времени и национальная идентичность»), и с большим интересом.

О последнем свидетельствует тот факт, что однажды он возил американских студентов на встречу с культовым русским режиссером Алексеем Балабановым. Было это в июле 2007 года на «Ленфильме» (напомню, через месяц в «Литературной России» вышла моя резко критическая статья о Балабанове). Об этой встрече американец повествует с увлечением, среди прочего упоминая, что русский режиссер оказался таким же занимательным, провокационным и непредсказуемым, как и его фильмы. Принял их сначала за англичан, хохмил, рассказывал о себе, отвечал на вопросы и в общем всем нравился.

Балабанов хвалил им Михалкова и Шахназарова, критикнул Звягинцева, говорил, как сильно любит творчество Достоевского, и даже вспомнил Лескова. И я теперь готов уже поверить, что, почувствовав себя носителем и творцом русской идеи, он стал приближаться и к Лескову. (И тут он молодец, если это правда. Ведь моя-то собственная мать, потеряв часть сознания после второго инсульта и сдавая с каждым днем, была способна слушать и понимать единственно рассказы Лескова, когда я читал их ей.)

Но вот что вспоминает профессор Норрис дальше: «После ответов на вопросы Балабанов пригласил нашу группу в столовую “Ленфильма”, где потчевал всех закусками и джином (подкалывая нас: “Ведь вы же англичане”). Там выяснилось, что режиссер предыдущим вечером был на поздней вечеринке и с тех пор ничего не ел. После нескольких рюмок джина с моими студентами – одного он просто заставил выпить: “Давай, американец”, – Балабанов развалился на стуле и отключился. Обескураженная, наша группа попрощалась…»

Вот так и доказывал свою большую силу-правду американцам режиссер Алексей Балабанов. К этому трудно что-либо добавить. Американский профессор вроде бы из вежливости привел объяснение случившемуся – что вот-де мэтр-то русского кино был не в форме, утомился накануне, не рассчитал сил, перебрал, бедолага…

Однажды я позвонил Анатолию Заболоцкому, который был оператором у Шукшина и которого наши «тради» высоко ценят как хранителя национальной темы. Когда-то давно я брал интервью у Анатолия Дмитриевича, сопричастного русскому искусству в самых сильных его проявлениях, обширной души человека. Завел речь о Балабанове. Он был едва ли не возмущен моим критическим отношением к нему – и главным аргументом в его защиту прозвучало почему-то следующее: Да вы знаете, говорят – редко какая из жен наших русских режиссеров так предана памяти мужа, готова так хранить память о нем, как жена Балабанова…

А какие фильмы вы его смотрели? Точно не вспомню: Заболоцкий, кажется, затруднился с ответом, «Брата» ли назвал… Беседу с ним я затягивать не стал, да он и успел сказать мне тогда чуть с дрожью в голосе, что на лечении находится. «Понятно, – решил я про себя, – привластные опекуны русского чувства просветили деда в заданном векторе. Нашли чувствительные точки».

А вот по-простому сказать – нажрался тогда русский режиссер… Да ведь рядом же на той встрече была и жена, которая смело утверждает, что Алексей был сильным человеком, несмотря на все его расстройства сознания. Должно быть, потому и не проконтролировала его, что передоверилась этой его «силе»…

Ладно бы с испытанными приятелями, своими в доску правдолюбами где-нибудь в бане на даче, а то ведь на глазах у геополитического противника, который спит и видит, как досадить нам, как очернить, изобразить нас понепригляднее, как отнять у нас эту нашу правду великую о народе нашем богоносце. Истребить на корню нашу русскую идею провидческую…

Не скажет – так подумает этот противник, что пьянство – верный признак дикарства (и будет ведь прав по-своему – не вдаваться же ему в личные трагедии мэтров постсоветского искусства), а потом и книжку про наше дикарство накропает…

Насколько я понял, культуроведческий интерес Фредерика Уайта как русиста концентрировался на творчестве русских писателей, которых можно отнести к эпохе дореволюционного декаданса. И главным его приоритетом в нашем Серебряном веке, как указывают источники, был Леонид Андреев. Его еще называют родоначальником отечественного экспрессионизма. Андреева вполне можно отнести к подвиду «буревестников революции», ведь русский декаданс ей и предшествовал, ее и готовил. И это все опять нас выводит на тему «русских социальных патологий». И дело даже не в том, были они или нет, а в том, надо ли те явления духа и социума так маркировать терминологически. Речь-то о кодификации, иначе – о том, что для кого-то может быть выгодным или удобным именно так все и называть. Проще говоря, как кораблик назовешь, так он и поплывет…

С ракурса близкого к научному исследованию, с множеством цитат, отсылаясь к русскому постмодернизму, автор «Бриколажа» повествует о кинопродукте режиссера Балабанова в контексте «теории вырождения». (Сегодня о ней почти не говорят, а в конце XIX – начале XX века она была весьма популярна в научном и публицистическом обиходе. Объяснять это дело также не стоит, название само за себя говорит.) Распространяет ее и на сам Петербург, созданный на финских болотах несокрушимой и преступной волей самодержца, и на поколения его обитателей.

Тема Петербурга, Петра творенья, и «петербургский миф» неслучайны у исследователя, как упоительно интересны были они и самому Балабанову. Да ведь есть сродственность и в том, что и сам-то царь Петр был эпилептиком, и Балабанов этого не мог не знать. И тут, как и во всем «петербургском мифе», кроется одна из причин его болезненного очарования этим городом, который буквально насыщен миазмами истории и энтропии.

При этом считается, что эпилепсия у Петра была не тяжкой. Известно, что когда он возбуждался или перенапрягался от трудов, то лицо его начинало непроизвольно дергаться. Это мог быть и небольшой тик в левой половине лица, а иногда его охватывали настоящие судороги чуть не по всему телу. При этом сильно дергалась рука, а иногда царь на короткое время терял сознание. Если сопоставлять с припадками истинной эпилепсии, то тут все было не столь страшно и деструктивно, как в случае, которому я был свидетелем (когда человек полностью теряет контроль, падает, охваченный сильными судорогами, изо рта идет пена, и в эти минуты тело испытывает сильные травмирующие воздействия, нередки случаи, когда больной в припадке откусывал себе язык).

Так, идя от крайнего скептицизма Леонида Андреева к маргинализму и депрессии Балабанова петербургскими переулками Достоевского, Фредерик Уайт и постигает Россию в ее «извечной патологии». Причем творцы позитивного склада и динамичных направлений в творчестве, коих у нас было достаточно, и нет смысла перечислять, исследователя не интересуют. С их творчеством он свои объекты исследования и не сопоставляет. Впрочем, и с поправкой на это обстоятельство его мнения о Балабанове представляют для нас живой интерес и вполне достойны прочтения. Нечасто современных русских художников комментируют за рубежом, так что будем считать, что на таком безрыбье, пусть хоть в этом качестве, хотя бы даже и в качестве перформансизма и акционизма (как, скажем, у художника Кулика), оное обратится в позитив и благо взаимопонимания народов.

Мне думается, тот факт, что Леша уклонялся от интервью, и особенно в период становления, приближения к статусу гроссмейстера артхаусного кино, довольно легко объясним. Это даже не было попыткой спрятаться в ауру загадочности или проявлением квасной простецкой этакой его гордыни. Просто он знал за собой одну простую штуку…

По своему складу Леша не был глубоко эрудированным и обстоятельно мыслящим человеком. В его суждениях могла присутствовать и логика, и броская причинно-следственная связь, но он был мастером «короткого рывка», «стайером» не мог быть по природе своей. Круг его интересов не был обширным. При этом, конечно же, он не был и невеждой. Он был маэстро прецизионного ракурса, суженного и пристрастного взгляда, и то, что в нем не помещалось, его и не тревожило. Он не был мастером больших крутых концепций и знал за собой, что его аллюзии, символы, явления интертекста часто незамысловаты, композиционно редуцированы, а иногда и косноязычны. И, предположу, опасался вступать в дискуссии и комментарии касаемо своего творчества, когда ему пытались приписать гораздо большую глубину, чем та, что была реальным и естественным его измерением.

Балабанов как бы подсознательно сторонился интервьюеров, а уж тем более дотошных приставал-исследователей – или подобных Фредерику Уайту. Ведь у американского «ревнителя правды» (предположительно все же мормона) есть пафосная задача во всем дойти до самой сути, и особенно в балабановской «душевной смуте». И при этом «расширить и углубить», как говаривал последний наш коммунистический лидер. Вот он и пишет о фильме «Про уродов и людей»: «…если рассмотреть этот фильм в контексте балабановского критического дискурса, становится очевидно, что в нем соткана сложная сеть культурных интертекстов, отсылающих зрителя к России 1990-х годов».

Скорее всего, такие глубокомысленные изыскания почерпываются из интервью близкого режиссеру человека, где было сказано примерно следующее: Балабанов этим фильмом хотел сказать, что новое – не значит хорошее, как в случае с проникновением порнографии в новую, едва народившуюся сферу кино. Иначе: имеем руссоистский парафраз… развитие наук и ремесел совершенствованию человеческого духа не способствует… Иначе – научно-технический прогресс суть регресс человеческого духа…

Думается, сам режиссер крайне изумился бы, прочтя о себе подобное. На такое мог бы сподобиться только отъявленный моралист, каковым он не бывал ни при каких обстоятельствах. Про 90-е у него тут нет ничего, а уж про 80-е он думал другое. Уж извините, господа, но просто «нуль интертекста». Коммунизм он проклял в «Грузе», дореволюционную Россию – в «Морфии», а новое, идущее ему на смену, талантливо проклясть еще не успел, хотя и пытался в ряде своих «бриколажных работ». Если смотреть с позиций социального, он вообще не образовывал сложного времени «будущее в прошедшем». Вообще не воздвигал себе такой задачи – сопоставить с 90-ми.

Однако справедливости ради соглашусь, что темой петербуржского декаданса он был пронизан насквозь, он жил в нем – и это была его среда, он и сам был его продолжением. И считал себя (скорее интуитивно, чем публично) носителем стигмы русского постмодерна. В ретроспекции Уайта Санкт-Петербургу как библейскому граду пороков и перманентных кризисов души выделено особое место. Подспорьем в этом деле берется фильм «Про уродов и людей». (После «Брата» его снова развернуло ветром в пространство мирочувствования а-ля «Замок» и «Счастливые дни». Словно в стихию либерализма, который при всем его, балабановском, стихийном «национализме» был все же ближе ему по духу, по метафизике восприятия вещей, по ранимости душевной.)

Что характерно, у главного героя этого кино немца Иогана тоже случаются припадки эпилепсии. (Заметим, что художники, сами не обремененные этим тяжким недугом, в общем и описывают таких персонажей крайне редко. Тогда как эпилептики, испытывающие, как правило, состояние невероятной эйфории накануне припадка, как и депрессии после него, просто не могут оставить эти потрясения без идентификации в творчестве.) Ими автор маркирует отрицательного персонажа, как, скажем, Достоевский своего Смердякова в «Карамазовых».

Образ порнографа Иогана в исполнении Маковецкого (как, впрочем, и большинство персонажей Балабанова в этом и прочих его фильмах) лишен спиралевидности, иными словами, диалектики личности. Его героям некогда совершать круг действий в пространстве самосознания, добираясь до катарсиса в личностном преображении. И сходящий на лед Иоган неубедителен. Он ходулен, он полый внутри – потому и взгляд пустой. И нет никаких видимых личностных причин вставать ему на невскую льдину в ледоход. Конечно, метафорично, красиво, но непонятно. Мы просто не видим, не понимаем – как оно возможно в этой личностной развертке, – нам не показали истинных побуждений к суициду, провалу в самоубийство от осознания собственной опустошенности и греховности. У того же Достоевского все расписано в человеческих мотивах и побуждениях, а тут – бац, и все… И нет никакой возможности понять, как в этой деградации личностной возникает этот спазм прозрения и осознания своего греховного ничтожества, толкающий героя к смерти.

Это при том, что тема малых народов в образе унижаемых и растлеваемых «сиамизов» поднималась автором довольно страстно. Есть и отдельные живые места в картине, есть даже и главное – попытка разобраться в природе красоты мира и убожества человеческого духа, – и тут Леша был бы молодец, доведя все до зримой разрешающей идеи… Но, как уже сказано было, он чаще просто тычет изумленно пальчиком в душевные недуги общества – «смотрите-смотрите!», и все…

А Уайт тем временем винит во всем русский город, воздвигнутый Петром, а там и Россию, порожденную русской историей. Потому-то «в этом фильме нет любви – лишь запутанные сексуальные отношения, власть сильного над слабым и потребность скрыться в окружающей действительности». И следует резюме, что фильм, в котором так много уродов, предлагает своеобразное оправдание тому, почему Россия в 1917 году с готовностью приняла апокалипсис революционного переворота.

А в контексте все тот же сверхскепсис Леонида Андреева – как в «Дневнике Сатаны»: однажды Князь Тьмы решил понять, что значит быть человеком… вочеловечился – и даже стал вести дневник, постигая человеческое… И оказалось, что вся его страшная дьявольщина просто детская игра в сравнении с тем, на что способны люди…

Озабоченному этой «русской патологией» Уайту и хочется видеть Балабанова как мастера «пастиша», «интертекстуальности», «двойного кодирования», etc. Уже и во времена хрущевской оттепели время и пространство начали инвертироваться, а жизнь до и после «советского эксперимента» складывалась в тождество, направленное на обличение морального разложения российского общества.

Мне лично куда ближе трактовка творчества Леши Балабанова, скажем, от культуролога и киноведа Яна Левченко, с его попыткой дать анализ Балабанова как феномена энтропии. Попробую обратиться и к нему, а пока – о заокеанских ракурсах Уайта. (С настойчивостью напомню – для меня лично, именно Лехи, как его называет в интервью и свердловский его старый приятель Евгений Горенбург. Да Балабанов мне и спасибо скажет из своего недоступного далека, ведь это попытка уменьшительно-приятельским тоном чуть приподнять для массового зрителя чугунную депрессивность большинства его работ.)

Ведь (как бы мы ни противились этому взгляду на события и природу нашей истории) у Фредерика Уайта в его «Бриколаже» читаем: «Балабанов разбивает эту идеализированную картину прошлого, представляя русский конец века временем порнографов и сексуальных извращенцев и наводя зрителя на мысль, что современные реалии постсоветской антиутопии представляют собой лишь более современную эманацию хронической национальной патологии».

Вот-вот, думается мне, именно над этой фразой и стоит задуматься восторженным адептам Балабанова из «русской партии». Им бы прочесть Фредерика Уайта хорошенько.

В подтверждение моего тезиса о том, что для Балабанова Россия всякая оказалась плоха, обнаруживаю у Уайта еще одну цитату: «…в отличие от русских фильмов, облагораживающих дореволюционное прошлое, таких как “Сибирский цирюльник” (1998) Никиты Михалкова или “Русский ковчег” (2002) Александра Сокурова, фильмам Балабанова свойственно существенно более критическое отношение как к настоящему, так и к былому».

И как бы трудно даже упрекнуть Уайта в русофобии (термин этот, «русофобия», придумал, кстати, некогда все тот же Шафаревич). Никакой ненависти к России и никакой боязни России у исследователя нет. Просто велик соблазн трактовать все наши нестроения, всю нашу «нескладуху» какой-то ее глубинной природной болезнью. Уж очень удобно и привычно российские потрясения и сдвиги представлять как генетически присущие, при этом оставляя в тени политзаказ от собственной «госдепии». Да – болезни есть, и серьезные, но только тем творцам, кто горше других печалится об этом, часто застят зрение свои собственные болячки. И потому не способны они в слепоте, простоте и пристрастности своей поставить правильного диагноза стране и ее истории.

И опять, «в развитие сюжета», речь у американского киноведа об «интертекстах» и о «перекличке времен». Он пишет, что отсылки к «петербургскому мифу», романам Достоевского и теории вырождения создают в фильме имплицитные параллели, намеренно подчеркивающие аспекты социального упадка, свойственные России 90-х…

Что значит «имплицитные»? Имплицитный – это значит скрытый, не обнаруживаемый при поверхностном наблюдении. Иными словами, режиссер так тщательно замаскировал эти свои аллюзии, что неискушенный взгляд их и не обнаруживает. А вот тот, кому их там важно найти, обязательно это находит.

Но стилизация в этом кино под кинематограф начала прошлого века, как и сама упрощенная режиссерская манера ставить планы и развитие характеров, очень сильно, на мой взгляд, ограничили возможности развернутого действия. Не говоря уж о «перекличке эпох», если она там и была. А если все там настолько замаскировано, что знаки и намеки открываются лишь избранным и надо быть гроссмейстером масонского ордена, чтобы разобраться в знаковой системе, то стоило ли вообще огород городить? Хотя косноязычные камлания на том, что все здесь плохо и патологично по своей природе, по метафизике самой, оттого-де и нелады, и общее уныние во всем, – это в общем дискурс понятный, а в данном контексте – характерно балабановский…

Да просто сами те «лихие девяностые» своей патологией так сильно «давили на психику» и столько эманировали зловония, что, казалось, они накрывали и перекрывали (простите, так и просится на язык шкода – медным тазом) все прилежащие эпохи лет на двести вглубь истории. Если не на все пятьсот – так и ваш покорный слуга ощущал разрушительность процессов декультурации 90-х, и о чем с убеждением готов свидетельствовать публицист Юрий Болдырев (в прошлом известный государственный деятель, а ныне автор интереснейших книг и статей о современной России), именуя сегодняшнюю эпоху олигархическим феодализмом.

Кстати, Болдырев и сам ленинградец-петербуржец, но почерпнул из ауры города для себя не декаданс, а позитивное духовное наполнение, его структурирующую и мобилизующую суть. И уж будь он режиссером кино, то ткань его киноповествования была бы и многомерной, и лишенной прорех, и не рвалась бы в клочья, как старая тряпка, а творческий метод и символика уж явно не несли бы в себе энтропии. Первичен не город, не среда пребывания, не Петербург как порождение империи, а прежде всего человек.

Попробую обратиться к экспертной оценке стихотворцев – ведь они и были предтечами кинематографа, искусством яркого поэтического слога создавая зримые образы. Начало слома положительной оценки Петербурга в литературе заграничные русисты привычно датируют с Пушкина. Да – был Пушкин с его «Медным всадником», где град Петра Великого предстал в своем дегуманизирующем и смертоносном великолепии, в безумии обреченности, в противоборстве с природой и человеком. Дотоле новая столица России рисовалась пиитами сущим праздником новой жизни – особенно в сопоставлении с древней ветхой Москвой, погруженной в кислые щи боярства и мещанства. Взять «Россиаду» Хераскова, поэта большой эпической мощи:

Грызомая внутри болезнью всеминутной,

Являлася Москва, воде подобна мутной,

Которая, лишась движенья и прохлад,

Тускнеет, портится и зарождает яд.

Вот что виделось художнику русского слова – страна «возносит к небесам заплаканные очи» в молении о новом национальном «граде на холме»:

Россия, прежнюю утратив красоту

И видя вкруг себя раздор и пустоту,

Везде уныние, болезнь в груди столицы…

Пусть эти строки поэт относит к более ранним эпохам российской истории, но раз мы вместе с Фредериком Уайтом озаботились сопоставлением и грамматикой «сложных времен», переплетением культурно-исторических типологий, то вот же есть и обратный взгляд на вещи. И «петербургский миф» как минимум в первое свое столетие не отягощал сознание художника могильными плитами природно-исторической идиосинкразии.

Но Херасков не был из плеяды «гениев ада», воспевал железную волю русского абсолютизма и вообще написал поэму в 1779 году. И посему не особо интересен исследователям артхаусного кино в контексте «петербургской деструкции». И все же у него в поэме есть две верные строчки, имеющие прямое отношение и к нашей с Лехой теме:

Коль царь всевышню власть нечестием гневит,

Натура вся тогда приемлет смутный вид.

Эти две строки периодически взывают к актуальности из далекого позапозапрошлого столетия. Понятны они и многим из нас в третьем десятилетии третьего миллениума. И что-то мне подсказывает, что мы сошлись бы все же с Лешей в понимании сегодняшних бед. Ну, а вообще-то слово «царь» можно заменить в херасковской строке и на слово «человек». Речь о первичности коллективно-духовного и жизнеутверждающего. А соответственно, и социального. Вот что у тебя в душе и в теле – так ты и видишь свою внешнюю среду. И это будет либо Град на холме – либо Пандемониум, средоточие зла. Многим между тем и сегодня историческая аура Петербурга задает жизненный тонус и представляется стимулирующим началом. Даже и в сырой прели увядания – источающей память поколений. А была ведь еще и Блокада, и людям в этом «дряхлеющем» и «неразумно выстроенном» городе зачем-то нужно было отстоять его, не страшась и смерти самой…

А вот если смотреть на вещи, скажем, глазами метафизического реалиста Мамлеева, ничуть не петербуржца, кстати (Здесь у нас что ни шаг – то метафизическая пропасть), то тоже можно впасть в прелесть энтропии и метафизического сиротства. Без всякого Петербурга.

Но, увы, Фредерику нашему Уайту, приглашенному преподу в моем когда-то лингвистическом университете, неинтересно было, что думали о Петербурге Трезини, Ломоносов, Растрелли, Херасков или Державин.

Не во всем он прав и «по персональному вопросу». Ведь первым с разрушительной силой гения на русскую столицу восстал Мицкевич. Пусть и не русский, поляк, но все же подданный российской империи. Он был и ближе к Европам, и понятнее им в своей русофобии, пусть и вполне мотивированной. В его «Петербурге», гневном памфлете, осудившем европейский проект русского царя, набатом гудит проклятие городу:

Не зреет хлеб на той земле сырой,

Здесь ветер, мгла и слякоть постоянно.

И небо шлет лишь холод или зной,

Наверное, как дикий нрав тирана.

И вот же, получи – в конце посылки:

Рим создан человеческой рукою,

Венеция богами создана,

Но каждый согласился бы со мною,

Что Петербург построил Сатана.

Потом был Гоголь с его «концепцией фантастической двойственности», был Достоевский с его раскольниковыми, мышкиными, карамазовыми и ставрогиными. Попутно стоит согласиться с американским писателем во мнении о том, что внешняя среда оказывает влияние на человека. Что Петербург у Достоевского – живое существо, которое влияет на поступки своих обитателей. «Он так поражает душу, что его житель оказывается поглощен вопросами добра и зла, правды и неправды, святого и порочного».

Именно этот город, по мнению Уайта, Балабанов особенно часто цитирует в фильме «Про уродов и людей». (Слово «цитирует» на простом непрофессиональном языке значит «показывает», но в рассуждениях экспертов важно не выпасть из надлежащего лексического уровня, иначе засмеют.) Мнение это включает и справедливую оценку Яны Хашамовой, декана факультета госуниверситета Огайо, специалиста по восточнославянским языкам и культурам: «…фильм “Про уродов и людей” напоминает российскому зрителю не о вере и спасении по Достоевскому, а об открытии писателем темных и иррациональных сторон человеческой натуры».

Ученая американка (уже из менее «глубинного» штата) вполне правдиво оценивает намерения российского режиссера. Ему, в его пристрастии к стилизованной документальности и рваной достоверности, некогда и лень разматывать взвешенный дискурс. И он, как было уже замечено, скорее предпочтет ткнуть натуралистически пальцем – смотрите, смотрите! – и все… А спустя годы кто-то прокомментирует, что это он опять же Жан-Жака Руссо цитирует. О том, что новое – это не всегда хорошее. Что вроде бы прогресс – вон какой катер с дымящей трубой, а для человеческой души – сущий ужас, порнография…

– Да мы-то, простолюдяне, что же с этой повторяющейся порки изящных дамских попок видим?

– Да вы и не увидите там ничего для себя, это кино для высоколобых, – вот и весь сказ.

Sic! Без какого-либо желания унизить своего некогда друга (который, конечно же, не сможет ответить – но это за него с готовностью сделают адепты его творчества) скажу, что фигура Балабанова – это очень удобный голем, на который можно нанизать множество разных смыслов. Его манера высказываться о смыслах была крайне условной, язык упрощен – в попытке приблизиться к документализму, иногда и до корявости. Работал он, как известно, одноразово, быстро и с редкими переделками. Про Петербург он говорил, что город кинематографичен по своей природе, он просто идеален для кино. Согласен с ним: он и сам, этот город, аллегорическое подобие Зоны у Стругацких и Тарковского. А то и наоборот.

И Гоголь оставался в плену сравнений двух городов, и у Белинского эта тема не была последней. Да весь писательский век XIX в нем, в противопоставлении Северной Пальмиры и Белокаменной. Бери и дальше – в противополагании оторванной от обширного географического тела столички и галактически далеких периферий. И у Белого в его толстом «Петербурге» он призрачен (антиутопист и прорицатель Замятин писал когда-то, что Белым он изображен как уже обреченный на гибель, но еще прекрасный предсмертной красотою), пусть и консолидирует собой – с пролога – огромную империю. Это только кажется, что Петербург существует… Петербургские улицы превращают в тени прохожих…

С Бугаевым-Белым отдельная история. Раньше мне казалось: если бы не авторская оплошность с писательской технологией (ведь автору не стоит присутствовать в художественном повествовании, авторские комментарии отстраняют повествование от читателя)… А потом понял, что в том-то был и замысел – чтобы добавить этой отстраненности…

Увлекался призрачностью и болезненной криминальностью Петербурга и Крестовский. Тот, что в своем опусе «Петербургские трущобы» наследовал Эжену Сю, а потом сочинил трилогию на еврейскую тему, начиная с «Тамары Бендавид». (Но разве кто-то пишет о порочных вечных патологиях Парижа? Вот уж нет – о Латинском квартале мечтает всякий интеллектуал в Соединенных Штатах.) Вот и Маяковский Петербургом пугал:

В ушах – обрывки теплого бала,

а с севера – снега седей —

туман, с кровожадным лицом каннибала,

жевал невкусных людей.

Он и Мандельштама вдохновлял на «Петербургские строфы», и Ахматову, и тысячи-тысячи других поэтов. Противостояние столицы империи, будь она хоть в Тмутаракани, и обманутых периферий всегда оставалось на острие мысли художника в России. Даже когда обращалось в эзопову метафору.

Да и написал же я когда-то, за год до его «Брата», свой роман с жестоким названием «Сволочи московские». Ведь Москва же не пришла тогда в 1993-м на защиту своей выборной власти, доверившись «люген прессе» и Останкину, да уже и начав передел страны. Сам же я дважды бывал тогда у Белого дома, пока не отправился в Сибирь в конце сентября. Помню, как построились мы, «красно-коричневые», взводом однажды и маршировали по Калининскому. Спасали демократию от узурпатора. Но ни один из героев Балабанова к Белому дому не пришел бы, пусть режиссера Балабанова кто-то и ставит теперь знаменем у ворот русского мира.

Но если мы, природные русаки, даже и кляня этот город, в большей же мере его и поэтизируем, то американский «сталкер по русской культуре» мистер Уайт через ряд сопоставлений и множество цитат (ссылаясь на знаменитых врачей из прошлого – то на Джеймса Причарда, Макса Нордау, то на русского Исаака Оршанского, etc.) подводит больше к теории вырождения. И завершающим аккордом в этой стройной композиции встает фигура Алексея Балабанова.

Но Фредерика Уайта я лично отлично понимаю… Да вот же он, ваш Балабанов. Он не гуманист, и люди ему интересны только как иллюстрация механизмов распада. Но это ваш культовый режиссер, и вы сами, русские, признали его исключительность и возвели его в культ. Ведь это наиболее экспертные и лучшие из вас в своем деле оценили его талант по достоинству, поставили в фокус общественного внимания и продолжали поощрять. И, что достойно удивления, сделали кумиром не только эстетствующей публики, но и униженного и обманутого простонародья. Вы делегировали свою культурную будущность и социальную безопасность экспертам по кино и специалистам по культуре, которые призваны хранить духовные достижения народа и оберегать его от декультурации…

Или что? Происходящее у вас – не ваш выбор? Вас не устраивают те, кто организует вам культурную программу? Опять Америка виновата? А своя голова на что? Ну, извините, господа хорошие. Это уже ваш выбор, ваши проблемы…

Так и есть, констатация верна: Балабанов – не гуманист, и люди ему интересны больше как иллюстрация распада. Декаданс, энтропия, распад и недержание всего на свете его вдохновляют. И эта упоенность разрешением в диссонанс, чуть не приближающаяся к культу смерти, сродни тому чувству, которое охватывает двуногих, когда они осязают красоту осеннего увядания природы. Вот разве что все это много печальней просто лирической грусти по иррациональности мироустройства. И это вдохновение распадом не привязано к конкретной эпохе, оно у него перманентно растворено во времени и пространстве. Его и увлекала сама идея увядания и смерти – энергия распада, должно быть, от недуга его редкого шедшая. Он и про «Груз 200» говорил, что именно тогда, в 1984 году, он и его (то есть наше с ним) поколение в целом почувствовали, что все скоро рухнет. Что этот момент он и хотел передать на экране. Момент распада страны, духовного распада людей.

