Герман Канабеев

Искажение

© Канабеев Г., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Первый день весны

В первый день весны погасли все звезды. Даже в Москве, в этом мрачном городе без солнца и неба, где звезд не видно никогда, всем было понятно, что их больше нет. Это чувство похоже на то, когда умирает мать, которую давно не видел. Когда живешь где-нибудь в Сибири уже лет тридцать, а мать умерла в Калининграде. Понимаешь, что ничего в жизни особо не изменилось, но в то же время сама жизнь будто потеряла смысл. И теперь надо дожить ее до конца с комком в горле. Звезды погасли.

Васильев шел по улице и думал, что совсем неплоха эта новая мода держать дома мелких собак. По улицам носились мопсы и таксы, чихуа-хуа и померанские шпицы, йорки и джек-рассел-терьеры, китайские хохлатые и левретки, перегрызшие свои ошейники и вырвавшиеся на свободу. Они с остервенением бросались на людей. Прыгали и вгрызались в горло. Васильев видел пару немецких овчарок и одного алабая, но те бегали стороной, не нападали, будто удивляясь тому, что мелкие псины творили со своими жертвами. Кошки не отставали от собак и бросались в лица, отгрызали носы и выцарапывали глаза. Голуби, воробьи и вороны доедали трупы. В первый день весны погасли все звезды.

Люди не сопротивлялись. Казалось бы, много ли нужно сил, чтобы справиться с таксой или кошкой? Но люди покорно позволяли разорвать горло, они улыбались, когда кошки хрустели пальцами рук, а воробьи лакомились глазами. Васильев их всех понимал. Что еще осталось людям, лишенным мечты, лишенным чувств из-за того, что погасли все звезды? А голубям, воронам, воробьям, а левреткам, таксам и померанским шпицам? Мечта нужна всем, как и звезды над головой. Люди, и собаки, и птицы просто хотят хоть что-нибудь почувствовать, а там, где нет места мечте, есть место смерти. Смерть – последняя надежда для любого живого существа. Смерть – последнее яркое путешествие, последний страх, последняя улыбка.

Васильев никогда не мечтал. Васильев эту жизнь жил. Не требовал, не жаловался, не надеялся. И погасшие звезды – очередное событие, которому у него нет объяснения. Как не было объяснения всему тому, что происходило в жизни, пока звезды блестели.

Васильев шел по улице к дому медленно, опасаясь, что на голову свалится очередной выброшенный с балкона или из окна ребенок. Родители выкидывали младенцев и тех, что постарше. Кому было больше четырнадцати лет, выбрасывались из окон сами. Кто-то из детей не умирал от падения, и тут в дело вступали померанские шпицы. Васильеву было безразлично, он ничего не чувствовал и понимал, что во всем этом теперь есть смысл. Теперь, когда погасли все звезды.

Васильев зашел в подъезд. На первом этаже на лестничной клетке сосед расчленял свою жену. Жена не плакала, сосед не торопился. Жена улыбалась и смотрела на мужа влюбленными глазами. Васильев подумал, что эти двое, наверно, сейчас в первый раз друг перед другом честны. Удивительно, для честности им потребовалось, чтобы погасли все звезды.

Васильев открыл дверь. Сел тут же на пороге и подумал, как же хорошо, что у него нет жены, которую сейчас, когда погасли все звезды, пришлось бы расчленить, чтобы быть искренним. Как хорошо, что у него нет детей, нет собаки мелкой породы, а уж тем более собаки породы крупной – замечательно, что большие собаки теперь не в моде.

Как прекрасно, что у него нет кошки, и, может, совсем неплохо, что погасли все звезды. Наконец-то случилось что-то значительное. Не какая-то местечковая война, где даже на видео с места боевых действий непонятно, кто против кого воюет. Где можно только и увидеть, как пара не самых новых танков в городской застройке шмаляют по руинам жилых домов, да съемку с беспилотника, больше похожую на очередной уровень в шутере от первого лица. Не какая-нибудь телевизионно-интернетная пандемия, которая если и коснулась Васильева, так только в магазине, когда ему не продали хлеб и масло за то, что он был без маски. Кому нужна такая пандемия? То ли дело сейчас, когда погасли все звезды в первый день весны.

Погасли все звезды, кроме солнца. Солнце горело даже ярче, чем ему всегда было положено. Васильев вышел на балкон. Васильев смотрел на пылающее солнце.

«Почему оно не тухнет? Может, солнце еще сражается за нас, за людей? Что все мы без звезд? Может быть, все звезды вообще всегда были на одинаковом расстоянии от нас. Сплошной шатер над головой. Ткань жизни, полотно вселенной, и никаких разниц в миллионы и миллиарды световых лет. А может, все звезды сожрали померанские шпицы? Джек-рассел-терьеры? Склевали голуби и воробьи? А солнце? А солнце сожрет собака крупной породы, конечно. Какая-нибудь немецкая овчарка или алабай. Сожрет последнюю причину мечтать. Последнюю причину жить. Последний человеческий день. И будет ночь. Настоящая ночь. Некому будет топить атомные кочегарки, чтобы вселять жизнь в уличные фонари. Да и кому теперь нужны эти фонари?» – думал Васильев.

Солнце разгоралось. Пламя звезды не могло сдержать даже густое московское небо. Васильеву казалось, что еще немного, и солнце спалит его живьем. Но последняя на небе звезда тоже сдалась какой-то вселенской причине, неведомой космической задумке и в мгновенье сжалась в точку. Васильев зажмурился, ожидая взрыва, но вместо него просто стало темно. Так темно, как не может быть даже в темноте.

Васильев на ощупь пробрался с балкона на кухню. Открыл холодильник. В холодильнике так же темно, как на небе, так же темно, как на всей земле, как во всей Вселенной, в которой погасли все звезды. Но в холодильнике стояло пиво, лежали заветренные куриные котлетки. «Да что мне эти мечты человеческие», – подумал Васильев и надкусил котлетку, и запил пивом в первый день весны, когда на небе погасли все звезды.

Завтра, решил Васильев, завтра я буду счастлив. Когда померанские шпицы доедят последних людей. Когда я привыкну к этой кромешной темноте. Когда я снова стану будто только что родившийся ребенок. Во второй день весны. Когда уже неважно, что погасли все звезды.

Неделя

Понедельник

Так. Хлеб, молоко, яйца. На это хватит. Вот они лежат на полке. Три-четыре сытых дня. Андреев потянулся за канистрой молока. Полки с молочкой расфокусировались. Андреев так и замер с протянутой рукой.

«Доступно обновление», – появилось предупреждение перед глазами на фоне размытых полок с молоком, маслом и кефиром.

Андреев кивнул и прижался к стойке с чипсами, чтобы не мешать другим покупателям.

На днях обещали большое обновление, и не нужно будет вот так зависать и ждать, когда прогрузится реальность. Обновления будут устанавливаться в фоновом режиме. Обновление наконец загрузилось. Андреев снова потянулся за молоком.

«Действие недоступно в бесплатной версии реальности. Пополните счет», – выскочило предупреждение.

«Да пошло оно все, вашу мать!» – заорал на весь магазин Андреев.

«Нам важно ваше мнение. Помогите нам стать лучше. Оставьте свой отзыв», – загорелось перед глазами красным. Андреев выскочил на улицу.

Сегодня утром, перед тем как зайти в магазин, Андреев наслаждался редким для Москвы солнцем. Теперь небо было словно завернуто в полиэтилен. «Где это долбаное солнце?» – подумал Андреев.

«Солнце недоступно в бесплатной версии реальности, – прочитал он уведомление на фоне серого неба и вдогонку: – Сеть магазинов «Тингам» приглашает вас на пятничную распродажу, для вас будут доступны: суповой набор, маргарин, сухари ржаные, водка, вода, независимо от уровня вашей подписки».

– Какой сегодня день? – спросил Андреев у мужика, прижавшегося спиной к фонарному столбу в ожидании загрузки обновления.

– Понедельник, – ответил тот.

Андреев поднялся на свой этаж.

«Дверь не может быть открыта автоматически в бесплатной версии реальности», – мелькнуло перед глазами.

Андреев достал ключ из кармана куртки и открыл дверь.

«Девочка моя», – хотел сказать Андреев, но сквозь голосовое уведомление «Уменьшительно-ласкательные недоступны» прорвалось только: «Жена!»

Конечно, Андреев и без визуализации помнил, где и что в квартире, и без проблем прошел из прихожей в комнату. Он знал, что жена лежит на кровати, он знал, где стоит кровать, и, несмотря на то что перед глазами было сплошное размытое пятно расфокусированной реальности, он понимал и чувствовал, что она здесь, лежит на кровати такая красивая и недоступная в бесплатной версии реальности.

– Я говорила тебе, что больше не буду с этим мириться? – голос жены был спокоен, и спокойствие пугало. Обычно она всегда выражала недовольство бурно, если не сказать больше.

– Обещаю, я подпишусь на премиум аккаунт. Я обещаю, – сказал Андреев.

– А пока поживем так, да? Как ты это себе представляешь?

– Прости, я подпишусь.

«Звук отключен. Подпишитесь на премиум аккаунт».

Андреев подошел к кровати и попытался прикоснуться к жене.

«Действие недоступно. Подпишитесь на премиум аккаунт».

Ни слуха, ни зрения. Размытое пятно перед глазами и бесконечное мелькание уведомлений. Андреев знал, что еще минута, и даже эта тишина из-за отключенных системой звуков скоро взорвется рекламными сообщениями. Еще минута, еще минута. Затем максимум полчаса, и приедет полиция. А он уже и сказать ничего ей не может. Не сможет объяснить, почему не продлевает платный аккаунт.

«Ваш аккаунт заблокирован. Ожидайте службу поддержки», – высветилось перед глазами.

Через несколько минут дверь в квартиру открылась, и в тот же момент «Система» отключила Андрееву зрение. В кромешной тьме он услышал:

«Андреев Максим Анатольевич, бесплатный период пользования окончен, вы будете депортированы за пределы системы».

Первое, что почувствовал Андреев, открыв глаза, – холод. Здесь, за пределами системы, рекламные сообщения еще подгружались, но скорости не хватало, и он слышал только обрывки: «Лучшее предложение… успейте подписаться…»

Андреев уже начал замерзать.

«Вы нарушаете лицензионное сообщение и авторские права, ощущая холод», – прочитал Андреев перед глазами, но холод при этом никуда не исчез. Андреев посмотрел на небо. Небо было синим, высоким и безразличным.

«У вас нет прав на осознание неба».

Андреев знал, что жить ему осталось не больше часа. Сколько ему там уже по факту лет? Официально тридцать, но когда он в последний раз запрашивал данные по факту, было двести сорок. Вне системы организм возьмет свое так быстро, что Андреев и понять не успеет, что это такое – настоящее небо и настоящий холод. Андреев лег на снег. Спину обожгло. Зимнее солнце падало к горизонту.

«Оранжево-красный цвет доступен после принятия лицензионного соглашения», – прочитал он уведомление. Но солнце оставалось оранжево-красным на закате. Будто и нет системы, будто и нет никаких уведомлений. Второе солнце в зените пылало и грело, но Андреев не мог смотреть на него и не мог согреться под его лучами, потому что тем самым нарушил бы авторские права. Солнце в зените было доступно только по подписке.

Андреев закрыл глаза.

«Вы нарушаете авторские права на темноту, подпишитесь на премиум аккаунт».

Темнота оставалась темнотой. С этой темнотой «Система» справиться не могла. Темнота была ощутимой, словно это не отсутствие света, а что-то живое, теплое и пушистое.

«Смерть недоступна в бесплатной версии реальности. Оплатите премиум аккаунт».

Андреев улыбнулся, прочитав это уведомление. Он знал, что смерть предусмотрена всегда, независимо от оплаты аккаунта, независимо ни от чего.

Тишина. Ни одного уведомления. Ни одного рекламного сообщения. Тишина. Пустота. Смерть.

«Спасибо, что были с нами. Мы дарим вам премиум подписку на пять лет. Благодарим за пользование системой. Вы подключены к звукам… вам доступны уменьшительно-ласкательные… доступна визуализация…»

«Да в рот вас всех», – подумал Андреев.

Вторник

После подписки на премиум аккаунт Андрееву пришлось подождать еще десять минут, пока закончатся все рекламные ролики. В полученном вместе с премиум аккаунтом пакете обновлений убрали возможность пропускать рекламу через десять секунд просмотра. Андреев пытался отвлечься на какую-нибудь мысль, чтобы не обращать внимания на рекламу. Перед глазами выскочило уведомление: «Мыслительный процесс недоступен для вашего тарифного плана. Если хотите переключиться на тариф “Мыслебезлимит”, подумайте “А”».

«А», – попытался подумать Андреев.

«В вашем тарифном плане не предусмотрена функция – думать. Для переключения на тариф “Мыслебезлимит” подумайте ”А”», – прочитал уведомление Андреев. Сбоила не «Система», явно что-то случилось с модулем. Андреев постучал кулаком по лбу.

«Новый год с доставкой! Только подумайте! Только подумайте, и праздник будет доставлен в ваш дом немедленно».

«Подумайте», – попытался подумать Андреев, но мысль оборвалась, и он оказался в промежутках между мыслями.

Такого состояния Андреев не ощущал никогда. Он слышал, что такое было возможно еще лет пятьдесят назад, когда модули не делали настолько совершенными. В то время даже не существовало запрета на отсутствие мыслей, а думать можно было без просмотра рекламы. Как только Андреев очутился в промежутках между мыслями, тут же завопила сирена, зрение отключилось, и вместо пустоты не-мышления Андреев осознал предупреждение: «Вы нарушаете 8132-ю статью уголовного кодекса Российской Конфедерации, запрещающую осознанность. Если причина вашей осознанности в неисправном оборудовании, обратитесь в ближайший многофункциональный центр».

Андреев тряхнул головой. Зрение вернулось. Сирена смолкла. «Ваш модуль неисправен? Вы попадаете в промежутки между мыслями? Получите новый модуль «Спутник XXIV» и забудьте о такой проблеме, как осознанность», – прочитал уведомление Андреев.

В многофункциональный центр – МФЦ – очередь растянулась на несколько сотен метров. Андреев встал в самый ее конец, и в этот момент перед глазами зарябило, и модуль в голове, видимо, окончательно вышел из строя. Ни думать, ни вникать, ни быть Андреев не мог. Он снова попал в промежуток между мыслями, но был спокоен. Здесь, возле МФЦ, его не могли привлечь за подобное преступление, Андреев не делал это специально, что считывала контрольная система МФЦ.

Андреев чувствовал себя пустым, ненужным. В промежутках между мыслями не было никакого Андреева. Была зима. Мерз кончик носа, и от мороза пощипывало пальцы ног и рук. В этих ощущениях не было ни смысла, ни цели. Непонятно, что с ними делать и зачем они. К чему эти не самые приятные ощущения тела, если за ними не следует предложение прекратить их?

Мужик, за которым в очереди пристроился Андреев, оказался беспокойным. Он то и дело оборачивался и смотрел в глаза Андрееву так, будто хотел увидеть, о чем он думал. Андреев же, может, и хотел бы подумать о том, чего этот мужик хочет, но тогда бы он не мучился сейчас в этой очереди.

Наконец поняв, что Андреев не может ничего подумать, мужик спросил:

– Сломался?

– Ых нах, – вырвалось у Андреева, хотя он не это имел в виду.

– Ясно, – ответил мужик. – Давай я тебе со своего модуля мысль раздам.

– Еух, – ответил Андреев.

Соединение от мужика было агрессивным. Даже сломанный модуль Андреева ожил, почувствовав настолько мощный сигнал.

– Теперь слышишь? – спросил мужик.

– Слышу, – ответил Андреев. – Как это у тебя так получается?

– Тариф такой – «Святейший», не слышал? Хотя да, откуда ты услышишь, он корпоративный. В нем даже рекламы почти нет, так, только специальные предложения. Хочешь такой?

– Хочу, – ответил Андреев. – Я мыслить буду?

– Будешь. Только ответь, тебе важно именно мыслить или о чем-то мыслить?

– Мыслить, – не задумываясь, ответил Андреев.

– Ладно, когда очередь дойдет, скажи, что у тебя есть промокод, понял?

– Понял, а какой промокод?

– Ежи еси на. Запомнил?

– Запомнил, – ответил Андреев и тут же снова попал в промежутки между мыслями. Мужик отключил раздачу со своего модуля.

«Ежи еси на», – сказал Андреев оператору, кода подошла его очередь. Выскочившее перед глазами уведомление о воскресной распродаже суповых тарелок тут же исчезло. Оператор посмотрел на Андреева с опаской и сказал: «Вы подключены».

Андреев вышел из МФЦ. Ни одного рекламного сообщения перед глазами, и нет этого невыносимого состояния между мыслями. Единственное, из-за чего Андреев чувствовал себя некомфортно, – непреодолимое желание поделиться своим новым состоянием хоть с кем-нибудь. Когда Андреев уже начал нервничать из-за того, что с ним ничего не происходит, звуковое уведомление «Вы отключены от тарифных планов. Примите лицензионное соглашение на пользование стопроцентной верой» вернуло его в нормальное состояние.

«Я согласен», – подумал Андреев.

«Здравствуй, сын мой, неси слово мое, да пребуду с тобой я», – всплыло сообщение перед глазами.

«Ежи еси на», – подумал Андреев и постучал себя по лбу.

Среда

«Я же куда-то шел. Была какая-то простая причина. Идти. Я зачем-то вышел в понедельник из дома. Дом. В доме была, да и есть жена. Интересно, кто эта женщина? До проклятого МФЦ об этом думать было не нужно. Ее мне предложил алгоритм после трех тысяч скипов возможных кандидатов. И так же ей меня. Что это, если не судьба? Какова вообще вероятность, что «Система» с такой точностью предложит мне человека, которого нужно любить? Были учтены все предпочтения. Я люблю именно таких женщин. Почему я таких люблю? Потому что это правильно. Кто сейчас, будучи разумным человеком, станет полагаться на выкрутасы мозга, а уж тем более на безошибочность чувств? Потом такую жену, выбранную бессистемно, хранить в чулане и любить втайне? Первый же ужин с друзьями, привычная для таких посиделок игра в «Сканы», и что? Профиль Андреева в предложенной ему версии реальности тут же станет предметом насмешек. Это если никто не пожалуется куда следует и Андреева вообще не упекут в безынформационность на пару лет. Он слышал, что случается с людьми, получившими такое наказание. Представить страшно, да как это вообще возможно – провести пять лет в безынформационной реальности? И как, простите, любить женщину, не предложенную системой? Зачем мириться, например, с тем, что у нее ноги короче, чем нравится Андрееву? Или грудь у нее больше, чем ему надо, только потому, что так распорядились какие-то там чувства, когда можно получить все, сразу и в идеальных пропорциях? Почему не быть счастливым просто так? Довериться системе и быть счастливым. Куда я вообще пошел в этот понедельник? Какая была причина?» – об этом думал Андреев последние десять минут, стоя на балконе.

Андреев пытался растопить дыханием морозный рисунок на стекле, пытался испортить эту красоту за то, что так долго ее не видел. Он восхищался собой и ненавидел себя. Восхищался тем, что способен не любить красоту, а ненавидел за то, что красота делает его рабом жизни. Потому что жизнь – тоже «Система» со своими правилами и уровнями доступа. Только в системе ты имеешь право выбора даже на базовом аккаунте, а в жизни никаких правил нет. И если ты оплатил свое будущее, то уж точно ничего себе не гарантировал.

Андреев испортил дыханием и теплотой рук весь рисунок зимы на стекле. Идеальный фрактал превратился в мазню. Похоже было на те картины, когда люди еще не научились рисовать мыслью, доверяя ее поток системе, а делали это руками.

«Среда», – подумал Андреев и кинул мысль-вопрос вдогонку: «И как дожить эту неделю?»

Андреев подумал о визуальном меню. Перед глазами появился стандартный перечень действий: транслировать, отложить, передумать, думать, действовать. Андреев выбрал – «транслировать». Понедельник и вторник со всеми деталями подгрузились в систему. Андреев подумал о мысленных уведомлениях в сон. «Микшировать со сновидениями?» – спросила заботливая «Система». «Микшировать», – выбрал Андреев.

Ему хотелось увидеть, что сделает «Система», опираясь на понедельник и вторник, как она сведет все эти потоки в одну картинку.

Андреев лег в кровать, с минуту полежал на спине, резко задрал ноги и тут же опустил, чтобы поймать край одеяла. Андреева толкнула Андреева в бок. Андреев повернулся, согнул ноги в коленях. Андреева обняла его со спины. Андреев и Андреева лежали, как патрон в патроннике, как первые сопоставленные пазлы из тысячи разбросанных, как совпавшая пара в системе после миллионов скипов. «Нам завтра предлагают пойти в музей», – промурлыкала Андреева. «Хорошо, давай пойдем», – ответил Андреев, и в этот момент ему стало страшно от мысли, что «Система» предложила пойти в музей Андреевой и ничего не предложила ему.

– Ежи еси на, – прошептал Андреев.

– Ежи еси на, – ответил кто-то невидимый в его голове.

Четверг

Перед тем как заснуть, Андреев попытался вызвать привычное меню выбора снов. Он уже приноровился выбирать так, чтобы как можно меньше рекламы. Реклама во снах – функция свежая, алгоритмы еще сырые и, если правильно выбрать сон, можно получить его с тремя, максимум с четырьмя рекламными паузами. Меню предложило пять стандартных пунктов: еда, секс, война, популярность, богатство. Но было кое-что еще, сноской, где обычно мелким шрифтом прописываются условия использования, красовалась еле заметная ссылка – «спать как есть». «А этот тариф, наверно, не так уж и плох», – подумал Андреев, используя ссылку, и провалился в самый глубокий сон в его жизни.

Утром Андреев понял, что не помнит, снилось ли ему вообще что-то или нет, и от этой мысли сердце замерло на мгновенье и тут же пустилось вскачь. Статью № 9999 Российской Конфедерации еще никто не отменял, и безнаказанно выспав целую ночь без снов, можно запросто загреметь в «безынформационность» лет на пять. Но «Система» молчала. Рядом сопела Андреева.

Андреев запросил сновиденческое меню Андреевой. «Введите код доступа», – заботливо высветила «Система» предупреждение. «Муж», – подумал Андреев. «Статус», – спросила «Система». «Любящий», – подумал Андреев. Перед глазами понеслись картинки. Так «Система» анализировала, правдив ли ответ Андреева. Она шерстила память Андреева и Андреевой. Вот они в первом отпуске после того, как «Система» подобрала их друг для друга. Они счастливы. Бирюзовое море, белый песок. Вот вечер. На столе морепродукты. Андреева улыбается, улыбается Андреев. «Система» ставит галочку. Вот Андреевы в спальне. «Система» переходит в режим прослушивания. Стонет Андреева, стонет Андреев. «Система» ставит галочку. Мельтешат картинки, галочки проставляются одна за другой. «Система» пускает Андреева в меню выбора снов Андреевой с пометкой: «Ваш ответ честен на 95 %». Андреев серьезно удивился. На стандартном тарифе «Система» показывала 100 %, что не могло не вызвать улыбку. Эта разница в пять процентов успокаивала Андреева. Эти пять процентов оставляли шанс на то, что «Система» не может до конца разобраться в хитросплетениях человеческих чувств. Но вот эти 95 % процентов?

А она ничего себе на сон не пожелала, уснула просто так, и теперь каждые пять секунд ее мозг атакует реклама, никак не связанная с предпочтениями. «Может, устала? – подумал Андреев. – Сколько раз я вот так засыпал, устав выбирать?» На этой мысли он вспомнил свой первый сон. Этот сон всегда врывается в память, когда что-то скоблит изнутри сомнениями и недовольствами. В том сне нет картинок. Там чернота и голос. Конечно, Андреев всегда был согласен с этим голосом. Цифрократия действительно покончила с большинством проблем, да что там, покончила с главнейшей из проблем – смертью – в привычном ее понимании. И казалось бы – просто выбирай в предложенном меню. Выбирай, выбирай, выбирай все, что хочешь. Благодаря твоему сегодняшнему выбору «Система» станет умней, и дети, наши дети будут жить в еще более совершенном мире. Выбирай! Ты не имеешь права не выбирать! Ты хочешь быть приравненным к террористам? Ты из тех мракобесов, что могут жить без выбора? Что ж, «выбери» тогда жить без выбора.

Андреев отключился от меню Андреевой. «Ежи еси на», – высветилось перед глазами на фоне потолка. «Что?» – спросил Андреев. «Создайте идею на день». Такое Андреев не получал никогда и оттого почувствовал себя неуютно. Что бы он о «Системе» ни думал, но она никогда не подкидывала задач, которые нужно по-настоящему решать. Всегда нужно было действовать в пределах предложенного выбора, но чтобы вот так в лоб – придумайте идею на день? «Режим считывания идеи запущен», – Андреев на периферии зрения отметил включившийся на двадцать четыре часа с убыванием таймер.

Это странное ощущение – когда ты вроде бы такой взрослый и что-то знаешь, а опыта нет. Какая может быть идея без опыта? И речь не о том, что нет определенных знаний или какого-то особого уникального опыта – нет вообще никакого опыта вне рамок выбора. Ну нет у Андреева опыта работы кочегаром, нет глубоких знаний в микробиологии, что тут удивительного, но когда жизнь делает загогулину и понимаешь, что нет опыта прожить текущий день, нет заготовки в голове, чтобы адекватно реагировать на поступающие из «Системы» новости, от которых нельзя отключиться, чувствуешь себя беспомощным. Так, наверно, чувствует себя ребенок, в первый раз сунувший руку в огонь. Оказывается, эта красивая оранжевая штука может причинить невыносимую боль. Было время, когда, выходя из дома, было страшно захлопнуть дверь, забыв ключи. Потом было страшно забыть дома мобильный телефон. Затем – страшно забыть дома маску. Потом – не отсканировать план маршрута в домофоне. Еще немного, и стало сложнее – попробуй быть спокоен, если вышел из дома и не активировал коптер-дрона. Годы несутся, и в каждом новом году человек стоит растерянный посреди жизни и не знает, что именно сегодня он забыл сделать. Теперь Андрееву, например, нужно авторизовать идею на день. Андреева ругалась, что он не приспособлен к жизни совершенно. У всех есть цель – вообще всю жизнь прожить без проблем. Андреев не мог без проблем пройти стандартную идеализацию с утра, несмотря на то что это так же легко, как заказать удаленную чистку зубов. А сегодня ему нужно придумать идею.

– В чем сложность? – спрашивала, бывало, Андреева. – Почему любая твоя цель на день всегда заканчивается тем, что тебя блокируют, и я на протяжении нескольких дней вижу мужа тупо лежащим на диване, отключенным от системы?

– У меня нет цели не только на будущий день, у меня вообще нет цели, – отвечал Андреев Андреевой.

Конечно, Андреев лукавил в том, что у него совсем нет цели. Иначе у него и Андреевой бы не было. Каждый день он активировал бесплатную для любой версии реальности цель – прожить день.

Но как от любой бесплатной функции, от нее было мало толку. Какой нормальный человек станет пользоваться всю жизнь бесплатной целью на день, когда в системе столько прекрасного за 9,99 цифройна в месяц?

Андреев стоял у подъезда и думал об идее на день, который уже два часа как начался. С бесплатной целью было куда проще. Андреев даже не совсем понимал, чем отличается цель от идеи. Андреев поклонился домофону, коснувшись лбом дисплея. «Квартира номер семнадцать, выход в город разрешен», – сообщил приятным голосом домофон. Андреев еще раз поклонился домофону, надеясь, что его спросят об идее. Домофон молчал. Молчала «Система». Молчал мир.

Мир был возле Андреева, но не проникал в него и Андреева не пускал в себя.

«Кто я?» – подумал Андреев.

«Неверный запрос», – выскочило уведомление перед глазами.

Пятница

Андреев шел к МФЦ. «Система» молчала, из-за этого Андрееву пришлось просто слушать, как под ногами скрипит снег. Он был уверен, что возле МФЦ найдет того мужика, который дал промокод на этот новый тариф, и тот сможет объяснить, как Андрееву жить с тем, что для жизни теперь нужна идея. На самом деле Андреев боялся не того, что ему нужна идея, а вот этого странного обстоятельства – «Система» не угрожала, отчего становилось не по себе. Не было уведомлений, дескать, не будет идеи – отключат, поместят в безынформационность. Андреев так не привык. Ему нужно было знать точно, за что его можно привлечь, а где у него есть место для маневра. В безнаказанность даже на этом тарифе он не верил. Все часть системы и ничего не может быть вне ее. А незнание алгоритмов не освобождает от результата их компиляции.

К МФЦ, как всегда, стояла километровая очередь. В очереди – шум, гам и мат. Вот бабуля бьется головой о фонарный столб, пытаясь оживить модуль, чтобы оплатить счета по квартире. Другая бабуля гладит ее по спине и успокаивает: «Да в первый раз, что ли, дорогая, ну не выселят. Куда тебя выселять? Ты же всю пенсию за счета и подключение отдаешь. Да на нас все и держится!» Вот мамаша тянет за руку сына-подростка к двери МФЦ и заставляет поклониться домофону, чтобы опездола поставили на учет. «Ты в армию хочешь? – спрашивает мамаша. – Собираешься год потратить, а на что? Скажи мне? Целый год сидеть в четырех стенах и визуализировать бомбометание с беспилотников? Я тебя для того растила?»

Андреев пристроился в конец очереди и простоял до обеда, так и не двинувшись ни на метр. Здесь, в конце очереди, он слышал, как кто-то возмущался: «Вот только у нас такое, как сто лет назад. В нормальных странах все дистанционно или с доставкой. Но Россия-матушка как всегда! В Европе уже от тел освобождают, у нас все ножками куда-то идти надо. Как вот так, а?» «А в Америке? – вторил кто-то. – Там не только от тел освободили, там можно снова в тела воплощаться. Они там и туда, и сюда, а у нас очередь, чтобы модуль поменять». «Да везде Цифрократия как Цифрократия, у нас же мудократия, по-другому не скажешь», – добавлял кто-то невидимый, но, судя по одобрительному гулу в очереди, выражающий мнение большинства.

Когда гул в очереди достиг совсем уж неприличного уровня, над толпой завис полицейский дрон. Стало тихо. «Смотреть в небо», – высветилось у всех перед глазами. Дрон сканировал эмоции и рассчитывал проценты лояльности. Кому повезло, у тех перед глазами появилось: «Ваша лояльность системе больше пятидесяти процентов, поздравляем, можете продолжать стоять в очереди». Кому не повезло… Андреев не знал, какое сообщение получают они, но видел, как некоторые послушно выстроились в цепочку и поплелись вслед за дроном. «Утилизация», – словно ветер по кронам деревьев, пронеслось по очереди. Дрон замер на мгновение. Все посмотрели в небо, постояли так пару секунд. Еще несколько человек вышли из очереди и пристроились за дроном. Остальные уставились под ноги. И Андреев уставился. Он знал, что у всех, кто остался в очереди, сейчас открыт бесплатный доступ к новому сериалу от «Нетмикс» и параллельно идет раздача кодов для доступа к пятничной распродаже. Только вот Андрееву ни игры, ни кодов не предложили. У него так и висело перед глазами: «Активируйте идею».

Люди в очереди прогрузились. Получили свой сериал и коды. Теперь стояли счастливые. Очередь потихоньку потекла. Над некоторыми стали зависать личные дроны с доставкой. Кто-то перекусывал бургерами, увлекшись сериалом, вот женщина радостно схватила пакет с обновками и уже примеряет туфли на февральском морозе. Коптер-дронов становилось все больше, и очередь понемногу стала рассасываться.

Единственный день в неделе, когда «Система» разрешает закончить цель на день к обеду, – пятница. Андреев понял, что смысла торчать в очереди нет. Он видел, как на крышу МФЦ садятся коптер-дроны с доставкой. Пятница – ничего больше не может быть, кроме бесконечных доставок, промоакций, скидок, доступа к сериалам за один цифройн. Мир умер. Мир радостно поглощает предложенные системой ценности, и даже реклама не тревожит людей, пока они жуют, пока примеряют, пока смотрят. За это им выдадут лишний сезон сериала, лишний бесплатный бургер с доставкой и еще одни туфельки, еще одно платьишко. Все будет хорошо в эту пятницу, как и должно быть в пятницу. И в этом есть что-то прекрасное: мягкое жужжание коптер-дронов, февральский снег, подкрашенный системой в те цвета, что предпочитает пользователь, – вкусно, тепло, уютно.

Только вот Андрееву уютно не было. «Система» не подкрашивала, не задавала чувств, не прислала ему коптер-дрона. Он стоял и смотрел, как те, что еще несколько минут назад стояли в этой очереди и казались людьми, теперь валялись на снегу, жрали еду, размазывая соус по лицу, смеялись, смотря у себя в голове новый сезон одного на всех сериала.

Андреева затошнило. Он присел на корточки и в этот момент почувствовал, как на плечо опустилась чья-то рука. Андреев встал. Перед ним стоял высокий худой мужчина. «Ну как тебе?» – спросил он.

– Я Васильев, – представился мужик.

Васильев осенил себя крестом, и его коптер-дрон послушно сел на плечо хозяина.

– Андреев… – начал Андреев.

– Знаю, – отмахнулся Васильев.

Васильев слегка коснулся пальцем лба Андреева, и тот рухнул на землю без сознания.

Суббота

Андреев пришел в себя. Перед глазами выскочило знакомое уведомление: «Активируйте идею». Андреев огляделся. Квартира, где он очнулся, была в плачевном состоянии. С трудом верилось, что здесь может жить человек: ни одного монитора, пол без зарядки, потолок без визуализации, вместо панели выбора вида – обычное окно. Андреев и подумать не мог, что где-то могут быть просто окна с жалкой и унылой действительностью за ними – убогое, не приспособленное для жизни жилье. Конечно, отсутствовала антигравитационная колонка, и кто-то положил Андреева, пока он был без сознания, на обычную кровать и даже заботливо укрыл одеялом.

Андреев запросил местоположение. «Система» молчала. Так быть не должно, и единственное, что успокаивало теперь Андреева, – уже привычное уведомление: «Активируйте идею». Значит, он еще в «Системе». Андрееву хотелось закричать: «Я активирую, твою мать, активирую, но можно мне хоть какое-нибудь меню выбора этой долбаной идеи?» Почему-то сейчас ему было безумно страшно оказаться вне «Системы». Всегда было страшно, но сейчас, когда Андреев не знает, где он и почему, – особенно. «Система» больше не оберегает, не подсказывает, и даже порядком надоевшие рекламные сообщения, сны, наполненные специальными предложениями и акциями, эдакие ограничители свободы версии реальности, Андрееву кажутся в этой ситуации родными, уютными, теплыми. Может, не так уж это и плохо – жить и не думать? С простой целью на день – прожить его до конца?

– Очнулся?

Андреев вздрогнул от неожиданности и вскочил с дивана. Васильев стоял с чашкой в руке.