И то, что этот момент распада, момент неуправляемости и утраты отпущенной природой витальности он почувствовал в себе много раньше, чем большинство из тех, кто приходит к этому чувству к зрелости, и состарило его. Или даже наоборот – оставило ребенком. Обиженным ребенком, который втайне ждет, что его пожалеют. А завершая круг – затормозило в нем становление гуманиста.

А великий Жан-Жак, мысль которого Леша будто бы пытался воплотить в своих «Уродах и людях», все же обращался к людям с призывом в своем «Эмиле»: Люди, будьте человечны! Это ваш первейший долг!

И посыл вроде бы есть: «уроды» у Балабанова выходят из этой драмы как раз самыми человечными существами. Хотя покинуть мир пороков они и не в силах, зло сильнее их. Но что тогда – слабость и патология и есть истинная человечность? Вопросы ставятся зримо во всей своей простоте, ответа на них нет.

Самый непреложный закон нашей психологии – в том, что люди меняются в пространстве своей экзистенции. Даже пребывая в шорах самообольщения и тенденциозности. Менялся в чем-то и Леша, уходил от однозначных оценок. Так, в одном из поздних интервью он сказал про коронную свою фразу из «Брата» о том, что у кого правда, тот и сильней, что теперь бы он так не сказал. А поживи он еще – возможно, что-то и по-серьезному переосмыслил бы. Россия 2013 года, которую он еще успел застать, и нынешняя Россия, о которой мы что-то узнаем еще и по биллингу авиабилетов, – разные вещи. Вполне возможно, сегодня, пока нам всем на месте органа высказываний еще не успели поставить QR-код, ему бы захотелось переосмыслить все и выговориться. Ведь пытался же он в конце и к Богу приблизиться…

Но все же до утверждаемого Уайтом тезиса о том, что Балабанов использует эпохи-двойники, чтобы подсказать, что постсоветская Россия, как и в Серебряном веке, заражена социальным и моральным вырождением, опять же очень далеко. Гуманитарию легко впасть в искушение додумать что-то за автора художественного опуса, приписать ему свою трактовку. Как и вообще помышления в теории «параллельных эпох», о которой твердит американский исследователь, заимствованы, должно быть, у того же Белого, у Николая Данилевского ли с Освальдом Шпенглером – с их культурно-историческими типами, а то и дальше – у Генриха Рюккерта, Карла Фольграффа…

Да, согласен – Леха все готов был обругать, но это уже в других больше опусах, а здесь не параллелизм главное, и нечего наворачивать сущности. Он вообще был спонтанен и спорадичен в своем творчестве – о чем свидетельствуют и другие вещи. Как, скажем, и в работе с актерами. Сельянов так и сказал когда-то, что он с актерами не то что не разговаривал, он даже с ними не репетировал. Как не был и последовательным автором одной темы. Выражаясь современным языком, творцом был эффективным, но обстоятельности был лишен.

Для того чтобы выводить сложную паутину исторических параллелей, нужен другой творческий метод, требующий объемного ракурса, системного анализа, да и вообще – другого художника. Леша и сам всегда подводил интервьюеров к мысли – я ведь довольно простой, не ищите того, чего у меня нет. Его, скорее всего, забавляло это обстоятельство, ему, вполне возможно, и льстило, что за него додумывают всякую всячину, но самому-то ему вовсе не хотелось представляться таким големным снарядом, на который можно нарастить и нанизать додуманные сущности.

Трудно не согласиться с этим руссоизмом. Да, ценой технологическим и социальным модернизациям, меняющим жизненный уклад, часто бывает массовая невротизация людей. Да, технологическое развитие, а тем более на фоне социальных извращений, истощает человеческий ресурс. Человек духовно деградирует. Но в чем открытие-то? Ведь все уже давно сказано тем же Парацельсом, скажем, – и про «атомную бомбу» в том числе: Все есть яд – и все есть лекарство, надо лишь знать меру…

А открытие Балабанова Фредерик Уайт предлагает опять же в том, что режиссер, пребывая в плену разного рода интерполяций и культурно-исторических проекций, печалился еще и об ужасах ельцинского «переходного периода». И даже перечисляет все характерные ужасы того времени – гайдаровскую гиперинфляцию, смертность, вдвое превысившую рождаемость, упавшую до плинтуса продолжительность жизни мужиков, бандитский беспредел, etc.

Но вот мы подходим к довольно взвешенной и точной оценке, каковую нечасто встретишь в дискурсе о нас, постсоветских, с той стороны океана: «Для большинства россиян 90-е годы означали конец цивилизованного общества и возвращение к первобытному строю, где выживал сильнейший».

Так есть же и момент прозрения у мистера «Белого»! (Вброшу попутно догадку, что и наш Андрей Белый интересен самому Уайту в этом их сходстве имен.) Значит, переживает все-таки за нас американец. Выходит, не все они там в своей Американии засахарились в убежденности, что расстрел Ельциным парламента был позитивном деянием – как для самих русских, так и для всего мира. А ведь в той крови и утопили парламентаризм в России. И тут наш «мормон» абсолютно справедлив в своей оценке: «В 1993 году Борис Ельцин незаконно распустил Съезд народных депутатов и Верховный совет… Ельцин толкнул страну на грань гражданской войны, отдав приказ о штурме Белого дома и силой изгнав оттуда народных избранников».

Именно, и там у них иногда «включается мозг» – «незаконно»… К этому нечего добавить. Впрочем, есть – одну завершающую фразу… И в итоге этот «гарант конституции», у которого наш режиссер таскал из холодильника водку, превратил страну в паханат, бескрайний и беспредельный…

И с этого момента чуть подробнее… уж очень зло этот 1993 год по судьбе народа прошелся. И речь не только о том, что верховная пьянь была повинна в истреблении многих сотен лучших русских людей, вышедших постоять за правду, за истинное народовластие. Тогда, в 1993-м, сломали народную волю.

Да это ведь и моя личная боль, конечно же. И тут американцу спасибо за правду. Ну, а Леха в то время снимал кино про метафизические ужасы одиночества, про несвободы и стагнацию – под участливое до времени обхождение своего наставника Германа. И был небеспечально озабочен «сменой вех» в матримониальном вопросе. Вот разве что американский автор ничего не упоминает о страшной крови, которая там была пролита, заменяя ее общим словом, почти эвфемизмом – силой изгнав…

Ну, а что ж ему, Леше-то, радетелю за русскую честь, мастеру тончайшего психологизма в инструментарии актера Сухорукова, бежать с такими, как я, на защиту Белого дома? (Куда и направились тогда мнимые «русские нацики», «красно-коричневые»… и не те ли, кто любит свой народ, не умаляя другие?) И как бы потом, скажите, Инге Александровне смотреть в глаза Наине Иосифовне?

Но мы и сами, русаки, хороши… Будем проклинать ЕБН и радоваться «нашему в доску», «истинно русскому» художнику кино, «кинувшему дерзкий вызов»… Который бы и шага в «русском направлении» не сделал без высочайшего присмотра, иными словами, без самоцензуры… И с той вот фразой, многих тронувшей, – Не брат ты мне, гнида черножопая… Или вот с этой: Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите! Как если бы не Ельцин твой, русее некуда, отпихнул Крым ногой – только бы скорее ухватить свое, угодить другим и досадить обидчику…

Парадокс еще и в том, и в этом я сойдусь с Никитой Михалковым, что этому медведю-шатуну, этому злодею и узурпатору мы строим многомиллиардные музейные комплексы и водим туда группы «новых пионеров» – на индоктринацию как на вакцинирование от новых вирусов… А рядом строим культовые пирамидки поменьше… Мы, российские налогоплательщики, зачастую обманутые и обобранные…

Стоит все же повториться… Да всего-то в два прихлопа и три притопа мейнстримное киноведение разобралось бы с «инсургентом» от кино и призвало бы к ногтю, как насекомого, за такие штучки… Милости просим за Можай, господин «ксенофоб»…

Но тут опять же важно помнить, что радикализм ведь тоже был в официозе. И был еще как востребован и прививался «останкинской иглой» – что нынешняя вакцина от китайского гриппа. Чеченская война и была единственным спасением для Ельцина. Можно было все решить без крови и прекрасно обо всем договориться – и тот же Анатолий Громов, генерал, герой Афгана, отказался от войны, понимая это. Но она нужна была… та самая «маленькая и победоносная»… Та самая, что способна канализировать ненависть к тому, кто ее заслуживает, подальше в сторону… Патриотизм в дистиллированном виде тогда у нас и стал, если вспоминать слова Сэма Джонсона, последним прибежищем известно кого…

Балабанов лениво ронял в интервью, что кино на жизнь не влияет. Но имплицитных политических памфлетов наснимал прилично. Да разве его «Брат» был призван просто отражать реальность? Нет, конечно же. Он стал подручным средством наставлять мозги молодежи и формировать когорты подражателей. Как Бодров, обаятельных – это уж в меру отпущенного небом, но и бесстрашных мстителей – обязательно. Да и не было, если честно, таких благородных киллеров в наших тяжких 90-х, они были просто невозможны как тип. Да и этот – так ли уж он благороден?

Но таким наш Леша Балабанов увидел своего героя. Героя нашего времени. И хотел, чтобы таким его увидели другие. Чтобы двигать с его помощью вперед эпоху. Чтобы вытолкнуть ее из «исторической ямы». Чтобы образ нового русского бандита обаял бы и вспьянил сердца русских людей, уставших от бардака, цинизма и раздрая. Пусть и ходульностью, бесчувственностью и новой жестокостью этого героя – но справедливостью же… Чтобы приводить неискушенного «киносмотрителя» в восторг, чтобы этот образ слился в подсознании масс с идеалом «молодого нового русского». Чтобы там, в подсознании, он воздействовал на мозги, формировал бы что-то…

Влияет – и еще как влияет. И Ленин еще о том говорил, и любой «неленин» скажет. Иначе бы и «за Севастополь ответить» Леша не призывал устами героя. Иначе бы и не показывали – что ни месяц – балабановских фильмов по телику, не устраивали бы культовых бдений разного рода.

Потому-то и пропагандистская машина правящего класса, тем более власти новопришедшей – цепкой и хваткой, никогда и не сделает известным художника, который ей скажет неудобную правду в глаза. У Леши тоже была правда – но правда удобная, выверенная, звучавшая в унисон эпохе «сильных и бесстрашных». В унисон стихийному социал-дарвинизму, как бы в духе Столыпина – за «разумных и сильных, а не пьяных и слабых». Утвержденная кивком свыше, одобренная тем, кто держал двери своего холодильника открытыми для друзей дома…

Да – правда… Но нужно сказать точнее – лишь часть правды. Потому что правда – она, конечно, правда… но только когда она одна лишь правда, вся правда – и ничего, кроме правды. А вот на такой объем правды Леша, увы, рассчитан не был. Да – он был и честным, и правдивым. Но только в меру отпущенного ему разумения. А мера эта, в общем, была не так уж и обширна.

И сам я разделял его правду. При этом понимая, что Леша если и не стибрил под шумок наши знамена из протестной патриотики, с которыми мы шли с начала 90-х, то как минимум обкорнал их под себя до неких вымпелов. (А ведь левопатриотический протест («реакция совка») и был единственным противостоянием властным неправдам в те времена, он и был реакцией тех, кого Чубайс называл «вечно последними». И даже тиражный Проханов, у которого я начинал как публицист, тогда смотрелся ярким леваком. А «истинные русаки» вроде Астафьева, Полторанина, Бурляева были умело приближены к власти, что и сближало с ними Октябриныча.)

Да неужели нужно верить Леше Балабанову, когда он пытается убедить, что сам он и его кино аполитичны? Поверить? Куда уж там – в нем пусть и не все, то уж точно половина о политике, о социальном, о лучшем, ведь в глубине души он все же был перфекционистом. И если уж не впрямую, не эксплицитно – то подспудно и стихийно. И не мог, хотя б и ухватившись за вектор конъюнктуры, не переживать за страну и людей.

Уверял, что вся политика ему по барабану. И тут же, буквально через пару фраз, с печалью в сердце осуждал форсированную мигрантизацию России. Из того же интервью Сергею Грачеву, журналисту отдела культуры в «АиФ»: «…считаю, что эти люди должны жить на своей исторической родине, трудиться на ее благо». На вопрос Грачева (погибшего спустя несколько лет при невыясненных толком обстоятельствах в Нижнем Новгороде, на кинофестивале, кстати) о том, почему же вместо сочувствия мигранты вызывают у него неприязнь, Леха лихо ответствовал: «Да потому что они недалекие люди в большинстве своем. Считаю, они мешают стране, в которой я живу. Но в том, что они приезжают, виноваты мы сами… Но это неправильно, что мигранты сегодня везде и всюду. Они ведь нас, кроме всего прочего, не любят…»

Вот врал он людям, Леша, и своим «прикидом», и своей тельняшкой а-ля «бывалый спецназовец», и афганской панамой, но и правду был способен сказать. Пусть даже в самой малости и с отчаяния – зная, что жить осталось совсем ничего…

А между тем все это говорил художник изгнания и отчуждения, заступник за чужаков и изгоев. Таким его представил Михаил Трофименков, вполне проницательный киновед, в последнем прижизненном материале о Балабанове в питерском издании «Собака. ru».

Так ведь и слуга ваш покорный на сто процентов солидарен с этим – ведь это и моя правда, и я так вижу. И мое сердце кипит гневом, когда какой-то узбек умыкнул русскую девочку (той и пройти-то оставалось стометровым клинышком леса в Красногорске), изнасиловал и придушил в кустах.

Хороший мой знакомый поделился однажды – негодованием жены, грузинки по национальности: «Да где же они, князья-то кавказские… ведь какие-то все коротконогие и крикливые…»

И я негодую, когда какие-то выходцы из мусульманских южных республик затевают драку с мужчиной, идущим с малым ребенком. И я прихожу в уныние, когда вижу, как московское метро чуть не вполовину населено не лучшими из чингизидов – каким-то в массе тайноглазым, круглоногим и бесформенным племенем.

Или что же: ладным, умным, достойным и красивым в своем восточном формате нашлось все же место и на родине? Превосходно устроились и у себя в Средней Азии? А сюда, в Белокаменную и в Пальмиру Северную, сплавляют то, что отметено центрифугой естественного отбора там, на родине, в сторону?

Да – они с виду покорные и не хамы, тогда как и среди наших-то сходства с ликом христовым и отдаленного во многих нет. Но в следующем поколении их дети, не исключено, почувствуют себя униженными. Ведь здесь их отцы в услужении у новых бар московских, на третьих ролях. Ну, а как их кровь легка на протесты и скорую расправу – это и по многострадальной Средней Азии видно…

И это говорю я, способный видеть и ценить изящество и красоту в восточных расах, – когда и у самого, еще во времена редакторства в АПН, были программы совместных съемок с южными корейцами из MBC и KBS, когда и сам в Сеуле с радостью побывал в 90-м.

И снова хочется от первого лица к первому же… Да тут ведь, Леша, без тебя пост-ельцинское буржуинство, блеснувшее нам в начале искоркой надежды, вершит свое прихотливое дело. И ты молодец, конечно же, что правду успел сказать. Всего лишь намекнув, что все эти «великие переселения народов» чреваты потрясениями в будущем. Пусть хоть ты словечко в интервью свое вставил, мои-то скромные трибуны либо выбили из-под ног господа в левой протестной идее, приближенные к «ордену охранителей», либо иначе все порастеряны общим оскудением сил – и анкерными ключами намертво завернуты контролирующими структурами…

Но ведь и врал же, Бог с тобой… И был искусник ударить под дых всему советскому – и тому же национальному и традиционному, перевоплощенному по сути. Чтобы если и оглядывались назад молодые, то ничего хорошего там не видели. И про тебя штатовский культуролог писал: «Пользуясь аналогией, предложенной Балабановым несколькими годами раньше, альтернативная советская реальность, транслируемая в квартиры граждан СССР через радио, кино и телевидение, была так же ядовита, как газы, примененные в качестве оружия массового поражения в 1914 году».

Ядовита, как газы в 1914-м… Или тебя американец неправильно понял? Так вы же с этим мормоном единомышленники, оба ведь – CTR (Choose the Right), стой за правду, в ней сила.

И не стало ли конечным-то итогом твоих поисков правды, как и твоих корректив в пугающий образ «нового русского» – с поправкой на «молодого и хорошего»… не стало ли то, что нынешние Данилы Багровы подмяли все под жесткую вертикаль, под хозяйскую начальственную лапу, а под конец и многие рты запечатали – и далеко не пустобрехов?.. Распечатали когда-то фомкой и обрезом «пандорин ящик справедливости», разобрались привычно «по понятиям», понятиями же пропитали дух законов и теперь не ведают страху – что твои матерые медведи, возведенные в статус тотемного партийного животного…

И первое, что тебя, «художника правды», киношника, пришедшего из документалистики, должно было заботить, – это расстрел твоего парламента, твоего народовластия. А не камлания на корявой психологии распада. Но тебе это и не нужно было – и нельзя. По известным причинам. А между тем твой почти биограф из Америки и уверен, что такое потрясение для народа просто не могло не быть чудовищным.

Согласен – «Брат» твой был все же в чем-то и неплох. И в нем ты был лучше, чем многие те, что нынче застолбили пространство кино в России. Что окутали паутиной детективщины и срамных бытовых драм то живое, что еще трепещет в нем. Ты ведь чуть не с детства знал, что кассовый успех – он там, где действие вокруг героя-мстителя. А народная любовь – там, где ты озвучишь прописные истины о самом сокровенном простейшим языком этого героя-мстителя. Это ведь как кубики собрать. Вот разве что не каждый и способен…

Но и он, этот «Брат», прозвучал в унисон прихватизму-ельцинизму. Будь волевым и упорным, не бойся убить – иначе нельзя, вот свои – вот чужие. Ради сильных и бесстрашных и свергалась та власть. Данила ранил чувства либералов, но радовал силовиков.

Как некогда редактор документального кино вполне могу представить себя и режиссером. Но не могу представить себя режиссером, снимающим такое кино. И речь не о том, что я не такой и это просто не мое. Речь о позиции мировоззренческой – и о личном жизненном опыте. Когда жена его Ирина сетует, что он и гвоздя не мог забить, она это говорит не со зла (хотя и могла бы, ведь вся слава и память достались второй жене), а от чистого сердца. Пусть, возможно, и с обидой – но в попытке объяснить его природу.

Но таким и я его помню. И это не значит, что плохим. Но все же был момент несовершенства, он не был от природы мастером, он не был мастером естества. Хотя при этом он и оставался русским человеком, с интеллигентской стороны, и связывал себя с судьбой России. Да – был ее патриотом, хотя и проклинал ее, так бывает.

Сейчас все и того запутанней: и даже удивляться не приходится, что первыми вдруг патриотами стали те, кто обзавелся крупной собственностью, кто рвал на части общенациональное и общенародное. Впрочем, как не любить страну, где можно было так сказочно обогатиться в одночасье! Как не холить и не нахваливать курочку, несущую золотые яйца! И «Олигарх» Лунгина был первым дуновением в этом направлении… Во-вторых, Европы, как оказалось, вовсе не горят желанием привечать en masse толпы новых русских, пусть и постаревших и слегка поумневших… Сколько ни кланялись Европам в «нулевые» просьбами о безвизе – результат нулевым и остался. И в-третьих, они в этой драке за собственность всех победили и всех в стране построили, но желание подраться еще осталось и сублимировалось в этакий вот «патриот-изм» – и даже с приставкой «сверх-», с прицелом на устрашение заграницы. А еще ведь важно не допустить нового передела – тут тоже без патриотизма никуда… К чему стадам дары свободы, их должно резать или стричь…

Повторно озвучу заявленное в самом начале – исключительно для тех, кому хотелось бы усмотреть в моем экспозе сальерианские мотивы. Во мне и была бы зависть к режиссеру Балабанову – если бы он, скажем, снимал мое, пусть и бриколажным образом, и снимал бы хорошо. Но (возможно, кроме «Брата», хотя…) он снимал ровно то, что в итоге и разделяло Россию, что и лишало ее единства. Он как бы и не снимал на заказ – но соцзаказ в широком смысле присутствовал. И этот соцзаказ раскалывал ствол народного единства – на левых и правых, на клятых коммуняк, истребивших генофонд нации, и благородных хранителей поруганного аристократического идеала. Разваливал колуном пещерного социал-дарвинизма.

А как хотелось сказать: тут с твоим «Братом», с твоим новым героем, по которому тебя все знают, Леша, почти не зная по другим, все и проще, и сложней. Ну, не суждено ему было спасти страну и сделать счастливыми твоих «сопатриотов». Хоть картинка получилась и красивая. И вот почему…

В чем сила, кто сильней,

или Силовику на заметку

Придется поведать одну свою историю – краткий опыт критики прикладного социал-дарвинизма. Двадцать с лишним лет назад я положил одну свою статью на стол главному редактору…

Известный писатель и преподаватель литинститута (потомок, кстати, того еще рода аристократического) Андрей Воронцов в своем романе «Необъяснимые правила смерти» писал о женщине, только что вышедшей из кровавых луж у Белого дома и оттасканной за волосы гайдаровскими «дружинниками». В каком-то исступленном изумлении, граничащем с безумием, она все повторяла, обращаясь к человеку, выказавшему ей сочувствие: «Армия… мы так ее ждали все эти дни…»

Помнится, в самом начале 90-х я ехал поездом в одном из южных направлений. Попутчиком в купе был какой-то «челнок», или кооператор. Он был мордаст и шкафоподобен, внешне крупнее меня. Зашла беседа о политике, и сосед стал давить габаритами, доказывая преимущества новой власти. Убеждал, что «экономические свободы» и «рынок» – для сильных и достойных, а не для слабаков.

Передо мной был чистейший образчик нового прозелитства, носитель теории Дарвина в ее социальном переложении. Я выказал сомнения к аргументам попутчика, чем здорово его озлил. Не исключено, дошло бы и до кулаков, если бы к нам не подсел еще один пассажир. Это был отставной офицер ВДВ, двухметровый атлет с чертами античного грека.

«Так что ты имеешь против социализма?» – тихо спросил он нашего соседа и буквально придавил его аргументами, не без готовности подкрепить их и чем-то более материальным. Тот сделал вид, что более не настаивает на собственной правоте.

Случись подобный разговор в наши дни – заступник в пользу равенства так скоро бы не сыскался. Не те времена: народонаселение в массе своей пропиталось мифами соцдарвинизма в другом уже киселе – собственническом, прониклось стихийной верой в естественное право, в стихию сильного, брутального и витального… Only the fittest survives…

Мифология социал-дарвинизма, подобно монстру в озере Лох-Несс, обитает в глубинах человеческой психологии, в подсознании. В ее основе лежит убеждение: мир устроен так, что в нем выживает наиболее приспособленный (самый: сильный, жестокий, предприимчивый, хитрый, ловкий, расчетливый, привлекательный, терпеливый, неприметный и т. п.). Носители реформистских концепций во все века активно брали ее на вооружение. Что вполне естественно, ведь это одна из мощнейших идеологий в борьбе за власть и электорат. «Совкам» и «винтикам» государственно-уравнительной машины в ней противопоставлялся идеал сильного, свободного и рационально мыслящего человека. С его естественным правом доминировать. «Низам», «плебсу», «серой и безликой биомассе» противополагался тип «гомо сапиенса» экономически активного и биологически более совершенного.

Идеями физического и нравственного совершенствования человека питались наиболее динамичные культуры в христианские времена, а культ силы и красоты естественным образом существовал и прежде в язычестве во множестве форм. Греки, например, говорили о калокагатии – гармоническом идеале духовного и телесного в человеке…

Христианством это и заповедано: человеку в своем развитии уготовано стремиться к Абсолюту, к подобию с образом Творца, к его замыслу о человеке. Ибо сказано было, по версии Иоанна Златоуста, Отцом Сыну на пятый день творения: «Сотворим Человека по образу нашему и по подобию». («И только грех человека, – с грустью заметил Василий Великий, – исказил красоту этого образа».)

Впрочем, в христианстве главное – красота человека духовного. Идее христианского гуманизма однажды здорово досталось от Ницше, который, горя желанием обновить человеческий дух и породу, приписывал культу Христа увод общественного сознания от прямых и очевидных ценностей.

Ницшеанство не было всего лишь декларацией. История знает немало попыток воплотить эту идею, «помочь» ей в исполнении нелегкой миссии совершенствования человеческой породы. Так, знаменитый Дракула, которого англичанин Б. Стокер взял себе героем, если обратиться к первоисточнику (русской летописи XV века – «Сказанию о Дракуле-воеводе»), прославился тем, что собирал больных, уродов и калек и зверски уничтожал их.

Идеи естественного отбора чрезвычайно распространены как в сознательном, так и в подсознательном бытовании. И Анти-Будде, жестокому Нибелунгу, героике могущества всегда найдется место в исканиях человеком самого себя.

Если сравнивать современное человечество с герасимовскими реконструкциями его древнейших пращуров, то прогресс вроде бы налицо. Но, с другой стороны, если хорошенько оглядеться, то и среди окружающих нас типажей немало найдется таких, у кого узок, мал или скошен лоб, велики надбровные дуги, сильно выступают скулы, нет подбородка или присутствуют иные дефекты внешности, не позволяющие причислить их к аполлоническому типу. Как немало и людей с невысоким IQ. Следовательно, сравнительная антропология не дает сколь-либо достоверных критериев.

Более того, по утверждениям ученых, кроманьонцы, праисторическое племя, жившее много десятков тысяч лет до нас, были исключительно высокорослой и прекрасноликой расой. Были, но исчезли. Или растворились в других популяциях.

Науке вместе с тем известен и принцип Джеймса Дана, принцип цефализации – непрерывного развития человеческого мозга. Как не следует пренебрегать и утверждением Вернадского: «Прогресс организмов шел непрерывно и не может поэтому остановиться на человеке. Человек не есть венец творения».

Но не применимы ли их выводы скорее к глубинной исторической развертке в масштабе антропологических эпох, чем к новейшему времени? Есть мнение, что естественный отбор и борьба за существование практически не определяют развитие человеческой расы с появлением бензинового двигателя и изобретением пенициллина. Научно-технический прогресс и особенно успехи медицины обеспечили ситуацию, когда выживают не только самые-самые, но и все остальные… В свете этого говорят иные – интенсивное воспроизводство «дефективных» и «неполноценных» и есть основная причина современных проблем общества. Тут рядом – и теория вырождения…

В любом обществе и при любой социально-экономической формации есть и честолюбцы, не реализовавшие лидерских задатков, есть, увы, и люди с ограниченными физическими возможностями, есть обиженные судьбой бедолаги и многие иные, кто либо испытывает психические диссонансы, либо эстетствует, томится поиском идеала. Все они глубоко переживают контрасты между идеалом и реальностью. И любая риторика, взыскующая «сильного» и «совершенного», бальзамом проливается на их израненные души. Но ее обманная двоякость заключается еще и в том, что одновременно она упрочивает и веру в это «сильное» и «совершенное» у тех, кто не сомневается в своих достоинствах, кто считает, что, будучи наделенным ими сполна, имеет право исповедовать успех и мораль избранных, господствовать над остальными, а в экономике – свободный рынок с криминально-жесткой конкуренцией.

И очень часто между тем случается, что эта глубоко интимная потребность в идеале умело используется теми корпорациями, что стремятся оправдать свое доминирующее положение – зачастую паразитическое.

Практически все стремящиеся к господству корпорации начинают с того, что пытаются убедить нетвердые души в том, что именно в союзе с ними и будет реализован этот идеал саморазвития, что именно с ними человек станет сильней и совершенней.

Любая идущая в гору эпоха всегда пытается чисто виталистической аргументацией отринуть предшественницу. Мотивируя это тем, что та стара, слаба и вообще несостоятельна идейно – как выжившая из ума старуха. А новая власть простыми и доступными народу образами внедряет в массы культ силы, языческих стихий и мистического гедонизма. Пусть мы порочны – но мы сильны и жизнеспособны. Идите с нами, если не хотите оказаться среди слабаков. Попутно вовлекается теодицея эпохи первоначального накопления капитала, оправдания бесчестия, захватов собственности, пролития крови и слез.

И разве не этому мы были свидетелями в постперестроечные годы?

При этом, естественно, игнорируются взгляды, доказывающие, что диалектика витального и пассионарного имеет очень сложную, многообразно-интегрированную природу. В деле совершенствования человеческой расы работают часто иные законы – биологические, законы таинства, законы отношений мужчин и женщин…

И вот что важно: фаза накопления генофонда совершается природой в условиях длительного поступательного и стабильного развития. И неслучайно – шкала заметных эволюционных изменений берет за единицу исчисления целые геологические и антропологические эпохи. Скачки и насильственные изменения рождали мутантов.

Не следует также пренебрегать и тем простейшим фактом, что генофонд совершенствуется, когда женщина выбирает на роль продолжателя рода наиболее достойного мужчину. Но такие, увы, не образуют большинства. В этом случае для исполнения своей природной миссии часть женского племени должна быть готова к роли матери-одиночки. И если это так, то тут без социальных гарантий не обойтись. Поэтому только социально-ориентированное общество в большей мере и способно обеспечить «совершенствование породы».