– Дерганый ты какой-то, – сказал Васильев и протянул чашку Андрееву. Тот не без опаски взял ее и понюхал. Он ожидал, что «Система» предложит «Выберите желаемый напиток», но вместо этого почувствовал приятный запах кофе. Он замер в ожидании: «Запах кофе недоступен в этом тарифе», но никаких уведомлений перед глазами не появилось. Андреев сделал глоток. Кофе слегка обжег язык. Андреев и не помнил, обжигался он хоть раз за всю жизнь. Заботливая «Система» не могла допустить такой оплошности, обязательно предупредит, позаботится.

Васильев смотрел на Андреева с интересом, как наблюдают за только что освобожденным из клетки и выпущенным на природу зверем.

– Где я? – спросил Андреев.

– Может, тебе интереснее, почему ты здесь?

– И это тоже.

– Ты у меня дома. А здесь потому, что ты первый, кого я встретил с таким же тарифным планом, как у меня, – «Святейший». Точнее, не встретил, а нашел.

– Как ты отключил меня?

Васильев пошарил в кармане и протянул на ладони пулю-шокер, какими обычно стреляют полицейские дроны, когда нужно отключить человека.

– Я ничего не почувствовал, – удивился Андреев.

– Так она и работает.

– Зачем я здесь?

– Я не знаю, кто тот человек, что дал мне промокод для подключения этого тарифа, и ты, думаю, не знаешь, но мне кажется, он один из администраторов «Системы». Не думал, зачем ему это было надо? – Васильев не стал дожидаться, когда Андреев ответит, и продолжил: – Это проверка на уязвимость. Идея – вот что лежит в основе всего, даже в основе самой «Системы». Любая новая идея «Систему» разрушает, и потребуется время, пока та восстановится, включит эту новую идею в себя. Вот тебе и проверка – может ли человек сотворить новую идею, еще не являющуюся частью «Системы».

– А почему «Святейший»? – Андрееву удалось вклиниться в монолог Васильева.

– А разве идея бога – не первое, что должно было прийти в голову? Наша заботливая «Система» даже тут не может не предложить вариант выбора.

– Так что ты от меня-то хочешь? – Андреев допил кофе и протянул пустую чашку Васильеву.

– Ты единственный, кто может помочь мне. Я хочу достать из головы модуль. Сам я не смогу, а любому другому, кроме тебя, «Система» не позволит.

– Как достать – это же смерть? Настоящая!

– А в этом моя идея, друг, в этом моя идея. Смерть – это свобода. Свобода – это идея, вот я ее и активирую. Достать из головы модуль, только так можно умереть по-настоящему.

Васильев вышел из комнаты и вернулся с дрелью. Андреев и подумать не мог, что подобное устройство еще можно где-то найти – никак не подключенное к системе. Васильев протянул дрель Андрееву и показал на висок, где у него уже была поставлена метка.

– Просверли и достань, – сказал Васильев.

– Как я достану?

– Сейчас. – Васильев снова вышел из комнаты и вернулся с небольшим пинцетом. – Вот.

– А если просверлить и сам модуль?

– Странный ты, будто не знаешь, что «Система» тут же восстановит и модуль, и череп. Нужно достать.

Васильев лег на пол у ног Андреева, повернулся на бок и ткнул пальцем в висок.

«Может, он и прав», – думал Андреев. Он помнил, как в понедельник почти умер. Он помнил это волшебное чувство освобождения, даже не чувство, а предчувствие. Помнил злость от бессилия, когда «Система» не дала ему умереть. «Я помогу ему», – решил Андреев.

– На какую глубину сверлить? – спросил Андреев.

– Там на сверле метка.

Андреев приставил сверло к виску Васильева. «Активируйте идею», – прочитал он. Дрель взвизгнула. Васильев закрыл глаза. На губах его застыла улыбка.

Воскресенье

Андреев шел по городу, не сознавая, где именно находится. Похоже на окраину – спальный район. Над жилыми многоэтажками, над каждым домом кружил дрон-транслятор. Люди, что живут здесь, возвращаясь домой с работы, тут же погружались в сон: дроны-трансляторы следили, чтобы никто не бодрствовал, оттого эти районы и стали звать спальными.

Андреев слышал, что здесь «Система» выдает самые лучшие сны. Рабочие должны просыпаться отдохнувшими и счастливыми. Кто-то рассказывал, что им даже рекламу транслируют только в начале сновидения и в конце.

У первого встретившегося прохожего Андреев спросил, где находится ближайший многофункциональный центр. Мужчина в страхе шарахнулся от Андреева. Андреев понимал, почему тот так испугался – нет в мире людей, не знающих, куда им идти, и уж тем более ни у кого нет необходимости вот так запросто обращаться к незнакомому человеку. Все подскажет «Система».

Перед глазами, как всегда, висело уведомление «Активируйте идею», но Андреев уже не обращал на него внимания. Он думал об улыбке Васильева. Тот не корчился от боли, когда Андреев просверлил ему череп, не произнес ни звука, когда он пинцетом вытаскивал из его черепа модуль. Васильев молчал и улыбался. Он так и умер с улыбкой на губах. «Он был счастлив, – думал Андреев. – Какая простая идея, такая же простая, как идея бога и веры, предложенная «Системой», – свобода и счастье. Счастье оттого, что свободен. Потому Васильев так хотел умереть, только через смерть можно обрести свободу, а значит – быть счастливым». «Идея активирована!» – появилось перед глазами. И тут же: «Идет компиляция. До завершения осталось шестьдесят минут». Уведомление исчезло. Слева на периферии зрения появился таймер обратного отсчета. Андреев не знал, что будет после завершения компиляции. Он удивлялся обретенной пусть только на час легкости сознания, будто всю жизнь его кто-то крепко держал за горло, а теперь отпустил.

«До завершения компиляции осталось тридцать минут», – появилось рядом с таймером, когда Андреев вышел за пределы спального района. Он шел к дому. Шел быстро, расталкивая прохожих, которых в этой части города было куда больше. Они не видели его. Сейчас, когда «Система» молчит в голове Андреева, он невидимка для остальных. «Да и видят ли они хоть что-то кроме предложенного «Системой». В какой вообще из версий реальности все эти люди?» – думал Андреев.

«До завершения компиляции осталось двадцать минут».

Андреев стоял возле своего подъезда, не решаясь войти. Еще минуту назад он хотел увидеть Андрееву. Теперь, понимая, что для жены он тоже невидимка, Андреев не знал, почему хотел увидеть эту женщину. «Система» не напоминала о том, что она была выбрана для него как идеальный партнер для жизни. «Система» не замещала искреннее чувство визуальными подборками, подстегивая желания и эмоции. «Система» не корректировала поведение Андреева и Андреевой, как раньше, когда они были рядом. «Система» не впрыскивала в мозг необходимую дозу серотонина для пребывания в иллюзии счастья. Любил ли теперь Андреев Андрееву просто так, как должен любить человек человека? «Конечно, нет, – думал Андреев. – Да и она не может меня любить. В этом мире никто никого не любит на самом деле. Все и каждый: выбран, предложен, отстроен, напичкан».

«До завершения компиляции осталось пять минут».

«Кто она? Кто я? Кто мы? – неслось в голове у Андреева. – Что ж! Моя идея – свобода и счастье. Даже «Система» это приняла. Я тоже хочу улыбнуться хоть раз по-настоящему. Сам и оттого, что мне хорошо просто так, потому что я просто так счастлив. Как же я понимаю теперь тебя, Васильев!» Андреев сорвался с места и побежал в сторону ближайшего МФЦ так, как не бегал никогда. На самом деле он и не помнил, чтобы вообще когда-либо бегал. Ветер свистел в ушах. Глаза слезились. Легкие не справлялись. Андреев задыхался, но не останавливался.

«До завершения компиляции осталась одна минута».

«Смерть – свобода – счастье. Я найду здесь того, кто высверлит из моей головы модуль, и буду улыбаться, найду такого, как я, как Васильев», – Андреев не стал пристраиваться в конец очереди, где каждый надеялся на свое системное счастье, он стоял в стороне, крутил в руке пулю-шокер, захваченную из квартиры Васильева, и высматривал того, кто в своем поведении походил бы на него самого еще пару дней назад.

«Компиляция завершена».

Андреев зажмурился, ожидая чего-то ужасного, но увидел только, что таймер обратного отсчета обновился, и рядом с ним появилось: «Идет поиск обновлений – поиск может занять от десяти до двадцати минут».

Наконец, он увидел девушку. В отличие от остальных, она смотрела в небо, хотя никаких дронов сейчас над очередью не кружило. Андреев подошел и приложил пулю-шокер ей ко лбу. Она упала без сознания к ногам Андреева, со всего маха ударившись затылком об асфальт. Светлые волосы тут же окрасились кровью. Андреев наклонился послушать дыхание, девушка была мертва. Он аккуратно перевернул ее на живот и увидел, как восстанавливается проломленный череп. Модуль перешел в медицинский режим и вовсю трудился. Уже через минуту над ней завис личный коптер-дрон, и через мгновение она как ни в чем не бывало вскочила на ноги. Дрон сбросил ей в руки брендированный пакет сети магазинов «Тингам». Девушка радостно стала рыться в нем. Андреев пару минут наблюдал, еще на что-то надеясь, но когда девушка стала снимать с себя одежду, чтобы примерить подаренное платье, плюнул под ноги и побежал в сторону того спального района, где находилась квартира Васильева. Андреев помнил, что бесполезно пытаться вытащить модуль самостоятельно, «Система» не позволит, но оставалась надежда, что сейчас, пока ищутся обновления, у него все-таки есть шанс.

Труп Васильева так и лежал на полу, как его оставил Андреев. Рядом – дрель с окровавленным сверлом. Андреев лег, повернулся на бок и приставил сверло к виску. Он посмотрел на окаменевшую улыбку Васильева и улыбнулся сам. Взвизгнула дрель.

«Найдено одно обновление. Опасно для здоровья! Внимание! Модуль переведен в защитный режим!»

«Я успею стать счастливым», – последнее, что успел подумать Андреев.

«Запущено восстановление. Медицинский режим активен. Восстановление закончено. Обновления установлены».

Андреев открыл глаза: «Воскресная распродажа в сети магазинов «Тингам»! Успейте купить продуктовый набор со скидкой тридцать процентов! Обновите подписку для просмотра новой серии девятого сезона сериала “Стоячие живые”».

Андреев встал с пола, подошел к окну. Заканчивался февраль. «Система» выкрасила небо в ярко-розовый и накидала фиолетовых листьев на еще мертвые деревья. «Солнце», – подумал Андреев.

«Солнце недоступно в этой версии реальности», – выскочило уведомление перед глазами. «Выберите цель на день». «Прожить этот день», – выбрал Андреев.

Шесть окон

Первое окно

Горчинский сложил стремянку. Ткнул в смартфон. Камера видеонаблюдения послушно кивнула, посмотрела влево, вправо и замерла. Машины начинали собираться в пробку, будто кто-то неправильно поставил фигуру в «Тетрисе» и теперь судорожно пытается упорядочить падающие невпопад блоки. «Game over», – подумал Горчинский. К метро, постепенно набирая силу и скорость, переливаясь трелями телефонов, журча тонкими и басовитыми голосами, бежал разноцветный людской ручеек. Уже минут через двадцать, пока Горчинский крепит стремянку к багажнику на крыше машины, проверяет настройки камеры видеонаблюдения, ручеек превратится в бурлящую реку. Горчинский сел за руль. Боковое стекло бесшумно скользнуло вниз. Он еще минут пять смотрел на спешащих по своим делам людей. Ровно в восемь утра, сверившись с наручными часами, Горчинский завел двигатель. Рабочий день закончился. Июльское солнце уже разогнало утреннюю синь, выбелило небо. Горчинский зажмурился, пытаясь избавиться от песка в глазах. Машина тихонько тронулась и пристроилась в хвост пробки на шоссе Энтузиастов.

Сегодня Горчинский закончил монтаж на последнем неохваченном участке города. Когда-то ему все это казалось нереально сложным. «Невозможно так обложить человека, предусмотреть все маршруты, «снять» с пациента весь его день», – считал Горчинский. Позже он понял, что не стоило думать о человеке как о существе разнообразном. Изо дня в день, из года в год люди ходят или ездят одними и теми же дорогами, на одну и ту же работу, по пятницам посещают одни и те же кафе, бары, рестораны. У них есть любимый кинотеатр, любимый театр, друзья по одним и тем же адресам, и вот здесь, с друзьями, немного разнообразия – другие кафе, бары, рестораны. Такие, чтобы нравились всем, но снова это будут заведения, в которые люди ходят годами, не меняя привычек. Отдыхают на одном и том же море, на двух, на трех морях, в двух, трех странах. Так выглядит мнимая стабильность человеческой жизни. Все должно быть знакомо и привычно. Любое выбивающееся из привычного потока событие становится не причиной радости оттого, что жизнь полна сюрпризов, а причиной нервозности, беспокойства, а иногда и паники от потери контроля над реальностью. Если даже что-то изменится, совсем скоро и это станет привычкой. Исчезнет одна тропинка, побежит под ногами другая. И снова из года в год человек будет топтать ее, пока не утрамбует в колею, по которой можно уже не идти, а катиться, хотя бы на электросамокате, не боясь кочек и ям, катиться, поглядывая с опаской по сторонам.

Сложнее было установить камеру в квартире на кухне «пациента», но и это перестало быть проблемой, когда люди сами и добровольно окружили себя видеонаблюдением. Горчинский научился подключаться к микрофонам и камерам телефонов, ноутбуков, телевизоров, но все-таки любил по старинке пробраться в квартиру «пациента» и поставить на кухню свою камеру. Только на кухню, ведь именно на кухнях своих квартир люди думают самые светлые и самые страшные мысли. Обсуждают и принимают решения, от которых может зависеть их жизнь и жизнь других. На кухне человек бывает перед собой честнее, чем в церкви, да что там бывает – всегда честнее. На кухне происходит самое ужасное и самое удивительное.

Спустя годы наблюдения Горчинский стал подходить к делу творчески. Теперь он не просто записывал «пациента», а снимал про него небольшое кино, не лишенное операторских изысков. Некоторые копии «фильмов» Горчинский оставлял себе и пересматривал. Бывало, заказчики пеняли на излишнюю кучерявость, по их мнению, отвлекающую от сути, но Горчинский был слишком влюблен в свое дело и не мог лишить себя радости творчества. Заказчикам же нужно было то, что всегда нужно людям, наделенным влиянием и деньгами, – больше денег, еще больше влияния. Ничто не дает столько власти над людьми, как информация. Когда осведомлен о каждом шаге, о пороках, о тайных желаниях и поступках, о которых человек, совершающий их, сам бы предпочел забыть.

Когда Горчинский в первый раз, исключительно ради эксперимента, устанавливал свою камеру на людной улице в центре Москвы, он опасался. Он боялся, что найдется какой-нибудь «ответственный» гражданин и поинтересуется, зачем здесь видеонаблюдение, кто вообще такой Горчинский и в чьих интересах работает. Он думал, что появится полиция и поймает за руку. Но монтажная спецовка с загадочным на спине – «СПЕЦСВЯЗЬ МОНТАЖ» и припаркованный рядом минивэн с такой же надписью по борту делали Горчинского невидимым как для граждан, так и для бдительной полиции. Горчинский верно предположил, что любая спецовка делает человека невидимым в городе. Люди замечают только оранжевые, желтые и зеленые пятна, непонятные аббревиатуры на спинах. Городская армия дворников, работяг, монтажников легко могла бы захватить за считаные минуты Кремль, и никто ничего бы не понял. Невидимые люди в спецовках, какое до них дело остальным? Пускай копают свою траншею, укладывают трубы, ровняют асфальт, метут улицы – они никто, всего лишь обеспечивают жизнедеятельность нормальных, занятых настоящим делом людей. Этих самых, спешащих в офис с картонным стаканчиком кофе в руке, с уставшими глазами, нервных и дерганых, с музыкой в ушах и бессмысленной информацией в мозгах, льющейся, минуя критический аппарат, с дисплеев смартфонов в метро. Невидимая армия города, которую просто пока еще никто не прибрал к рукам, не внушил целей, не сформировал для нее идеологию и не написал устав.

Все настолько привыкли к камерам везде, где только можно, что никто не обратит внимания на еще одну. Вот на дороге торчат три камеры, а завтра четыре, и что? Значит, так надо. Вот на улице была одна, завтра две. Да какая разница? Люди переживают, что мессенджер отправляет их данные на сервера в далекой Америке, и абсолютно не волнуются, что каждый день за ними наблюдают тысячи объективов. Это нормально, это нужно для обеспечения безопасности. Это для полиции, для МЧС, для еще каких-нибудь служб. Но бояться им нужно не Марка Цукерберга на самом деле, а Горчинского.

Идея устанавливать свои камеры пришла к Горчинскому, когда он работал монтажником в конторе, занимающейся развертыванием систем видеонаблюдения в интересах ГИБДД. Когда-то он приторговывал базами той же ГИБДД и понимал, что любая информация рано или поздно найдет своего покупателя, тем более запечатленная на видео. Десять лет Горчинский устанавливал камеры по городу. Десять лет он совершенствовал систему хранения данных и теперь мог бы потягаться с любой из государственных служб по объему информации. Теперь это его город. Он может узнать что угодно о ком угодно. Высший наблюдатель, кукловод, судья и палач. Зная самые страшные тайны человека, можно единолично приговорить и казнить его в эпоху тотальной социальной открытости.