Ничто не свидетельствует в пользу того, что самые циничные в оправдании своего рыночного динамизма социально-экономические формации благоприятствуют формированию более совершенного человека – как и более совершенных отношений между людьми.

Бытовой социал-дарвинизм часто лежит в оправдании чьих-либо преступных действий или намерений. Он пытается навязать массам убеждение в том, что конфликтность, в том числе и социальная, – неизбежная составляющая человеческого существования, прямой результат несовершенства природы человека.

При этом всякий, кто пытается изменить ход истории, стремится доказать, что на его стороне сила и жизнеспособность – как идеалы человеческого саморазвития. Так, пропагандистское обеспечение постперестроечных режимов всегда делало ставку прежде всего на мифы социал-дарвинистского характера. И не столько даже на запугивание силой, сколько на культ силы и харизмы. Призывало в ряды пропагандистов выдающихся спортсменов, таких как А. Карелин, левых же сознательно изображало как безнадежно консервативную и слабую часть общества. Но обратимся к истории…

Разве не с мифа о могучем новом племени людей большевики пытались утвердить свою власть? Ведь и Ленин писал: «Сила доказывает себя только победой в борьбе».

Вспомним кустодиевского «Большевика». Исполин с сердитыми глазами шагает по городу, переступая через дома. Он так велик, что дома ему просто по колено. (Если этот образ преломить в нашу нынешнюю плоскость, то вышел бы «силовик» или «новый русский бизнесмен».) А взять Горького или Маяковского – все это фигуры знаковые в своей внешней могучести, на них и всходила эстетика новой эпохи.

Вспомним А. Блока:

Да, скифы мы, да, азиаты мы,

С раскосыми и жадными глазами.

Сколько в этих словах пассионарного напора, динамизма, стремления отторгнуть своей несокрушимой жаждой жизни все стареющее и отжившее свой век. Вспомним – какими ничтожными пузырями Маяковский рисовал в своих агитках «попов», «буржуев» и прочих. А сколько силы и новаторства в поэтических образах «горлана-главаря»?

Да что там – половина пропагандистского обеспечения социализма строилась на культе сильного, дерзновенного и витального, на культе покорителя времени и пространства. Сплошные парады физкультурников. Никто не воспевал серости и безликости, которыми щедро наделяют «красную эпоху» ее современные критики… Утопичная она или не утопичная – еще разбираться, но это была эпоха с невероятно захватывающей эстетикой…

И в этой связи исключительно важно понять, что «сила и харизма» не имеют абсолютно имманентного значения. Они не есть функция той или иной общественно-экономической системы. Это – инструмент. Важно, в чьих руках он находится. Любая завоевавшая власть эпоха пытается убедить массы в том, что она самая динамичная и жизнеспособная – и только по этой причине она находится на авансцене истории. И нет никаких оснований полагать, что исключительно нынешняя лучше иных способна культивировать идеалы саморазвития человеческого рода.

Напротив, есть масса аргументов в пользу того, что последние тридцать лет российской истории – это время «отрицательной селекции». Появляется статистика, доказывающая, что происходит заметная децелерация. Снижаются средние телесные параметры молодежи – не говоря уже о ее жесточайшей декультурации и депрофессионализации, социальных составляющих процесса.

Все и начиналось с характерных социал-дарвинистских деклараций. Вспомним, что говорил Ельцин когда-то: «Хочу, чтоб моим преемником на посту президента был человек не ниже меня ростом». А в итоге…

Тупое кулачное право давно уже не представляется вполне убедительным. Только стремление к развитию на основе познания обеспечивает лидерство в современном мире. У нас же новые элиты потратили немало усилий на то, чтобы представить социальные доктрины как «субпродукт истории». В то же время с первых лиц медноблестящие доспехи громовержцев снимают только в дни траура. Во все остальные дни они «бойцы». Да и сами слова «силовик», «силовые структуры» одной своей семантикой призваны активным образом воздействовать на электорат.

Социал-дарвинизмом накоплен огромный арсенал методов воздействия на мозги. Но главное оружие – древнее, как праща. Это оружие – простейшие мифы, байки, речения, образы, – в общем, все, что метафоризирует действительность или вычленяет из нее закономерности. Недавно слышал в общественной баньке от соседа-дальнобойщика: Москва разворотливых любит… Сказано-то как убедительно и смачно – словно огурчиком хрустнули под водочку. Оно и оправдывает Москву – в ее расчетливой любви к «разворотливым», и самим «разворотливым» лестно…

Убежден: силы, выступающие за социальные приоритеты, должны располагать встречными аргументами. Чтобы быть способной к противодействию, обновленной социальной идее надо и выглядеть ярко и убедительно. Встречают-то по одежке. Пусть, оставаясь гуманистической по содержанию, социальная идея станет спортивной и привлекательной по форме.

Кулаки – вещь, безусловно, доказательная. Красота, как известно, тоже «страшная сила». (Хотя и не столь эффективная, во всяком случае, не всеконечно деятельная, поскольку классик ей страдательный залог приписал: у Достоевского в оригинале-то – мир красотою спасется.) Но сильна, прекрасна и справедлива, прежде всего, идея гуманизма, просвещенности, свободного труда и коллективного усилия в стремлении к Абсолюту.

Вот об этом-то мне и захотелось сказать Фредерику Уайту, вспомнившему про 1993 год в контексте «балабановского бриколажа». И что важно – вспомнившему сочувственно, если судить по тону. (Хотя для Балабанова расстрел Белого дома как событие существовал разве что на втором-третьем плане. Тогда они с Сельяновым снимали свой «Замок» под сенью германовского наставничества – и для них «все только начиналось». И та часть «нацпроекта», куда они, кстати, и не думали на тот момент приставать, вписавшись в нее спустя несколько лет, все же была куда ближе Ельцину, чем его оппонентам.)

Было бы совсем хорошо, если бы Уайт сопроводил эту ссылку словами Андрея Фефелова, главреда «Завтра» и сына Александра Проханова: Смысл переворота 1993 года очень прост: русских отжали от власти и от собственности. Кто отжал? Кажется, Борис Ельцин, друг семьи Балабановых…

В этом своем опусе о соцдарвинизме, написанном много лет назад, мне хотелось вскрыть подсознательную природу побуждений «нового русского» как стихийного сторонника идеи «большого хапка», жульнической и воровской по природе своей. Конечно же, у него было то, что лежит на поверхности и не заслуживает глубокого анализа, а именно – простой хватательный инстинкт, присущий «хомо сапиенсу», как и всякому хищнику. Он первичен. Но на втором плане, на уровне самооправдания, на уровне «кредо», всегда присутствует и это.

Кто-то из собратьев-публицистов говорил мне: «Чего ты мудрствуешь – там все проще, они об этом не думают, просто хватают, и все…» Я возражал: «Почему же… совсем не мудрствую, все как есть». «Свобода сильного и витального» тоже стремится найти себе нравственные оправдания. Ведь противники всякой социальности и общественного договора и проклинают «совок» с идейных позиций, пусть даже их идеи остаются на уровне мифов и предрассудков…

Двадцать с лишним лет назад я написал эту статью и отнес ее главреду крупнейшей левой газеты. И этим сильно подорвал свои позиции как автора и сотрудника, поскольку задача передо мной была поставлена другая – готовить протестные материалы. Я, само собой, их и готовил, но умников главред не терпел. Командный принцип, ноль коллегиальности. Вскоре меня из газеты и попросили, а спустя какое-то время появились подсказки, что протест в этом издании не в последнюю очередь контролировался и тем, среди прочего, что «америкосы» называют у себя deep state (тайной властью).

Все под контролем. Я потерял последние иллюзии – но не убеждения. Москву же как врага федерализма, который единственно и мог дать подлинное народовластие (при должном контроле соответствующих структур, которыми должны руководить глубоко мыслящие люди), я предал осуждению чуть не три десятка лет назад. Не было ни депрессии, ни отчаяния. Во-первых, у меня всегда была защита – это мой русский лес, рядом с которым я рос и плотью которого когда-то стану. И еще я когда-то прочитал у Фихте примерно вот что: Не отчаивайся при виде огромности препятствий на твоем пути, радуйся тому, сколь велико поле, которое тебе предстоит возделать.

Автократия вернулась на извечные круги своя. Сначала, отдадим все же должное, разобравшись с «семибанкирщиной» (увы, не с «бенефициарщиной» залоговых аукционов). От «социализма с человеческим лицом» власть отказалась, а капитализм с человеческим все как-то не складывался. Серые кардиналы Кремля долго камлали на социопроектировании, на стимулах и приоритетах, ставили на Данилу Багрова и Жириновского, но результат не радовал. Жирик тужился, Багров стрелял – но сдвинуть с места локомотив экономики и русской истории не получалось. В итоге решили, что пора закручивать гайки и делать демократию «суверенной». И, чтобы не крутила мордами-клювами по сторонам, на гоголевскую птицу-тройку снова пора напялить шоры. Иначе не взлетит. Жириновский и его аналоги, понятное дело, повякали для порядка, а Данила Багров особо и не переживал. Ведь каждый сам за себя – вот разве что еще за близкую родню. Он что – за народ, за всех, за верный выбор исторической судьбы? Нет, он устанавливает справедливость в пределах видимого. Оно бы и неплохо, но… Свой бизнес он давно построил – и теперь твердо верит, что внешний враг, про которого ему твердят – смотри, он уже у ворот… – и есть главная опасность…

Все неправды Балабанова

В год смерти Алексея я писал, что его фильмы теперь будут частыми гостями на телеэкранах. Во всяком случае, более частыми, чем раньше. А как иначе – обязательно, ведь каждому новому поколению, пробивающемуся к смыслам бытия, околовластные культуртрегеры пропишут вакцину против советизма, вызывающую депрессии и нравственные патологии при соприкосновении со всем советским-доперестроечным. Ведь каждое нужно индоктринировать-привить от «чумы тоталитаризма», отводя его взгляд от тоталитаризма новой формы. С помощью все того же «важнейшего из искусств». И с помощью телевидения, конечно же, стрелявшего по нам (сначала – проклятьями и метафорой) в 1993-м, а сегодня поливающего мозги двуногих сернокислой декультурацией.

И теперь, когда влиятельные ельцинисты (как, скажем, г-н Филатов – писательской молодежи на химкинских форумах – объясняя мир) и пост-ельциноиды (им несть числа) «впаривают» идею, что смыслы Балабанова сакральны, лично мне нет никакого резона оставлять это без критических корректив.

Было понятно, что стоит задача и дальше, уже посмертно, превозносить его заслуги перед отечественным кинематографом, накачивать культ его «авторскому кино» с новой силой. Ну, и опять же – надо транслировать намеки на его будто бы «спецназовское прошлое». Что потому-то и снимал всякий «беспросвет», что просто тронулся от мерзостей войны. Вот ведь потрясений-то натерпелся, бедолага, геройски обороняясь в горах от душманов. «Афганский синдром» не тетка. А сколько, к примеру, американских ветеранов посходили с ума от своего «вьетнамского». Глубоко, до самых печенок его Афган потряс… Оттого-то и замкнут с виду был, и малопонятен…

Вот уж истинно – боец спецназа из Леши случился бы такой примерно, как сталевар из балерины. Но тельняшку он носить научился – и знал этому «прикиду» цену. А то, что он «и гвоздя не умел забить», но зато мог совершить поступок, который вполне можно приравнять к диверсии (если вспоминать тот его случай в период службы в военно-транспортной авиации, когда он просто отстал от экипажа в Будапеште, отправившись в город покупать пластинки), так об этом полный электронный молчок.

За этот вот природный пофигизм его и вытурили из ВТА, а вовсе не из-за того, как он сам мотивировал гордо, что повторил анекдот про Брежнева. Вновь скажу… да эти анекдоты про Брежнева уже и детской шалостью не казались, их кто только ни рассказывал. Их и комэски готовы были перед строем на плацу рассказывать под всеобщее одобрение. Не что иное, как обычный и давно нам приевшийся треп про тяжкие несвободы «совка». Общее место и всегдашняя преамбула к любому разговору на ТВ с участием людей искусства, якобы безвинно страдавших от «коммунистического маразма».

Да диверсией можно счесть и то одно, что он пошел служить, зная за собой такую страшную болезнь. А вспомним, как пацаном еще его травмировали приводы в милицию, как его будто бы там били ни за что – и ловко так, не оставляя следов. Потому и «Груз»-то снял про жуткого маньяка-милиционера, отомстил…

И в этом – большая часть природы его кино, в чем-то и правдивого, и яркого в манере, но редуцированного в своем «наивизме», в показной простоте. Увязшего в поверхностной символике. В тягостном саспенсе, во фрагментарности, в этаком «маньеризме наоборот», в клиповости, почти не извлекаемой интертекстуальности… замаскированных под псевдодокументализм. Вот он уже и мэтр, создавший стандарты и «бандитского жанра», и «петербургского ретро», и чего-то еще, будто бы не сказанного про войну. И очень хочется поверить, что не бывает голых королей. И уж тем более царей – раз все же речь о «русской партии»…

Чуть в сторонке стоит Сергей Сельянов – добрый гений, покровитель, почти меценат. Готовый жертвовать многим ради друга. Даже собственные творческие амбиции сменивший на амплуа хозяйственника. Как бы сознательно все же отступивший, не без расчета, словно и по договоренности определенной…

Бандитскую тему режиссер начинает с ультрарусского «Брата», а заканчивает почти русофобским «Кочегаром». Но если в первой картине он заступник за народ, и мы ждем, что Данила Багров обязательно станет в ряд борцов за народное дело из героических эпох, то в предпоследней – его упорный хулитель. Устами якута-кочегара он готов предать русских проклятью, но куда громче эти проклятья читаются в действиях других персонажей – русских бандитов, и того же Снайпера, и других. А ведь речь о бывших «афганцах», об офицерах, превратившихся в убийц. Вот же как прихотливо трансформировался он у Балабанова, этот посттравматический «афганский синдром»…

Здесь и обрывочность, и ходульность, и… но главный пафос – исключительно антиимперский и антирусский, в защиту малых народов против экспансии порочного «русского Запада». Почти все русские тут лживы и преступны, а малый народ свят в своей униженности.

Не буду пытаться предавать это огульному осуждению. Хотя я лично убежден, что никакое бандитское кино людям не нужно. Как и раздувать детективный жанр в литературе непозитивно и негуманно. Когда-то, двадцать лет назад, даже написал «антидетективный роман» в детективной же приключенческой интриге, который назвал «Русская Рамаяна» (в одном из провинциальных толстых журналов он выходил под названием «Полет белого тигра»). Антидетективный по пафосу – и в этом был мой протест против засилья «преступного жанра».

Но задам себе вопрос – откуда эта эволюция? То советское прошлое мазнуть грязной метафорой, то дореволюционное, под эгидой Булгакова и в двух переделках – от Бодрова и Балабанова. То за русских встать во весь рык, то ткнуть их носом, как котенка в собственное дерьмо, в «ужасы колонизации малых народов»… И все это – словно на качелях маниакально-депрессивных состояний, от одной крайности к другой. Хотя есть и общее – и там и тут тягомотина саспенса, живописание убийства, желание поиграть на страхе. И тут и там национальный вопрос – только если в первом фильме «серии» (в «Брате») герой в глазах либерально-ориентированной аудитории воспринимается чуть не нацистом, то в «Кочегаре» русские бандиты-афганцы выставлены шовинистами и вообще последней мразью.

Общее впечатление от этих «перепадов настроения» или мировоззрения – а не случалось ли так, что вторичные экзерсисы на тему в чем-то были всегда попыткой оправдаться? Не начинало ли и в самом деле автору казаться под огнем критики, что хватил через край, что его и в самом деле потянуло в занос? Вот он и бросался в маневр, резко дергая руль и педали тормоза и газа. И выходило еще хуже…

От этого у него и оценки сделанного очень часто бывали заниженными постфактум: да это ерунда… думайте что хотите… я бы так сейчас не снял… я бы переделал… Словно появлялась неуверенность в себе, в своей способности суждения, и ее нужно было прикрыть легким этаким «пофигизмом». Трудно представить именитых российских кинорежиссеров говорящими о своих кинокартинах подобные слова. Ну, сделал – и сделал, чего совеститься…

И это, скорее, подсознательное стремление попробовать сказать то же еще раз, недосказанное, только контекстуально и фоново – в другой форме и в другом жанре – и производит внешнее впечатление многозначности. Но ее и не было: и режиссер, и продюсер признавались, что не было задачи снимать сложное многомудрое кино.

Именно в этом контексте и уместно слово «пастиш», часто употребляемое закордонными искусствоведами в рассказах о художниках, у которых много скрытых ссылок и намеков на оригинальные произведения других или небрежных отсылов к своим собственным. Оно широкое по значению – включает и подражания, и цитаты, и пародии, и самопародии. Нам это слово почти не знакомо, а ведь оно было введено в искусствоведческий оборот еще в XVII веке французским теоретиком живописи Роже де Пилем.

Не без «пастишности» многое и сделано у Балабанова, много чего насовано, в том числе и разрозненного, композиционно небрежного. А в утверждении бандитского жанра режиссер путает причины и следствия. Не русский народ сам по себе склонен к преступности по причинам своих патологий или потому что жизнь такая, а жизнь такою кто-то делает – и это главная причина, социальная, о ней и стоит говорить.

Вот он молодец – вынес из своих ассистентских поездок по Сибири печаль о судьбах малых народов. В этом направлении ему бы и обрести себя всецело. И фильм «Река» по мотивам поляка Серошевского (спасибо все же Леше – мы и о нем теперь знаем, поляков было много в Сибири) и должен был стать новой вехой в его работе. Не стал, мы знаем… Но переживи беду – и снова в дело… И в таких лирико-трагических и околодокументальных вещах Леше и надо было искать себя, в них он и смог бы вымолить прощения для себя. С поправкой все же на то, чтобы уводить северные народы от безнадеги и вымирания, а не акцентированно погружать в них. И повесть-то называлась «Предел скорби» у сосланного поляка… Предела нет, конечно же…

Скажу попутно, что Вячеслав Огрызко, литературный критик и главред «Литературной России», издающий и журнал «Мир Севера», писавший о литературе наших северных народов и хорошо ее знающий, в газете у которого прошло немало и моих публикаций на разные темы, категорически против такой безнадеги в оценках влияния русского народа на судьбу якутян. Младенец в лодке, влекомый течением в океан на верную гибель, – безмерно трагический образ, гипертрофированный…

Режиссер Владимир Мельник в своей «Территории», вышедшей на экраны уже после ухода Леши, показал мир Севера со стороны преодоления, со стороны силы, а Леша в недосказанной своей истории – со стороны сочувствия малым народам, ранимым в своей слитности с природой, которую покоряет сильный человек, видящий в природе вызов и соперника.

Но все же продолжать рассказ об удивительном пространстве северного мира, постижимом только сочувственным сердцем, было бы много лучше, чем доводить до абсурда жанр бандитский, в который и без него, без Леши, вся Россия была погружена по уши. Казалось, точка была поставлена в «Жмурках», пусть и не им придуманных, но им все же снятых. Но и «черной комедией» этот фильм не достоин назваться. Он снят в каком-то «клоунском бандитском жанре». Примерно с тем же ощущением, с каким снимают «Кин-дза-дза!» или что-то подобное, – после того как любимый сын уйдет вдруг из жизни от передоза наркотиков.

И даже в рецензиях на «Жмурки» режиссера непременно называли главным летописцем постсоветского кино. И при этом сопоставляли англичанином Гаем Ричи, Тарантино или другими культовыми фигурами американского кино о преступниках, имена которых мне мало что говорят – да и не готов интересоваться ими.

Вот какие-то разборки, вот натужно-бандитские рожи, вот вам лужи крови – и от обычной жизни до убийства нет и полшага. Вот как бы и спиралевидность образов – трансформация главного арлекина в исполнении Никиты Михалкова – с его трогательным родительским инстинктом – из крутого вора в законе в дисквалифицированное «помыкало», в обычного швейцара, а тупых головорезов – в думские депутаты. Это в жизни не совсем так – депутаты у нас, в общем, другие, хотя плоды их коллективных бдений не особо отличаются от бандитских. Вот Сухоруков, который всегда хорош своей уникальной «человечинкой». И что? Велено и плакать, и смеяться? Не хочется. Да и на самом деле в том криминале из лихих 90-х все было более чем не смешно. Надо ли переводить все в смех? Чтобы скорее забыть и примириться с прошлым? Та же голая схематичность и в «Кочегаре» – но там хоть есть правда отмщения.

Кстати говоря, в эту его бандитскую «мартирологию» вполне может вписаться и эстетско-моралистский «Про уродов и людей». Ведь и Иоган, герой Маковецкого, производитель порнографии и убийца, и герой Сухорукова даны как преступники. Остальные – их жертвы. Считать, что Балабанов, будь он жив, окончательно ушел бы от «бандитского жанра», поскольку завершил этот круг, закольцевав его в целостную парадигму, – значит заблуждаться на его счет. Трудно бороться с соблазнами.

Да и «Груз» напрямую с бандитской тематикой связывал, хотя и стоял как бы «особняком фолкнеровским» (уже и не хочется лишний раз поминать «Святилище»). И маньяк тот его, «оборотень в погонах», в чем-то слился с образами злобных энкавэдэшников в нынешних фильмах. Иначе – с «общим местом» в исторических фильмах, что снимают сегодня, просто обязательнейшим. У екатеринбуржца, кстати, Евгения Фатеева (боюсь ошибиться – но, кажется, местного руководителя Российского художественного союза) вычитал недавно в публицистической статье («Взгляд», 20.12.21): «Многие наши творцы чудовищно плохо образованы. В их головах царит дремучая хлюпающая болотная перестроечная антисоветская жвачка… В некотором роде мы сейчас обречены на бесконечное тиражирование злых чекистов в нашем историческом кино…»

Что-то все же подсказывает: оставаясь по нашу сторону добра и зла, Балабанов был бы вынужден возвращаться в «бандитскую тему»… Неслучайно он в последний свой год заговорил о готовности снять «фильму» про молодого Сталина, про его молодость боевика. И материал уже, кажется, начинал собирать. Боюсь ошибиться, но кажется – и Кустурицу приглашал в соавторы. Вот уж позлил бы коммуняк Леха – да и бояться нечего, эти не ответят, не мстители, разве что огрызнутся у себя в партийной прессе. А вот соцзаказ мастер артхаусного кино отработал бы по полной. И убедил бы всех, что то не соцзаказ, а крик души. Только вот команды «мотор» смертушка не дала.

Можно немного пофантазировать и представить – что бы получилось. Во-первых, разбились бы в лепешку ассистенты – но из-под земли бы достали на роль Джугашвили исключительно рябого и сухорукого грузина (у Сталина и была одна рука усохшей). Придали бы фигуре юного вождя несколько дополнительных символических штрихов, звериной жестокости садиста-налетчика. Вытащили бы из архивов какую-то древнюю историю нападения на банк или транспорт, перевозящий деньги, желательно в Тифлисе или где-то на Кавказе. Леша выписал бы по этой канве дюжину сцен с некиношно странно (в его понимании – правдиво) поставленной стрельбой, падениями раненых, корчами умирающих. Причем сам Сталин орудовал бы револьвером, но в усохшей ручке была бы финка, которой он без жалости пускал бы кровь эксплуататорам. Зримо, чувственно и страшно – как чеченские боевики пленным русским солдатам в его фильме «Война»…

Довершали бы дело сцены откровенного секса, где вождь бесстрастно и машинально, как и герои других балабановских лент, справляет сексуальную нужду. Физическая близость революционера с женщиной в свете теории «стакана воды» должна вызывать у зрителя тотальное омерзение, и тут режиссер превзошел бы самого себя. Кустурица, конечно, стал бы возражать против этих сцен, но доводы «за» нашлись бы и для него. И матерком эпизодическим шлифануть…

И актрисе, которая сыграла бы роль возлюбленной Сталина, скажем, брошенной им в Сибири, Балабанов сказал бы патетически, как он сказал когда-то исполнительнице роли жертвы маньяка в «Грузе 200»: «Ты сыграла Россию…»

Вот такие он продолжал бы искать «зерна истины», которые, по мнению ценителей его кино, составляют культурный код страны и народа…

Просто жутко подумать, во что бы вылился альянс с Кустурицей. Он бы не допустил невнятных корявостей по композиции и провисания концовки, дополнил все невероятным юмором и жизнью – и попросил бы Сельянова позволить им заменить на один раз даже «лого» СТВ, музыкальную заставку – из «Поручика Киже» Прокофьева. Исключил бы с самого начала, с «увертюры», ощущение чего-то выдуманного, дремотно-магического, «петербургского парабиоза». Того уникального в своем роде товарного знака «Сельянов-Балабанов», в который Кустурице было бы трудно вписаться…

Повторяю: молодой Сталин был бы изображен редким душегубом и садистом – в стиль с персонажами других его бандитских кинолент. И спроецировал бы это на всю советскую эпоху – и трудную, и тяжкую, и преступную, и светлую, и великую, и прекрасную, уже и «несталинскую» давно…

А как же иначе, ведь Балабанов так и видел все. И Сельянов говорил в интервью тому же Фредерику Уайту (воспроизвожу по книге издательства «ДЕКОМ»): «Я категорический противник коммунизма, большевизма; я считаю, что действительно страну опустошили…» Эта упрощенная установка у Балабанова и доминировала бы. Но зато полдюжины актуальных цитат из сказанного вождем, еще не ставших афоризмами и которыми еще не охвачен широкий зритель, затмили бы и максимы Данилы Багрова.

И тут уж, глупо сомневаться, Минкульт и другие фонды и структуры расстелили бы перед таким кино дорогую дорожку из бархата. И кассовость, нет никаких сомнений, была бы гарантирована. Рекламой бы измусолили все глаза и уши. Вот только акции Геннадия Андреевича Зюганова, отчаянно ругающего власть (но всегда по стойке смирно в повестке «враг у ворот» – и тем ей вполне любезного), еще бы просели на треть. А новый фильм о Сталине снискал бы массу премий – в том числе и международных.

Если бы небеса пощадили Лешу и отпустили ему еще годков побольше (как, скажем, среднестатистическому мужику в стране), он бы, не исключаю, и дальше время от времени возвращался к «бандитскому жанру». Просто это бренд, в нем и слава его, и востребованность. И его к нему всегда тянуло то самое чувство опять же, о котором французский классик сказал, что художник должен приступать к художественному произведению, словно преступник, что готовится совершить преступление. Речь в общем о дурной привычке, от которой трудно отвязаться. И должно пройти еще как минимум лет сорок, чтобы в новых поколениях забылось… что же там было в генезисе нынешнего мироустройства. Это – конечно же, если не случится нового переустройства собственности…

А пока ошибочно считать, что с уходом эпохи абсолютного беззакония этот жанр внезапно перестал быть актуальным для России, как посчитал профессор из Айовы, а у киносмотрящей публики пропал-де интерес к бандитскому кино. (Интерес-то, может быть, и пропал бы, только забыть этот жанр публике не дают.) Вот он, Балабанов, и создал, и завершил бандитскую парадигму, и на этом точка.

Побойтесь Бога, господа «критики извне», были и более совершенные творения – и задолго до Балабанова. Пусть и отображавшие другую эпоху, но разрабатывавшие тему в том же ключе. Одно «Место встречи…» Говорухина чего стоило – и давно разобрано на цитаты. Да и сам сооруженный властью частокол «закония» во многих смыслах для народа хуже беззакония. Так что тема остается – покуда в массовом подсознании жив сам экзистенциальный испуг перед случившимися на его памяти бедами и бандитскими сериалами нас радуют ежедневно. Скажете, бездарными? А вы еще докажите… а вот целая армия рецензентов всегда докажет вам обратное.

И в этом контексте фразы о том, что «по мере становления путинского общества закона и порядка бандитское кино в итоге утратило свой порождающий потенциал», выглядят как минимум наивно.

Не меньшей иронии следует удостоить и рассуждения о том, какими замечательными автоцитатами, скрытыми аллюзиями и интертекстами читаются бандитские фильмы Балабанова. Засовывать в этот жанр еще и некие многозначительные намеки само по себе так же непотребно, как, скажем, наполнять их глубокими философскими смыслами. Так и хочется порой невежливо одернуть высокоумных критиков кино: не надо искать черную кошку в абсолютно темной комнате, особенно когда ее там нет.

Гений правды и конъюнктуры

Согласен – он делал кино с увлечением, находил в этом смысл своей жизни. Да и кто бы отказался от такой возможности – вон ведь Бондарчуки и Тодоровские не ударились же в дауншифтинг, а взялись за унаследованное от предков творчество и разного рода бюджеты безо всякой оглядки на масштабы собственного дарования. Поди скажи им, что на детях гениев природа отдыхает.

Да – Балабанов любил кино и жил им, но и величия не надо искать там, где людей (неосознанно или сознательно) ввергают в депрессию, в духовную опустошенность и растерянность, да еще и в омофорах будто бы русскости, с участием батюшек, в красоте храмового зодчества – но и с показом откровенных сцен совокупления. Транслируя себя, свою боль и свой испуг перед жизнью и дополняя безнадегу в картину мира людям, не искушенным в аналитике подлинного и случайного в произведениях искусства. И всегда найдутся искусники растолковать, что то был истинно глас пророка.