Горчинский просыпался ближе к шести вечера, когда город наполнялся людьми, спешащими с работы домой. У них будет совсем немного времени, чтобы пожить. Они найдут время забежать в магазин и пожить в очереди на кассу. Пожить в метро или за рулем. Пожить дома, пока ужинают и смотрят очередной эпизод сериала. К концу недели в пятницу город предложит им толику счастья – пожить так, будто понедельника больше не будет.

В девять часов вечера город упаковывал первую партию поживших по норам. Лязгали дверные замки и засовы, пищали домофоны, загорались в квартирах окна, а на улицах появлялись те люди, что и пожить уже не особо хотят. Их график – по двенадцать часов в день. У них нет желания пожить в очереди на кассу, и потому они в ней умирают. Умирают в метро и за рулем. Умирают дома за ужином, за просмотром очередного эпизода сериала. Но в пятницу они примкнут к шестичасовым и будут счастливы вместе с ними так же недолго, но бурно.

После них часов в одиннадцать город наполнится тенями, они будут тянуться в сторону своих домов, пока работает метро и с вокзалов уходят электрички. Эти не живут и не умирают, их словно нет в физическом мире. Могут работать до одиннадцати, а могут задержаться и до часу ночи. Не живут и не умирают в очереди на кассу; они только что помогали в этом магазине жить и умирать шести– и девятичасовым, пробивая покупки и раскладывая товары по полкам. Не живут и не умирают в метро – они провели здесь весь день, следили за эскалаторами, починяли и прибирались, охраняли, продавали поездки и пополняли транспортные карты. Не живут и не умирают за рулем – они весь день приводили эти дороги и этот город в порядок, чтобы пожили и поумирали те, кого город уже упаковал в норы. Не живут и не умирают за ужином перед очередным эпизодом сериала, они просто смотрят на часы и считают, сколько осталось спать. И в пятницу они не присоединятся к всеобщему счастью, потому что будут помогать быть счастливыми тем другим, не думающим о понедельниках. Станут разносить подносы с едой и напитками, улыбаться за барными стойками.

Но город к ночи высосет энергию из всех, кто прошел за сутки по его улицам, из каждого в определенное время, даст немного подзарядиться и на следующий день снова всех возьмет в оборот. Все уснут – и те, и другие. Горчинский включит камеры, подключится к смартфонам, телевизорам, ноутбукам, прибавит звук и станет смотреть, как спит город людей, выискивая те редкие кухни, где горит свет. Где далеко за полночь сидит человек. Закипает чайник. Человек не спит, а Горчинский жалеет, что нельзя установить человеку камеру в мозг, чтобы увидеть мысли.

Горчинскому не давали покоя эти неспящие люди на кухнях, нарушающие меланхоличную ночную музыку города. Он выбрал семь квартир, где каждую ночь жизнь не прерывается на сон. Ему казалось, что именно в этих кухнях вместе с тайной кроется и глубинный смысл, который ему, Горчинскому, предстоит разгадать.

Горчинский подключился к смартфону Ваксы-мусорщика. Пошла запись с микрофона. Следом – к ноутбуку, включив запись с камеры. Направил камеру, прикрепленную к вышке сотовой связи напротив дома Ваксы-мусорщика, ему в окно. Вакса-мусорщик сидел на кухне. Рядом с холодильником на полу лежали три черных пластиковых пакета. Вакса-мусорщик бойко стучал по клавиатуре ноутбука, улыбаясь мыслям.

Второе окно

Впервые Ваксу-мусорщика Горчинский заметил, подключившись к камерам в магазине «Магнит». Тот стоял в очереди на кассу с тележкой продуктов, и Горчинского удивило, что никто от него не шарахается или хотя бы не отворачивается, зажимая брезгливо нос. Вакса-мусорщик был одет в синий рваный рабочий комбинезон, грязный, как показалось Горчинскому, настолько, что запах должен стоять крепкий, жесткий и беспощадный. Такая же грязная вязаная шапка, монтажные перчатки когда-то были белыми; на лице самодельная маска из куска марли. Непонятно как Вакса-мусорщик через нее дышал, казалось, корка грязи на ней совершенно не должна пропускать воздух. В одной руке он держал батон нарезного хлеба и бутылку молока, в другой – острый железный крюк. «Одежда тщательно постирана, раз нет запаха, он не маргинал, не видно, что пьян, но в такой потрепанной одежде даже на работу ходить было бы неприятно», – подумал Горчинский. Дорогие белые кроссовки с тремя адидасовскими полосками, чистые и белоснежные, будто с полки магазина. Горчинский терялся в догадках, он следил за Ваксой-мусорщиком около часа, дожидаясь, когда тот снимет маску. Вакса спустил маску на подбородок, только когда подошел к подъезду своего дома. Горчинский сделал фото и запустил распознавание лиц.

Поиск выдал четыре профиля в соцсетях: Вконтакте, Инстаграм[1], Телеграм, Одноклассники. Во Вконтакте стоял псевдоним – Вакса-мусорщик, в Инстаграме а. vaksin, в Телеграме – vaksa.mysorshik, в Одноклассниках – Александр Ваксин.

Александр Ваксин – программист 1С, почти на всех фотографиях – в строгом костюме при галстуке, много фото с рабочего места в офисе, редкие фотографии у моря и немало с женой. Неплохая машина, двое детей: мальчик и девочка. Александр Ваксин гладко выбрит, светлые волосы аккуратно зачесаны на пробор. Слишком усредненный, слишком прилизанный, обтекаемый. «Не бывает таких людей, – думал Горчинский. – Он словно намеренно хочет казаться среднестатистическим, глаза только вот никуда не денешь. Нельзя доверять человеку с такими глазами, слишком прозрачные, будто и не глаза, а жижица за тонким стеклом».

В Инстаграме Александр Ваксин поддерживал именно тот образ, в котором его впервые увидел Горчинский: синий комбинезон, грязная шапка, совершенно невозможная самодельная маска из куска марли, белые кроссовки. Фотографировал Вакса-мусорщик в основном добычу из мусорных баков. Обработанные фильтрами Инстаграма объедки и другие отходы жизнедеятельности выглядели как объекты современного искусства. Горчинский подумал, что подобное даже могло бы быть представлено в какой-нибудь модной галерее. Во Вконтакте и Телеграме Вакса-мусорщик был более разнообразен. Те же фото, что в Инстаграме, но уже с развернутыми постами под ними. Горчинский насчитал пять разных тегов к постам: #красный, #зеленый, #синий, #белый, #черный.

Под тегом #красный на фото доминировал красный цвет. Казалось, что Вакса-мусорщик специально собирает мусор красного цвета, раскладывает его и фотографирует, но он утверждал в своих постах, что ничего не делает намеренно. То же самое с другими тегами, за исключением #черный. Здесь Вакса-мусорщик наоборот подчеркивал, что черный цвет – уже его рук дело, это его мусор. На фотографиях под этим тегом не было ничего, кроме нескольких туго завязанных черных мусорных пакетов.

Горчинский развернул текст под фотографией, где стояли все пять тегов разом. «Редкий случай, – писал Вакса-мусорщик, – когда я нахожу все цвета в мусоре из одной квартиры. Эти люди самые омерзительные свиньи. Их мусор пахнет гнилью и разложением. У них нет никаких вкусовых привычек, они жрут все подряд. В их мусоре нечем поживиться. Мясо они обгладывают до костей и не брезгуют продуктами с душком. Вещи они выкидывают уже превратившиеся в тряпье. Обувь с дырами на подошвах, но, что удивительно, и вещи, и продукты не были дешевыми. Это не так, когда находишь синий мусор. В синем видно, что эти люди нуждающиеся, и потому не выбрасывают ничего, что может еще быть съедено или что еще можно носить. Здесь же – в разноцветном мусоре таится особый вид жадности. Будто эти хотят успеть, пока живут, сожрать, выпить и сносить все, что только можно, словно боятся недополучить, упустить. Хотя черного цвета мусор даже у них бывает редко. Черный практически не встречается. Я не беру в расчет черный цвет мусорных пакетов, меня интересует только содержимое. Мало, очень мало черного цвета. Но я привношу гармонию, черный цвет создаю я. В моих черных мусорных пакетах исключительно черный мусор. Не скажу, что именно в пакетах, но дам вам одну подсказку: черный мусор мне помогают делать те, кто выкидывает мусор разноцветный. Эти – самые прожорливые жадные свиньи. В этом есть ирония и справедливость».

Горчинский закрыл пост и вернулся к наблюдению за кухней Ваксы-мусорщика. Тот закончил стучать по клавиатуре ноутбука и теперь с удовольствием, что было видно по не сходящей с лица улыбки, перечитывал написанное. «Сегодня созрел очередной черный мусор. Мне требуется для этого две недели. В черном, конечно, бывают и другие оттенки, но важна общая гамма», – писал Вакса-мусорщик. Он закрыл ноутбук, зацепил за крюк три черных пакета и вышел из квартиры. Горчинский перешел на камеры в подъезде. Вакса-мусорщик спускался, как спускаются по лестнице дети, – перепрыгивал через две ступеньки разом, возвращался, снова перепрыгивал, скатывался по перилам, приплясывал, старался наступать только в середину плиток на полу. Перед тем как выйти из подъезда, он на несколько секунд остановился, перевел дыхание, прислушался и только потом открыл дверь. Горчинский включил автоматическое слежение по маршруту Ваксы-мусорщика.

Предрассветные краски уже прогнали ночь с горизонта. Птицы еще молчали, но уже был слышен хрустальный утренний звон просыпающегося города. Город в это время суток особенно красив, он глубже из-за теней, из-за мягкого света, из-за уже бесполезного и тусклого блеска еще горящих фонарей, добавляющего в общую картину немного сказочности. Почти нет людей, и кажется, что город без них по-настоящему живой; еще немного солнца – и он задержит дыхание до заката, чтобы не чувствовать запах человеческой жизни. Горчинский сделал кофе и вернулся к наблюдению.

Вакса-мусорщик дошел до помойки, выбросил три черных пакета в один бак и начал шерудить крюком в другом. Наконец, он выудил туго набитый пакет, вскрыл его и достал из кармана телефон. Горчинский подключился к камере телефона. В пакете преобладали все цвета. Вакса-мусорщик сделал фотографию и стал рыться в пакете, будто хотел найти что-то конкретное. Выудил какую-то бумагу. Горчинский переключился на ближайшую к помойке камеру и приблизил изображение. В руках Вакса-мусорщик держал оплаченный счет за коммунальные услуги. Он сфотографировал адрес и, скомкав, выкинул счет.

Вакса-мусорщик дошел до дома по адресу на счете. Набрал на домофоне код. Дверь открылась. «Интересно, он знает все инженерные комбинации от всех домофонов?» – подумал Горчинский. Вакса-мусорщик поднимался на нужный этаж по лестнице также играючи, будто ребенок. Горчинскому показалось, что он в подобную игру играл в детстве, представляя, что он то ли спецназовец, то ли полицейский, крадущийся в лабиринте с пистолетом в руках. Вакса-мусорщик сел на корточки, прислонился спиной к стене и, сложив ладони так, будто держит в руках пистолет, прислушался, принюхался и, резко вскочив, в три прыжка оказался возле нужной двери. Он достал из кармана маркер и поставил на двери черную точку. Сымитировал бросок гранаты и, стремительно сбежав по лестнице, выскочил из подъезда.

Дома Вакса-мусорщик снял свои лохмотья, принял душ, еще немного посидел на кухне, над чем-то размышляя, и отправился спать. Горчинский подключился к камере на телевизоре в спальне. Вакса-мусорщик скользнул под одеяло к жене. Та подвинулась к нему ближе. Он обнял ее и заснул, как показалось Горчинскому, со счастливой улыбкой безмятежного ребенка.

Горчинский вышел из системы. Хрустальный звон тихого утра уже сменился незаметным, если не прислушиваться, гулом заполняющегося людьми города. Горчинский подошел к окну. Внизу стоял высокий мужчина в классическом черном костюме при галстуке и в шляпе. Он смотрел в окно Горчинского. Несмотря на то что с восьмого этажа, где жил Горчинский, было невозможно разглядеть лицо, он четко увидел прямой острый нос, совершенно черные глаза, тонкие губы и бледную кожу лица. Незнакомец улыбнулся Горчинскому, приветственно снял шляпу. Горчинский машинально махнул в ответ, не понимая, кто это вообще. Незнакомец повернулся и не спеша пошел прочь. Горчинский тут же включил систему, активировал все камеры вокруг своего дома, но незнакомца нигде не было. Горчинский еще долго бродил по улицам через свои камеры, но не мог найти мужчину в шляпе. Он просмотрел записи до того момента, как увидел этого человека, но казалось, что он появился из ниоткуда. «Наверно, мне просто нужно как следует поспать, – подумал Горчинский. – Мерещится черт знает что». С этими мыслями Горчинский лег в кровать.

Горчинский проспал до самого вечера и проснулся от уведомления системы о том, что Вакса-мусорщик вышел из квартиры. Горчинский вскочил с кровати, включил мониторы. Вакса-мусорщик вышел из подъезда с объемной спортивной сумкой в руках и сразу двинулся по вчерашнему адресу, подсмотренному на счете для оплаты коммунальных услуг.

В этот раз Вакса-мусорщик не игрался. Он поднимался на нужный ему этаж уверенно, не дурачась. Вакса-мусорщик постучал в дверь. «Кто?» – спросил женский голос. «Служба газа», – ответил Вакса-мусорщик. «Неужели она откроет?» – подумал Горчинский. «Андрей, подойди, говорят, из службы газа». Щелкнул замок. Мужчина, открывший дверь, смерил взглядом Ваксу-мусорщика. Тот стянул маску на подбородок и одним резким четким ударом в челюсть отправил хозяина квартиры в нокаут. Женщина вскрикнула, но тут же замолкла. Горчинский не мог видеть, что происходит в квартире, и подключился к микрофону телефона Ваксы-мусорщика. Горчинский слышал, как тот насвистывает какую-то мелодию. Горчинскому показалось, что это детская песенка с такими словами: «От улыбки станет всем светлей…»

На мониторе появилось видео с камеры телефона Ваксы-мусорщика. Он сам стал снимать происходящее. Вакса-мусорщик за ноги приволок на кухню сначала мужчину, затем женщину. Оба были без сознания. Александр Ваксин достал из сумки ножовку по металлу, большой мясницкий нож и шприц. Содержимое шприца вколол обеим жертвам. Те очнулись, открыли глаза, но не могли ни пошевелиться, ни сказать что-либо. Вакса-мусорщик установил телефон так, чтобы на видео попали оба. Достал из той же сумки беспроводную колонку с воткнутой в нее флешкой и включил музыку:

«Вместе весело шагать по просторам,

По просторам, по просторам.

И, конечно, припевать лучше хором,

Лучше хором, лучше хором».

Вакса-мусорщик мясницким ножом несколько раз рубанул по локтевым и коленным суставам женщины. Ноги и руки аккуратно сложил рядом. Ножовкой перепилил ей шею. Голову положил в черный мусорный пакет и убрал в сумку. То же самое проделал с мужчиной. Закончил Вакса-мусорщик, когда прозвучал последний куплет:

«Нам счастливую тропинку выбрать надобно,

Раз дождинка, два дождинка – будет радуга,

Раз дощечка, два дощечка – будет лесенка,

Раз словечко, два словечко – будет песенка».

Горчинский смотрел на происходящее, не в силах двинуться с места. Он чувствовал, как подступает тошнота, но все равно не мог оторваться от монитора. Вакса-мусорщик выключил камеру. Горчинский переключился на камеру в подъезде. Вакса-мусорщик убрал голову мужчины в черный мусорный пакет и положил в сумку, туда же отправил инструмент. Управившись, он вышел из квартиры, прикрыл дверь и вышел из подъезда. Дома достал пакеты из сумки и положил их рядом с тремя другими такими же, что уже видел Горчинский.

Александр Ваксин сел за ноутбук. «Через пару недель, когда мусор созреет, я добавлю в мусорные баки такой редкий черный мусор», – написал он в Телеграме. «Саш, ну зачем ты таскаешь эти пакеты с мусором домой?» – спросила жена Ваксы-мусорщика, когда вошла на кухню. «Так надо, хорошая моя», – ответил Вакса-мусорщик. Жена ничего не ответила, только обняла мужа за плечи и поцеловала в макушку.

Горчинский выключил систему и выбежал на балкон, держа в руках телефон. Он уже собрался набрать 112, когда увидел внизу мужчину в шляпе. И снова, несмотря на восьмой этаж, его лицо было четко видно. Он приложил палец к губам. Горчинскому стало дурно. Перед глазами поплыли разноцветные круги, в голове зашумело, будто он оказался под водой. Незнакомец махнул Горчинскому, словно приглашая того пойти за ним. Горчинский кинулся к мониторам. В этот раз мужчина в шляпе не исчез. Он смотрел именно в ту камеру, через которую наблюдал Горчинский.

Незнакомец перемещался настолько быстро, что Горчинский еле успевал переключаться с камеры на камеру, будто странный тип не шел, а исчезал и снова появлялся.

Когда незнакомец довел по камерам Горчинского до Теплого Стана, то остановился, и Горчинский услышал его голос. Он звучал в голове, будто голос самого Горчинского: «Это самое высокое место в Москве – Теплостанская возвышенность – самый высокий из семи Московских холмов. Вернись сюда через неделю. И не надо никуда звонить». Горчинский сделал метку для камеры и поставил уведомление на автоматическое включение ровно через неделю.