Не скорбите, братия, и не унывайте, – завещал Сергий Радонежский, древний учитель. Но ведь здесь-то едва ли не все скорбь и уныние, едва ли не все – распад и деструкция…

Вот и друзья его старые, и Белкин, и Горенбург, и любят его, и жалеют, и всегда готовы вспомнить добрым словом, но последний, скажем, не стесняется и сбавить пафос: не считаю великим режиссером… (Цитирую по памяти. Кажется, он это сказал Дудю. Если ошибусь, Дудь, думаю, и не осудит.)

И говорит это Евгений Горенбург не от каких-то обид по части еврейскости, на которую Балабанов будто бы когда-то посягнул устами своего героя (К евреям как-то не очень…), а понимая Леху во всей его совокупности плюсов и минусов. Чисто по-приятельски. Возможно, просто не желая поднимать память о приятеле на недосягаемую для себя высоту, чтобы не было идиосинкразий и дискомфорта. Да они, насколько можно судить, и оставались друзьями, и ничто не отдалило их друг от друга после той фразы. Как и давно уже общим местом стало то, что среди лехиных друзей и знакомых было много евреев, о чем и Сельянов говорил, и другие.

Называя кого-то великим, особенно из рано ушедших, мы тем нередко подсознательно оправдываемся перед ними за то, что судьба нам отпустила побольше годков и бренных радостей.

И это я пишу – с пониманием, что оспорить можно всякое величие. И особенно сегодня, в эпоху абсолютного релятивизма. (Само собой – в меру отпущенной трибуны.) Как нет такой великой мудрой фразы, которой нельзя было бы противопоставить другую не менее мудрую и блистательно сформулированную, но при этом полностью противоположную по смыслу.

На дворе у нас эпоха, когда приоритетом стала не вертикаль культуры, а вертикаль власти. Тогда как первая, с ее восходящими пьедесталами ценностей, развалена в горизонталь, где нет ни высокого, ни низкого, а все смешано в одно болотное месиво – с лягушачьими бочажинами и невысокими кочками из тины на сгнившем пеньке. И прежде всего в сферах, удаленных от точных и естественных наук. Но даже и в них обнаруживается много спорного.

Так и сам я когда-то был автором статьи, называвшейся «Почему Эйнштейн показывал всем язык?». В ней, со ссылкой на университетского преподавателя физики Роберта Шлафли из Америки и на ректора МГУ академика Анатолия Логунова, шла вполне обоснованная речь о том, что творчество Альберта Эйнштейна было по большому счету плагиатом. Его научные подвиги, по мнению людей заслуженных, истинных корифеев точного знания, были почти мистификацией, и все, как в теории относительности, так и в других областях знания, заимствовано у Максвелла, Пуанкаре, Лоренца… И, таким образом, труд по теории относительности, который он написал в год Первой русской революции, был самой переоцененной и перехваленной научной книгой за всю историю физики. Это всего лишь искусно составленный плагиат. Монументальный образ ученого-творца и великого мудреца в руках «завистников» просто рассыпался в прах…

В итоге культ Альберта Эйнштейна, по уверениям его критиков, чье мнение я просуммировал, просто негативно повлиял на современную науку. Это привело к практике революционного и никуда не ведущего теоретизирования, нацеленного на ниспровержение подлинных авторитетов. Но значит ли это, что мнение Шлафли и Логунова или мое – им вдогонку – что-то изменило в общепринятой оценке заслуг смешного дядьки с грустным взглядом и высунутым языком? Нет, конечно же.

А значит ли, что Роберту Шлафли, понимая все это, не нужно было выступать с критикой Эйнштейна? И значит ли, что люди не должны всего этого знать?

Так и сам я (никому и не уподобляя себя) вполне сознаю, что мой критический опус о творчестве парня, которого считал когда-то своим другом, вряд ли будет удостоен быть услышанным и признанным широкой аудиторией.

Ту свою статью я заканчивал словами: Во времена постмодерна Альберт Эйнштейн остается самым известным ученым. Он давно уже ушел из жизни, но его статус в обывательском сознании стараниями масс-медиа заметно вырос со времени его кончины. Этот человек стал просто иконой, монументальным символом чьего-то интеллектуального превосходства. Нас уверяют, что эпоха либерализма в родном отечестве закончилась и сменилась всевластием силовой олигархии. Да где же? Только не в культуре. Ничего подобного – и органы зрения нам застят все те же – перечислять не будем, и сообщается о них все то же – исключительно в атрибутах величия, и сами мы по-прежнему должны огульно приходить в восторг от «культурного продукта», представляющего собой зачастую просто «микс» из мнимых ценностей и откровенного безобразия…

Смешав в этом невообразимом рагу традиционалистское и либеральное, русское и еврейское и приведя не вполне удачные сопоставления, я всего лишь и хотел сказать: постмодерн он и есть постмодерн, он приемлет все. Но это не значит, что у нас вообще нет никаких объективных критериев оценки. Они есть, и главный – это нравственное чувство.

В разговоре о Балабанове от этой темы, от нацвопроса, лучше все же не уклоняться. Иначе и анализировать будет нечего. Хотя, понятное дело, излишне глубоко и с исступлением внедряться тоже не стоит: можно скатиться в крайности. На «Братьев» и публика ходила – дабы услышать сакраментальные фразы, поясняющие особенности межнациональных отношений. Как уже было отмечено, у режиссера и продюсера было два веских мотива пренебречь ответной реакцией профессионального кинематографического сообщества: а) за спиной у них была незримая эгида – как щит за спиной Брэда Питта, Ахилла в «Трое», и б) политический вектор их мнимо аполитичного диптиха про Данилу Багрова четко вписывался в идеологию новой русской власти.

В этом диптихе и в других картинах Леха поднял не один нацвопрос, а целых пять. Еврейский, украинский, чеченский (и шире – кавказский), якутский и русский. Если и не поднял, если и не ставил в полную силу, то пытался привлечь к ним внимание – просто, но броско. И чаще для колорита, вовсе не пытаясь задать глубокий дискурс на тему. Где-то в формате эпизодических реплик (как, скажем, в «Брате»), а где-то настойчиво и рефреном (как в «Кочегаре»). Где-то – не убоявшеся страху иудейска, а где-то – как в случае с разборкой с «хохляцкой мафией» или праведной местью отставника-афганца, якута по национальности – даже и с тайной стихийной поддержкой со стороны тех, кого вначале Леша так перепугал (вспомним реакцию Германа на «Брата»).

И молодец, казалось бы, ведь политкорректность для художника – как постная еда для гурмана. И раз уж взялся вещать людям правду – говори и об этом. Лучшие умы прошлого сходились в убеждении, что национальный вопрос – самый насущный из всех. Характеризуя национальное – идентифицируют сущность. Маркс, например, не стеснялся писать об одноплеменниках: «Деньги – ревнивый бог Израиля». И что в основе классового вопроса лежит национальный. Ни Пушкин, ни Белинский, ни Достоевский ни минуты не колебались писать о национальных различиях. Да все русские классики только и делали, что оценивали народы с разных ракурсов и в отношениях с другими народами. И это, в общем, нормально, если исключать эксцессы.

Нацвопрос надо всегда ставить смело, хотя бы и с просчетом возможных негативных реакций. И с пониманием, что новым правящим классом на этом поле наставлена куча законодательных препон и растяжек (а где-то в соображениях конъюнктуры и наоборот – хоть ори себе в рупор во всю Ивановскую). И того, кто пытается отстоять свои классовые интересы и оградить себя от имущественных и культурных посягательств стяжательских элит, удобнее всего зачислить в экстремисты.

Артемий Троицкий однажды сказал примерно следующее (не припомню где, да простит меня автор интервью или его собеседник): как художник Балабанов в «Брате» поступил, возможно, и честно, а как гражданин – не очень. И соглашусь с ТВ-светилом, и нет; и если соглашаться, то в нюансах, в акцентах. У либерально ориентированной публики, конечно же, резко встали дыбом волосы, когда герой, призванный эпохой убивать, с недовольной чуть ленцой кивнул в сторону еврейства. Вместе с тем он и не припирал никого к стенке – Вы мне еще за Христа ответите… А между тем так он и обращается к «хохлам»: Вы еще за Севастополь ответите… И бах! – стреляет…

Если честно, тех, кто системно работал на культурный раскол двух предельно близких друг другу народов, такие вещи не могли не радовать. И этот конкретно момент, как и разборки с украинской мафией, с «хохлами», нужно и оценивать с этого ракурса. Да, как у художника тут все ярко, интригует и завораживает, рвет за живое. Ну, а как у гражданина…

Леша отлично знал, что Севастополь оказался нероссийским по мановению волшебной палочки, удерживаемой в беспалой руке друга их семьи. Тема, видимо, мутила душу Алексею Октябриновичу, но и правду он сказать не мог, не определившись в персоналиях. Не обидев и самого ЕБН, и папу с мамой. Так вместо правды и вызмеилась полуправда, а в общем в чем-то и ложь.

Рыцарям правды случалось наживать себе доблестное имя, в том числе и не брезгуя неправдами, которые в дальнейшем в цепких руках пропаганды обрастали яркими кристаллами того самого патриотизма, в котором английский классик обнаруживал изъяны (последнее прибежище известно кого). А уже упоминавшийся диссидентствовавший наш академик поведал и свое: «К этому чувству русских людей, к их патриотизму, и апеллируют всегда, когда хотят их использовать в собственных интересах».

И тут я, скорее, увижу то, что сблизит меня с либералами, без сожалений прекратившими когда-то давно мое трудоустройство в престижном новостном агентстве и которых еще несколько лет назад готов был осмеивать. В той статье своей, «Лехин груз», я предположил, напомню, что теперь, с его уходом из жизни, кино его станет еще более культовым, чем при жизни его. С намеком на то, что под памятник его творчеству обязательно подгонят внушительное пропагандистское основание. Этот мой взгляд не оказался неразделенным, и среди прочего «Новая газета» в июне 2020-го поведала репризой: «Мальчик, пропаганды нам принеси».

Автор Слава Тарощина писала: «…именно легендарный Багров стоял у истоков, можно сказать, той пропаганды, которая сегодня лезет изо всех щелей». Речь шла о двадцатилетнем юбилее выхода на экраны второго «Брата». Ниже по тексту шла ссылка на концерт в Олимпийском двадцатилетней давности, который тогда и приурочили к выходу «Брата 2». С описанием того, что было на концерте и как «профсоюз киллеров» зажигал пришедшую публику: «Так, Виктор Сухоруков настолько вошел в роль духовного лидера нации, что возопил: “Слушайте меня! Здесь у нас родина! В этой стране у вас есть мы, и мы сегодня с вами…” То была первая громкая реакция на новую русскую идею времен вертикали. В ее основе – ксенофобия вкупе с навязчиво декларируемым патриотизмом».

А дальше автор констатировал: «Стихийного правозащитника из Данилы не получилось. Убийство для него стало делом обыденным, вроде чистки зубов… Одни считают балабановские фильмы апофеозом ненависти к инородцам, другие – воплощением русской души, алчущей справедливости. Кажется, правы и те, и другие».

Заканчивалась статья в «Новой газете» словами: «Где-то уже вызревает условный “Брат 3”. Тот самый, который, подобно Даниле Багрову, примется крушить все вокруг, не уставая повторять: “Я родину люблю”».

То был отклик в либеральной прессе на мощнейший вброс на Первом канале темы балабановских «Братьев» к юбилею второго. Дифирамбы Леше сыпались как из рога изобилия. И все мемориальные хвалы в его честь непременно включали дежурную фразу, что честность для него – в кино, в жизни, в отношениях – всегда была главной.

В этом комплексе реакций смешались две линии. В первой мы возвращаемся к теме «Брата» как к явлению в кино, которое было востребовано как соцзаказ, хотя бы и постфактум. И выявило его пропагандистский потенциал. На том юбилее летом 2020-го все – от близких, духовника о. Рафаила до коллег и широкого круга людей кино – с упоением свидетельствовали о его необыкновенной открытости и честности во всем.

Так ведь и о большевиках, проклятых ныне корифеями культуры, их соратники свидетельствовали, что это были люди исключительной честности, порядочности и благородства. Можно быть честным и благородным в одном окружении и при этом прослыть ничтожеством в другом. Спросите в Киеве: что вы думаете о словах брата Данилы Багрова – Татарина: Вы мне еще за Севастополь…

И две пули контрольных летят в «хохлов» вслед за фразой про ответственность… Вот она, революционная целесообразность в исполнении Сухорукова, в задумке Балабанова. Только полярность поменялась. Новая суровая бандитская справедливость тотально отрицала советизм. Ведь и сам Леха был антисоветчиком и готов был отрицать эпоху равенства с нуля, и только в конце его жизненного пути засвербили в пораженном болезнями мозгу сомнения. Плохое кино снимал…

И ведь мы слышали от участников «беловежского сговора» странные для нашего уха признания, что Ельцин буквально выпинывал в свободное плавание бывшие славянские республики. Понятно, что идейный базис ему готовили господа Тишков, Паин, рядом стоял и Козырев, а чуть поодаль и Шахрай с Бурбулисом, но ведь актором исторического действа был именно он, друг семьи, имевший смутное представление об историческом наследии России…

Еще раз… Кто-то спрашивал о Балабанове у первой жены – и услышал в ответ и ноты обиды, и то, чего не скажет вторая. – Сходи за молоком для ребенка. – Не пойду. – Почему? – Не хочу. Честно сказал? Честно, не лукавя. Опять же свидетельство беспримерной честности…

Конечно же, слова Скоро вашей Америке кирдык ласкают слух многим русским. И это честное высказывание. И сам я, напомню, за год до выхода «Брата», в январе 1996-го, дал статью в «Советскую Россию» о том, что творила либеральная Америка Клинтона с фондовым рынком русских, занимаясь его становлением. Но, с другой стороны, творила она ровно то, что ей позволяли сами русские в Москве. Наши либералы того времени – в содружестве с руководящими «маргинал-русаками». И тут важно соблюсти объективность: это была чистая конъюнктура, и сам Алексей Октябринович имел очень сдержанное представление о том, что Америке должен наступить кирдык. Если честно, Америку он любил.

Что есть честность? Взгляните – какой честный и неподкупный взгляд у американского госсека Блинкена (должно быть, предки из Одессы – Блинкины). Сколько праведной убежденности в правоте своего дела. И чем больше броской честности и ригоризма в апелляции к нацвопросам, в отношениях между народами, чем больше пафоса, тем больше и крови льется.

И ведь самое страшное в этих делах, международных и междунациональных, – это полуправда и недосказанность, которые всегда рядят в одежды правды. И прикрываясь сакральными смыслами и резонами высочайшей государственной целесообразности. А между тем и сам Леша Балабанов был всегда мастером усеченного нарратива, краткого сказания – в пределах «полного формата».

Да, эта высочайшая честность и горячая убежденность в своей правоте, сублимируясь в национальное, всегда почему-то ведут к большой крови. Именно – и особенно – те, кто выглядит большим ригористом по части правдоискания, и открывают все ящики Пандоры со всеми их чертями. И тут уж неслучайно был придуман кем-то афоризм: чем больше он рассказывал нам о своей набожности, тем дальше мы прятали свое столовое серебро. Речь ведь о ценностях, о смыслах, и наши отношения с Америкой, искушавшей сознание Леши, обращены в форму религиозной войны. И не только с ней, родимой…

Вот вчера нам с праведным негодованием вещали по лейб-каналам, как мерзкие «укры» сбросили с дрона бомбу и убили малого ребенка на Донбассе, а неделю назад по украинским каналам (пока их можно смотреть в Сети) с таким же праведным гневом клеймили террористов-ополченцев, когда те уничтожили прицельным минометным огнем четверых украинских армейцев.

Я готов поверить в правду первого лица – но знаю и Бориса Миронова, бывшего министра печати и основателя «Российской газеты», написавшего книжку о нем – «Ура-путинизм». В ней страниц примерно двадцать посвящено тому, сколько всего оно обратило в личную собственность, работая под Собчаком в Ленгорисполкоме и тэдэ. Там и гостиница «Астория», и крупный пакет акций морского порта, и пошло-поехало – много всего…

Утверждалось, что этот замечательный и всеми нами любимый человек располагает капиталами не меньшими, чем у его старых друзей, долларовых миллиардеров, но в апрельской своей декларации показывает что-то около десятка миллионов рублей. (Еще недавно показывал шесть.) Что, конечно же, – тоже немыслимые деньги для абсолютного большинства моих соотечественников, скажем, для кондуктора рейсового автобуса в Барнауле (не московского просторного и комфортного электробуса), что рада и своим семнадцати тысячам в месяц. (Хотя бы это есть, слава богу.) Но ведь реальных нулей кому-то нужно дорисовать еще несколько штук…

А где же честность? Почему правду-то не сказать? И тут ведь без лукавства никуда… Ведь сами говорите, господа хорошие, что чувство справедливости и отличает русский народ исторически. Потому мы и народ-богоносец, что Бога несем. Иной раз, правда, не того и не туда, случается, а иногда и вверх тормашками носим, но все же… Главное ведь – быть уверенными в исключительности своего призвания…

Да, первое лицо совершило некие прорывы в деле отстаивания национальных приоритетов страны. Нефтедоллары под это дело находились. Пыталось вернуть к жизни единый народно-хозяйственный комплекс. В чем-то прислушалось, должно быть, и к подсказкам Сергея Глазьева – о необходимости вписаться в новый экономический уклад и восстановить этот комплекс. Местами даже действовало вполне решительно, бросая перчатку мировым гегемонам. Но как? Звоня пиаром с «колокольни счастья» олигархического капитала? Когда в ответ на происходящее в налоговой за океаном даже приняли «закон Магнитского»? Или что? Давя на неподдающихся хохлов «молочными войнами»? Забыв про «мягкую силу» и в условиях «потери качества» – иначе, тотальной непривлекательности постперестроечного российского проекта для стран ближнего круга?

Да ведь и средства были негодные – как в случае с «Солсберийским собором» или «трусами Навального». Где настоящие разведчики, способные предсказать реакцию контрагента или противника, где «персоны глубинной власти» уровня Леонида Шебаршина (у которого автору довелось однажды брать интервью)? Это и озлило внешнюю ойкумену. Это же и сплотило ее против нас. Как, впрочем, и в части информационной безопасности… ведь такие, как слуга покорный, были изгнаны из международной журналистики еще тридцать лет назад…

Летом 14-го я писал в скромном формате «ЛитРоссии»: что ж вы делаете, ненормальные, поставив во главе своих повстанцев Стрелкова (Гиркина) и Бородая, московских гэбэшников, по общему признанию?.. И теперь в «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон пост» злобно рисуют карикатуры на них и тычут пальцем – вот же она, рука Москвы. (Так и было – я видел эти карикатуры.) Что вам мешало номинально выдвинуть фигуру из местных? И только потом возникли смутные догадки: а не в том ли и задача была, чтоб костерок разгорелся…

А уже в 22-м Байден переиграл Россию, объединив Европу под себя. Мы полностью проиграли информационную войну, и госпожа Симоньян со своим колоссальным бюджетом и разворотливым муженьком-киношником (кстати, еще десять лет назад выступившая с блог-филиппикой против наших «тради») хороша пиаром больше для внутреннего потребления…

Вот опросы и показывают, что большая часть сограждан верит в неподкупность верховной власти и не готова верить огромности ее приобретений. Убеждены инструментом убеждения. И масштабная шкала у них короткая. Даже когда и объяснить простецу, что Навальный – не идеолог и не теоретик… просто градусник, измерительный прибор, пусть даже будем считать, что сделан он на Западе, но температуру-то показывал точную…

Так у кого она, правда? У пропагандистов из Останкина, что до 2013 года усиленно вещали нам о приоритетах «безвиза», а теперь уже который год трубят во всю ширь легких о «врагах у ворот», в ворота к которым так доверчиво стремились? Ведь наша власть всю обувь истоптала у тех ворот в «нулевые»: Ну, пустите же, господа… Или у того, кто высочайше вещает, что раньше мы разве что калоши умели делать и в Африку экспортировать – но готов смеху ради и старый партбилет показать проверенным друзьям на очередном юбилее?

Так и с Алексеем Октябриновичем – верить ли? Вот «кино-наррация» предает уничтожающему возмездию бандитов-хохлов. И у зрителя сладко на сердце от удовлетворенного чувства справедливости. Но я-то опять же знаю и другое – что все когда-то начиналось у Лехи с личной неприязни. Не сошелся с ребятами из Украины. Именно, ему трудно давалось в армии общение с парнями из Киева и Харькова. Южнорусский типаж ему был в чем-то и непонятен, и неприятен. Они, в общем, не хуже его самого все «догоняли» по части общения, но в чем-то даже и обгоняли. Как «гений мозга» он их не увлекал, а их хохляцкая особливость не вела с его стороны к попытке понять, а просто раздражала его. Он и жаловался мне на них однажды в Мигалове, когда всех ведомственных переводчиков свезли к нам в полк на сборы для обмена опытом. Это и стало одним из побуждений его мстительности – и специфически преломилось спустя многие годы в нацтеме. Но это же и умалило его – и как гражданина, и как художника.

Да, он говорил и правду, но говорил и ту часть правды, которую для приличия нужно маскировать задачами момента. Вот он устами чеченского боевика Аслана в «Войне» убеждает русского пленного, что бьется за свою землю, в отличие от него. Говорит про рабскую сущность русских. И в этом он честен перед правдой, ведь так искренне считает главарь боевиков. Но он же, боевик, режет горло другим русским пленным, не давая им шанса понять его правду. В итоге русский с англичанином убивают эту его правду. Но и главному герою кино не дают отстоять свою правду – его держат в тюрьме…

Пусть и неверно, в мерцании, пусть и с отдельными изъянами, но в картине вырастает истинная правда искусства. И в этом фильме Балабанову можно простить и огрехи в композиции, и незамкнутость в четкое целое сюжетных ходов и характеров. К тому же и сравнить-то почти не с чем, у других киношников тема последней кавказской войны звучала всегда по отработанной схеме. Большое число простеньких и хорошо намыленных ТВ-поделок, почти во всем театральность, все ходы заезжены до дыр, одно подражательнее другого. «Девятая рота»? Там другое – там все исключительно по части духоподъемности, там про героизм. Но ведь был и «Груз 300» задолго до него, снятый, кстати, на родной Свердловской киностудии…

Да, возможно, Лешку отличали честность и внешняя открытость. Да и все мы были такие. И я его помню таким, но только свое мнение, как мне казалось, ему всегда было дороже. И ведь можно быть честным – и не во всем порядочным. Можно быть честным – и не всегда справедливым. Или быть честным – но в меру убеждений. Ведь мы с Лехой и раздружились когда-то небеспричинно – где-то на почве убеждений, по соседству с правдой, которая у каждого своя. (Хотя мне и льстило, что общаюсь с будущим режиссером кино, и не хотелось рвать старую дружбу.) Я знал, что он был честным, что в открытую не врет, хотя при случае мог и подластиться, чтоб добиться своего, но его правда уже вступала в противоречие с моим видением вещей. Вполне возможно – ретроградским и примитивным, на его думку…

К чему это я? Что честность не главное в человеке? И да, и нет. В человеке все – и да, и нет. И опять же, как сказал один японец, нет ни одной мудрой и блистательно сформулированной мысли, которой было бы нельзя противопоставить не менее мудрую и не менее лаконично изложенную, но при этом полностью противоположную по содержанию. Ведь, с другой-то стороны, честность – это абсолютная добродетель, безусловное благо, характеризующее развитое гражданское общество. Поскольку происходит от слова честь, от понятия «достоинство». И это единственно верное средство спасения для изолгавшегося мира. Честность и правдивость. Но только честность – в полноте проявлений, взвешенная и объективная. Даже и с пониманием, что у каждого правда своя – и свой образ чести. Правда-то своя, а вот истина философская всегда едина. К единству в этой истине-правде и следует стремиться. И не только философу, но и художнику, интуитивно ее нащупывающему.

Вот только, увы, не всегда художника хватает на то, чтобы в поисках изобразительных средств уйти от пристрастности и тенденциозности. Тем временем многие теоретики искусства и постулируют авторский субъективизм как основной инструмент раскрытия художественной правды. Творчество художника тем органичней и значимей, чем уникальней его творческий метод, чем более он не похож на других. И ведь они правы – так и есть, поэтому художнику и трудно между Сциллой объективного и Харибдой субъективного в творчестве.

Балабанову было труднее всего. Он ведь выступал в амплуа правдоруба. Он лишь вбросил в киносмотрящий народ несколько авторских пассов на тему национального, доведя их до высказываний в «Войне» и «Кочегаре». Только в «Войне», где боевики устрашают русских жуткими убийствами, где бросают героиню Ингеборги Дапкунайте голой на веревке в горный поток для омовения, нас все же с явным перевесом призывают к русской правде, заявляя правду чеченского боевика лишь номинально. А в «Кочегаре» автор рефреном дает исторические изъяны отношений большого народа и малого – сочувственно в сторону малого.

И если в картине «Война» чуткое ухо слышит и нотки, близкие к пропагандистскому официозу, ведь такое кино и было востребовано, то в «Кочегаре» он начинает ставить проблемы русской имперскости, которая выступает покорителем и даже бесчувственным поработителем, и тем одновременно калечит собственный этнос. Пусть и в жанровом формате, не конгруэнтном заявленной теме. Эта тема жила в нем – и пульсировала болью.

И поэтому мне страшно жаль, что Леша не нашел в себе сил прожить хотя бы еще пару годков. Может, и оставил бы идею с «боевиком и гопстопником Сталиным». За нее, конечно же, очень хорошо бы заплатили, ну, так он бы ее и забросил в покаянии своем. Мне почему-то кажется, что при всей своей «хохлофобии» и при всем радении за русский Севастополь-Херсонес (устремлениях вполне прикладных) он приблизился бы и к другой правде. Нашел бы в себе силы уйти от однозначных оценок. Постарался бы понять – пусть и девиантную – правду украинской стороны, испытавшей постмайданные унижения, хранящей память еще и о «валуевском циркуляре» – и дальше вглубь истории, о сомнительных «договорняках» России с Польшей уже после Переяславской, как и о русско-казацких войнах, коих иные насчитывают больше двух десятков. Не знаю, как с первым фильмом, а «Брата 2» в Украине к показу запретили, поскольку он «содержит сцены унизительные для украинцев по национальному признаку». Можно считать, что в каком-то смысле этим он предвосхитил появление в сфере зрелищ и целой плеяды, с позволения сказать, «журналистов», готовых 24/7 собачиться с зазванными из Украины «говорящими головами».

Убийственное мнение о кино Балабанова выразил однажды экономист и политолог Михаил Делягин: «Я бы запретил, будь моя воля, “Груз 200” полностью – по факту клеветы на мою страну и мой народ. Да, наверное, художник имеет право на ложь и подлость, но и общество имеет право на защиту от его лжи и подлости». И я солидарен с Делягиным, сказавшим: «Балабанов выполнял социальный заказ правящей бюрократии – на опорочивание Советского Союза, на превращение его в исчадие ада, места, в котором невозможно существовать».

Так кто же он – подлец или великий автор современного кино, как считают искушенные искусствоведы?

Леша, как он это нередко делал, вполне возможно, попытался бы найти окольный способ извиниться за обидные и хлесткие свои высказывания. Ему хватало рефлексии пересматривать свои прежние подходы. Могу, впрочем, и заблуждаться. Не исключаю, что его бы погрузили в комфортную ауру триумфатора, указавшего когда-то путь утраченной русской «всечеловечной имперскости» и предсказавшего возвращение в историческое лоно окраин, выброшенных «беспалым» за пределы России. Предсказывать трудно, он не был художником поступательного склада – и каждый раз как бы снова бросал гать, нащупывая выход к новым интуициям и обретениям.

И вот что важно, и я готов это снова повторять: ему всегда, словно искусному канатоходцу, удавалось сохранять баланс – оставаясь знаковой фигурой в абсолютно противоположных лагерях. Словно бы в руках у него был какой-то удивительный балансир. Он умудрился остаться абсолютно непререкаемым кумиром в лагере русских националистов, но сохранил упоительный пиетет к себе и в либеральном стане. Или он и в самом деле был големом, на который можно нанизать любые смыслы? Или таким вот «амбивалентным» и должен представляться гений?

Я пустил эту тему рефреном и постоянно к ней возвращаюсь с одной целью – попытаться раскрыть эту загадку. Про русский мир и толковать нечего – поди оспорь кумира, прослывешь русофобом и юдофилом. Но и в нелюбимом «русским традиционалом» либеральном сообществе, пройдя когда-то через простреливаемую «полосу отчуждения», он давно уже обрел восторженное понимание. В программе «Дифирамб» («Эхо Москвы», 07.02.21) приглашенная гостья Любовь Аркус, не терявшая дружбы с Балабановым, не скупилась на хвалу в его адрес. Рассказывала о книгах про режиссеров нового кино, которые издает с соратниками:

– В этой серии, которую мы называем «черной», первая книга вышла про Сокурова, вторая – про Муратову, третья – про Балабанова…

Ведущая Ксения Ларина:

– Обалденные все люди. Великий ряд…

Любовь Аркус:

– Что объединяет всех этих людей? Они все наши современники. Они все великие, и они все проклятые поэты…

Ксению Ларину, при всем ее свободомыслии, очень трудно заподозрить в почитании имен, имеющих отношение к русскому националистическому направлению. В оценке творчества Балабанова она не воздерживается от эпитетов. Она открыто заявляет: Балабанов наш.

Любовь Аркус рассказывает: «В 1991-м мы все пошли на баррикады, причем я стояла трое суток…» В разговоре с Лариной она делилась восторгами перед германовским «Хрусталевым», нахваливала и «Груз 200». И это понятно: думаю, это все одно в общем-то кино, и одно суть продолжение другого. С неким «взаимоцитированием». Герман учил его крупным планам, эстетике от черно-белой старой фотографии, в которой и заключена «соль эпохи», учил передавать «движуху души» и некие неадекватности во всем, в поведении персонажей, в стыковке планов, учил надрывному изобличению антигуманизма в каждом кадре, тайне страха как высшей правде. В этом он видел приближение к жизненной правде. И в этом смысле Балабанов и был продолжением Германа – как минимум в ощущениях. Потому и был так испуган творческий наставник «Братом». И лехин «Груз» был способом извиниться перед мэтром, попыткой дать ему понять, что все в порядке, связь не потеряна, он не изменил убеждениям учителя.

Любовь Аркус, конечно же, таких, как я, ходивших уже на другие баррикады в 1993-м, по-настоящему расстрельном, не только не поймет, но и горячо осудит. Как осудили они нас и предали анафеме в печально знаменитом «Письме сорока двух». В своем рассказе на «Эхе» она манифестирует несокрушимую политическую позицию, и это важно отметить – в контексте мнимой (декларируемой в интервью) аполитичности Балабанова, близким другом семьи которого она была. О том, что лехин «Груз» и был его политическим манифестом, она свидетельствовала уже в интервью А. Гронскому, что приведено в том же «Бриколаже».

И тут вдруг обнаруживается то, что вне этого контекста так бы и оставалось нашим представлением о режиссере Балабанове… Представление о нем как о гении-одиночке, едва ли не затворнике от искусства, этаком схимнике-артхауснике, которому в келью носил скудную снедь утомленный трудник Сельянов… О Балабанове, что, подобно некому Дали, набрасывал на холст фрагменты личного делириума…

Так нет же… Вот и «Груз» этот его был как бы даже и плодом сотворчества… Благодаря Фредерику Уайту и Александру Гронскому (интервьюеру) мы узнаем от Любови Аркус: «Когда он писал “Груз 200”, я вывезла его обманным путем в Карелию в санаторий. Это было очень тяжело, потому что он не только плевал на свое здоровье, он просто презирал все, что с ним связано. И каждый раз, когда я ему говорила: “Леша, ты умрешь!”, – он отвечал: “Я этого и хочу”. Но именно в Карелии он написал “Груз 200”. Мы с Надей жили в одной комнате, он – в другой. По вечерам он приносил свой ноутбук с новыми сценами. Тогда мы говорили о сценарии. Когда он закончил фильм, мы ни о чем не говорили. (Тяжко вздыхает.) Мы говорили с Сельяновым, как бы Балабанова не убили… У него была самая страшная, голая правда…»

Гронский переспрашивает Аркус: а что, и в самом деле могли убить, или это она фигурально? Она отвечает: «Его бы, конечно, не убили, но вполне могли затравить… Но в нашем случае нам не важен был коммерческий успех, нам было нужно, чтобы картину не уничтожили ненавистью и дали ей возможность выйти на экран. Я позвонила двадцати самым влиятельным критикам нашей страны и сказала им, что фильм Балабанова – это бомба. Его страшно выпускать, и поэтому я хочу собрать самых умных критиков, которым он точно понравится. Мне было важно для начала запустить мнение авторитетных людей. Приехали двадцать человек, где каждый точно знал про себя, что он самый умный…»

В этом экстракте фиксируем главное: Любовь Аркус – как раз из тех критиков, кто не просто влиятелен, а очень влиятелен. И киновед, и организатор кинопроцесса. Маркетмейкер с политической сверхзадачей. По ее зову является «группа захвата», лучшие из лучших – хранители грааля «правильного кино». Двадцать человек. Как в голливудских боевиках. Голливудом отдает и фраза – «каждый знал про себя, что он самый умный». (Любой из них настолько признан и силен, что способен, вероятно, испепелить и мою книжку двумя-тремя язвительными комментариями. Не исключаю, впрочем, что все обойдется, поскольку это благородное сообщество, скорее всего, осенит мой опус молчанием.) Им ставится политзадача закатать в асфальт семьдесят лет отечественной истории, предать проклятию три поколения недотеп, покорно подпавших под власть кровавого тирана, совершивших над собой самогеноцид и социально выродившихся в монструозное маниакальное месиво.

Теперь мы знаем, так организуется кинопроцесс: «И мы запустили в прессу набор мнений. Вы же понимаете, если критик Х сказал, что это гениально, то потом будет очень трудно утверждать обратное». То есть какая-то квота на «обратное» все же отпускается. Но утверждать будет трудно, потому что лучшие «утверждальщики» мобилизованы под гениальный опус Балабанова.

Что гениальный – без тени сомнения, а как же – ведь вместе же литканву готовили. По вечерам Леша приходил и сверял написанное. Совсем как первоклассник с мамой. Зная, что сценарии режиссера Балабанова размером были ненамного больше «сценарной заявки» и достигали максимум двенадцати страниц, легко предположить, что все и происходило под мобилизующим одобрением и, видимо, правкой новообретенной «мамы». Хотя мамой-то как раз он называл свою вторую жену Надежду, которая тоже рядом была. Так что не будет, думается, большим преувеличением сказать, что «Груз 200» был плодом совместного творчества «тринити».

В каком-то смысле его вынянчили две волевые женщины, бывшие рядом с ним, единомышленницы. Там, в санаторном номере в Карелии, под уютной вечерней лампой они с трепетным упоением вслушивались в изобретательные изуверства балабановского героя-маньяка как инкарнации «всего советского» и выносили свой «херем», свой «удар огня» эпохе пламенеющей совдепии.

Во всяком случае, мне бы хотелось так думать. Это словно снимает с него часть его «груза», часть ответственности за содеянное. По крайней мере, в моих глазах. Ведь чем дальше от времен молодости – тем чаще она и вспоминается, и все больше хочется вспоминать хорошее и о нем, о Леше Балабанове. Ей-богу, жалко же его, чертяку…

И ведь ни с кем из «русской партии», вознесшей его после «Братьев» на самые высокие свои знамена, он не был так близок – и не обретал такого понимания взаимного, как с Любовью Аркус. И это надо сознавать. В том же интервью она четко ставит все точки над «i»: «С моей точки зрения фильмы “Счастливые дни”, “Про уродов и людей”, “Груз 200” и все последние его фильмы нельзя даже сравнивать с “Братом”, настолько они выше его в художественном смысле». Это все равно, говорит она, что рассказ «Филипок» Толстого рядом с «Войной и миром», «Воскресением» и «Анной Карениной».

Еще раз повторю: в каком-то смысле «Груз» и был парафразом «Хрусталева» Алексея Германа. Если вообще не продолжением его, не второй его серией. Ну, а кино это – «Хрусталев, машину!» – разве оставит что-то доброе в душе, кроме испепеляющего чувства патологического самоуничижения? Это кино заслуживает отдельного комментария – как во многом и сам прародитель творческого стиля Балабанова, одно время озлившийся было на ученика. То, что другие посчитали бы тяжким пасквилем на все советское вообще, а самого режиссера – изрыгнувшим какие-то личные обиды, на выходе к зрителю превозносилось до небес.

Не буду рыться в «аутентичных источниках», просто обращусь за цитатами к «Вики». Елена Стишова писала в «Искусстве кино» в «миллениумный» год (№ 1, 2000): «Гениальность режиссуры Германа в том, на мой взгляд, что ему каким-то чудом удалось зафиксировать на экране реальность полувековой давности…» Почему-то все больше дамы были на стороне Германа, обезумевшего в своей ненависти к «сталинской ксенофобии». Мария Божович там же спустя пару номеров повествовала о «богатейшей поэтической фреске сталинской эпохи, которую режиссер трактует как современный портрет России».

Но за нагромождением метафор и язвительных стилистических приемов, за изображением недолюдей с их недоязыком ничего, кроме рудиментарных обид, не обнаружишь. Да – это кино особенное в отечественном кинематографе, и можно сказать, что оно образует собой отдельный черный германовский жанр, а сам режиссер выступает как некий «черный новатор». Только выжигать метафорой, как лазером, все прошлое, в котором жили люди, какими бы несчастными они ни были, – но у которых все же доставало и человеческого, чтобы не превратить все в чудовищность, стоило ли творцу, претендовавшему на звание истинного гуманиста?

Год смерти Сталина был выложен в гомерический сарказм антиутопии, а все второстепенные персонажи инкрустированы исключительным безумием. Доктор Кленский – единственный разумный человек, вынужденный маскироваться под зависшую атмосферную шизофрению, а все остальные просто монстрики, и только. При этом изобразительный ряд загроможден катастрофическим обилием воздействий на зрителя, начисто уничтожающих (как сам-то режиссер не понимал) восприятие.

«Апофеоз» этого авторского кино – чудовищная же сцена изнасилования зэками доктора Кленского, жертвы «дела врачей». А в довесок – еще и черенком от лопаты… Сильного, несокрушимого еврея ломают через немыслимые извращения, имманентно будто бы присущие коренному народу в его гнилостно-почвеннических истоках.

Не оттого ли нас и стали представлять везде по заграницам «проклятым народом», что мы сами стараниями «художников правды» выставляли себя в фестивальных Каннах такими звероподобными существами? Что мы в своих «чернухах» и «мрачнухах», в своих «ужас-ужасухах» так себя оплевали, как никто другой не мог себе позволить, – не получив звонкой пощечины от общественного мнения? И не сами ли режиссеры нашего кино, публика во всем специфическая, давно уже сделали торговой маркой за границей тяжкое и тошнотное охаивание страны и ее прошлого?

Невольно и вопрос напрашивается: а сам-то режиссер видел в жизни такие сцены, или его воображение было запугано ими в чьих-то пересказах? Вот там, на зонах, где-то могут «опустить» – и это самое страшное, что может случиться с человеком… Но есть и мнения о том, что подобные ужасы – явление редкое, а вот постановочные действа такого рода или рассказы о них нужны в том числе и для того, чтобы отпугивать потенциальных нарушителей права. Природа человека такова, что есть ведь вещи, способные породить абсолютный метафизический испуг, насмерть отбивающий чистый и сердечный взгляд на вещи.

Или все же тут не столько речь о человеческой природе, сколько это феномен уже природы места, характерно питерский, что порождает видения, которые невозможно изжить человеку, выросшему в сырости его камней и древних миазмов?

Простите, но повторов автору не избежать… Как, собственно, и были неизбежны повторы в прерывистом континууме балабановского кино. И я еще раз акцентирую свой тезис. Балабановский «Груз 200» был, помимо прочего, и попыткой извиниться перед мэтром, оскорбленным изменой высокому гуманизму. Парафраз – и в изнасиловании бутылкой, и в параноидальном пафосе проклятия «ужасов совка». Стилистические приемы разные – но в существе они с учителем едины.

И тут уж констатация простая, отсылающая все к той же манновской статье «Достоевский, но в меру…», где у него про «гениев тьмы» и «гениев света». Кто-то настолько силен, что способен порождать человечность в ее новых формах, кто-то способен снять кино «Весна», «Операция “Ы”», или «Морозко», или «Андрей Рублев», чтобы озарить людей радостью – или мудростью постижения, а кому-то этого не дано.

И где правда, а где ложь? Ведь важно еще, когда ты ее скажешь. Если безопасно и вслед отгремевшей трагедии – это одно, а если в лицо неправдам властителей? Да ведь и мама у Леши была делегатом партийного съезда. И если бы все было так страшно тогда, что представить то «мракобесие» можно было лишь живописанием маньяка-милиционера, насилующего юных дев на глазах у матери, то и у самой Инги Александровны хватило бы сил переметнуться в диссидентский лагерь. Диссидентствовать в те времена было уже не страшно, для многих – уже и политически выгодно. Ну, а уж если все тогда было так отчаянно и непоправимо абсурдно, то объектом критики могло стать и лицемерие собственной матери. Но ведь изъяна в любимых родителях Леша не видел.

Сам я тогда не чуял великой скверны в нравственном и культурном основании жизни. По глупости ли, незнанию ли истории, но страшных изъянов не ведал. Ну, разве что в геронтократии, которую надо было скорректировать реформами. Но для кого-то, скажем, и Сибирь кажется единственным родным и самым прекрасным местом на свете (Сибирь, Сибирь, люблю твои снега…), а кому-то она представляется «страной изгнания» и вечного холода.

На пути рассуждений о честности немало камней преткновения. К хрестоматийному примеру, еврейскому народу удалось сохранить себя в изгнании. Но ценой этому было лукавство в отношениях с другими народами, в частности, с египтянами, которые если и считали себя когда-то его поработителями, то в конечном счете и благодетелями, и мирно с ним уживались, уступая место в элитах. Потом сложился прекрасный миф об Исходе.

Итожа сказанное, постулирую простую вещь опять же: да – честность… но только вся честность и ничего, кроме честности. Во всей полноте, во всеохватности понимания – и без красивых душераздирающих вымыслов. И предпосылкой всему – свобода слова. У Леши эта свобода слова была – но не у всех. И меньше всего ее было у тех, кто готов высказываться в полноте национального чувства и мысли. В переходные эпохи власть в России не оставляет без привязи талантливых и честных мастеров важнейшего из искусств. Пословица на всякий роток не накинешь платок в наше циничное, увы, безвременье не очень актуальна.

И все же потребность в национальном культурном идеале как идеале справедливости в народе живет. Хотя и находит себе порой далеко не самые лучшие объекты для поклонения. Ей достаточно и намека на искреннее чувство – как провинциальной барышне, воспитывавшейся в простой и здоровой среде.

И ведь сам Алексей ретроспективно оценивал своего «Брата» как не сильно выдающееся кино, почти посредственное, так – поделка. Он же говорил, что фразы его героя про силу в правде довольно простенькие, даже глупые. Что скорее актеру эти слова удались, а не автору текста. Тем самым подчеркивая значение формы в художественном высказывании. А ведь народу одного все того же намека в 90-е хватило, чтобы услышать в этих словах поддержку. Чтобы поверить, что есть светочи культуры, небезразличные к судьбе простолюдян, готовые указать путь, объяснить все непонятки и повести за собой к русской правде. Скажем более, без диптиха «Брат» никакого «всенародного культа» у режиссера не было бы. Можно сформулировать и так: и самого Балабанова не было бы как признанной величины в кино.

Можно удивляться – откуда в одном человеке столько противоречий и почему в нем стихийная нацидея с такой легкостью уживалась со вполне либеральной метафизикой мировосприятия. Но раз уж приведены мнения, что он был скорее интуитивист, чем мыслитель, то с этой позиции и стоит его рассматривать. Мы, сапиенсы, вообще существа противоречивые, и в нас инстинктивное, спонтанное легко путается с рациональным.

Понятно, что в родном отечестве пророка не найти. А тем более в кругу знакомых, даже бывших. По всей совокупности изложенных выше обстоятельств мне трудно вообразить Алексея пророком, каким его видят иные в «русской партии». Его место куда ближе к конъюнктурному, чем к пророческому, хотя и стопроцентным конъюнктурщиком его считать нельзя.

Мне хватало и своего субъективного взгляда, поэтому, принимаясь за эту книгу воспоминаний, я не очень-то стремился смотреть критику о нем. Как мне казалось, современная критика кино – это когда рафинированные женоподобные субъекты оперируют мнимыми сущностями. А немногочисленные их политантиподы зло парируют из противоположного стана – что-то вроде трапезниковского… Курчавый гей пролаял анафему фашистской России. И все же иногда я заглядывал в сетевые журналы, связанные с кино. Среди тех, кто лучше других определил сущность балабановского творчества, мне попались несколько сильных мнений, и одно из них принадлежит культурологу Яну Левченко.

Творчеству АБ он дал очень правильное наименование – «Энтропическое пространство Алексея Балабанова» (статья вышла в феврале 2019-го в журнале «Сеанс», основанном Любовью Аркус). Ничего разгромного и остро критического по адресу его творчества и самой личности в журнале появиться не может. Аркус была Лешиным другом и единомышленником, и Левченко нимало и не пытается изобличить Балабанова в порочности творческого метода, но зрит в его существо.

«От ранних сюрреалистических картин (“Счастливые дни”, “Замок”) к поздним цитатным и минималистическим (“Кочегар”, “Я тоже хочу”) проступает сюжет распада, своеобразной инволюции человека». Дальше у Левченко идет ссылка еще на одного забугорного исследователя «наших патологий» – на Нэнси Конди, культуролога, профессора Питтсбургского университета на факультете славянских языков. Она также пристально изучает современную российскую культуру и, в частности, кино. Организовала Питтсбургский киносимпозиум (Pittsburgh Film Symposium), который проводится в университете ежегодно в мае.

В своей книге «След империи: современное российское кино» профессор Конди в главе о Балабанове под характерным названием «Столичная тяга к смерти» (The Metropolitan Death Drive) пишет, что режиссер напоминает зрителю о его природе: «Человек – коварное и жестокое животное…»

Попутно остается только изумляться, насколько плотно их киноведческий комплекс зациклился на Балабанове. Заглянешь в их тексты – найдешь непременно ссылки на дюжину других заграничных исследователей его творчества. Мне лично ближе фраза русского поэта и барда Леонида Корнилова, появлявшегося на ТВ в конце советской эпохи (когда-то, кстати, окончившего сценарный факультет ВГИКа): Современного кино в России нет – точка!

Но на безрыбье созидательного кино явился Балабанов со своей энтропией и спорадическими движениями мыслечувства, порой напоминавшими трепыханье курицы в искусственной невесомости. И теперь по нему вообще судят обо всем, что происходит в России. Патология.

У Левченко читаем: «Люди как таковые Балабанову неинтересны, интересны страдания. Гуманист – последний эпитет, которым можно наградить Балабанова. Скорее, он последний русский ницшеанец после модерности, если перефразировать заглавие книги психоаналитика русской литературы Драгана Куюнджича. Мир Балабанова начинается и заканчивается заведомой пустотой, которую люди судорожно тщатся преодолеть… Герои всех фильмов Балабанова умирают или разбредаются, точнее, пассивно распыляются. Они – пыль. Пустота сильнее полноты, энтропия – избыточности, хаос – порядка…»

Завершить цитирование еще несколькими фразами из статьи Яна Левченко – и все, туши свет, и говорить больше не о чем… «люди Балабанову интересны как иллюстрации механизмов распада… Балабанов показал тупиковость антропологического проекта… Сексуальные значения тел, отчужденных от сознания их носителей, неизменно соседствуют у Балабанова со смертью и распадом…» Вот же оно – главное резюме. Все уже понятно – и что Балабанов лишен проповеднической серьезности, и что у него никакие не послания и не предупреждения…

Дискурс у Левченко на этом не заканчивается, хотя для рядового киносмотрителя, пытающегося разобраться в загадках кинотворчества именитого режиссера, на этом уже можно ставить точку. Вот только сам собой наворачивается вопрос – зачем в тупиках антропологического проекта Лехе нужно было искать Бога? Ведь к православию он обратился сознательно, и в православии есть главное – не скорбите. Бог и «тупиковость проекта» – две вещи несовместные.

Ответ у культуролога таков: приняв крещение, Балабанов ограничился вопрошанием и мучился от страшных, самим же, вне прелестей богословия, и найденных ответов. Левченко выводит происхождение подтекстов сексуальности в балабановских картинах, на мой взгляд, все же методом наведения тени на плетень. «Сексуальные значения тел, отчужденных от сознания их носителей, неизменно соседствуют у Балабанова со смертью и распадом, как того и требует ритуальный комплекс страдания, смерти и воскресения…»

Убежден, мы продолжаем множить сущности. Леша Балабанов и не пытался сочинять нечто подобное «играм в бисер», не усложнял свое творчество полифонией многосмысленности. Конечно же, художник экрана, заявивший себя с Беккета, не может оставить критика без пищи, но и «князем контрапункта» он не был. Какие-то связки между «праздником плоти» и ее «аннигиляцией» у него обнаружить можно, если захочется, но по большей части впихивание половых сцен и «обнаженки» ему было нужно из конъюнктурных побуждений. Чтобы зритель шел. А коль скоро в кино ходит в основном молодежь, то для нее и снималось. Где-то, конечно, и в назидание – чтобы показать, насколько мерзок секс киллера и завистливой негодяйки, где-то, как, скажем, с Дапкунайте в «Войне», чтобы разбудить в душе кинозрителя смешанные чувства при виде оскорбленной красоты женского тела, а где-то и совсем из простейших побуждений – чтобы пустить впереди проката молву: там изврат показывают, айда смотреть…

Это, конечно же, не упрек культурологу Левченко, и я понимаю мотивы других критиков, пытающихся поймать крупную рыбу на мелкой воде. (Иногда это удается.) Но ужение, скажем, в околобеккетовском претенциозе – труд не самый благодарный, хотя и востребованный сообществом эстетствующих киношников. Между тем во многом ином Ян Левченко оценивает природу Балабанова исключительно верно – «энтропия». Но, как и сам Балабанов, он все о том же – о несвободах и личностной ущербности «хомо советикуса». Да он же разный был, этот «хомо», и его давно уже нет, пора бы и о личностной ущербности нынешнего «хомо» слово молвить. И Оруэлл, и Беккет – они о своем, а мы все переводим на советское.

Вот что пишет Левченко о «Счастливых днях» Балабанова: «Фильм о пустоте, сделанный в наполненном событиями 1991 году, – важное культурно-антропологическое сообщение. В советского человека крепко внедрили представление о том, что надо жить как живется, по ту сторону свободной воли – таков залог выживания в обществе, где тебе ничего не принадлежит. Как только все рухнуло, земля ушла из-под ног, экзистенциальная невесомость начала ощущаться телесно… Балабанов показывает редких обитателей города, пытающихся удержать пространство, заколотить пустоту… Большой неорганизованный мир – это то, что встретило освобожденного человека».

Связать асоциального Беккета, а дальше литературной основы Леша, насколько понимаю, не пошел, даже и приложив его к нашим реалиям, с кризисом перестройки, – банальный, повторяю, политически востребованный, но ошибочный ход критической мысли. Да тогда, в 1990-м году, когда был снят этот фильм, у людей и не было такого катастрофизма в сознании. Ощущение провала и обрушения, как в части дома, соседствующей с квартирой, что видит герой Сухорукова, наступает в массовом сознании года через два. И не это главное – не пустота… а ненависть к продажным верхам, чинившим вопиющую несправедливость, – вот что было в душах людских в те годы…

А Балабанов, ковыряясь в микромире психического, выказывал метафизический испуг перед жизнью, свойственный слабым натурам вообще – от природы ранимым и восприимчивым – и давно уже ставший мощнейшим эстетическим феноменом в руках модернистов и далее… Вспомним ту статью Манна: слабое – оно же и сильное, с другой стороны…

Да – конечно же, велико искушение показать пережившего амнезию героя, не понимающего, откуда он и куда, во «время перемен», в привязке к социальным трансформациям. Вот ведь она – рядышком, эта параллель. Только надо быть честным: про выход из плена несвобод к «отчуждениям» пустого мира, предвестника грядущего буржуинства, в «Счастливых днях» никакого особого синтаксиса, увы, не выстраивалось. Впрочем, тут же Левченко пояснительно добавляет и про переживание экзистенционального абсурда. И хотя слово «экзистенциональный» как бы и про жизнь, если перевести, но в прикладном своем бытовании давно уже воспринимается как некий атрибут надмирности, как нечто вневременное.

Вот и про «Замок» у Левченко – что русский абсурд ничем не отличим от западного, что «русский абсурд – никакой не особый… Балабанов использует первоисточник, чтобы показать привычное в непривычных обстоятельствах». Понятное дело – его принцип, ровнял нас по западной мерке, по эталонам. (Хотя и выскакивало нечто в жесте порой, поясняемое цитатой из сологубовского «Тарантаса», – как и логотипом нынешнего партстроительства: «Иностранец выпьет бутылку шампанского, русский же одну выпьет, а другую выльет на пол. Из этого некоторые выводят, что у людей гниющего Запада мышиные натуры, а у нас – чисто медвежьи…») Далее у культуролога следует фраза, на первую свою половину вполне справедливая, а на вторую – искусно придуманная, этаким байпасом – в философию. Он пишет, что «Замком» и завершается выраженно модернистский период в работе Балабанова, «где пустота им задается как первичная категория и заполняется предметами как картезианское пространство».

Можно, понятное дело, бесконечно толковать о сущностном богатстве мира, игнорируя схоластику с ее «бритвами Оккама», и multiplication of essences (умножение сущностей – а я бы лично перевел и как «умножение смыслов») только обогащает трактовку явлений культуры. Но множить сущности в случае с кинематографом Балабанова – равно переоценивать глубину постижения им действительности. Не буду обвинять его в поверхностности, он верхоплавкой (что вижу – то пою) в общем-то и не был, и заморочки с подтекстами любил (впрочем, неутомительные, доступные беглому взгляду), но его утомлял глубокий взгляд в силу темперамента – как и в силу понимания, что это вообще не для кино. И все его ритмы, интонации, его ограниченная палитра с погружением в декаданс городской питерской пейзажности (пусть и необходимой ему как инструмент – но ведь другой-то, негородской, он и не знал, он ее не всегда и чувствовал) хотя и были по-своему органичными, однако не заключали в себе откровений. Он был любитель застольных бесед, а не философский откровений.

Вот мысль исследователя о Балабанове все ходит «котом ученым» по цепи вокруг все того же Картезия с его попыткой расшифровать загадку пространства-мысли, и более того – она угадывает главное про Балабанова, только у Балабанова все големно проще. Ян Левченко: «Начиная с “Брата” болезненная пустота растет и усиливается внутри – в душе, сознании, истории. Вещей вокруг все больше, но энтропия растет».

Вещи, пишет исследователь, просто фонтанируют в обманчиво «народных» боевиках режиссера, их все больше и больше, «но пространство сжимается, исторгая из себя лишь мертвые тела в напрасных поисках счастья».

Согласен, внешняя фактура вещей и была ему интересна (я уже рассказывал, как во время той нашей встречи в конце 80-х, где присутствовал еще один Левченко, наш однокашник Андрей, Леха заинтересовался фактурой моего пиджачка, вполне себе на первый взгляд невыразительного), и он всегда понимал, что кино – это больше для глаз, чем для мысли. Помню, как однажды Саша Артцвенко еще в ранние годы рассуждал с ним под водочку об интонациях и планах культовых кинооператоров, беседа шла оживленная, а сам я и мало что знал, и не стремился высказаться на тему.

Можно, конечно, искать параллели в истории русского искусства – и ссылаться, скажем, на свидетельства современников того же Достоевского. Дескать, и тому была свойственна обостренность и прикованность взгляда к деталям, к фактурам предметов – как последствия потрясений и девиаций психики в связи с продолжавшейся всю жизнь эпилепсией. Но Достоевский был сильнее и глубже, и уж, скажем, царизму, отнявшему у него дюжину лет жизни, точно не мстил, и у него хватало сил на большие предвидения. И в этом смысле манновские величания его «гением зла» хоть и ярко, но довольно упрощенно и не очень верно отражают существо его творческих процессов. К тому же, как подметил Петр Палиевский в своей статье «Место Достоевского в литературе XIX века», классик предложил миру совершенно уникальный творческий метод. Палиевский назвал его «включением». Достоевский пытается зло этого мира «принять в себя и растворить». Он как бы проникается пониманием порочного и чуждого ему по духу явления, вроде бы даже идет ему навстречу и даже устраивает «братанье», а потом уводит смыслы в свою сторону. И в этом его позитив. У Балабанова же, с упоением черпавшего из того же источника, из Петербурга, – все больше распад и безнадега, погружающие сознание в ступор, на самое дно Марианской впадины уныния.

Но мысли Левченко, описывающие последнюю стадию эволюции Алексея как художника (при всех издержках философской эрудиции автора), верны в главном. Энтропия – вот подлинное имя творчеству режиссера. Он постулирует, что сам Балабанов в конце пережил консервативную революцию, искал помощи у Бога, что ему оказалось не по пути с постисторией. К сожалению великому, ему вообще оказалось не по пути с историей в ее пространственных измерениях. Он и хотел объять «историческое», словно пытаясь проникнуть в его сакральную суть, но всегда соскальзывал в болезненную пустоту личностной депрессии. Поглядывал пуговками, как рак-отшельник, на большой непознаваемый мир. А «революционное» возвращение к корням было в чем-то сродни плачу младенца, лишенного материнского тепла.