Через неделю, прежде чем подключиться к камере, смотрящей на то место, что указал незнакомец, Горчинский попытался подключиться к микрофону Ваксы-мусорщика. Телефон оказался выключенным. Тогда он активировал камеры в квартире Александра Ваксина. Квартира была пуста. Горчинский просмотрел записи за прошедшую неделю по местам, где мог быть Вакса-мусорщик. Он нашел его у одной из помоек. Тремя днями ранее Вакса-мусорщик как ни в чем не бывало в очередной раз фотографировал мусор. Рядом, в соседнем баке, копались двое. Видно было, что они что-то говорят Ваксину, тот отвечает и в какой-то момент, когда снова отвлекается на фотографию, получает удар пустой бутылкой по затылку. Запинывали Ваксу-мусорщика почти полчаса, пока он не превратился в кусок окровавленного мяса. Горчинскому показалось, что это даже не убийство, а казнь.

Горчинский подключился к камере на Теплостанской возвышенности. Мужчина в шляпе уже был здесь. Горчинский видел, что тот указывает ему на что-то поодаль. Горчинский никак не мог понять, что это, слишком большое и размытое, словно не в фокусе. Он переключился на другую камеру, установленную дальше. Появилось очертание двух необхватных то ли столбов, то ли стволов исполинских деревьев. Горчинский максимально отдалил изображение. Теперь он увидел, но увиденное не поддавалось осмыслению. Нижняя часть туловища по пояс словно росла из земли. Горчинский и представить не мог, каких размеров могло быть это чудовище в полный рост, если только по пояс оно, казалось, касается облаков. Кровь, гниль, мертвая плоть, вместо коленных суставов тысячи изуродованных лиц, пульсировали монструозные вены на ногах. «Ноги», – услышал в голове голос незнакомца Горчинский. Камера выключилась, и как он ни пытался снова к ней подключиться, ничего не выходило.

Третье окно

Почти месяц Горчинский не входил в систему. После истории с Ваксой-мусорщиком он стал немного бояться своего детища. Впервые он заглянул в жизнь обычного, ничего не значащего для него человека, одного из миллионов, и оказался в таком аду, забыть который невозможно. Горчинскому казалось теперь, что в каждом вспыхивающем светом по ночам окне творится ад. Кипит человеческое безумие, бурлит ненависть, и дома впитывают в бетон и кирпич это варево, насыщая небо ядовитыми испарениями, когда солнце разогревает город. Вот он, маленький незаметный человек – Вакса-мусорщик. Ничем не примечательный, не стоящий того, чтобы Горчинскому заплатили деньги за наблюдение. Никому не интересен на него компромат. Вот он – проживает незаметную и никому не нужную жизнь, один из многочисленных невидимок города; и вот тот ужас и мрак, сотворяемый им. Вакса-мусорщик – сотворитель ужаса, не порождение, а один из его родителей.

Горчинский бесцельно шел по Тверской к Манежной площади. В каждом проходящем ему мерещился Вакса-мусорщик. У каждого дома на кухне лежат свои черные мусорные пакеты, так представлял Горчинский. Город был в этот час красив. Город млел и искрился, город таял, словно карамель под теплыми лучами солнца, город блестел и нежился, город пел, но Горчинский уже знал, что это всего лишь декорация. На самом деле армия мусорщиков орудует здесь по ночам.

Горчинский думал о том, что сейчас больше всего хотел бы получить заказ собрать компромат на какого-нибудь чиновника, певичку, журналиста, полицейского. Да, не без отвращения нырнуть в дерьмо человеческое, но понимал, что, несмотря на страх и ужас, ему куда интереснее изучать таких монстров, как Вакса-мусорщик. Горчинский знал наверняка, что город их заботливо прячет и от лишних глаз, и от наказания. Это любимые дети города.

Когда-то Горчинский думал, что именно в маленьком человеке с его непримечательной жизнью таится та правда жизни, которая недоступна людям, не знающим лишений и повседневных проблем выживания. Даже таким, как Горчинский, который не сказать что богат и ему совсем неведомы финансовые проблемы, но все-таки думать о том, что сколько стоит в магазине, нет необходимости. Дескать, знает что-то маленький человек, ведает, может, даже ведает того настоящего бога, которому не нужны молитвы, чтобы любить свое создание. Но теперь, после знакомства с Ваксой-мусорщиком, Горчинский понял, что нет никакой правды в маленьком человеке. А уж тем более бога. И дьявола нет в маленьком человеке. Он, находясь между раем и адом, творит саму возможность их существования, являясь точкой, от которой влево и вправо устремляются векторы добра и зла. Потому этих людей не видно. Потому они так нужны городу. Они и есть то, благодаря чему возникает само понятие добра и зла в человеческих поступках. Ужас и страх, порождаемый ими, может ощутить только наблюдатель, никогда не они сами. Там, где нет ни бога, ни дьявола, – нет ничего, что может быть осмыслено, почувствовано и осознано.

На Манежной площади в полдень вторника было немноголюдно. Редкие группы иностранных туристов и беспечная декоративная полиция. Горчинский присел на скамейку у Манежа. Он закрыл глаза и прислушался к городу. Тот, словно не желая раскрывать ему никаких тайн, притих. Мягкая бархатная тишина. Горчинский заглянул в это новое ощущение, открыл глаза, ему показалось, что краски будто стали немного ярче, но линии потеряли резкость. Словно легкая дымка окутала город. Словно что-то сейчас должно произойти. Не что-то выдающееся, эпическое и выбивающееся из привычной реальности. Как бывает, когда видишь странную необычную птицу в стайке городских голубей. И Горчинский увидел.

Девушка не прошла, а прокружилась мимо него, словно в танце. Она не была легка в своей полноте, не была привлекательна лицом или фигурой: крепкие короткие ноги, тяжелый низ, лишенный естественных линий верх. Форменная одежда работника метро лишала возможности гадать, чем она занимается. Таких Горчинский видел за кассами метрополитена. Но в этом подобии танца сквозили невероятная легкость и естественность, словно она была в этот момент на вершине счастья. Девушка порхала, будто в ней вообще нет плоти и веса, беззвучно смеялась и что-то шептала. Горчинский достал телефон, вошел в систему и подключился к камере на ближайшем к ней фонарном столбе. Он сделал снимок, загрузил в систему и запустил распознавание лиц. «Катя Коржикова, город Москва, работает – Московский метрополитен им. В. И. Ленина, двадцать семь лет, не замужем», – прочитал Горчинский в профиле Фейсбука. Горчинский сделал метку на слежение и убрал телефон в карман. Катя Коржикова, все так же пританцовывая, словно паря в нескольких сантиметрах от земли, двигалась в сторону станции метро «Александровский сад».

Горчинский пролистал фотографии Коржиковой в Фейсбуке. На всех без исключения она была в форменной одежде, словно другой и не носила. Удивило его и то, что впервые он видел такое неподдельное счастье на лице человека. Прочитав несколько постов, Горчинский было подумал, что слишком уж наигранно это счастье, Коржикова писала: «Одно только меня пугает: что, если я потеряю эту работу? По здоровью или еще каким независимым от меня причинам. Как еще мне тогда быть счастливой?» Или такое: «В детстве я мечтала стать врачом, но слава богу, что теперь работаю в метрополитене. Это лучшее, что могло со мной случиться».

Горчинский почувствовал легкую зависть – конечно, не к тому, что Катя Коржикова трудится кассиром метрополитена, но к ее счастью быть на своем месте.

Катя Коржикова жила на первом этаже по улице Большая Филевская. Первое наблюдение за кухонным окном своей новой подопечной Горчинский не без опасения решил провести вживую.

Окна ее квартиры – почти вровень с землей. Горчинский узнал, что раньше это было техническое помещение, теперь выведенное в жилой фонд. Получается, сама квартира находилась ниже уровня земли. К удаче Горчинского, окна выходили не во двор, а на ту сторону, где росли высокие старые деревья и кучерявые кусты шиповника. За одним из кустов он и примостился, вооружившись биноклем и подключившись к микрофону смартфона Коржиковой. Камеру ноутбука она заклеила пластырем, и Горчинский усмехнулся, обнаружив это. Когда-то почти все заклеивали камеры ноутбуков, но вскоре, будто плюнув на саму идею, смахивающую на теорию заговора, перестали это делать. Что на самом деле не было лишено смысла.

Горчинский думал, что и дома Коржикова будет в форменной одежде, но она облачилась в просторный халат, распустила волосы, и, как показалось Горчинскому, с ее лица ушла вся благость. Теперь он видел просто полноватую девушку, не очень ухоженную, с мешками под глазами и опущенными уголками губ. Коржикова сидела на кухне, на столе перед ней стояла объемная кружка с чаем и стопка проездных карточек «Тройка». Она медленно перебирала карточки, каждую рассматривая так, словно они чем-то отличались друг от друга. Коржикова просидела около трех часов.

Горчинский не видел, что конкретно она делает с карточками, но ему показалось, что над каждой она что-то нашептывала, будто читала молитву. Вернувшись домой, он подключился к ближайшей камере, смотрящей на окно Коржиковой. Свет на кухне по-прежнему горел. Горчинский поставил уведомление, синхронизировав будильник с движением в квартире Коржиковой, чтобы не проспать ее пробуждение.

Будильник сработал в шесть утра. Горчинский вошел в систему с телефона. Коржикова уже порхала, перед ним снова была та счастливая кассирша из вчера. Он проследил за ней до метро «Багратионовская». Наблюдал за Коржиковой в вагоне поезда. Она была единственной, кто в вагоне не пялился в телефон и не читал книгу. Она рассматривала людей и, если пересекалась с кем-то взглядом, улыбалась настолько доброжелательно и искренне, что тут же получала улыбку в ответ. Катя Коржикова вышла из поезда на станции «Кутузовская». Здесь же она и работала. Через камеру, смотрящую на кассу, где сидела Коржикова, Горчинский видел, как она достала из сумки стопку карт «Тройка», аккуратно завернутую в пакет, надела перчатки, маску и положила проездные карты перед собой. К обеденному перерыву стопка разошлась. Продав последнюю карту «Тройка» из стопки, Коржикова радостно хлопнула в ладоши и закрыла кассу.

Горчинский подключился к камерам в комнате отдыха, где располагалась импровизированная кухня с микроволновой печью и чайником. Кроме Коржиковой в комнате за столом сидела еще одна девушка, примерно такого же возраста, как и Коржикова, немного миниатюрнее той, с собранными в хвост рыжими волосами и лицом, обильно усыпанным веснушками. Нетерпеливо ожидая, когда пропищит микроволновка, она выстукивала по столу сложный рваный ритм длинными ногтями. Наконец дождавшись, она достала пластиковый контейнер с синей крышкой и, облизываясь, поставила на стол. Коржикова пила кофе из большой кружки с логотипом метрополитена и ничего не ела.

– Худеешь? – спросила рыжая.

– Аппетита нет, – ответила Коржикова.

– Кать, всегда хотела спросить.

– Ну.

– Ты ничего не употребляешь? – Рыжая откусила от сосиски и отправила в рот ложку гречки.

– В смысле?

– Ну, всегда какая-то бодрая, что ли, у меня сил до обеда досидеть нет, ты же как заведенная и счастливая, мне кажется.

– Да, Тань, счастливая, – Коржикова отхлебнула из кружки.

– А как умудряешься? Я знаю, не замужем и детей нет, как получается?

– Наверно, не поверишь, но я очень люблю работу.

Рыжая не донесла до рта очередную ложку с гречкой и уставилась на Коржикову.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Знаешь, я смотрю каждый день на людей, покупающих проездные, и понимаю, что делаю очень важное дело.

– Пробиваешь по кассе? Важное! – Рыжая засмеялась и тут же закашлялась от попавшей не в то горло гречки.

– Нет, конечно, я помогаю им двигаться вперед. Каждый проданный мною проездной – это целая история, которая вместе с этим проездным, может, только начинается, а может, заканчивается, понимаешь?

– Не очень.

– Люди же не бесцельно куда-то едут, и не только на работу или с работы. Вот кто-то едет за женой в роддом, вот кто-то на похороны, а у кого-то первое свидание с любовью всей его жизни, а кто-то, может, едет кого-нибудь убить. И каждому я протягиваю проездной, чтобы проехать по дороге, в конце которой, возможно, человека ждет самое важное событие в жизни. Я счастлива от этого, но не только. – Коржикова допила кофе. – Мои проездные особенные, получив такой, человек, без сомнения, отправится в самое увлекательное и длительное путешествие, какое только может быть в жизни. Ты спрашиваешь, почему я счастлива? А многие из живущих могут похвастаться вот таким вот?

– Ну не знаю, Кать, странная ты какая-то.

Горчинский подключился к камерам на кассе, когда Коржикова вернулась на рабочее место.

У кассы стояли мужчина и женщина – муж с женой, как понял Горчинский. Коржикова продала им два проездных «Тройка». Горчинский включил слежение за этой парочкой.

В метро они ехали долго до конечной станции желтой ветки – «Новокосино». Почти всю дорогу она спала у него на плече. Минут двадцать шли пешком от станции до дома, держась за руки. Там их встретили сын лет двенадцати и дочь лет шести. Отец потрепал сына по волосам. Мать поцеловала дочь. Оба выглядели изможденными, хотя Горчинский видел их у кассы в приподнятом и бодром настроении. Когда закрылась входная дверь, Горчинский отключился от камеры в подъезде и подключился к веб-камере компьютера, стоявшего в спальне. Они молча легли, не раздеваясь, на кровать и вроде бы тут же уснули. Горчинский приблизил изображение. Кожа их лиц была похожа на старую пожелтевшую бумагу. Сухие губы потеряли цвет. Горчинскому казалось, что он видит, как из них медленно источается жизнь. Он не мог отвести глаз, и через полчаса оба они были мертвы. Дети не выходили из своей комнаты. Горчинский активировал камеру с ноутбука в детской. Видно было только часть комнаты. В кадр попали ступни девочки, лежавшей на полу, мальчик отсутствовал. Горчинский выкрутил громкость с микрофона одного из телефонов на максимум и надел наушники. В комнате было тихо, так тихо, как не может быть, если в ней есть человек. «Путешествие окончено», – подумал Горчинский.

Он вернулся к камерам в метро. Коржиковой на месте не было. Горчинский немного побродил с камеры на камеру, так нигде ее не найдя. Нашлась Катя Коржикова неподалеку от входа в метро сидящей на скамейке в компании рыжей.

– Сегодня был удачный день. Люблю, когда дорога заканчивается не только у тех, кто купил проездной, но и у тех, кто рядом с ними, – поймал Горчинский с микрофона телефона рыжей.

– Это как? – спросила рыжая, достав из сумочки электронную сигарету.

– Сложно объяснить, но сегодня именно так. Ладно, Тань, я пойду.

– До завтра.

– До завтра.

К метро Коржикова не пошла, а закружилась в бессмысленном и, как теперь казалось Горчинскому, зловещем танце.

Горчинский не стал провожать ее до дома, сразу подключившись к камере, смотрящей на окно кухни. На кухне горел свет. Горчинский подумал, что Коржикова забыла выключить, когда уходила на работу, но заметил движение. Горчинский приблизил изображение. Человек в шляпе поставил на стол что-то похожее на небольшой флакон духов. Делал он это медленно, даже картинно, специально для Горчинского. Поставив флакон, он отдернул руку, будто тот был горячим, и посмотрел в окно на Горчинского. Горчинский так и почувствовал, будто между ними не было призрачного, но огромного расстояния, камеры, серверов и кабелей. Ни губ, ни носа не было на лице человека в шляпе, только глаза – черные, без зрачков. Незнакомец пошел к двери. Горчинский переключился на камеру в подъезде. Дверь открылась, но из нее никто не вышел. Горчинский не стал искать человека в шляпе по камерам. Он уже знал, что, если тот захочет, искать будет не нужно.

В подъезде появилась Катя Коржикова. Она вошла в квартиру, не смутившись, что дверь нараспашку, и тут же в нетерпении поспешила на кухню. Увидев флакон на столе, она шумно выдохнула, словно опасалась не обнаружить его. Положила тут же новую стопку проездных карт «Тройка» и ушла в другую комнату переодеваться.

Спустя пятнадцать минут она вернулась на кухню, села за стол, открыла флакон, промочила ватную палочку и, мазнув проездной «Тройка», прошептала: «Одна последняя дорога». Взяла другую: «Одно бесконечное путешествие». Еще одну: «Счастливого пути». Горчинский отключился от системы.

Утром, когда солнце слегка коснулось неба, человек в шляпе разбудил Горчинского своим молчаливым присутствием. Он, как всегда, ждал под балконом. Система была включена. Горчинский увидел, что активна камера на Теплостанском холме.

Чудовище было на месте. Теперь у него был торс. Без рук, без головы где-то там над кучевыми облаками. Горчинский не мог видеть на такой высоте, тем не менее видел, словно и там все утыкано камерами. В чудовище не было жизни, в его венах текла смерть. Горчинский видел искаженные лица и обезображенные тела, казалось, что внутри монстра бесчисленные души стремятся вырваться наружу, задыхаются и кричат, но здесь, над облаками, было тихо. Там, внизу, у ног чудовища, еще спала рваным сном Москва. Ей снился будущий день с теми же заботами, что и вчерашний, с той же суетой, буднегамом, счастьем и трагедиями – жизнегоготом.

Четвертое окно

Жара сгустилась в мед. Хотелось грозы, хотелось дождя, чтобы смыл с города липкость и эту густь, но беременное июлем лето капризничало и глотало мед, не запивая ничем. Казалось, от жары поплыли линии домов, исчезли углы, в звуках срезались верха, остались только хрипловатые глухие басы, а люди стали похожи на старую диснеевскую анимацию – слишком плавные, гуттаперчевые и плоские.

Горчинский вышел из дома в поисках грозы. Глянул на синее как пламя газовой плиты небо без единого намека даже на облака, не говоря о тучах, и прошептал: «Сегодня обязательно будет гроза».