Вот тогда-то он и сказал, что «плохое кино снимал», словно на исповеди. Но так и остался где-то на траверзе некрореализма (питерского «некрокино», клоунады на ужасах, появившегося за несколько лет до его дебютов), не достигнув и обетованного приближения к почвенничеству. (И у Сокурова в мастерской некрореалисты снимали свои фильмы одновременно с ним. И на германовской студии экспериментального кино, насколько я знаю, в 1991-м же, одновременно со «Счастливыми днями», сняли некрокино «Папа, умер Дед Мороз». В общем, были и господа Юфиты, снимавшие еще более депрессивное кино, и на их фоне Леша заметно выигрывал. Да что там – казался просто лучезарным жизнелюбом рядом с протомамлеевщиной и откровенным контргуманизмом. У этих главное – жить страшно, просто жутко страшно. Независимо от общественного договора и социального строя. И безумно страшна, просто ужасы таит в себе эта родная русская природа. Иначе речь о почве как проклятии. Так называемый некрореализм оказался изощренным орудием воздействия на неокрепшие мозги, едва ли не прямым побуждением к суициду. И все же от них, от навязчивых питерских «некромонгеров», как это ни отрицай, – пошли интерференции и у самого Балабанова.)

До сих пор помню, как Леша с увлечением цитировал мне из опуса какой-то английской, кажется, писательницы: «Уши и нос растут у человека до самой смерти. А ногти и волосы даже после нее…»

Должно быть, и в «русском мире искусств», обнаруживая зримые несовершенства, тяжкую приземленность, а равно и нагруженный первичным «грузом» этого питерского катастрофизма, он и не сблизился с «почвой» искомым образом. А ведь искал спасения в лоне православия. Если и было в его жизни чувство, что «всяк человек земля есть и в землю отыдет», так не было видения, что «отыдет» не с ужасом, а просветленно. Не было сродства с родной природой, красоту которой он постигал специфически – через отчаяние. Была попытка понять свою боль – но опять же через отчаяние. Все и закончилось языческой «колокольней счастья», и сердцу неясной, и счастья не дающей. Энтропией.

И ведь меньше всего Леше было нужно, чтобы после его ухода все еще и обратили в какой-то пошлый жанр: и кому-то было очень нужно, чтобы на сороковой день рухнула та его колокольня…

Про него Андрей Плахов правильно сказал в своем некрологе, что вышел в день похорон в «Коммерсанте»: «…того, что оставил нам додумывать, – хватит надолго». Все правильно – додумывать… Плахов – человек в мире «синема» не просто системный, но и своего рода «маркетмейкер» (когда-то секретарствовал в Союзе кинематографистов, да и потом не утрачивал статуса), и ему было бы просто по рангу грешно ставить рядом с фамилией режиссера Балабанова какие-то минусы, тем более в такое время. Но я взял выдержки из его некроложной статьи потому, что в ней квинтэссировано главное: столбить и дальше строить культ Балабанова как великого режиссера. И прежде всего потому, что он очень нужен маркетмейкерским кругам – и Сельянову, и Аркус, и самому Плахову. Вот кто-то нехороший утверждает, что кино в нынешней России нет вообще, но эти диверсионные мнения система должна отметать с порога. Задача – вливать в сознание людям, что есть, – и Балабанов суть гениальный образчик новой, доселе невиданной формы в кино.

Про «Груз 200» Плахов в той краткой статье писал, что он дает ключ ко всему творчеству Балабанова: «Этот ключ – трансгрессия, то есть выход из природного состояния, который чаще всего осуществляется через сексуальную перверсию, насилие, алкоголь или наркотики. Но может быть также результатом общественной мутации: тогда советское прошлое обретает некрофильские черты живого трупа, завораживающего и отталкивающего, формирующего сегодняшний неосоветский застойный стиль».

Вслед трауру я бы, конечно, и не посмел возразить, но прошел уже без малого десяток лет – теперь, надеюсь, можно. Так и хочется пропеть не без иронии: все не так, ребята, все не так… Да он и сам признавался, язвительно комментируя годы спустя то советское время… Вот его менты в обезьянник за шалости бросили – припугнули, вот благие порывы его друзей гнобили при «совке» – того-этого сделать не давали, а то самого гнали со службы будто бы за анекдот. Месть эпохе была изощренной…

Вот он и главный тезис у Плахова – опять же советское прошлое суть «живой труп». Дальше проторенной дорожкой идет все то же «умножение сущностей». Плахов пишет: «Балабанов как художник по своей природе – радикальный консерватор: противоречивое, но чрезвычайно плодотворное сочетание. Оно заставляет сравнивать его с Достоевским…»

И в довершение, на потребу массового спроса: «…несправедливость его травмировала. Как травмировала несправедливость, ставшая нормой жизни в стране, которую он вопреки всему любил – с ее братьями и братками».

Да, воды, в том числе и сточной, утекло уже много, и давно уже можно взглянуть на вещи с разных сторон. Правда, культ уже настолько незыблем, что охотников находится мало. И мне одному уже приходится вторгаться диссонансами в этот бесконечный торжественный реквием. И даже как бы некрасиво уже – и, говорят, нечестно… а надо…

Вот это вот «ставшая нормой жизни в стране» у критика Плахова звучит так, как будто Балабанов не считал несправедливостью то, что предшествовало тому, что стало. Но ведь только о той «предшествующей» несправедливости Леха и предпочитал высказываться. А по части «ставшей» он больше ехидничал, не достигая градуса трагедии.

Зло и убийственно назвал его Сергей Медведев «патологоанатомом русской души». Патологоанатом и должен быть циником, издержки профессии. Этот автор приводит такие резоны: раз Миронов и Маковецкий отказались в ужасе от предложенных ролей в «Грузе», а сам фильм снимали с проката во многих кинотеатрах после первых двух дней, то, значит, попадание было в точку, «в средоточие наших мифов».

И вот что важно – и чем реально опасно воздействие этого фильма на неподготовленную молодежную аудиторию: «Раз увидев “Груз”, из головы ты его уже не извлечешь и не избавишься от легкого чувства тошноты при виде букв СССР или при звуках песен “Ариэля”, “Песняров” и Юрия Лозы, убийственного по своей точности аккомпанемента к этому психоаналитическому трипу. Своим беспощадным скальпелем Балабанов вскрывал один за другим все современные российские мифологии: разоблачил шестидесятнический миф о революции в “Морфии” и миф об СССР в “Грузе 200”. Высмеял миф о “лихих девяностых”… Последним должен был стать миф о Сталине как “отце народов”…»

В общем, резал священных коров и бил по болевым точкам российского подсознания. Вот же оно рефреном – я и писал всегда: все профессиональное сообщество киноведов дружным речитативом твердит о ключевом значении его «Груза».

Тут не обойтись без небольшого экскурса в предысторию. Критики манкируют тем, что в 1989 году на родной для Балабанова Свердловской киностудии был снят полнометражный фильм про афганскую войну – «Груз 300» режиссера Георгия Кузнецова по сценарию Евгения Месяцева, писавшего для советских еще военных блокбастеров. Это был довольно сильный антивоенный боевик, правдивый, с увлекательным сюжетом, вполне добротное кино. Но ссылок на него никто из высоколобых не делает, и мы о нем ничего не знаем. Все просто – фильм хоть и антивоенный, хоть и с подспудным осуждением входа в Афганистан, но в пафосе все же просоветский. Господам критикам как бы не с руки упоминать о нем. Его и по «ящику» не показывают – чтобы «осечки» не вышло. Название «Груз 200» – практически плагиат с «Груза 300». Можно предположить неслучайность и в хронологии. В 2005-м Кузнецов умер, и сразу же после этого Балабанов приступил к съемкам своего опуса. Не исключаю, впрочем, что заручились согласием…

И тема как бы взята оттуда: «Эх, Толян, все мы “Груз 300”… кто в голову, кто в душу… Весь Союз – “Груз 300”», – хотя и звучание тут было иное. Разговор американца с захваченным русским: Англичане ушли – и вы уйдете. – А вы останетесь? – Останемся… Были и другого ряда символы… одна выброшенная афганско-американскими диверсантами русская гармошка чего стоит… Уж простите мне мою пристрастность – но Леша, похоже, что-то натаскал для себя оттуда и для «Войны». В стиле передачи боевых столкновений в горах. Хотя известно, что брал консультации также из иных источников. Это подтверждает и наш общий приятель Саша Гурылев, ставший когда-то армейским «профи», у которого Балабанов расспрашивал разное про современную войну в горах. Думается мне, что фильм не показывают по ТВ специально – чтоб не раскрылось, что у лехиного «груза» были и здоровые предшественники.

Кино «Груз 300», скажу еще раз, было заряжено сильным пафосом против той войны в афганских горах. Вот разве что сегодня бы снимали чуть подинамичней. Хотя по меркам того времени «саспенса» все же хватало. У «Груза 300» было, на мой взгляд, лишь два… не сказать недостатка, а несовершенства: операторская работа выглядела средне (впрочем, там и не было задачи что-то делать а-ля Тарковский, и было много съемок в динамике – с «вертушек», с машин, в общем, все правильно про войну), и традиционным нашим тогдашним штампом были даны типажи американцев. Прибалты у нас тогда и были американцами.

Но и у самого Балабанова, при том что прошел переводческое школярство, с этим было не очень. Не оттого ли и Майкл Бин запил у него в Норильске, не поняв или, наоборот, поняв, каким его хочет видеть режиссер в своем «Американце»? Идея снять кино про полярника с участием Брюса Уиллиса и того была круче, причем, как рассказывал Сельянов в каком-то интервью, – обгоревший на пожаре полярник Уиллис должен был все кино проходить с забинтованным лицом, как бы неузнанным, в чем и была интрига для зрителя – он или не он… Леха любил понты – хотя и рядился в простеца. И понты дорогие – с мощным финансированием, ведь задешево этих «брюсов с виллисами» не снимешь.

А у киноведов, не устану повторять, все о том же… О тупиковости и «трупиковости» советского проекта. Для многих маститых в киносообществе очень важно отметиться у ближайшего пня либерализма – или сделать то же у березки неоельцинизма, под сенью нынешних наших «неоконов». (Вот разве что киноблогеры еще что-то свое пытаются сообщить – но у них другой крен, в сторону массовости.)

Но есть и особая позиция. Я все время задавался мыслью – почему таким всезнающим профи, как Любовь Аркус, непременно нужно всегда горой вставать за «Груз 200»? Ведь и коллеги журналисты, во многом ином с ней совпадающие на все сто, говорят ей в глаза – в надежде услышать все же нотки сомнения в ее голосе: Ну, хорошо, я понимаю пафос этот антисоветский, но зачем вот так-то все делать? Так тяжко-то зачем? И ответом мне всегда звучат не ее слова, а его слова из письма – мне очень плохо, Генка…

А сама Любовь Аркус никогда не отступится, она давно уже хранитель этого «грааля», и у нее свои резоны. Человек она внешне открытый, душевный, исполненный эрудиции и понимания кино, возможно, как мало кто иной из его «понимателей». Но у нее свои пристрастия, и они вполне объяснимы.

Она давно уже в первой обойме этих маркетмейкеров российского кино, и, когда в каком-то контексте говорит про особую благодарность друзьям… Константину Эрнсту, Сергею Сельянову… Федору Бондарчуку и другим ПОДОБНОГО СТАТУСА персоналиям, тут сомнений в масштабах простирания ее кинематографической мысли не должно оставаться никаких.

И Балабанов стоит одним из первых в ее мартирологе «проклятых поэтов» российского кино. Вместе с соратниками она достраивала за него смыслы – и особенно там, где они очень плохо читались. К тому же Аркус была близким другом семьи. И хронистом, сама признается: когда он снимал свое последнее кино про колокольню, то разрешил ей снимать его за работой. Такое могло быть позволено только абсолютному авторитету в его глазах. По внешнему впечатлению, повторюсь, можно даже предположить, что материнский инстинкт, объектом которого был Леша в последние годы жизни (если память не изменяет, вторая жена говорила, что он ее мамой называл), в его случае делился уже натрое.

Для меня, с одной стороны, задача непростая – противопоставить свое видение мнению многознающей и убежденной Любови Аркус. Но, с другой, все, что здесь пишу, я пишу искренне и с полным пониманием своей позиции. Не делая попытки опровергнуть, что две художественно одаренные натуры принимали друг в друге участие и оказывали друг другу поддержку. А кто-то рядом на незримом высоком уровне, где принимают решения в стране победившего тоталитаризма, еще и следовал знакам и наставлениям самого высокого куратора. (Высказанным, вполне допускаю, лишь дважды-трижды в форме пожеланий и намеков.)

Ведь в словах и убеждениях Аркус есть и правда, пусть и схваченная с «бреющего либерального». Вот она комментирует становление современного кинопроцесса в России, говорит в беседе с журналистом-блогером Николаем Солодниковым (предлагаю неологизм, звучащий близко русскому слуху – «блогожуром», а-ля старое русское «балагур»), что у предыдущего поколения была общность, что они говорили на одном языке. Тогда как ничего общего у режиссеров последнего времени уже в 90-е не было: «Каждый говорил на своем языке, с трудом понимал другого… Про Лешу надо понимать, что он совсем другой человек…»

Но дальше она уходит в свое личное субъективное: «Что надо понимать про Лешу? Почему он сделал “Груз 200”? Вот он русский режиссер – то, что называется русский режиссер. Он был верующим человеком. Ты понимаешь, что все, что было на этой земле, – это Леша… От язычества, христианства, православия, раскольничества и богоборчества – это тоже Леша. То есть у него как бы нет формы. Все, что здесь было, все в нем есть… Режиссер не должен думать о том, как уберечь зрителя, а должен думать – как свой мир передать…»

Вот она говорит Солодникову, тоже не понявшему «Груза 200», что это именно из русского сердца снято, что это вообще наше все. На мой взгляд, хорошо и кратко охарактеризовал это кино Дмитрий Сосновский в «Российской газете» в 2015-м, назвав его «обескураживающе пустым».

Но тут что спорить-то с Аркус… Так и про любимого человека можно сказать – я люблю ее, она божественна… И что – надо ли объяснять другое? Такого, как Алексей Балабанов, в мире кино не было? Не было. Стало быть, он уникален? Да, уникален. Ни на кого не похож? Ни на кого. Выдающийся? Да. Просто из ряда вон, как говорили когда-то…

Но только у героев Балабанова не оставалось ничего, как свидетельствовал Сергей Медведев в мае 2013-го в Forbes, и «в лучшем случае их души со свистом вылетали в трубу разрушенной церкви посреди мертвой деревни: жутковатая метафора русского рая».

Впрочем, автору, пишущему для таких изданий, как Forbes, важно не оголить короля, так что и для Медведева он тоже пророк – но пророк опять же извечной российской патологии. Автор известного заграничного издания возвысился до горних обобщений по балабановской кончине: «…И это то, что делает Балабанова главным режиссером российского кино: он не только диагност и судмедэксперт (России в ее истории. – Прим. авт.), но прежде всего пророк. Подобно тому, как он сыграл собственный уход, кажется, что он режиссировал нынешнюю российскую жизнь, где абсурд стал мейнстримом, где вытащен наружу, наряжен и напомажен труп СССР, где воспаленные петербургские сны и миазмы подворотен стали политической реальностью, где не отличить уродов от людей, и на пороге застыл усталый призрак Брата с ружьем на плече, который ищет справедливости, но сеет только смерть».

Да, в этом высказывании много и правды, и надо ли называть слепцами тех, кто разглядел в режиссере авторского кино, изначально документального и не лишенного своеобразия, черты пророка? Совсем не обязательно. У каждого свое видение и свои обязательства. И на безрыбье – в условиях застойной корпоративности современного российского кино (в его мейнстриме, конечно, ведь есть и настоящее, подлинное и сильное, о котором мы не знаем) – так и хочется ухватиться за любую попытку мысли как за подлинное достижение, за признак ума и силы, за искусство «неслыханных гармоний».

Но как далек от пророка Алексей Балабанов – скоропалительный, не выверявший своих прозрений, простой и вместе лукавый, «рыцарь правды» – но путаник и голем, потрясаемый болезнью и пристрастиями, изуверившийся в конце в своих смыслах и просивший заступничества у высших сил… И не оттого эта укоризна, что он был просто Лешей или Лехой для меня (на самом деле и в родном отечестве истинные пророки почитаемы бывают, как и сам я всегда стремился быть свободным и потому ценил чужое, если в нем есть главное – человечность). А оттого что художник имеет право на все что угодно, на всякую новизну и даже на пустое формотворчество, поскольку призван открывать новое и поверять мыслью старое, но если это новое растет и множится из мстительных обид, недомоганий и депрессий, а диагноз порочному миру ставится не для того, чтобы лечить, а чтобы просто ужаснуться и замереть в невесомости, в смаковании этого ужаса… то кому это все нужно?

Да, он в чем-то и затронул феноменологию русской жизни на изломе времени. И я готов даже согласиться, что он остался одной их ключевых фигур кино той переходной эпохи (другим и этого не позволили бы). Но только в том смысле, что его творческая смелость мотивировалась тем, о чем я вовсе не стремлюсь повторять на каждой странице, хотя от этой темы не уйдешь. Именно поэтому в его «хитах» столько дерзкого – но конъюнктурного, фактурного – и расчетливого.

Не устану повторять… Неся в русский мир, прибитый к земле веками безропотности и взрывами протеста, свои «откровения» о свободном новом человеке, «Брат» прежде всего оправдывал новорусские бандитские инстинкты. Более того – он где-то и подтравливал русский плебс на кавказцев, что было крайне актуальным тогда для Бориса Ельцина. (О том, что речь шла не просто о «кавказской теме», а именно о чеченской – хоть и акцент у тех трамвайных хамов был другой, – говорили и сами Балабанов с Бодровым для «Взгляда» в период съемок этого кино.) Во втором уже «Брате» переключился на «хохлов» – и тем увлеченно репетировал актуальные сурковские прожекты «патриотизации» гражданского сознания россиян. Готовил его к новым испытаниям, возможно, вовсе и не догадываясь, что работает на становление «тоталитаризма нового типа» в стране.

И в этой связи в дискурсах именитых критиков и культурологов, пламенно предавших осуждению случившееся в 2014-м, возникает коллизия, которую при жизни Алексея Октябриновича было трудно предугадать. Так, Юрий Гладильщиков, насколько мне известно, афронтом встретивший внешнюю политику Кремля в его украинской повестке, не затрудняется с признанием величия режиссера Балабанова.

Гладильщиков в своем отклике на смерть Балабанова назвал его самым талантливым и самым русским режиссером рубежа XX–XXI веков. Писал, что тот плевать хотел на все и вся: на политкорректность, на либералов, на консерваторов и собственную карьеру. И что метался от крайнего национализма к отчаянной русофобии. Что размышлял о судьбах Родины, как это было свойственно великим русским классикам. И еще Гладильщиков приписывал, что плачет… Вот уж воистину, если словами Гейне: «Когда глаза критика отуманены слезами, его мнение немногого стоит».

Пристрастны восторженные критики. Гладильщиков сказал в «Искусстве кино», что как истинно русский интеллигент Балабанов не мог не размышлять о Родине – подобно тому, как это делали Пушкин, Герцен, Достоевский, Толстой, Чехов, Бунин, Набоков. «Именно поэтому он метался в своих фильмах от крайнего национализма к отчаянной русофобии». Сравнение не просто «хромает», оно едва переставляет конечности. Кто из этих великих, скажите на милость, готов был «освящать» нечистотой метода и мерзостью метафор диалектику осознания действительности?

Но ведь Балабанов первым постоял с фитильком у того заряда патриотизма, что воспламенили – и года не прошло – после его ухода из жизни. Плохая Украина и «ответила за Севастополь», когда это должен был сделать друг семьи Балабановых. Так зачем так пламенно восторгаться художником, сноровисто подливавшим масла в огонь будущей войны, и при этом гневно осуждать сами политические плоды его культурных деяний?

Понятное дело, и без проверенной фигуры речи в памфлетах-панегириках не обойтись, что у большого художника и противоречия большие. Только желательно все же определиться – нужен ли скальпель для отсечения больной плоти от здоровой или пусть гниет…

Ранняя смерть всегда потрясает, и хочется воздать тому, кто ушел от нас навсегда, признанием величия его заслуг. Своего рода способ задобрить, заклясть на какое-то время самый страшный абсурд человеческий. Мы-то еще поживем, а тебя, метеором сверкнувшего в небе русского кино, пусть хоть это утешит… Но всякая идеализация хромает. Она готова с восторгом принимать и слабые, черноклоунские, неудачные в интонациях «Жмурки», и «Мне не больно», кино неглубокое, если не из пальца высосанное, то уж точно «за волосы притянутое», скажем, в понимании вещей профессиональных – той же работы архитектора и дизайнера. И русопатский «Морфий» – как попытка спроецировать «общеисторическую безнадегу России» через собственный раскалывающийся череп. И несчастный «Груз 200», выхваченный из огня войны с названия и далекого первоисточника и порожденный мелкой мстительностью чувству гармонии, которое оставалось недостижимым…

Я намеренно обратился к тому, что писали о нем знатоки кино в те печальные дни. В этих статьях-некрологах и панегириках высказывания даны акцентированные, в них квинтэссенция всего сказанного о нем прежде, только уже без критики. У Гладильщикова очень интересна вставка про Никиту Михалкова… «Даже такой русский эгоист, как Михалков, – пишет он, – и тот оценил Балабанова». «Русский эгоист» – это реверансик в сторону либерально ориентированной части киносообщества, но самое главное здесь – то, как Михалков трансформировал свое отношение к Балабанову.

Вот как Гладильщиков прокомментировал смену позиции: «Идя во власть в кинематографе в конце 90-х, он демонстрировал избирателям из среды кинематографистов кадры из лент Балабанова, чтобы убедить их в том, в какой колодец аморализма упало наше кино. А потом сам снялся в двух подряд работах Балабанова…»

Вот эта метаморфоза в отношении мэтра и аристократа российского кино к парвеню и разночинцу очень показательна. Она снова возвращает нас к тревожной для многих русских людей теме о «дружбе с Ельциным», но вскрывает и главное в первичном восприятии молодого режиссера именитым. Именно Михалков показывал коллегам, что Балабанов – это плохо и безнравственно, что такие режиссеры нам не нужны. К этому времени у Лехи было в загашнике уже два кино – по Беккету и Кафке, восхваляемые реестровыми критиками как прорывные, пусть и несколько эстетские достижения в кино, как истинные образцы жанра. А вот корифей режиссуры Михалков смотрел на это с омерзением.

Так что же случилось? Думается, одного того, что молодым режиссером был снят фильм с другой уже эстетикой и прорусской позицией, было явно недостаточно. Такой локомотив не мог остановиться как вкопанный и тут же двинуться в обратном направлении. Тут, можно предположить, сработали иные факторы, которые опять же и оставались бы загадкой, если бы не предсмертное признание-покаяние самого Леши. И ладно бы Михалков просто бы решил изменить свое отношение, но ведь и в двух фильмах у Балабанова снялся!

Надо понимать, что, в отличие от рядовых россиян, творцы этого медийного уровня (они же и доверенные лица первых лиц) располагают всеобъемлющими источниками информации. Без этого им просто нельзя. И вот когда Никите Сергеевичу стали известны особые обстоятельства в жизни порицаемого прежде коллеги и когда пошли знаки, просьбы ли, которые нельзя было проигнорировать, тут и случилась та самая переоценка ценностей. (Сам он в этом, конечно же, не сознается – ну, так никто и не требует, ведь это всего лишь гипотеза, хотя бы и подкрепленная фактом.) Но и солидарность некая возникла, не следует отрицать, ведь в обоих случаях присутствовала русскость, резко отсеченная от советскости. Иначе – русскость через три поколения, русскость – с провалом в три поколения.

Об этом неизбывном отрыве вопиет и Юрий Гладильщиков: «Истинные русские таланты начинают вымирать. Они умирали и на рубеже прошлых веков под влиянием кошмарных перемен. Но то, что недоумертвила большевистская революция, доумертвляет наше сегодня… Страшно понимать, что подлецов в нашей стране будет все больше, а истинных талантов все меньше».

Высокомудрый критик достигает вершин патетики. «Наше сегодня», пришедшее на смену большевизму, довершает его чудовищную деструкцию, творя отрицательную селекцию. «Среда заела», декультурация уничтожает лучших и развращает массы…

Но так ли это, хотелось бы спросить, дорогие господа киноведы? И так ли вы уверены, что режиссера Балабанова сразила извечная патология русского устроения? И не собственные ли патологии творца порою проецируются им в культурную ткань социума – и там уже порождая все наши «извечные социальные патологии»?

Вот ведь критик Гладильщиков свидетельствовал в «Искусстве кино», что слом советского мироустройства в 90-е основательно потряс и мир кино. Был полный развал киносистемы – с утратой зрительского желания ходить в кино. Он писал, что все это погубило множество режиссерских талантов. «Многие таланты нашей эпохи перемен не пошли дальше первого, максимум второго фильма. Сломались. Печально вспоминать фамилии, но список способен ужаснуть».

Так откуда взялось столько стойкости у Балабанова? Ведь в этом неозвученном мартирологе наверняка было много и людей пробивных по складу характера, у которых добро вполне сочеталось с кулаками. Но все они («список способен ужаснуть») остались за порогом первого-второго фильма. А с другой стороны, мне-то он помнится и другим: Мне очень плохо, Генка. Волевой потенциал, гнетомый и болезнью в том числе, у него был вполне заурядный. Да и у творцов с чувством такой надмирной мизантропии, что пробуждалась потом в иных его фильмах, скажем честно, маловато шансов выжить в профессии.

И еще, если вспомнить, когда папа забросил его во ВГИК в первый раз в начале 80-х, уже в конце первой сессии на экзамене преподаватель квалифицировал его как неспособного. Нашел его рассказ крайне слабым. Понятно, что в творческих вузах всякое случается, и «преподы» всякие бывают, и есть симпатии, и антипатии – абсолютно субъективная вещь, но если (как мы любим вспомнить) уже с третьего курса горьковского иняза Алексей твердо решил, что обязательно станет киношником, почему же вдруг проявил малодушие и не отстоял своей правоты – и только язвительно вспоминал потом, каким мелким злочинцем был тот вгиковский препод, тогда как сам он – дерзким гордецом и правдолюбом?

Все эти вопросы, возможно, и могли бы побуждать к недоумению, но ответ, увы, уже найден… Как и вообще… Все мы упоением твердим о беспримерной гражданской честности режиссера, о его редких волевых качествах, близкие, повествуя о его слабостях, с упорством при этом доказывают, конечно же – «от противного», что он был исключительно сильным человеком… При этом киновед Любовь Аркус у себя в «Сеансе» (в Chapaev.media) максимально открыта – и не считает должным утаивать обстоятельства, которые вряд ли способны украсить биографию творца, публикуя его дневник…

Вот Леша пишет в дневнике: «…произошло одно событие. Папа договорился о моем дальнейшем обучении во ВГИКе, но на сценарном отделении, а это значит стать сценаристом, но не игровых фильмов, а научно-популярных. Это мне совсем не нравится…»

Не нравится? Для других путь в кино кажется дорогой к недостижимой Шамбале, за которую можно и полжизни отдать. А тут все просто – «договорился»… Леше Балабанову, которого нам рисуют «рыцарем правды», не нравится вовсе не то, что за него все решили, что путь к славе он начинает с заднего крыльца, что «папа договорился» – и, следовательно, экзамены будут лишь формальностью, что это вообще все подло и нечестно – и за это надо наказывать по всей строгости… что пьедесталом к успеху, славе и всему на свете станет простое коррупционное «вась-вась», пусть и на высоком уровне, и этим самым будет заказан путь в профессию, о которой многие и не мечтают, какому-то по-настоящему талантливому парню…

Нет же… Леше не нравится другое – что его сделают сценаристом не игрового кино, а научно-популярного…

О самом существенном

Хочется еще раз вернуться к тому, к чему подводил уже раз или два, – только прошу считать, что это рефрен в песне, а не навязчивый повтор, но даже если б и так… Ведь вся наша жизнь – сплошные повторы, нередко надоедливые, сопряженные с бытовой необходимостью, с долгом, иногда – на новом витке диалектической спирали. Мало кто задумывается о том, почему феномен Балабанова со временем стал абсолютно амбивалентным. Упрощая – получилось, что он хорош и нашим, и вашим. Его равными долями разложили и разобрали на два противоположных лагеря – и каждый обрел в нем и кумира, и нравственного поводыря. И это удивительно – понимая, что дороги-то расходятся в разных направлениях. И при этом остается небеспристрастный «арбитр» в лице государственных и провластных СМИ, который в юбилейные дни также не устает славить Балабанова. Хотя в чем-то мы можем наблюдать и синтез…

Есть влиятельные силы в современной «русской партии», абсолютно убежденные в том, что Алексей Балабанов – самый русский режиссер современного кино. И эти силы, на мой взгляд, питаются из того же источника, из которого исходил культ ельцинизма. Достаточно указать только на Ельцин-центр один, чтобы понять, что этот культ Ельцина жив и обладает мощнейшим финансированием, в том числе и за наш, налогоплательщиков, счет. И первые лица в государстве неизменно оказывают тому, что когда-то у нас называли «семьей», знаки высочайшего внимания и почтения. Но можно также указать, как это ни парадоксально, и на фигуру Никиты Сергеевича Михалкова, которому Ельцин-центр явно не по нраву, и он по этому поводу активно высказывается. И вместе с тем подпитка этой темы «увековечивания» идет и откуда-то с либеральной стороны, да и активная фаза «ельцинцентризации» началась, если память не изменяет, во времена президентства г-на Медведева. Как и сам ельцинизм стал в каком-то значении синонимом либерализма – хотя бы и в броских эгидах «реставрации национального». И в этом уникальном смысле синтез идей в данной «диалектической триаде» все же случился. Иные же убеждены, что на фоне подчеркнутого пиетета к «националисту» Балабанову на ТВ и вообще in cultural media сохраняется преобладание противоположных русофильству начал. А уж о финансовом блоке правительства кто только ни печалился. Так что «синтез» продолжается, и не все потеряно.

И снова попытаюсь понять… Так в чем же причина, почему Леше Балабанову слагают оды и завзятые либералы, и убежденные «тради», для которых первые – отпетые враги, как и для первых вторые? И не дерзнуть ли нам в предположении, что в феномене Балабанова Россия и обрела тот медиум, что способен ее объединить?

Кратко ответить на эти вопросы не получится, разбираться надо обстоятельно. Но обстоятельно значит скучно, а ведь Леша Балабанов искренне хотел снимать захватывающее кино – как минимум интригующее. Балабанов всегда отлично знал, что такое конъюнктура. Что сегодня можно снять для этих, а завтра для других. Сегодня в одной гармонии и стилистике – и на одну политическую аудиторию, а завтра – все приоритеты поменяем. Сегодня – с одного ракурса и в одних интонациях и ритмах, завтра – сделаем иначе. И в этом смысле он был и динамичен, и предприимчив.

И снова к писателю Сергею Есину: «Это о мальчике-киллере, которого современная жизнь ведет по сегодняшней дорожке. Его природная нравственность выражается в специфических формах – он убивает. Специфическая нравственность нашего времени».

Что интересно, Есин писал это в своем дневнике в тот же год, когда кино «Брат» вышло на экраны. Именно его мне хочется привлечь в свидетели, поскольку, будучи стопроцентно из «русской партии» и не скрывая своих предпочтений, он на многое старался смотреть беспристрастно, широко и с пониманием. Не встраивался в полный афронт противоположному культурному лагерю, хотя опасность того, что исходило от «Письма сорока двух», в котором такие художники слова, как Окуджава и Астафьев, клеймили фашистами защитников «Белого дома» в 1993 году, призывая к массовым репрессиям и запретам, видел отчетливо.

Само по себе погружение в какие-то маргинальные состояния человеческой психики, предлагаемое Балабановым, Есина ничуть не пугало, и где-то он был даже близок к кругам позднесоветского «авангарда» и к диссидентам презрения не испытывал. И как писатель, и как педагог, и как администратор, не щадивший сил на становление учебного и творческого процесса во вверенном ему очаге просвещения, он был более толерантен к иным образам мысли и стиля, нежели многие другие его единомышленники. И, в частности, в дихотомии «национальное – мировое» или даже (если уж без страху иудейска) «русское – еврейское». Сергей Николаевич стремился быть снисходительным там, где того заслуживали представители и того и другого лагеря. И традиционалисты, и либералы.

Он мог быть пристрастным и жестким в своих оценках творцов декультурации, навалившейся на страну, или во мнении о своих же «тради», разворовывавших (и до сих пор растаскивающих, кстати, как минимум в формате московского подразделения Союза писателей России дорогущий старинный особняк на Большой Никитской, о чем и писал автор прежде в писательской газете) общую писательскую собственность, но старался оставаться объективным в оценках произведений и явлений культуры. Декларируя первичность литературной основы в кинопроизведениях.

Тогда, в конце 90-х, фигура ректора литинститута представлялась все еще очень влиятельной и вполне медийной. Даже на быстро убывающей со времен СССР литературоцентричности. И была вовлечена во все сферы российской культуры, о чем писатель и свидетельствовал в своих дневниковых записях. Суждения и присутствия ректора литинститута ждали не только в литературном процессе, но и в театре, на ТВ и в кино. К кино, кстати, он был особенно приближен и со стороны жены, которая была известным кинокритиком. Необходимость посещать премьеры не была для него обременительной. Новое всегда было ему интересно.

Так вот, Есин упоминает, что жена просила его обратить внимание на творчество молодого Алексея Балабанова и написать что-то о нем в формате статьи. И первые впечатления о режиссере Балабанове, можно предположить, были внушены именно женой, известным киноведом и культурологом, которая долго и мучительно уходила из жизни и не сострадать которой он не мог. Боюсь ошибиться в датировке… как будто за несколько месяцев до своего нелицеприятного дневникового комментария «о мальчике-киллере» Сергей Есин записал: «Вечером смотрели замечательный фильм “Про уродов и людей”… Под корочкой разврат и низость. Можно сказать, что здесь не только собственные комплексы Балабанова и хорошее его знание предмета, но и сильная социальная идея – общество прогнило…»

Здесь важна первая часть дневниковой реплики: Есин назвал Балабанова «замечательным». Оспаривать мнение больной супруги, Валентины Ивановой, он и не стремился – да и сам воспринял тогда молодого режиссера как обличителя новорусских неправд. (Иванова связывала понятия литературы и кино как неразрывные, вместе с мужем стояла у истоков некогда популярного Гатчинского фестиваля, а в давние времена еще и руководила отделом в газете «Советская культура», культфорпосте Страны Советов.)

Сам Есин написал о любимом человеке, уже ушедшем из жизни, что у нее был ум страстного аналитика искусства, которому она и отдала свою жизнь. В «повести воспоминаний» о ней («Валентина. Попытка реконструкции образа жены писателя») он неизбежно возвращается к ремаркам о том, что жена всегда была далека от забот быта, что не присуще большинству женщин. Но была человеком волевым и прагматичным, деятельным. Можно предположить, что в семейном дуэте писателю в чем-то выпала роль ведомого. Есин пишет, что однажды, еще в советское время, жена без его участия решила вопрос его перевода на работу в радиокомитет…

А с другой стороны, в своих писательских дневниках конца 90-х Сергей Есин в нескольких местах намекает на негласное присутствие в сферах около культуры небезызвестной Наины Иосифовны. Та видела свою задачу в том, чтобы подкреплять «дело мужа» с доступной ей стороны, оказывая влияние на культурные процессы. Есин приводит интересный факт, о котором ему поведал человек театра и друг семьи Борис Поюровский… Когда он, Поюровский, был на поминках Марии Мироновой (замечательной актрисы и матери Андрея Миронова), которая завещала свои вещи и квартиру музею Бахрушина, подошла Наина Иосифовна и сказала: «Все-таки надо сделать так, чтобы все досталось дочке, Маше…» Речь шла о внучке Мироновой, не менее замечательной актрисе, дочери Андрея Миронова.

Пусть по-человечески это было бы, возможно, и справедливо – но тут речь об еще одном свидетельстве того, что закон «семья» видела именно как известную часть упряжи в своей барской конюшне, а не что-либо иное.

Этот экскурс в сторону Сергея Есина связывает с предположением, что и ему мог быть подан по личным каналам сигнал о необходимости продвижения нового кино Алексея Балабанова. И нашлось кому подсказать, и он сначала согласно кивнул, и первая реакция Сергея Николаевича была связана с атрибуцией «замечательный». Но вот проходит какое-то время, и писатель видит уже в Балабанове иное: Это о мальчике-киллере, которого современная жизнь ведет по сегодняшней дорожке. Его природная нравственность выражается в специфических формах – он убивает… И писатель понимает, что за этим кино вовсе не та позиция обличителя и диагноста эпохи, которая, как ему показалось, проступает в кино «Про уродов» из проекции в эпоху начала кино в России. Что тут, в «Брате», конъюнктура однозначна – что все как раз напротив, в поддержку этой порочной «новорусской» эпохе. И это осмысление уже резко меняет отношение писателя к предмету. Что ж, остается посокрушаться: даже умудренному опытом и вполне объективному аналитику порой бывает трудно освободиться от шор или пристрастий, которые ему навешивают другие.

Вольно или невольно – Балабанов преломил в своей творческой призме древнюю нашу коллизию – «славянофилов» и «западников», уже на новом витке исторической спирали, в меру отпущенного ему понимания и личностных свойств. Как, собственно, и все мы, постсоветские, и «либералы», и «почвенники» – каждый со своей стороны.

Все та же «дихотомия» – только в современном киношном виде, с преломлением «славянофильства» в национальное, родовое, охранительское, от стихийного витализма исторического бытия народного и даже от бандитского стяжательства недавнего… И западничества – в формат уже и не западничества как позиции в пользу европейскости мироустройства, каким оно было двести лет назад в пору сентиментализма и романтического периода становления, а тяжкой критики патологий «особого пути» России.

На первый резюмирующий взгляд режиссерское «эго» неустанно трепещет в невозможности выбора. Балабанов пытается встать над схваткой этих общественно-политических начал – в основе своей духовных, но скользит по поверхности, не зная, за что зацепиться. А с другой стороны, давно уже есть и манифест, и он сформулирован самой прокофьевской музыкой в логотипе СТВ. Музыкой невероятно экспрессивной. Тема «Поручика Киже» – сама в себе и пародия, и философское кредо, и толстый намек на исторические обстоятельства России. России – как «страны-сфинкса», как «энигмы», как неверного, несущностного. От «Поручика Киже» – к мысли о России как выдумке, как «химере», случайности…

А ведь на самом деле – теперь мы пребываем в «треугольнике». Есть и третья сила – от левопатриотического протеста, скажем, от зюгановской партии коммунистов, проклятой Лешей Балабановым. (Местами комфортно закосневшей в своей нише и, подобно Гобсеку, почивающей на коллоидной теплой массе остывающих идейных авуаров – ни шагу в сторону, здесь все же теплей и привычней. И не только идейных, но и материальных. Свидетельствую отнюдь не из мести как человек, давно изгнанный из левой прессы, но вполне объективным взглядом на вещи. За державу обидно, за социальную мысль. Еще недавно она одна у нас и была, эта партия, потом породила две другие, но сохранилась и сама.) И речь уже нужно вести не о «диалектической триаде» в разрешении противоречий, а о «квадриаде». Другими словами, ситуация усложняется – и внутри каждого из этих общественно-политических феноменов еще куча производных и неизвестных. Впору суперкомпьютер подключать… А Леша просто-напросто исключил этот «третий фактор», взял и выкинул «коммунистическое прошлое» на помойку истории. Он не любил сложных дискурсов, он был мастер коротких решений.

И еще знал цену конъюнктуре, не устану повторять. Знал, чего от него ждет идущая в гору эпоха стяжания. А конъюнктура держала в уме простейший расчет – и в стане околовластного русофильства, и в лагере либерализма: пусть он в чем-то и проявляет себя как националист (и так скорее поверят «тради» в его преданность «русской идее»), но гораздо важнее при этом иметь его при себе антикоммунистом. Но ведь «русская идея» – это, прежде всего, мысль о всеобщем спасении, она – в искании добра и вселенской гармонии, а такой мысли у него не было. Даже в последнем фильме не было – исторгавшем отчаяние.

Да и что дал «русской идее» Леша Балабанов? Он что – сплотил страну в братском единстве? Указал новые смыслы – берись за оружие, отстреливай негодяев, отстаивай себя? Или вывел из уныния и путаницы в душе, нестроения в государстве? Так нет же – его и аналитики кино толкуют как изобразителя распада, нового русского «шиваиста». Но и по поводу вселенской гармонии, то бишь либеральной по сути идее, тоже ничего не сказано. А сказано одно: смотрите, ой как страшно…

Вот взять, допустим, Вадима Кожинова, ставшего знаменем «русской партии» в ее нынешнем виде. Он ведь открыто декларировал: Да – я антикоммунист, но иду за коммунистами… Такая вот диалектика… А был ведь националист и монархист. Почему бы ему не за русаками Полтораниными и не за Астафьевыми тогда пойти? Но Кожинов был мыслитель, а не сплечаправдоруб – из тех, что составили себе славу громким популизмом и акционизмом и черпали вдохновение из того же примерно источника, что и одиозные нынешние блогеры… Так же и другой мыслитель, замечательный социолог Зиновьев не бросил эту «третью силу», пусть она и преследовала его парадоксалистику когда-то. Все они понимали, что общество превращать в волчью стаю нельзя. А если хочешь исправить человека – подумай хорошенько, какие инструменты для этого нужны художнику. Работа ведь прецизионная.

Внутренние противоречия в стране огромны и неисчислимы. Мы все стоим по разным сторонам интеллектуального, имущественного, национального фронтов. Мы не понимаем друг друга и часто даже не хотим понять. Мы, с одной стороны общества, суть концентрация природного, родового и материального, а с другой – приоритетов личностного, резонерского, расчетливого «благомыслия». Только для художника-повествователя всякий конфликт – это повод к творчеству, ведь давно известно, что в основе драмы и лежит конфликт, это и потрясает зрителя и читателя. Но ведь и «война эстетик» есть продолжение войны гражданской.

Это если говорить о внутреннем противостоянии по линии «Восток – Запад», о столкновении «азиатчины» и «европейщины» внутри общества. А также и в каком-то измерении «истинного» и «наносного». Но для судеб мира куда важнее внешнее – геополитическое измерение. И оно куда в большей мере интригует нас, «россиянских», то дикарски пугливых, то доверчивых, чем западный мир, который после перестройки воспринимает нас как абсолютный арьергард человечества.

И вот тут, во втором «Брате», Балабанов по привычной схеме задает на пустом месте драму, какой она и готова всегда представляться обывательским массам. Противопоставляя «порочному Западу» (в лице Америки – с ее «идеей денег») нравственную планку «правды-силы». Ничего не сообщая зрителю, что она там давно уже есть и своя (Choose the right) – и поди докажи, что хуже. Вытаскивает из подсознательного всегдашние архетипы о «злокозненной Европе».

Впрочем, тут у него есть и позитив: в этой попытке он беспардонно трясет двухсотлетнюю бороду наших славянофилов и последующих почвенников, которые были убеждены, что придет время – и мы в своей культурной особости еще и высокомерному Западу укажем путь к духовности и нравственному спасению. Во времена его «Братьев» Россия еще не заслужила роли изгоя, и «диалог с «американцем» о сущностях мог выглядеть вполне убедительным.

Правду Балабанов соединяет с любовью к Родине. Таким он видит своего героя. Здесь он смело отодвигает в сторонку первичный тезис у тех на Руси, кто видел дальше, а именно: Прекрасная вещь – любовь к Отечеству. Но есть нечто еще более прекрасное – любовь к истине… Патриотическое чувство в 90-х задавлено, и здесь он реализует светлые чаянья обманутого простонародья. Только Данила Багров – сам себе «социальный лифт», еще несколько лет – и главный герой «Брата» станет рядом с теми «строителями новой жизни», что выведены режиссером в «Жмурках». И если не выйдет в олигархи первого ряда, то во второй-третий уж точно пробьется.

Но любовь к Родине у «нового русского» и тем более у властного олигархата далеко не всегда равна патриотизму простого русского человека, низового, корневого, «неприхватившего». Что греха таить, зачастую она остается инструментом реализации потаенных замыслов правящего класса – в ситуации, когда Запад вдруг стал отстраняться от новорусских визитеров, требовавших безвизового въезда для присных и режима благоприятствования для своих капиталов. И в каком-то смысле «русская идея» может и спародировать самое себя, а может и дискредитировать, даже уничтожить. Не будет преувеличением считать, что скажи мне, американец совпало со знаменитым остережением – замучаетесь пыль глотать. Вот разве что у режиссера это было спонтанное высказывание, да и не видел он далеко – куда все зайдет…

И ведь по-своему вполне справедлива и версия о том, что Ельцина привел к власти русский национализм. Мостя благомыслием гать к новому «инферно». (Как некогда царицу Анну привели благие намерения национально мыслившей знати из Верховного тайного совета.) А на деле этот «национализм» оказался недогадливым простецом. Привел, вытер ножки и вежливо постоял в сторонке, не решаясь вступить в парадную залу – и вручая на подносе эстафетную палочку разряженному дворовому лакею. И некоторые из активных деятелей эпохи «из русачества» с сожалением признавались потом, что невольно способствовали деструкции стабильного развития страны.

И вот так оно все, не без культурной поддержки в том числе и Леши Балабанова, пришло со временем к торжеству уже «национализма» или «традиционализма» в новой редакции, то есть во многом ненастоящего, фанфарно-эклектичного, с приставкой псевдо-, исходящего не столько из чаяний народных, сколько из животных потребностей превратно понятого этатизма. И в итоге сама взявшая верх «силовая сфера», будто бы исповедующая некий консерватизм и традиционализм (а Запад неустанно долдонит – «русский национализм»), мутировала в нечто неспособное к ведению глубоко просчитанного и взвешенного внешнеполитического курса, не говоря уже о крайних социальных диспропорциях внутри страны. Из встреч с людьми и прочих впечатлений за долгие годы у меня сложилось мнение, что именно наша deep power, как и «силовая сфера» вообще, были антисоветизмом индоктринированы на всю катушку. А раз оно так, раз вышиблены некие логические связки и есть провалы в понимании собственной истории, то и действуем соответственно. Конечно же, не говоря уже о специфических имущественных интересах «элит», соразмерных океанским яхтам и месторождениям полезных ископаемых…

Прокляв социализм, мы не стали моральными поводырями ни для кого из отпавших сателлитов. Как и привлекательной социально-экономической моделью не сподобились стать. Мы удивляли мир в петровские достославные и потешные времена, неслись снежным комом в екатерининском веке, подминая и налепляя на себя окраины и простого мужика, столетие влачились в лаврах Венского конгресса – осыпавшихся, но все же духоподъемно-освободительских, потом взорвались сверхновой в 1917-м и обольщали сиянием надежд страны третьего мира, порождали антиколониальные революции и экспортировали социалистическую демократию… Победили фашизм, наконец…

А сейчас мы кто? Кто мы такие, чтобы вести или увлекать за собой других?

Ответ знает ветер…

Вот и выходит, что сейчас мы можем только одно… и это одно – Враг у ворот! Продавать или дарить это сложно – хотя самих себя убеждать пока еще, конечно, можно…

И за неимением иного наш новый патриотизм нанизывали в том числе и на лешин «бриколаж», который он и сам считал потом поделками, что предпочел бы переснять иначе. Он и сам, напомню, говаривал вслед, что «Брат» был проходным этапом в его творчестве… А ведь я хорошо помню, как Лешка часто кричал в молодости, когда у него появлялась какая-то заманчивая идея: Это будет Америка! Так и было, Америка вообще-то в те годы и была для него синонимом всего лучшего и самого интересного. Хотелось бы, конечно, верить, что с автором культового кино случился все же и «катарсис», «момент прозрения», что он переосмыслил свои юношеские восторги. Но что-то подсказывает, что для него это было больше фигурой речи. Способом отражения и творческого преломления действительности. В первооснове своей, в метафизике душевной он оставался в большей же мере западником, либералом, «заграничником», если хотите. И наш сегодняшний дефицит свобод его бы ни в коей мере не устроил.

Что-то побуждает возвращаться и к «чужеземной» мысли о том, что для него Россия была извечной страной патологий. По той же причине и многим нашим исследователям и друзьям его творчества он близок, даже иные религиозные деятели в оценке его работы в кино далеко выходят за рамки ортодоксии. И неслучайна фраза Сельянова – о том, что для него все кино Балабанова очень позитивное и все очень нежное… Сказано как бы из духа упреждения критики в адрес друга. Как писал Трофименков: «Герой Балабанова не меняется со времен “Счастливый дней” и “Замка”, это всегда “чужой”… Те, кто видит в Балабанове идеолога, предполагают, что он, обращаясь к той или иной исторической эпохе или социальной среде, декларирует: “Так жить нельзя”. Хотя на самом деле как настоящий художник-экзистенциалист он просто констатирует: “Жить нельзя”».

Да, именно как художник, а не мыслитель. Правильно сказал Дмитрий Быков однажды, что он не человек ума, а человек интуиции. А интуиция – дело темное, часто неверное, предрассудочное, может и обмануть.

И это даже не осуждение с моей стороны, ведь и сам я, случается, приближаюсь к этой мысли о «наших патологиях» извечных. И сам я порой разрываюсь надвое в попытке понять происходящее. И сам я коллизии этого мира нередко вижу в проекциях близких к балабановским, вот разве образов его ошпаренных избегаю. И у меня Терри Гиллиам был любимым заграничным режиссером. И я за свободу слова и творчества. Но движений души, что приближались бы к мутным радостям Джокера из Gotham City в «Бэтмене», все же в себе не пестую. Неужели наши социальные болезни неизлечимы? Так и что уже – будь оно все проклято? Зачем же… вот разве что от тяжких раздумий и осознаний каждый раз нужно проводить работу над собой, чтобы «откалибровать систему», заново все переосмыслить. Но только с госпожой Аркус невозможно согласиться – по поводу того, что он, Балабанов, очень жалел человека в «Грузе 200»…

(Замечу попутно, ведь у нас об этом мало что было сказано, даже официозная пропаганда практически не воспользовалась событием… В августе 2021 года старика Гиллиама зазвали на кинофестиваль в Одессу, где ему вручили какой-то приз. Он вышел к публике на сцену с благодарностями и крикнул: «Спасибо, Россия! Спасибо, Одесса!» Его стали освистывать, стали поправлять – «Украина! Украина же!»… И через долгую паузу, как бы не понимая, из-за чего кипиш, он все же «догнал», извинился и поправился. Вполне возможно, он так разволновался… хотя можно было предположить по загадочной его улыбке, что мог сделать это и предумышленно…

В тот же вечер его избили до полусмерти у гостиницы. Думаю, сами украинские националисты так быстро бы не решились с «фидбэком». Подсказали оперативно кураторы из чьих-то «глубинных структур», хотя, конечно же, возможно всякое… Я же предположил, что даже если его и не просил кто-то так «обмолвиться», то старик Гиллиам, истинный мастер социального сарказма, мог просто хранить в душе добрые воспоминания о России с 1985 года, когда привозил на Московский кинофестиваль свою замечательную контрутопию «Бразилия»…)

Да, с Любовью Аркус мне трудно согласиться, а вот самого Лешу пожалеть стоит. Ведь творчество его сродни юродивости. Стремление сделать не так, уйти от общепринятых образов в пугающие новые, в перверсии морального канона, как бы с утратой разума, уход в «беспредел креатива». А на Руси юродивость – не грех, а отметина свыше, первый шаг к лубку как художественной форме самовыражения. Он и православную веру принял – ждал помощи от небес. Он же и просил в конце, чтобы его пожалели. Да – он русский режиссер, и сегодня, когда у нас кино для людей почти не делают, предпочитая штамповать жвачку для органов зрения (а если где и делают – то без надежды на обширный показ), он смотрится правдивым и живым на общем блеклом фоне. Но только вот самой-то жизни он не утверждает…

Балабанов предстает очень живым и даже трогательным в воспоминаниях его первой жены. Но это – именно дар рассказчицы и дар женского чувства самой Ирины. Вся ткань ее воспоминаний, где много доброго в адрес старших Балабановых, его давних друзей Мазура со Стеллой или, скажем, «наутилусовца» Бутусова, иных ли, даже и колкий ответный коммент в адрес Белкина, – все это пронизано нежной слезой упрека… Ей как бы не хватало силы в их с Лешей отношениях, настоящего мужского великодушия. Она словно не чувствовала с его стороны истинной преданности, а были фрагменты настороженности, дефицит понимания. Это ее ранило, оттого и сетования – что он не был способен даже простейшее что-то починить в доме, а в ответ на ее просьбу что-то сделать для ребенка натыкалась на его упрямое «не хочу»…

А еще она вспоминала, что со смертью Октябрина Сергеевича постоянно слышала от свекрови, от Инги Александровны: «Алеша не жилец. Больше всего боюсь, что сын уйдет раньше, чем я…» (Об этом можно прочесть в «Караване историй».) Это было в 2009-м, через пару лет после того, как я всерьез озлился на него в «Литературной России»…

Вот если ты поверил в страшную силу рока, потрясенный гибелью близких тебе людей – в горах ли Кавказа или Русского Севера, почему бы тогда не поверить, что во всем этом заключены указующие метки, хотя бы и страшные в своей нравоучительной силе, которым и нужно следовать? Эта вселенская сверхсила показала тебе, что твои смыслы ошибочны, что пришло время все переосмыслить. Но ты назло всему упорствуешь – и пытаешься внедрить в сознание соплеменников отвращение к целым эпохам, отвращение тотальное, неизбывное. А о современности, о «свежепрожитых» днях сочиняешь блеклые или претенциозные поделки из разножанровой смеси. И этим и баламутишь тех, что сотворили из тебя кумира, и свое собственное сознание калечишь.

Эту главу мне сначала хотелось назвать поярче и позаковыристей – что-то вроде Профаносакрал, или В плену преумноженных сущностей… С иронией или даже злой подначкой в адрес тех, кто, воодушевленный его «Уродами», искал и обнаруживал в его кино смыслы, которых, на мою думку, там не было. Эта мысль невольно возвращает к аналитику балабановского «бриколажа» Уайту. Вроде бы толковый и грамотный дядечка, профессор, спец по нашим безобразиям – и вполне интересную книжечку написал, но как же им там хочется забраться со своим буровым станком исследовательским сразу в глубинные горизонты, поближе к «нефтеносным пластам». А начал бы с «сейсморазведки» – и все встало бы на свои места…

Вот он утверждает, этот американец из мормонского штата, которого судьба закидывала в мой родной нижегородский иняз, что, с балабановской точки зрения, беда в недостатке сакрального. Отсылаясь, предположу, к популярной у внешних интеллектуалов книжке М. Элиаде «Сакральное и профанное» (иногда она цитируется как «Сакральное и мирское»). Уайт подчеркивает, что «Балабанов отверг потребительскую культуру российского капитализма и медийные образы российской демократии», что создает свои приемы, «чтобы отобразить патологию постмодернизма»…

И при этом ссылается даже на известного русского психиатра конца XIX – начала XX века Павла Ковалевского. Русские психиатры той плеяды сетовали, что шедшая на смену прежней новая культура мирского материального с ее индивидуалистической сутью вела к деструктивным последствиям для общества. А стремление к достатку, как проявление стяжательства, изнуряла умы и тела. И вот эти-то перенапряжения и могли провоцировать дегенерацию.

В итоге: «Балабанов намеренно изображает современные технологии, чтобы подчеркнуть мысль о том, что общество может быть технически развитым, но духовно и физически выродившимся. Будь то симуляция 1890-х или 1990-х, его критика остается актуальной, поскольку российская национальная патология так и не была излечена».

Да, Ковалевского упоминать и стоило бы, одна его обстоятельная работа, посвященная патологиям личности Ивана Грозного, чего стоит. Но, заметим попутно, он же как специалист вполне сурово судит и о такой неприятной болезни, как эпилепсия. Возможно, он бы как раз усомнился в способности больного художника ставить диагноз эпохе.

Мораль в «Уродах» у Балабанова проста – и она повторяет сентенциозный опус Руссо (рассуждение, почерпнутое, впрочем, еще у древних). Развитие наук, искусств и ремесел утверждению духовности не способствует. Напротив – наполняет жизнь человеческую соблазнами и только развращает двуногих. Всякий русский интеллигент именно с этим имя Руссо и связывает (в пределах своей банальной эрудиции), а вовсе, скажем, не с «Новой Элоизой» или «тэпэ».

Да – чего ж не согласиться, об этом и фильм «Про уродов и людей»… Это в человеческой природе – на все новое тут же первым делом набрасывается порок. Главный совратитель – немец, он из внешнего технократического мира, и традиционное российское общество по своей автаркической природе становится жертвой стороннего совратителя. Принцип все тот же: мы – безвинные прекрасные душой аборигены, пострадавшие от экспансии порока извне. Так всегда и бывает, когда народы нашей ойкумены, веками сосуществовавшие в ладу, переходят к хищническому укладу, тут и взаимным упрекам несть числа. Так и Олжас Сулейменов, весьма известный у нас когда-то деятель культуры, винил русских, было время, что спаивали казахов водкой, что разрывали казахские земли ядерными взрывами-испытаниями на огромном пространстве Семипалатинского полигона…

(На сайтах американских сторонников «белого протеста» можно прочесть, что порнографию там внедряли евреи. Балабанов это знает, но понимает, что «катить на евреев» в двух подряд кино будет явным перебором, поэтому и «немец».) И слава Богу, и замечательно, хорошая тема к осмыслению, но эти вот голые дамские попки в соприкосновении с пучком хворостин – это уже его, лешино, дополнение к великому Жан-Жаку…

Сочувствие к слабым, нестойким, патологичным – по-своему, конечно, хорошо, гуманистично. Вот говорят – как горькая пилюля… производит омерзение – но будто бы воздействует во благо. Так не воздействует же, хотя бы и предположительно могло бы – потому что лечащего вещества в ней нет. Да и в чем тут морализм опять же? Тут все больше о фрустрациях…

Сошлюсь на чужие слова, ибо отстраниться хочется и опосредовать чем-то его тяжкую вязкую субстанцию киноматериала – хотя и не писать об этом нельзя. Один из рецензентов кино так заключил свое мнение о фильме «Морфий»: «Главному герою делают минет, после чего он отправляется блевать в соседнее помещение – таков балабановский подход к булгаковской прозе. Разумеется, никакого сострадания к персонажам, столь характерного для рассказов Михаила Булгакова, у Балабанова нет и в помине…»

И вроде бы лестно, что там нас за границей большими умниками вместе с мэтрами киномодерна считают, только, увы… Главная идея за всеми этими дискурсами все та же: он был талантливейший художник, потому и любил провокации, а все его кино наполнено многозначительными аллюзиями, пастишами – если на модном искусствоведческом сленге. А как же иначе, такая уж нелегкая работа у патологоанатомов русской души… Ну, как им не верить…

Не буду спорить – есть у Балабанова и сквозные темы, иной раз почти навязчивые. Одна из них – метареальность кино, «кино в кино» или «кино про кино». Речь, в общем, о «сделанности» реальности, самой истории, подконтрольности режиссерской воле. Как в его ранней короткометражке «Трофим», например (там и сам Герман роль сыграл), в других его кино. Ну, так и что? Стоило ли вообще огород городить, чтобы все «шесть соток» засеять такой тривиальной идеей?