На жаре ему чудился запах подгнившего и протухшего. Горчинскому казалось, что гроза просто обязана быть, чтобы электричеством молний обеззаразить воздух, избавить город и Горчинского от этого запаха. «Или это чудовище на Теплостанской возвышенности подгнивает и гниль слышно даже здесь? Почему они все этого не чувствуют? Привыкли? Или я схожу с ума? Или эта мерзость просочилась через пакеты Ваксы-мусорщика?» – думал Горчинский. Он шел сквозь людей – не мимо, не вместе с ними, Горчинский шел сквозь улицы и дома, сквозь потоки машин и запах разложения, такой естественный и гармоничный на этой жаре. Горчинский шел, пока не посерело небо, будто стало одной бесконечной тучей.

Треснуло, бахнуло, ухнуло. Полыхнуло голубым по серому, грохнуло. Зашумело, зашелестело, хлестануло сверху острой водой отвесно и тут же наискосок. Смешалось, понеслось, забурлило. Закружилось все разом, и раскололось небо, смывая с города наваждение. Исчез запах. Резко прорезались углы, прямые, горизонтали и вертикали. Разбавленный водой мед жары смешался с грязью, исчез в ливневках. «Еще», – прошептал Горчинский и увидел ветер. Ветер срывал и разбрасывал. «Еще!» – закричал Горчинский, и все успокоилось.

Город блестел, свежий и помолодевший, озорной и косматый, босой и нелепый. «Все. Теперь точно загорится. Закончился дождь», – сказала, проходя мимо Горчинского, старуха своему внуку. Тот держал ее за руку и намеренно пытался идти как можно медленнее. «Зачем гореть, ба?» – сквозь слезы спрашивал он старуху. Горчинский не расслышал, что она ответила, и подключился через телефон к системе.

Горчинский запустил поиск по соцсетям, не особо рассчитывая на успех. Как и ожидалось, поиск ничего не дал. Редко когда получалось найти не то чтобы активный, но аккаунт в принципе человека такого возраста, как старуха. Горчинский решил пройтись по «Госуслугам», к чему прибегал очень редко, слишком ресурсоемким был процесс. Пока система шарила по базе данных, он стал наблюдать бабку с внуком вживую, чего не делал никогда. На телефон старухи Горчинский тоже не рассчитывал, и словно в подтверждение бабка достала из мятого пакета «Пятерочка» старенькую «Нокию»: «Он со мной. Да. Все в порядке. К вечеру будем. Да», – отчиталась старуха и бросила телефон обратно в пакет.

– Гореть, – старуха дернула внука за руку.

– Ну, ба!

Горчинский никак не мог понять, что за тряпка на старухе. То ли ветхое платье старее, чем она сама, мятое и бесцветное с еле различимыми контурами каких-то ромашек, то ли вообще ночная рубашка. С седыми распущенными волосами она смахивала на персонажа низкобюджетного хоррора.

Бабка и внук спустились в метро. Горчинский следовал за ними и, несмотря на отвращение, не мог отвести взгляд он ног старухи – той части, что не скрывало тряпье. Так бывает, когда смотришь на дохлого голубя или кошку на дороге, мешанина чувств: и жалость, и страх из-за откровенности смерти, и омерзение, и любопытство. Синие тугие вены будто были не под кожей, а поверх, Горчинскому казалось, что он видит, как по ним бежит холодная и густая от усталости лет кровь. На вид старуха была, как и полагается, сухой и хрупкой, словно доисторическая глиняная посудина, зато ноги выглядели сильными. Только в них сила и осталась, и теперь они несли ее неведомо куда – может, в последний раз, может, их силы еще хватит на обратную дорогу.

Поезд, в который зашли старуха с внуком и Горчинский, оказался одним из тех редких старых поездов, что почти невозможно поймать: где можно слышать грохот железа колес о железо полотна, где в открытые форточки врывается выдавленный из тоннеля массой поезда воздух с особенным запахом подземки – купаж из пыли, грязи и креозота, которым пропитывают шпалы. Старуха с внуком вышли на станции метро «Курская» и отправились к железной дороге. Они сразу уменьшились в масштабах вокзала, и Горчинский чуть было не потерял их из виду.

В электричке до Фрязево Горчинский уселся напротив и вперился в телефон, воткнув в уши наушники, показывая всем видом, что совершенно не интересуется своими попутчиками. Около двадцати минут они ехали молча. Старуха задумчиво смотрела в окно. Наконец, когда электричка проехала станцию Реутов, внук спросил:

– Ба, а гореть больно?

– Жить больней, куда уж больней, поверь мне, – ответила старуха.

– Гореть обязательно?

– Обязательно!

– А почему? – мальчик украдкой поковырялся в носу и посмотрел на Горчинского.

– Потому что нечего нищету плодить!

– Это как?

– Да вот так. Нарожают, а человек потом мучайся. Вот я что наделала? Вроде живи себе как-нибудь. Тяжело, да, но тяжело только мне, нет же – родила. Нищету наплодила. Маму твою родила. А она тебя, нехитрое же дело – нищету плодить. Вся жизнь – работа, работа, работа и для смысла какого-нибудь работа эта? Нет, только чтобы пожрать и есть работа.

– Ба, я не понимаю.

– А тебе и понимать не надо. Гореть, и все тут.

Оказалось, гроза не закончилась. Она спряталась за одной из московских высоток и, как только электричка отошла от вокзала, побежала за ней. Она поспешала за ней все это время и настигла, когда та вползала на платформу станции Заря. Замерла ненадолго, переводя дыхание и собираясь с силами, и как только электричка тронулась, набросилась сначала на нее, а затем и на весь видимый мир. Дождь хлестал по крышам вагонов с такой силой и остервенением, будто хотел пробить насквозь своими серебряными стрелами, превратить в дуршлаг. Не справившись с электричкой, гроза заменила во всем мире воздух водой. За окном деревья склонили головы до самой земли. Некоторым непокорным головы поразбивало молниями. И когда, казалось, наступил конец времен, и ничто и никогда уже не будет прежним – не заблестит солнце, не отступит вода, а ветер станет только крепчать, молнии будут бить все точнее и точнее, бросят колотить деревья и примутся за людей, – гроза прекратилась. Схлопнулась так резко, словно бог устал от шума и долбанул в ладоши. В электричке сразу стало душно, и Горчинский увидел, что старуха засобиралась к выходу.

Толпа спустилась с платформы и почти в полном составе выстроилась в очередь перед небольшим магазином с баннером – «Продукты». Получив заветное, люди перепрыгивали через лужи, оставленные дождем, кто-то, отчаявшись, смело шлепал прямо по ним. Город понемногу откусывал от очереди, небольшими кусочками, прятал в своей утробе людей.

Старуха жила в двухэтажном деревянном доме на два подъезда, такие называют бараками, на первом этаже. Горчинский и не думал, что подобное еще существует. Кособокий, уставший и обкусанный по углам, этот дом не только существовал, он был полон жизнью так, как бывает полон жизнью подгнивающий на жаре труп. Горчинский заметил несколько пластиковых окон, нелепо и неуместно сверкающих белизной рам на фоне сине-зеленого фасада. «Удивительно, насколько оптимистично настроенными могут быть люди. Совсем не унывают. Эти окна стоят больше, чем весь дом. Он может сложиться от крепкого порыва ветра или сам по себе от дряхлости. Но они в него верят. Вон даже спутниковые тарелки торчат», – подумал Горчинский.

Старуха с внуком зашли в подъезд. Через минуту в одном из окон первого этажа зажегся свет. Занавесок на окнах не было. Вся кухня, где старуха из мятого пакета «Пятерочка» выложила на стол пачку чая и кулек с печеньем, просматривалась насквозь. Через некоторое время старуха вышла из подъезда с зеленым пластиковым ведром в руках, зашла за угол и выплеснула содержимое. Несмотря на то что Горчинский стоял поодаль, до него донесся резкий запах настоявшихся за день фекалий.

Когда бабка вернулась, на кухню вошла женщина помоложе с крашенными в светлый волосами. Нельзя было не заметить их общего сходства, и Горчинский справедливо решил, что это дочь старухи. Она что-то говорила, уперев руки в бока, и Горчинскому показалось, что она сейчас похожа на не в меру разжиревшую кобру. Бабка что-то отвечала, и Горчинский был раздосадован тем, что не может слышать разговора. Старуха подскочила к дочери, схватила за волосы и дернула с такой силой, что та повалилась на пол. Пацан, сидевший на стуле за столом и пытавшийся развязать кулек с печеньем, бросился на подмогу матери, но получил оплеуху и тоже оказался на полу.

Горчинский посмотрел расписание электричек в приложении на телефоне и поспешил на станцию. Электричка уходила через двадцать минут. Дома он кинул в рюкзак дальнобойную камеру со встроенной прослушкой по лазерному лучу. Горчинский еще успевал добраться обратно и вернуться в Москву на последней электричке. На месте он закрепил камеру на ближайшем дереве так, чтобы она могла смотреть на оба окна квартиры старухи. Горчинский проверил звук, лазер снял вибрации стекла, в квартире бормотал телевизор. Проверил ночную съемку и, убедившись, что все работает, поспешил на станцию, боясь не успеть на электричку.

Горчинский запрыгнул в вагон в последний момент и никак не мог отдышаться. В вагоне кроме Горчинского был только один пассажир. Мужчина сидел в самом начале, и Горчинский видел только его бритый в ноль затылок. Горчинский достал телефон и вошел в систему. Старуха с дочерью пили чай за столом на кухне. Казалось, между ними и не было никакой ссоры. Он приблизил картинку. Старуха ловко прихлопнула ладонью таракана, вздумавшего пробежаться по столу, и щелчком скинула на пол.

– Что молчишь? – спросила старуха.

– А что говорить, ты же опять свое заладишь, – ответила дочь.

– Конечно, а зачем нищету плодить?

– Ну вот.

– Так ответь.

– Мам, вот о чем ты вообще, а? Я когда рожала, по-твоему, знала, что жизнь вот такой вот получится? – она обвела взглядом кухню.

– Разве было похоже, что будет как-то иначе?

– Я надеялась.

– Надеялась она. – Старуха подняла с пола прихлопнутого таракана, положила на стол и щелчком пульнула в дочь.

– Ну вот зачем?

– А нечего нищету плодить.

– Ты сама, что ли, лучше? Меня зачем тогда родила?

– А я тебя рожала, когда все хорошо было. Кто знал, что целая страна исчезнет?

– Отговорки. – Дочь вскочила из-за стола, нервно прошлась по кухне и села обратно.

– Ну да, отговорки, но я уже никого не рожу, а вот ты и сынок твой обязательно продолжите.

– Да твое-то какое дело? Чего ты не уймешься?

– Такое! Прекращать с этим надо.

– Ты ненормальная! Ненормальная! Покоя от тебя нет никакого. – Дочь встала и вышла с кухни.

– Будет тебе покой, – тихо сказала старуха и улыбнулась.

Горчинский посмотрел в окно. Темень стояла такая, что казалось, будто электричка несется в открытом космосе без звезд, планет и их спутников. Он посмотрел на единственного попутчика. Теперь тот сидел на другой стороне вагона и чуть ближе к Горчинскому.

Старуха достала из-под стола пластиковую бутылку, доверху наполненную прозрачной жидкостью. Открыла, понюхала и отпрянула, видимо, от резкого запаха. Она закрыла бутылку и убрала обратно. Прошло около часа. До конечной – Курского вокзала – оставалось минут десять, и только теперь старуха, до того сидевшая окаменевшей, пошевелилась. Она снова достала бутылку. Горчинский максимально приблизил картинку. Старуха встала, пошарила около плиты, нашла коробок спичек; с коробком и бутылкой пошла в комнату, где на кровати спали дочь и внук. Горчинский включил ночную съемку. Старуха подошла к кровати. Мальчик проснулся, посмотрел на нее и спросил:

– Гореть?

– Гореть, – ответила старуха и щедро плеснула из бутылки на кровать.

Парень спрятался под одеяло. Старуха чиркнула спичкой, и когда та разгорелась, сунула в коробок и бросила его на кровать. Пыхнуло быстро и жарко. Старуха выскочила из подъезда. Дом загорелся слишком быстро, будто уже тлел долгое время. Только из соседнего подъезда успело выскочить несколько человек. Горчинский убрал телефон в карман. Электричка уже сбавила ход и теперь медленно, даже слишком медленно подходила к Курскому вокзалу. Горчинский посмотрел на своего единственного попутчика. Тот по-прежнему сидел к нему спиной, но теперь в шляпе. Он повернулся к Горчинскому. Лица у него не было, только огромный безгубый и беззубый рот. «А нечего нищету плодить», – сказал этот рот. Горчинский хотел вскочить, но не мог пошевелиться. Рот становился больше и больше, пока вместо головы только он и остался. «Смотри в окно», – сказал рот. Горчинский смог повернуть голову. Вместо окна оказался большой монитор и картинка с камеры на Теплостанском холме.

Чудовище по-прежнему стояло недвижимым. Теперь у него были руки – словно у обезьяны, ниже колен. Монструозные пальцы собраны из сотен человеческих тел. Локти из тысяч человеческих лиц. Одна рука сжата в кулак. Горчинский отвернулся от монитора. Рот стал еще больше. Он медленно пожирал сиденье за сиденьем, приближаясь к Горчинскому. Горчинский хотел поджать ноги, но не мог шевельнуться. Вот уже и ноги Горчинского наполовину во рту. Он чувствует запах гнилостного дыхания. Горчинский закрыл глаза, и в этот момент кто-то тронул его за плечо. Горчинский открыл глаза. Полицейский вежливо сказал: «Конечная, покиньте вагон». Горчинский выскочил на улицу и оглянулся. Вместо полицейского стоял человек без лица. Его безгубый рот улыбался. Горчинский сорвался с места и что было сил побежал по платформе к зданию вокзала.

Пятое окно

Горчинский захлопнул входную дверь своей квартиры, закрыл на оба замка, громыхнул второй дверью, но этого показалось мало. Он рванул в комнату, заметался из угла в угол, пытаясь сообразить, чем можно подпереть дверь. Не найдя ничего подходящего, поставил у двери стул, сел на него, облокотившись о дверь, будто ожидал, что кто-то начнет к нему ломиться. Горчинский просидел так не меньше двух часов и все это время никак не мог справиться со страхом, сжимавшим грудь. Он встал, прильнул ухом к двери, пытаясь уловить малейший шорох в подъезде или даже легкое дыхание, и, кое-как убедив себя, что за дверью никого нет, наконец отошел от нее.

Как только Горчинскому показалось, что паника прошла, новая волна иррационального животного страха накрыла его. Он бегал от одного окна к другому, выглядывая человека в шляпе или огромный беззубый и безгубый рот. Он довел себя до такого состояния, что без сил лег на пол и стал шептать: «Пускай приходит, пускай убьет, у меня больше нет сил его бояться». Это подействовало. К Горчинскому понемногу начало возвращаться самообладание. «Он может следить за мной через систему», – подумал Горчинский и, вскочив на ноги, принялся крушить дисплеи, выдирать провода с корнем; со всего маха треснул телефон об пол и для пущего результата попрыгал на нем. Воткнул нож в ноутбук и разломил его пополам, системный блок компьютера кинул в ванную, заткнул ее пробкой и включил воду.

Расправившись с техникой, Горчинский немного успокоился и попытался объяснить себе, чего он так боится. Но даже тот голос в голове, который Горчинский, как и любой другой человек с самого рождения, воспринимал как голос своего «Я», был напуганным, отчего дрожал и сбивался: «Он, оно, этот – в шляпе, кто оно? Ты странный. Только сейчас, что ли, понял – все это ненормально. Сколько дней уже творится ад, только сейчас понял. Считал, все нормально? Ты дебил, идиот, надо было сразу бежать». – «Куда бежать? От кого бежать? Все как во сне было. Может, сплю?» – «Да хоть куда бежать. Подальше от этого города. Или прекратить наблюдать. Не понимал, на что смотришь?» – «Не понимал, можно подумать, от этого, от них, от него можно убежать. Еще скажи, нужно было в полицию обратиться». Спор с голосом в голове еще больше запутывал Горчинского. Разозлившись на самого себя и на голос, Горчинский рявкнул: «Заткнись!» Голос умолк.

Горчинский просидел на кухне молча и не двигаясь до самого утра. Он ждал, когда солнце покажется из-за горизонта, надеялся, что вместе с рассветом рассеется наваждение – все окажется сном, и солнце выглянуло. Черное, как тот беззубый и безгубый рот в электричке. Черное солнце оторвалось от горизонта, и Горчинский никак не мог понять, почему становится светло, как обычным утром, почему светлеет небо от этого черного солнца. Оно восходило слишком быстро. Уже через несколько минут было почти в зените. Черное солнце напоминало Горчинскому черноту выключенного монитора, в котором можно разглядеть свое отражение. Не добравшись до зенита, солнце стало увеличиваться, пока не стало таким огромным, что стекло окна кухни Горчинского стало похоже на этот самый выключенный монитор. Горчинский сделал два шага назад. Чернота за окном моргнула, как бывает, когда нажимаешь кнопку питания на мониторе. В левой раме окна чернота исчезла, но это был не тот знакомый вид из окна, к которому привык Горчинский. Он попытался открыть окно, но ничего не вышло. Горчинский понял, что он смотрит в монитор, и в подтверждение его мыслям в правой раме окна появился еще один незнакомый район Москвы.

Горчинский сел на пол и уставился на два вертикальных монитора перед собой. Он подумал, что было бы неплохо, если бы изображение стало черно-белым, чтобы не мелькала случайная мысль, дескать, там за окном реальность. Москва сбросила с себя краски и предстала перед Горчинским в черно-белой наготе. Стоило Горчинскому подумать, что он хочет видеть, и та вселенская камера видеонаблюдения, с которой велась трансляция, послушно последовала за мыслью Горчинского. Он бродил по черно-белому центру Москвы, вниз по Тверской к Охотному Ряду, по другой стороне вверх до Пушкинской и там по Тверскому бульвару до Никитского и до Арбата, до конца старого, направо до Новинского и еще раз направо, и через новый Арбат обратно, по Воздвиженке до Библиотеки Ленина, дальше через Сапожковскую площадь в Александровский сад. Горчинский искал человека в шляпе и был уверен, что он бродит где-то здесь, но нашел его только в Камергерском переулке. Тот шел в сторону Кузнецкого Моста, и как Горчинский ни пытался забежать вперед, наблюдать получалось только со спины. Дойдя до пересечения с Большой Дмитровкой, человек в шляпе обернулся, и Горчинский увидел знакомый безгубый рот в улыбке и черные глаза без зрачков. Незнакомец махнул, приглашая следовать за ним. Мониторы окна моргнули, зарябили, изображение на несколько секунд пропало, а когда появилось вновь, Горчинский не мог определить, где в Москве находится окно той кухни, которую он теперь видит. Он пытался переключиться на общий план дома, но теперь вселенская камера его не слушалась и позволяла только немного приближать или удалять картинку.

Кухня была маленькой, Горчинский предположил, что квартира находится в «хрущевке» на окраине Москвы, где такие дома еще могли сохраниться. Человек, сидящий на стуле за столом в застиранных спортивных штанах, выцветшей до розового когда-то красной футболке и тапочках, занимал почти все пространство кухни. Он в чем-то ковырялся кухонным ножом для овощей. Горчинский не мог разглядеть, что именно лежит перед ним на разделочной доске, и подумал, что было бы неплохо переключиться на вид сверху. Тут же появилась картинка сверху. На разделочной доске лежала сгнившая голова Ваксы-мусорщика. Человек аккуратно счищал с черепа ножом трупную гниль. Горчинский подумал, что хочет увидеть лицо этого человека. Вид поменялся. На Горчинского взглянул черными без зрачков глазами и улыбнулся безгубым ртом преследовавший его в последнее время незнакомец. «Он меня преследует или это я преследую его?» – спросил сам себя Горчинский. Незнакомец открыл огромный черный рот без зубов, без губ, без языка, и Горчинский услышал: «Никто никого не преследует». Рот не шевелился, произнося эти слова. Незнакомец продолжал ковыряться в голове Ваксы-мусорщика, смотрел на Горчинского или, как показалось, в Горчинского и не закрывал теперь рта.

– Кто ты? – спросил Горчинский.

– А ты кто? – спросил в ответ незнакомец.

Слова не звучали, слова шелестели, словно листья на ветру, и этот ветер шумел из черного рта; Горчинский чувствовал его на своем лице.

– Я смотрю на тебя.

– Ты смотришь в себя. Это я смотрю на тебя. Я безумие.

– То есть имени у тебя нет, – Горчинский усмехнулся.

– Ни у чего нет имени, ни у смерти, ни у жизни, ни у любви, ни у ненависти. У всего этого есть последствия, образы, цвета и смыслы. Я безумие.

– Я сошел с ума?

– Я не твое безумие. Я в принципе – безумие. Твое безумие тоже взросло, за это не переживай. Ты колосок, созревший сочный колосок на плодородной земле. Идет последняя жатва, и этот год урожайный, не находишь?

Он встал из-за стола, взял с разделочной доски голову Ваксы-мусорщика и пошел в комнату. Горчинский последовал за ним.

Комната была абсолютно пуста, если не считать многочисленных полок по стенам, на которых стояли многочисленные сгнившие головы.

– Можешь звать меня Лик. Такой у безумия лик. – Он поставил голову Ваксы-мусорщика на полку рядом с двумя другими головами, показавшимися Горчинскому знакомыми.

Горчинский вгляделся и узнал старуху и Катю Коржикову.

– Вот они, три колоска из пяти последних. Еще два – и жатва будет закончена, – Лик погладил голову Ваксы-мусорщика и вытер ладонь, испачканную разложившимся мясом, об штаны.

– Ты говоришь, последние колоски, сколько остальных? – спросил Горчинский.

– Бессчетное множество, – ответил Лик и пошел на кухню.

Он снова сел за стол, взял нож в руку и продолжил:

– Малое безумие, годами копившееся в мире, не стало нормой, пока не стало считаться безумием. Оно породило большое безумие, большое безумие копилось, пока не перестало пугать и шокировать. Оно перестало своим существованием вызывать даже удивление, чудесным образом преобразилось, стало новостью, новостным сюжетом не самой первоочередной важности. Большое безумие породило монструозное безумие, и вот теперь уже оно становится обыденным. Творится ад, но люди видят только отблески пламени этого ада и даже тут находят повод веселиться. Любовник расчленил любовницу и съел ее внутренности – ах, какие страсти, говорят люди, наверно, он сильно ее любил. Вот наш знакомый Вакса-мусорщик, так восхищавшийся гаммами и палитрами… что скажут, если узнают о его увлечениях? Скажут – ах, наверно, у него было трудное детство, насилие в семье и безысходность. И вот монструозное безумие, еще два колоска – и станет безумием тотальным. Не будет новостных сюжетов, некому будет говорить – ах, наверно, все это потому… Обретет чудовище голову, глаза и шагнет, и пройдется по всем семи холмам безумного города, а дальше отправится в странствие по миру. Превратится тотальное человеческое безумие в ничто, потому что больше некому будет считать происходящее безумием. Смерть, разложение, мрак души человеческой, тьма сознания породят новый мир. О! Это будет чудесный мир, мой друг. Наконец-то человек будет счастлив, потому что сможет творить все, что захочет, и не будет над ним законов ни человеческих, ни божьих, ведь и бог стал безумен из-за того, что тысячелетиями пытался справиться с безумием.

Лик медленно провел ножом себе по горлу. Горчинский ожидал, что хлынет кровь, но порез был чистым, будто на трупе, из которого выкачали всю кровь. Лик резал дальше, медленно, с наслаждением, пока нож не коснулся шейных позвонков. Так же медленно и аккуратно он провел ножом вокруг шеи, вокруг позвонков. Лик положил нож обратно на разделочную доску и руками повернул голову. Горчинский услышал хруст. Лик продолжал крутить голову руками из стороны в сторону, будто наслаждаясь ощущением, до тех пор, пока голова не отделилась от тела. Лик положил голову на разделочную доску.

– Теперь у чудовища есть голова, – сказал рот на отрезанной голове. – Ему осталось заиметь глаза и открыть их. Вот его глаза, – безголовый труп показал пальцем на Горчинского.

– Почему? В чем мое безумие?

– Ты наблюдал, мой друг. Ты сделал что-нибудь, дабы остановить безумие, творящееся перед тобой? Ты наблюдал, ведь ты глаза чудовища. Ты большее безумие, чем то, что видел сам.

Лик отнес свою голову в комнату и поставил на полку рядом с головами Ваксы-мусорщика, старухи и Кати Коржиковой. Голова Лика закрыла рот, закрыла глаза, безголовое тело обмякло и рухнуло на пол.

Картинка в окнах кухни Горчинского зарябила, и вид переключился на Теплостанский холм. Чудовище стояло теперь с головой. Рот безгубый и беззубый открыт, и во рту тысячи искаженных лиц, беззвучно кричащих и корчащихся то ли в муках, то ли в наслаждении. Пустые глазницы черны, но Горчинский уже понимал, что скоро в них появятся глаза.

Шестое окно

Пошел седьмой день как Горчинский оказался заперт в квартире без возможности выйти из нее. Пол, потолок и стены, все окна и межкомнатные двери транслировали черно-белую реальность города, превратившись в огромные мониторы. Горчинский лежал на полу на кухне, не двигаясь. Еда кончилась еще три дня назад. От голода кружилась голова. Горчинский смотрел в монитор потолка, посылая мысленные запросы. Он искал безумие, о котором говорил Лик. Поначалу Горчинский не верил, что его стало так много, но уже через два дня беспрестанного наблюдения ему стало казаться, что, кроме безумия, ничего в мире и не осталось. Так странно было узнать, что каждый день люди убивают столько людей, сколько не может убить природа с ее наводнениями, пожарами, землетрясениями, ураганами, извержениями вулканов и прочим. Ни одна болезнь, ни один вирус не может накидать столько трупов, сколько с пугающей легкостью оставляют после себя люди. И нет никакой большой войны, что война, люди просто убивают, и это безумие – всего лишь статистические данные и криминальная хроника. Если собрать всю кровь, пролитую человеком за день, можно в ней искупать само небо, и небо с удовольствием пьет кровь, чтобы пролиться кровавыми дождями на безумную землю; забеременела земля от крови, родила чудовище, и сын убьет мать, и убийство это будет обыденным, таким же повседневным, как и каждый день доселе. «Сколько матерей каждый день убивают сыновья?» – подумал Горчинский. Монитор потолка моргнул, и понеслась вселенская камера по городам и странам, ежесекундно заглядывая в новое окно. Горчинский начал считать, но камера все ускорялась, и не было счету смертям матерей от рук сыновей. «Хватит», – прошептал Горчинский, и монитор потолка показал кровавое небо с тучами из мертвой человеческой плоти. За ними пряталось черное от скорби солнце.

«Покажи меня», – сказал Горчинский. На мониторе потолка появилось окно кухни Горчинского. Горчинский смотрел, как он лежит на полу. Теперь его окно – всего лишь одно из окон, где вершится последнее не замеченное никем безумие. Оно свершится, и безумие станет видно всем, но совсем недолго будет длиться осознание, оно сгинет, его смоют кровавые дожди, и все встанет на свои места. Человек наконец перестанет делать вид, что он что-то значит, что у него есть какие-то светлые цели, есть смысл и над ним есть бог, который любит и обязательно спасет. Бог, как и сказал Лик, давно уже сошел с ума и ненавидит человека так, как только отец может ненавидеть сына.

«Ты был прав, Лик». Горчинский из последних сил поднялся с пола. Он нашел в шкафчике рядом с газовой плитой чайную ложку и с ней в руках опустился на стул. «Чудовищу нужны глаза», – подумал Горчинский. Он аккуратно без спешки засунул ложку под верхнее веко, еще немного глубже, боли не было, еще глубже. Горчинский выковырял глаз и положил на стол. Он огляделся вокруг, словно прощаясь с видимой реальностью, и сунул ложку под верхнее веко второго глаза.

Горчинский смотрел на себя глазами, лежащими на столе. Без глаз он немного смахивал на Лика. Чтобы дополнить сходство, Горчинский достал из того же шкафчика рядом с газовой плитой нож и срезал губы. Сходства стало больше. Взяв нож за лезвие, Горчинский выбил рукоятью ножа передние зубы. Наблюдая за собой через глаза на столе, он уже не ассоциировал себя со своим телом, он будто снова наблюдал через окно чужую кухню с очередным безумием на ней. Горчинский выковыривал ножом зуб за зубом, пока не дошел до коренных. Здесь пришлось повозиться, но он справился и, чтобы завершить начатое, взял кухонное полотенце, покрепче ухватился за язык и отрезал его у самого корня. Горчинский открыл свой безгубый и беззубый рот. «Вылитый Лик», – подумал довольный Горчинский и в завершение отрезал уши.

Через глаза на столе Горчинский видел, что стены стали стенами, окна окнами, мониторы исчезли. Он положил глаза на ладонь, долго рылся в шкафу в прихожей, пока не нашел солнцезащитные очки. Глаза он аккуратно обвязал крепкой ниткой и повесил на шею жуткий уродливый кулон, надел очки, натянул медицинскую маску и вышел из квартиры.

Город встретил Горчинского выцветшим от палящего солнца небом, тени от того же солнца съежились, попрятались и не осмеливались высунуться из-под домов дальше чем на метр. Город встретил Горчинского неведением. Как и прежде, куда-то спешили люди, будучи в уверенности, что так будет всегда или станет еще лучше, во дворах на детских площадках бесилась малышня. «Кто-то из них сегодня умрет, кто-то из них сегодня убьет, но это уже не будет иметь значения в свете того, что чудовище обретет глаза и зашагает по земле, – думал Горчинский. – Нет, город ведает, он просто отвлекает внимание от монстра, дарит сейчас иллюзию покоя, вон как солнце палит, но ведь не жарко, а тепло – идеальная погода. И вообще слишком умиротворен этот день, так не бывает в Москве. Словно все затихло перед ураганом, город милосерден. Город дарит человеку этот прекрасный день перед первым шагом чудовища. Город жесток, город – изощренный садист, он говорит перед смертью: ”Жизнь прекрасна, и так будет всегда”».

Горчинскому стало немного жаль доживающую последние часы привычную реальность. Несмотря ни на что, в ней было равновесие, и темнота человеческая если и брала верх, спустя какое-то время уступала перед натиском света. Кто бы мог подумать, что свет и тьму одолеет серый туман безумия.

К Теплостанскому холму Горчинский вышел, когда уже стемнело. Луна лимонила в полную силу над безглазой головой чудовища. Ни облаков, ни звезд, ни даже звона ночи – затихло все и притаилось. Горчинский сорвал глаза на нитке с шеи, распутал их и, положив на ладонь, протянул чудовищу. Сначала он почувствовал ветер, ветер становился все сильнее, и вот рука, ладонь перед Горчинским, такая, что на ней поместился бы не один квартал Москвы. Горчинский не понимал, как положить глаза на такую ладонь, и не нашел ничего лучше, как разбежаться и что есть сил бросить глаза. Ладонь сжалась в кулак. Таким кулаком можно было бы при желании одним ударом окончить какую-нибудь региональную войну. Когда кулак разжался, глаза на ладони были уже подходящего для чудовища размера. Через них Горчинский видел, как удаляется земля, как стремительно уменьшается его тело на этой земле. Когда чудовище поднесло глаза к глазницам, Горчинский видел только бесконечную ночь перед собой и усеянный электрическими огнями город далеко внизу. Глаза заняли свое место. Тело Горчинского распласталось на земле, и сам Горчинский перестал быть. Сознание еще не до конца растворилось, но Горчинский уже видел руки чудовища как свои руки, ноги как свои ноги. Он сам стал чудовищем.

Горчинский сделал шаг. Сотни мертвых тел отвалились от его ног. Он приблизил город до улиц, улицы до домов. Мертвые тела валились с высоты и, ударяясь о землю, рассыпались на мушиные рои, мухи разлетались в стороны, по одной залетали в окна, садились на еду человеческую, на людей, на руки и лица. Другие мертвые тела, падая, рассыпались в тараканов. Тараканы спешили в дома человеческие.

Еще шаг – и тысячи мышей и крыс, другой шаг – и уже не Москва под ногами, еще несколько шагов – и другая страна под ступнями.

Горчинскому показалось, что он стал намного меньше. Он уже не монструозен, огромный, чудовищный, но все же. Когда Горчинский вернулся в ту точку, откуда начал свой страшный марш – на Теплостанский холм, ростом он был с обычного человека и уменьшался. Теперь от него отваливались не мертвые тела, а отдельные мухи, тараканы, крысы и мыши. Когда на месте чудовища остался один таракан, Горчинский перестал быть.

Москва спала быстрым московским сном. На кухнях ее домов горел свет. Где-то бледно-мертвый от люминесцентных или галогеновых ламп, где-то теплый с желтизной от ламп накаливания, где-то совсем тусклый от мониторов ноутбуков или синий от пламени газовых плит. За горизонтом готовилось к небу солнце.

У границы верхних миражей

Глава первая

Это начало. Начинать принято с родителей и детства. Лучше всего вспомнить бабушек и дедушек, но их нет. Умерли до моего рождения, и потому я расскажу про отца и немного про мать.

Мой отец – глупец, это первое, что приходит в голову, когда я о нем думаю. Мой отец болван, а значит – бог милостив хотя бы потому, что свел его с женщиной под стать. Да, моя мать – идеальная жена для отца – такая же недалекая, примитивная, хоть и привлекательная женщина.

Мои родители идиоты, но люди хорошие. Как и большинство людей в принципе. Дурной характер, темные мысли и злость – спутники людей умных. Мои родители люди добрые, хорошие люди. В этом легко можно убедиться, посмотрев на одну из сцен сразу после моего рождения.

«Это у него что вместо головы? Глаз, что ли? А как вы его кормите? Дышит-то он как?» – спросил главный врач-неонатолог детской клинической больницы № 17 Тимур Борисович. «А вы на шейке у него посмотрите, у него там ротик, сразу и не заметить, если молчит. Вот эта складка», – женщина, умудрившаяся десять минут назад озадачить даже такого опытного врача, как Тимур Борисович, показала на шею младенца. «Точно. Рот без губ. А вот тут чуть повыше – это ноздри, получается. Господи, да как же это?! Вы подождите пока в коридоре, – Тимур Борисович промокнул платком вспотевший лоб. – Вас как зовут?» – «Настя… Анастасия Сергеевна», – будто смущаясь полного имени, ответила женщина и вышла из кабинета. Тимур Борисович снял медицинские перчатки, достал из кармана халата телефон и набрал номер профессора, доктора медицинских наук и заведующего кафедрой патологической анатомии Центрального исследовательского медицинского университета.