Вот, оказывается, побывал наш моралист когда-то в Гамбурге, где что-то собирал для своего «Замка»… и пошел почему-то, скажем, не в церковь, а в музей эротического искусства, где показывали порно столетней давности (когда б вы знали, из какого сора). Это так запало ему в душу, что он придумал «Про уродов и людей». Вот поэтому-то, кстати, у него и немец главный совратитель. Мы-де сами чисты по природе…

Фредерик Уайт упорно гнет свою линию в «бриколаже русского кинорежиссера»: «…балабановский пастиш российских порнографов эпохи декаданса каннибализирует современные технологии фотографии и кинематографа, чтобы составить из имеющихся элементов постмодернистскую картину извечной российской патологии и дегенерации постсоветского общества».

А может, я слишком пристрастен к ученому мужу из Америки? Он и в самом деле в корень зрит? Может, и адептам «русского направления» стоит прислушаться к его мнению? Леша Балабанов с упорством отчаяния проклинал из фильма в фильм наши «извечные патологии», тогда как все мы должны были думать, что это просто творческая манера такая, а на самом деле его вдохновляет пафос созидания, пафос стояния за великие нацсмыслы, что он вообще суть реинкарнация Хомяковых и Аксаковых.

В числе разного рода общих мест по поводу кино приводится и сравнение режиссером природы кино и телевидения. Что кино отражает жизнь, но не влияет на людей и на их жизнь, в то время как телевидение нацелено на промывание мозгов и делает это довольно успешно.

Берусь доказать обратное про кино, даже и не прибегая к словам про «важнейшее из искусств», сказанным основателем советской страны, проклятой Лехой. Рассказ этот я слышал когда-то от одного из старых инязовских друзей. А рассказывал он еще об одном из наших, учившемся на немецком отделении, на моем же курсе. Нас было на курсе чуть больше шести десятков человек на всех трех отделениях – английском, французском и немецком. Поэтому все друг друга достаточно хорошо знали. Но фамилию не назову сознательно, вряд ли ему будет приятно упоминание о случившейся беде, тем более в этом контексте…

Парень он был яркий, высокий эффектный брюнет из Казани. Под конец учебы женился на замечательной девчонке с педагогического факультета, писавшей чудные акварели, и перебрался к ней на Украину. Там стал строить карьеру на комсомольском поприще, дело было еще до перестройки. Потом, как и многие аппаратчики, занялся бизнесом, насколько мне помнится с чужих слов. Жили они в Киеве, воспитывали двух сыновей, и все шло своим чередом. Но случилась беда…

Когда старшему сыну, атлету и красавцу, радовавшему молодых родителей, было лет шестнадцать или уже семнадцать, он пошел в приятельской компании в кино. На какой-то американский фантастический боевик – где все скачут по стенам, прыгают с головокружительных высот, совершают немыслимые кульбиты, в общем, понятно – о каком жанре речь. Кино закончилось, и они стали выходить из зала. А выход, как это случается в навороченных зрелищно-развлекательных зданиях, был далеко не на первом этаже. Там была какая-то ломаная эстакадка, балюстрадка ли с пролетами. И вот их сын, видимо, под впечатлением от кино и желая, возможно, покрасоваться перед девушками, перемахнул через оградку, оттолкнулся – и собирался ухватиться за рейлинг на другой стороне неширокого с виду атриума-шахты…

Не рассчитал, сорвался, а до бетонного основания внизу было метров двенадцать… Травмы были с жизнью несовместимы… А парень, говорят, был талантливый, с редким даром общения, охочий на впечатления – смелый и щедро одаренный природой.

Кто-то скажет, что в Сети теперь такого много. Что он был из той же породы несчастных, что делают селфи на краю скалы, но вот неверный шаг – и ты летишь вниз навстречу смерти… Скажет, что молодежь пошла дурная, легкая и что природа таким образом отбраковывает неадекватов. Но молодецкая удаль всегда ищет повода проявить себя или блеснуть способностями. Вышел из темноты зрительного зала на яркое киевское солнышко – и вот что-то сверкнуло перед тобой, что-то похожее на спортивную перекладину…

А по-моему, все просто – вот причина и вот следствие. Вот зрелище – и вот готовность повторить увиденное. Только не говорите, что я все упрощаю. А даже если и так…

С древних времен и поныне философы и теоретики искусства неутомимо строят концепции – что же такое искусство. Зеркало ли жизни и должно ли быть таковым, или оно и придумывает жизнь для двуногих? Должно ли оно ставить нравственные задачи, нести воспитательные функции, обращать человека к идеалам – или это просто забава, способ развлечься, возможность спрятаться от ужасов бытия?

Да, Леша был по-своему честен, как ему казалось, когда говорил, что не ставит задачи кого-то воспитывать. Можно предположить – под огнем кинозрительской критики, ведь со своим зрителем он где-то пересекался, не с одними же только аналитиками синема, истинными аристократами искусства, высоколобыми и высокобровыми. Потому и мотивацию свою выдумал: а чего пугаетесь-то… я со своими «беспределами» никого не развращу, не огорчу и не перевоспитаю. Это же просто кино – хотя там есть и резоны, и смыслы…

Но еще во времена, когда вместо ТВ были газеты, кто-то назвал кино важнейшим из искусств. Живя в переломнейшую из эпох, к которой часто обращался в своем творчестве и Леша Балабанов. Вот он уж точно объяснил бы Леше, в чем тот лукавил. Лешины проклятья в адрес ленинизма и постленинизма столь чудовищны в своем образном оснащении, что уж точно нацелены воздействовать на юные мозги. И это не проклятья в адрес «патологий», реальных или мнимых, это сама патология и есть. Не стоит забывать, что лешины фильмы выскакивают на ЦТ не реже раза в месяц. Значит, есть все же в его творчестве серьезный вещательный потенциал…

Он, конечно, ошибается, этот ученый мормон, и все же молодец. Он идеализирует Балабанова – хочет видеть то, чего в нем нет. Ну, как же – исследователь русской души всеми фибрами прочувствовал, наблюдая со стороны, с далекого берега, как эпоха так называемой постперестройки наполнялась в России таким жутким антигуманизмом, что хотелось найти понимание – в чем же источник клубка этих социально-культурных пороков и противоречий. Откуда взялся этот монстр космический, что забрался в душу и тело человеческое, как это бывает в фантастических триллерах.

Ведь происходившие и происходящие в России ужасы не могут не потрясать любого нормального интеллектуала, наделенного и видением ценностей мира «тради», и либерального вектора woke с его неоновыми огнями трансгуманизма.

Ведь жалко же их, этих русских, страдающих на их «острове невезения». И не может такого быть, чтобы культовые режиссеры в самой России не испытывали этих потрясений, не содрогались бы от этих страшных бедствий социальных, от этой декультурации…

Конечно же, экран балабановского кино тоже рвали и коробили ветра перемен, но Лешу потрясало другое. Скажу снова – уже и за тех других, кто замечал это прежде меня: ему важнее было узреть маргинальное и ткнуть в него худым указующим перстом. О многих вещах он судил вполне искренне и честно, в меру понимания. Но он не был никаким обличителем неправд новой постсоветской эпохи. Напротив – остались свидетельства, когда он похваливал современный российский капитализм, как бы достигший момента стабилизации. Пусть такие, как Юрий Болдырев или Сергей Удальцов, предают его анафеме, называя существующий у нас общественный строй феодально-олигархическим. Или взять ламентации Сергея Глазьева – что «на пути формирования олигархического капитализма мы достигли пределов возможной деградации». А вот Леша вполне себе проявлял лояльность в разговорах с журналистами по отношению к правящему классу имущих. Небрежно судил, что все как бы устаканивается, все не так уж и плохо. Какие-то вещи не нравились ему, однако они не были консолидированы и доведены до уровня позиции.

Правда, речь шла уже об эпохе Путина, но и до этого содроганий душевных не было. Он содрогался от России социалистической, от того же «милицейского произвола» или от «политических преследований», будто бы последовавших за анекдоты про Брежнева, а не за то, что побежал по магазинам и бросил свой экипаж… Эпоха равенства была не по нему: там был застой – а вот потом уже пошли процессы…

Не исключаю, впрочем, что в общении с заграничными русистами, когда те указывали ему на эти благородные смыслы и побуждения, Леша, хитрован этакий, мог и согласно кивать, долго не раздумывая…

Если бы еще пожил…

С момента выхода на экраны его «Груза» я стал непримиримым критиком всего того, чему аналитически мыслящий зритель дал название «балабановщина». А вот самого Лешу Балабанова, и шального, и ранимого, и пытливого, и нытика, мне все же было безумно жалко. Уж простите этот незамысловатый рефрен. Верна русская присказка: у семи нянек дитя без глазу. В плену пристрастий, окруженный прорывной расхожей мыслью, друзьями-творцами и сильными феминами, проявлявшими к нему чувства, близкие к материнским (не говоря уже о матери, обладавшей особым ресурсом влияния), он если и не терял зрения, то сильно сбивал себе фокус. Оттого и двоилась реальность, оттого и сквозил субъективизм в оценках действительности. Оттого и метания между артхаусностью и конъюнктурой. Болезни довершили дело.

Иногда я задаюсь вопросом – а что было бы, если бы каким-то чудом ему вдруг удалось сохранить здоровье (усилием собственного разума или доводами друзей)? Ведь говорил же Дудю Горенбург, кажется, медик по образованию, что в принципе ничего непоправимого не было даже и в последние его годы. Ему просто нужно было взяться за себя, а не катиться по наклонной к неизбежному завершению. Да, трагедия группы Бодрова в Кармадоне была страшна и стояла неотступно перед глазами. Но для кого-то личные трагедии становятся соблазном потакать пристрастиям и беспредельно изнурять собственную печенку. А кто-то их способен преодолеть…

И тогда он мог бы прожить еще много лет. Возможно. Как минимум дожил бы до наших нынешних дней. Он бы снял свое кино про боевика Джугашвили, где было бы полно жестоких сцен и крови. Ну, и революционного секса, само собой. Только не любви, про это он и не умел особо. А там бы еще и вдогонку что-нибудь этакое сотворил, исполненное таинствами рефлексии и самоанализа. С цитатами из Тарковского, скажем, Бергмана, из Джойса, но все же с провалом в деструкцию…

Что удивительно, он ушел в год второго киевского майдана, в самый переломный год нашей новейшей истории. Словно убоявшись, что грядут времена, когда кто-то потребует его к рупору пропаганды. Это был, в общем-то, год затишья между двумя бурями – «Болотной площадью» и «Киевским майданом». Сергей Удальцов еще не знал, что его посадят, а Геннадий Онищенко еще не догадывался, чем обернутся блокады на пути дешевых и конкурентных украинских товаров, журналяками окрещенные торговыми войнами, а равно и вереницы из тысяч фур на въезд в Россию. Но сам правящий российский класс вел лихорадочные поиски нового спасительного вектора, очередного благословенного исхода в Страну Спасения для Избранных.

Человек, написавший книжку с названием «Русофобия» (термин этот и придумавший), говорил мне в тот год, что всегда есть опасность, что эту замечательную способность народа, его любовь к родине, используют в неблаговидных интересах.

Данила Багров должен был стать новым Чапаевым или даже Александром Невским в приближавшейся войне с восставшими на Святую Русь новыми «тевтонцами». Балабанову уже определили место в сонме пророков и провозвестников светлой русской будущности, и он не мог не понимать, чего от него будут ждать в случае геополитического форсмажора.

И вот, с одной-то стороны, Леха в конце короткого пути стал народолюбив и тянулся к чаяньям простонародья (мог притащить домой, как свидетельствуют близкие, и бомжа с улицы). А с другой – сознавал, что объективно вовлечен в культурную парадигму нуворишей, в парадигму правящего класса. Стал в чем-то «идеологемкой» победившей формации (да простят мне терминологию марксизма). И что в заметной мере его творческие акты играют в унисон с их устремлениями. Его просто толстым слоем черной икры намазывают на бутерброд с маслом. И он становится темой для разговора на дорогих фуршетах.

Живи он с нами сегодня – ему бы поддакивать этому правящему классу, как минимум в его внешней политике. Его бы ставили где-то рядом с Прилепиным, зорким и восприимчивым к плохо лежащей мысли («Литературная газета» – А. Кузьменков «Туфта, гражданин начальник», № 32, 2015). Не у шоу-стола на ТВ, не пошел бы, но в общем кодовом ряду. Ведь был же он провозвестником – сказал же устами героя, что «за Севастополь ответят». Его бы перехватывали на кинофорумах разные «папарашки», и он полупрезрительно ронял бы пару простых, но емких фраз, причем не всегда однозначных, оставляя пространство для истолкования. Комбатом его бы, как Прилепина, не сделали – не дался бы, но тельняшка его спецназовская мелькала бы на ТВ регулярно.

Для приличия, чтобы не обидеть Аркус, он бы говорил, что у нас есть свобода выбора – выбирать такого-то президента или не выбирать, как и, например, смотреть его кино или не смотреть. Ну, а раз выбрали, значит вручили ему свою волю. Но внутренне он бы оставался в консенсусе и с либеральным взглядом на проблему, скажем, того же Крыма. То есть опять бы жил и мыслечувствовал на разрыв. Ну, не может метафизически человек, снявший «Счастливые дни», не разделить вполне искреннего испуга людей перед усилившимся лязгом оружия.

Сказать по правде, именно эти нынешние кровавые распри народов-соседей, рожденных от одной матери, как и печаль по многим тысячам невинно загубленных в Донбассе, а там и печаль поменьше, граничащая с недоумением, по трем сотням голландцев и малайцев, валившихся с неба по команде дилетантов от геополитики, пробуждают тревожные мысли и меняют картину мира. С болью в сердце глядим и на то, как скручивают шею гражданским свободам в стране. Тревогу нагоняют и ершистые особы от властной пропаганды на ТВ, а то и просто базарные бабы, превратившие вопросы войны и мира в дискурс воспитанников пенитенциарного учреждения.

И тут уж невольно вспомнишь слова великого Тютчева, безумно любившего Россию, но и сообщившего о ней следующее: Одна из наиболее прискорбных наклонностей, замечаемых у нас, это наклонность подходить ко всем вопросам с их самой мелочной и гнусной стороны, потребность проникать в хоромы через задний двор. Это в тысячу раз хуже невежества… Ну, а когда это еще и в одной упаковке с невежеством, а где-то в пределах досягаемости еще и «чемоданчик апокалипсиса», причин для грусти возникает великое множество.

И ведь что интересно: все эти крикуны с большими гонорарами, подтравливающие и открыто унижающие зазванных оппонентов, когда уже доходит до реального столкновения с доминантным внешним миром, не могут скрыть растерянности, почти испуга на лицах. Где ваша бравада, господа и дамочки, где ваша былая уверенность в своем геройском превосходстве? Или вы только на словах готовы коней на скаку?..

Надо было изначально понимать, что «отобрать игрушку» у младшего брата и тут же приниматься укорять его за то, что он сильно охладел к тебе в своей братской преданности, могут только люди не очень далекие. Надо было понимать, что можно и Крым вернуть, но потерять уже всю Украину. Сначала просто потерять, а через какое-то время – найти в ней врага. «Мягкой силой» можно было добиться большего – а заодно и укрепить «русскую партию» в некогда братской стране. И при этом дать народу понять природу родовой травмы, случившейся при смене формаций тридцатилетие назад. (Задача, впрочем, сверху ставилась иная.) И даже сделав Крым самостоятельным формально (и при этом оказывая ему не меньшую поддержку, чем сейчас), можно было бы избежать множества неприятных издержек в геополитике…

Кстати сказать, когда сам слуга покорный пытался предложить когда-то свои размышления о «Крыме самостоятельном» на «росписатель», в СМИ Союза писателей России, как бы оплота традиционализма, где до этого был причислен к лику лауреатов (…почему б и нет? давайте обсудим в виде версии, мы же «совесть нации»…), то сразу стал врагом… Мысль влево – мысль вправо…

И непонимание этих вещей, азов психологии народов, неспособность заглянуть дальше носа есть отличительная черта нынешнего правящего «модуса операнди». Наклонность подходить ко всем вопросам с мелочной и гнусной стороны. Потребность проникать в хоромы через задний двор… И Леша с его запрещенным в Украине «Братом», возможно, и ликовал бы недолгое время, памятуя его личную неприязнь к сослуживцам «хохлам», но потом бы Любовь Юрьевна ему все растолковала. Да и сам бы все понял, конечно же.

(Пусть и нелюбовь-то его к «хохлам» в чем-то, в каком-то форматике, можно было бы даже и оправдать… Ведь рассказывал мне Леша с презрением когда-то, как один из его сослуживцев, товарищ по офицерской общаге, родом с Украины, занимался любовью с девицей, поставив на запись под кровать магнитофон. А потом предложил эти их охи послушать… Как однажды этот ловелас-эксгибиционист принес арбуз и сам же весь его сожрал быстренько, не оставив ничего друзьям… Негодяй? Негодяй, конечно… но зачем же это единичное негодяйство вписывать в «общенародное свойство»? Да ведь и сам, если вспомнить, мог отчебучить разное…)

Вот и настают времена, сближающие меня с такими, как Любовь Аркус, и я порой чувствую в себе готовность встать, презрев обиды, в один строй с ее соратниками по борьбе за права и достоинство человека. (Ведь правду сегодня куда чаще слышишь на «эхах», а официозные СМИ-калибры только и способны, что инкрустировать свое раболепие все новой елочной мишурой и блестками.) Но, увы, и сознаю при этом, что в этом строю нет для меня места, тесновато было бы от двоемыслия, нередко предполагающего комфортный эксклюзив для седалища.

Ну, а если уж по гамбургскому счету, то цитадель всех свобод, Америка, встречала аплодисментами и морально курировала расстрел нашего парламентаризма, нашей демократии в 1993-м. Теперь же с гневом негодует, что у нас ее нет. Она же и стояла по большому счету у истоков наших нынешних дегенераций и патологий. Разве не так, дорогой господин Уайт? Что ж вы тогда-то не дали нам стать «непатологичными»? И пытались ваши правдолюбы потом уже привлечь к ответу вороватых ваших консультантов вроде Джонатана Хея и прочих «гарвардских мальчиков» – да что толку… Но так и сама демократия, писал Сенека, может быть более жестокой, чем войны тиранов.

При этом же, наобщавшись вволю когда-то с «форинами» на наших Северах, хорошо понимаю, что отношение к нам было пристрастным задолго и до «второго майдана». Прекрасно помню, как молодые шведские инженеры говорили мне: что за рухлядь – да у нас таких машин уже полвека как нет… И в каких-то аспектах сопоставляли военные наши потенциалы как противостоящие… Паранойя паранойей, но равными они нас не считают, и если у того, кто хуже тебя, есть еще и мощный оборонный потенциал, это всегда угроза…

Однако и в ура-монархизме, укрепившем обороноспособность благодаря стремительному росту цен на углеводороды на мировом рынке в «нулевые», тоже не спасешься. Как и в мире денежных мешков, все растущих и растущих в размерах – под призывы к плебсу о необходимости проявлять патриотизм и терпимость к грозной риторике руководящих наших дам (что заботятся о нашем здоровье и одновременно делают хороший бизнес на нем…). Ведь теперь уже два врага у ворот… Тут и простому разумному человеку впору было бы прийти в отчаяние, а уж творцам-маргиналистам, подобным Леше Балабанову…

Так и Леша, преданный дружбе с Аркус и более всего ценивший в своем творчестве ту его часть, что связывала его, как он полагал, с гуманистической традицией, испытывал бы тяжкий дискомфорт от этого своего раздвоения. От необходимости потакать «властному дяде» и потворствовать новым прихотям и ректификационной возгонке личностного «эго» Данилы Багрова (разжиревшего бы и сильно «покрутевшего» к нашему времени) и попытками через раз снимать кино про человечность и тонкую маргинальность.

Так что предположу, что «проклятый поэт», пользуясь словами все той же Любови Аркус, по-прежнему оставался бы в ситуации «разрыва мозга», и эта «шизофрения» (не диагноз, я просто о состоянии раздвоенности) только усиливалась бы в свете новейших политических потрясений. Его «энтропия» никуда бы не делась, она была его сутью.

Да, пожалуй, так и было бы… После броского, в пику Зюганову, боевика с молодым Джугашвили (вполне заказного – или как минимум конъюнктурно-самоцензурного, с влекущими зрителя фантасмагориями) попытался бы уйти в окончательный постмодерн – но тяжело увяз бы в новых фантасмагориях и деструкциях. В порыве отчаяния сочинил бы еще что-нибудь антиимперское вроде «Кочегара», но совсем уже камерное, на особинку, так что не сразу и разберешь.

У него, похоже, не было бы шансов обрести целительный покой в этом нашем будущем. В его будущем – нашем настоящем. Трудно жить, предаваясь постижению «танатологии», культу смерти. Ведь все идейно-эстетические поиски и были пронизаны тоской угасания и деградации. А деградация – это всегда упрощение, ведь это только в развитии – усложнение. Увы, что поделаешь: Леша Балабанов и энтропия – почти синонимы. Отсюда и лубочность в его манере, отсюда и «рубленые кинофразы» в его повествовании. Ему было бы трудно изменить себя, даже и к высшим силам обратившись за поддержкой. Возможно, он по-своему правильно сделал, оставшись в том предмайданном году…

Я и в самом деле очень жалею Лешу. Поверьте. Той жалостью сердечной, с которой относятся к человеку близкому. При том, что написал немало нелицеприятного о нем. Уверяю, вовсе и не думал бы предавать это гласности. Если бы там, наверху не стали бы лепить из него нравственного поводыря для всех нас. Нового «сталкера», великого «проводника между эпохами», поборника правды.

Был ли он талантливым? Да, несомненно. Был человечным? Однозначно не скажешь. Для близких – да, а как художник… Особенно если заглянуть в существо резонов и чувств, которые он стремился сообщить нам. Хотя в общении он и был таким. Его отличал субъективизм? Да. Но ведь это простительно художнику – он и должен быть непохожим на других. Изобретательным. В этом ведь и существо творческой свободы художника, разве не так? Да, безусловно.

Но твоя творческая свобода кончается там, где начинаются твои нравственные обязательства перед обществом. (Не только перед его интеллектуальной творческой элитой, которая ждет от тебя свершений и потрясений.) Перед историей страны, в которой живешь. Во имя будущего ее народа. Даже если считаешь, что он вместе с тобой обречен на угасание…

Да, все правильно, война эстетик – продолжение войны гражданской, а у Леши часто возникал азарт пострелять то с одной, то с другой стороны…

Думаю, все же прав Михаил Делягин, сказавший, что у общества есть право защититься от твоей свободы, если она разрушительна для него.

А во многом остальном он, Леша Балабанов, был неплохим парнем. Опять же, если вычесть издержки в «креативной части» – местами и отличным. И все мы, знавшие его молодым, очень жалеем его. Как не жалеть… Кто-то готов простить ему все его творческие перекосы и даже убежден, что не было у него никаких заблуждений.

Да ведь были же у него, соглашусь, и достижения… Хотя бы в том, скажу я вам, что, словно уподобившись Достоевскому, пытался заговорить о красоте… Да, по-своему, иногда и с подходом патологоанатома, но пытался же – как минимум в том же кино «Про уродов и людей». Пробуя сплести вопрос о красоте мира и человека в нем с темой убожества человеческих отношений. Такая попытка многого стоит. Мастера экрана в большинстве и не берутся за такое, боясь неизмеримости высот и пропасти, в которые нужно устремляться…

Да – жалеем. Да ведь и в Писании про Христа перевод не идеален – и в тех местах, где он говорит о любви, зачастую лучше бы, мне думается, перевести словами о «жалости». Не зря у нас считается, что тот, кто жалеет, по-настоящему и любит… Вот и я его в своей памяти всей душой жалею. Хотя и не считаю, что все мы должны быть судимы одним лишь вечным судом незримым. Искренне жалею – даже если и не все готов ему простить как художнику. Тем более что признавался же он в конце, что очень счастья хотел…

P.S. Работа над этой книгой воспоминаний и размышлений подходила к концу, когда со всеми нами случилось то, к чему никто из нас не стремился и что именно поэтому и будет многими сочтено исторической случайностью. Но может и перечеркнуть память и свершения наших предков. И тяжко сознавать, что случилась эта беда в том числе и не без лешиных агиток из его фильмов. И броские слова его персонажей должны были поднимать уже и брата на брата, и пролитие большой крови оправдывать…

Как случается, что помышлявшие о свободах человека и народа иной раз невольно направляют других в тупик несвобод и отчаянья? Философ Николай Бердяев сказал в 1918 году: «Страна неслыханного сервилизма». Ведь Леша, судить по всему, и стремился преодолеть этот наш «нацнегатив», мнимый или всамделишный, а вышло…

Художник, будь бдителен. Словом можно убить, словом можно спасти… То же и со зримым образом…

Кто виноват, что «русская идея», служившая стимулом в работе и мне, и Леше Балабанову, каждому по-своему, украденная, крокодильи проглоченная и переосмысленная в феодал-олигархическом формате, стала вдруг «идеей-убийцей», «идеей зла»? Ветер ли знает ответ?

Иллюстрации

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Леша Балабанов с Сашей Гурылевым

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Леша Балабанов стоит справа

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Леша Балабанов – четвертый слева

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Экскурсия в Большое Болдино. Леша – третий справа во втором ряду

Стройотряд, Лукоянов, 1977 год. Балабанов – сверху

Актовый зал. Студенты Алексей Балабанов и Кирилл Мазур, склонившись друг к другу, оживленно обсуждают происходящее на сцене

Памятное фото 2-й группы с Мамой Женей (именно так поколения инязовцев называли всеми любимую преподавательницу английского языка и страноведения Евгению Андреевну Борисович). Слева направо: Игорь Винокуров, Константин Кулагин (учился в отличие от остальных в 3-й группе), Александр Некипелов, Мама Женя, Евгений Смирнов, Кирилл Мазур, Алексей Балабанов

Архивное фото из общежития. С Андреем Левченко

Архивное фото из общежития. С Сашей Гурылевым

Студенты 4-го курса переводческого факультета Горьковского педагогического института иностранных языков. Балабанов – второй слева в верхнем ряду

Незадолго до выпуска из института. Слева направо: Саша Пчелка, Леша Балабанов, Юра Кучма и Юра Морозов. На этом снимке Балабанов в очень характерной для него позе: с гордо откинутой головой

Выпуск-1981 переводческого факультета Горьковского педагогического института иностранных языков. Балабанов – третий слева

Сборы переводчиков в Мигалове (Тверь, а тогда еще Калинин), 1981 год. На фото сверху слева направо: Геннадий Старостенко, Алексей Балабанов, Андрей Левченко, Олег Валенков

Единственное сохранившее у меня письмо от Алексея. Почтовый штемпель указывает на дату 20.09.1980 г.

Премьера фильма «Война». 2002 г. Второй справа – Александр Гурылев

Примечания

1

Факсимиле этого письма можно найти в разделе Иллюстрации – Прим. ред.

Content

Геннадий Старостенко
Алексей Балабанов
Встать за брата… Предать брата…

Мои побуждения

…Мне очень плохо…

Все тот же Горький, но уже и Нижний – и дальше

Восьмидесятые – девяностые, период полураспада

Лехин груз

Война

В новом миллениуме

Правда эпохи или бриколаж на святом?

В чем бриколаж, или «Моя мама с ним дружила»…

И снова о лехином грузе

Достоевский – но в меру

Натура вся приемлет смутный вид, или Русские патологии глазами американца

В чем сила, кто сильней, или Силовику на заметку

Все неправды Балабанова

Гений правды и конъюнктуры

О самом существенном

Если бы еще пожил…

Иллюстрации

Примечания