Отойдя от первого шока и после звонка заведующему кафедрой, Тимур Борисович позвал из коридора обратно в кабинет мою мать. «Что могу сказать. Удивительно, конечно. Нужно провести исследование, сами понимаете, случай уникальный. Нам бы вас в стационар с ребенком определить недели на две». Она взяла меня на руки и сказала: «Если это необходимо». Тимур Борисович строго посмотрел на нее и спросил: «Если?»

Мать крепко прижала меня к груди. Тимур Борисович невольно смягчился: «Не волнуйтесь, я к тому, что мы только для того и хотим обследовать вашего ребенка, чтобы убедиться, что ему ничего не грозит». – «Хорошо, я согласна», – ответила она. «И вам тоже нужно пройти обследование».

Когда пришло время выписываться из больницы, Тимур Борисович сказал: «Если не считать, что у вашего ребенка вместо головы глаз, в остальном – абсолютно здоровый получился человек. Интересно устроен слух. Как таковых органов слуха у него нет, но он слышит. Мы думаем, что таким образом устроен сам глаз, он работает в том числе и как вибрационная мембрана, перепонка, если хотите, и ее возмущения напрямую считываются мозгом и интерпретируются как звук. С мозгом тоже интересно. Он, как и полагается, находится в голове, то есть в глазу. Как это все работает, нам еще предстоит разобраться. А в остальном… все прекрасно». Тимур Борисович попросил поддерживать связь и регулярно проходить обследование.

Благодаря глупости моих родителей и благодаря тому, что они хорошие люди, я не стал подопытным, не был оставлен в родильном доме и не оказался заспиртованным в каком-нибудь исследовательском институте. Из-за того, что мать с отцом решили отказаться во время беременности от каких-либо процедур, включая УЗИ, дескать, нечего облучать меня, пускай здоровенький рожусь и рожусь дома, я появился на свет. Добрый врач Тимур Борисович предлагал отказаться от ребенка, но мать с отцом даже думать о таком не хотели. Мои родители хорошие люди, но ведь нужно быть редким тупицей, чтобы оставить и попытаться вырастить такого ребенка, как я.

У меня не получается их понять, не получается быть признательным за возможность жить. Да, моя жизнь не настолько плоха, насколько могла бы быть, но все же назвать это нормальной жизнью вряд ли возможно. Может, нужно было меня заспиртовать, препарировать, исследовать? Я не знаю.

Если чему и благодарен, так это эпохе, в которой появился на свет. Будь на дворе Средневековье, прибили бы сразу при рождении вместе с родителями. Позже? Добро пожаловать в цирк уродов. В это время, вот прямо сейчас, хоть и возможно, то, и другое, мое уродство могло все же оказаться востребованным. И цирк уродов, как и встарь, к моим услугам, пускай он на экранах и дисплеях наряду с бородатыми женщинами, что и не женщины на самом деле, и с глупцами, поучающими разумных, и с дилетантами, презрительно фыркающими на профессионалов, и прибитым тоже оказаться нетрудно. И не только такой, как я, – никто не в безопасности, и неважно, какой статус в обществе, неважно, какой достаток, просто основания, отличные от Средневековья, но не менее дикие. Но если соблюдать некоторую осторожность и обладать моим даром, что достался мне как утешение, вполне неплохо можно было прожить эту жизнь. По крайней мере, так мне казалось лет в шесть.

Глаз. Глаз вместо головы. Я объясню, как это. Размером он с полноценную голову, там, где у шейного отдела позвоночника должен быть череп, у меня кожистое веко. Та часть века, которую можно назвать «затылочной», намного больше «лицевой» и закрывает глаз от «затылка» через «макушку» до середины зрачка, где смыкается с «лицевой» частью века. Под веком – маленький безгубый рот, почти незаметный, когда закрыт. Над ним – две крохотные ноздри, больше похожие на родинки. Огромный зрачок такого размера, каким могло быть лицо, и синяя радужка.

Помню, когда мне исполнилось десять, казалось, я прожил куда больше, и это не пресловутое подростково-детское «на самом деле я чувствую себя намного старше». Дело в том, что я помню каждый день этих десяти лет от рождения. Каждый. Не обрывки воспоминаний и не отдельные ситуации – каждый прожитый день. Я понимал, о чем говорят родители, хотя сам еще не говорил, я помню каждое их слово в то время, когда они еще считали меня неразумным младенцем. Не ручаюсь сказать, что обычный человек в двадцать лет сможет вспомнить хоть что-нибудь произошедшее с ним в конкретный день пять лет назад. А о чем он в тот день думал? Что делал? Что говорил? Я помню все. И потому считаю, что те мои десять равны сорока прожитым человеком с головой, а не глазом вместо нее.

Я редко открывал глаз полностью. Обычно держал прикрытым до середины зрачка. В этом случае видел реальность так же, как все, но стоило открыть веко полностью – она преображалась. Вместо неба появлялся мираж – отражение всего, что на земле, с одной особенностью: этот мой верхний мираж немного спешил и опережал события, происходящие внизу, буквально на десять секунд. Можно было сказать, что я вижу будущее, но что такое десять секунд и какой толк знать такое будущее? Ничего не изменить, никого не предупредить. Лучше держать глаз полузакрытым, за исключением тех случаев, когда можно извлечь пользу из верхних миражей.

Мне не нужно было совать руку в огонь, чтобы узнать, как это больно, когда я этого еще не знал. В верхних миражах я видел, что меня ждет через десять секунд. Скажем, совет «учиться на своих ошибках» ко мне был применим только отчасти. Годам к четырем я утвердился в мысли, что на ошибках вообще не стоит учиться, ошибок нужно избегать. Таких ошибок, как в тот день.

Благодаря особенностям моей внешности в детский сад я не ходил, никаких детских площадок, друзей-карапузов и других прелестей детства. «Голова» моя всегда была закрыта. Капюшон или шапочка, маска до «глаз», сначала медицинская, позже мама стала сама шить мне разные маски. Больше всего я любил черную безо всяких рисунков. Вместе с темными очками и этой маской я был похож на ниндзя. К дужкам очков была прикреплена резинка за отсутствием ушей. Я прикрывал веко до того места, где должны быть глаза, и надевал очки. До очков натягивал маску. С обратной стороны всех моих масок отец приклеивал пластиковые носы. Немало кукол пришлось покалечить, чтобы было похоже, что у меня есть лицо. На голове капюшон или вязаная шапка, полностью закрывающая «затылок». Видел ли я что-нибудь через эту конструкцию? Да ни черта я не видел толком. Смотреть приходилось сквозь маску, но все же, мне кажется, что видел я все равно больше, чем любой из нормальных. Я безумно любил своих кукол с отрезанными носами и мог закатить настоящую истерику, если родители порывались выкинуть хоть одну из них. Я думал, что они со своими изуродованными пластиковыми лицами мне ближе живых людей. Мой вид не мог не вызывать вопросов, но легенда о том, что у меня фотодерматоз – аллергия на солнечный свет, снимала их.

Так вот, в тот летний день отец в первый раз, экипировав как следует, повел меня поиграть на детской площадке недалеко от дома. Детей было много. Часов двенадцать, выходной день. Мне было удивительно смотреть на увлеченность этих детей песком, палками, вкопанными в землю автомобильными шинами, выкрашенными в разные цвета. По моему мнению, самым увлекательным сейчас могло быть только разглядывание лиц друг друга. Такие разные: брови, уши, носы, губы и глаза. Скоро я понял, что они этой разницы не видят, но стоило им обратить внимание на меня, тут же сбились в стайку и стали одним человеческим пятном. Я чувствовал, что они боятся меня, потому что я ниндзя. Мамаши, по-птичьему щебечущие на лавках, замолчали и тоже уставились на меня. Все они были из нашего дома или соседнего и о моем недуге – аллергии на солнечный свет – были осведомлены, но, видимо, считая, что это заразно, разобрали детей из человеческого пятна, снова сделав их разными. Спустя какое-то время малыши опять расползлись по площадке, но все равно держались кучкой в стороне от меня.

Я не собирался по этому поводу расстраиваться или пытаться приобщиться к их игре. Я сел на одну из раскрашенных шин и стал наблюдать. Тогда я заметил в кабине фанерного паровоза дикого зеленого цвета, но с красной трубой девочку с длинными черными кудрявыми волосами и, что поразило меня больше всего, в медицинской маске до самых глаз. Очков не было, глаза ее были нормальными, но эта маска… Девочка сидела почти не двигаясь, время от времени поднимала руку и словно дергала за какое-то невидимое устройство; до меня доносилось «чух-чух-чух уууууууу». Я разволновался и подошел к паровозу. Отец внимательно следил за мной, но я уже говорил, что он глупец, и не остановил меня. В очках, маске и капюшоне толстовки я не мог открыть глаз полностью и увидеть в верхних миражах, что произойдет. Девочка заинтересовалась моим внешним видом и на карачках вылезла из паровоза. Мы молча стояли и смотрели друг на друга. Я протянул руку и стащил маску с ее лица. Оказалось, что от подбородка до носа у нее ярко-розовое родимое пятно. Мне понравилось. Она не смогла бы стать частью человеческого пятна никогда, как и я. Мне понравился цвет этого пятна, плавные края и то, что она тоже немного похожа на ниндзя. Я в свою очередь сорвал с «лица» очки и маску, скинул капюшон и полностью открыл глаз. Я видел в верхних миражах, как через десть секунд закричит девочка. В миражах нет звука, но по ее перепуганному лицу и открытому рту я понял, что она заорет. Я видел, как бросились к своим мамашам остальные дети, видел, как ко мне рванул отец, но изменить ничего уже было нельзя.

Когда отец вел меня домой, я понял, что еще мне понравилось в пятне той девочки – цвет. Этот цвет был похож на мои верхние миражи – бесчисленные градации розового, словно смотришь на мир через светофильтр.

В тот день они ругались. Я любил их ссоры, они всегда заканчивались примирением. Такие глупые мои родители и предсказуемые, но так подходили друг другу. Повезло этим двум все-таки встретиться.

Полностью открыв глаз, я сидел в своей комнате и погружался в верхние миражи. Вот что-то отец говорит матери на кухне, а в миражах та уже машет руками, отворачивается. Вот отец ставит чашку с чаем на стол, а в мираже у чашки разбивается дно, на кухне мать сказала: «А поаккуратнее нельзя?» В верхнем мираже отец смахивает осколки на пол. К шести годам, наслаждаясь вот так своим розовым отражением реальности, я научусь выделять нужные мне в моменте участки миражей, фокусироваться на них. Я смогу почти в упор смотреть на двух разговаривающих людей. Тогда же я научусь читать по губам, наблюдая за отцом и матерью в миражах и тут же прислушиваясь к тому, что они скажут внизу под миражами.

После случая на детской площадке нам пришлось переехать. Квартиру, в которой жили, сдали, добавили к этим ежемесячным деньгам еще столько же, сняли квартиру в престижном районе Москвы – у метро «Третьяковская» в доме впритык за церковью. Как сказал тогда отец: «Всегда хотел жить в центре».

Несмотря на то, что ежемесячная плата за квартиру была внушительной, само жилище представляло собой печальное зрелище. Старый полуразвалившийся дом с немного подштукатуренным фасадом. Плохие канализация и водопровод, запах сырости и затхлости в подъезде, несуразная планировка, зато центр.

После переезда с моими родителями произошли положительные перемены. У матери появились новые платья, они чаще стали уходить гулять по вечерам. Отец как-то приосанился, немного схуднул и стал выглядеть благороднее, что ли. К нам стали приходить в гости какие-то люди, и образовалась даже пара дальних родственников, проездом гостивших в Москве. Отец с матерью радушно приняли их, позволив остаться на несколько дней: «Ну не в гостиницу же вам, от нас тут вон до Кремля рукой подать», – с некоторой томностью в голосе говорила мать. «Да тут по Пятницкой можно часами гулять, красиво и Третьяковка под боком, что этот Кремль», – с благородной усталостью в голосе говорил отец. Я стал думать, что мои родители куда глупее, чем мне представлялось ранее.

Мне тоже нравился этот район. В основном из-за того, что тут не было ни одной детской площадки, а людей много и все такие разные: туристы, праздношатающиеся, какие-то неформалы, романтические особы и прочие, все это человеческое пятно растекалось по улицам, переулкам, закоулкам и становилось для меня лучшим камуфляжем. Я и вправду среди них был невидимым ниндзя, никто не обращал внимания на ребенка с закрытым, точно у человека-невидимки, лицом. Моей любимой одеждой стали: маска – та, где белым нарисован череп, нижняя часть с дырками вместо носа и безгубым оскалом, несколько толстовок «худи» разных цветов и темные джинсы с моднейшими кедами. По зиме к этому добавлялась теплая куртка и вместо кед теплые ботинки. Вся эта одежда росла вместе со мной. Вещи, ставшие маленькими, выкидывались, покупались такие же большего размера. В восемь лет я получил замечательный подарок от Алены Сергеевны, он изменил мою жизнь, подарил столько свободы, сколько я себе до этого не представлял. Мотоциклетный шлем.

Алена Сергеевна – двоюродная или даже троюродная тетка матери. Я так и не разобрался в степени нашего родства. Тем летом я увидел ее в первый и в последний раз. Алена Сергеевна в Москве была проездом по дороге в Анапу и остановилась у нас на пару дней. Подтянутая, бодрая женщина слегка за пятьдесят. По всему было видно, что дама она самодостаточная и тщательно следившая за собой. От нее приятно пахло, но смущала плещущая через края энергия. Совершенно не могла сидеть на месте. То ей погулять по городу нужно срочно, то по магазинам, словно она боялась остановиться и о чем-нибудь задуматься. Мужа у Алены Сергеевны не было. Он проскочил в ее жизни эпизодическим персонажем и не оставил заметного следа, и теперь она была одной из тех одиноких женщин в возрасте, что не представляют себя в замужестве, да и вообще с мужчиной в принципе.

Перед Аленой Сергеевной я предстал в защитной экипировке на «лице», Алена Сергеевна сочувственно погладила меня по «голове» и сказала: «Тебе понравится мой подарок». Она вытащила из сумки большую коробку и протянула мне. Я не без труда справился с яркой перевязочной лентой, а когда наконец открыл коробку, не смог сообразить, что это такое. «Думала, у тебя есть велосипед, а может, когда-нибудь будет мотоцикл, это чтобы голову не разбить». Я с восхищением смотрел на мотоциклетный шлем. Я не хотел к нему прикасаться, чтобы не оставить отпечатков на идеальной черной блестящей поверхности. Шлем меня заворожил. Я ходил вокруг коробки и не сразу осмелился взять его в руки. Идеальная форма, идеальный цвет, тонированный визор. Но больше всего мне понравилась блестящая серебристая, приклеенная «на лоб» «молния».

Я схватил шлем и убежал в свою комнату. Когда надел, пришел в восторг. Да, шлем немного большеват, но зато в нем я могу полностью открыть глаз, и «лица» моего будет не видно за тонированным визором. Теперь я больше не ниндзя, я просто где-то за углом оставил велосипед или мотоцикл и не хочу снимать шлема. Оставалось уговорить отца купить велосипед, и наконец для меня откроется больше мира за пределами квартиры, и верхние миражи останутся со мной. Я буду смотреть на реальность открытым глазом. Я понимал, что такой подарок ни с того ни с сего Алена Сергеевна сделать не могла. Ну кому в голову может прийти идея подарить ребенку мотоциклетный шлем? Потому я мысленно поблагодарил мать за то, что она подкинула идею своей сестре. А кто еще мог ее надоумить? Отец, что ли? Тот слишком узколоб для такого.

Все время, пока Алена Сергеевна гостила у нас, шлема я не снимал. Взрослые подшучивали надо мной, но я не обращал внимания и наслаждался новым состоянием, когда даже при посторонних могу держать глаз полностью открытым.

Вечером перед отъездом Алена Сергеевна и мать сидели на кухне. Тетка с волнением в голосе поясняла значение карт Таро в раскладе на будущее. Она говорила про угрозы благополучию, о нескором разрешении проблем, про «Императора» в судьбе матери и про расплату за содеянное. На меня они внимания не обращали, пока я не попросил и мне погадать. Женщины улыбнулись, Алена Сергеевна смела карты со стола, вернула в колоду и протянула мне. Я перемешал карты как смог. Тетка хаотично разбросала их на столе и попросила вытянуть любые десять. Я отдал выбранные карты и, приблизив в верхних миражах руки Алены Сергеевны, стал называть уже известные мне карты. Рисунки на картах были замысловатые, но понятные: «Сейчас будет женщина в длинном платье, у нее кудрявые белые волосы, потом мужчина, плывущий в лодке, в руках у него меч, а потом падающие с неба монеты», – сказал я. Алена Сергеевна положила на стол три карты картинками вверх. Конечно, это были те самые, что я назвал. Женщины смотрели на меня с недоумением. Мать убежала в комнату и вернулась с отцом. Втроем они смотрели на меня так, будто видели впервые. О гадании все тут же забыли. Я еще несколько раз, для верности, как сказал отец, предсказал всю колоду карт. Мать сидела, закрыв рот руками и выпучив глаза. Отец о чем-то размышлял и, как мне показалось, что-то подсчитывал в уме.

Уже после того как Алена Сергеевна уехала, родители еще несколько раз провели эксперимент с картами. Кажется, тогда я в первый раз подумал, что они идиоты. Меня удивлял факт, что ни на что большее их фантазии не хватает. Они не попытались даже предположить, что я еще могу видеть, и придумать какой-нибудь другой эксперимент. Мне было даже обидно, и я хотел рассказать о верхних миражах, но сдержался. Из-за этих карт у меня появилось предчувствие, что скоро моя жизнь резко изменится, поэтому самую большую свою тайну я решил пока не раскрывать.

Вскоре отец купил мне велосипед. И, что удивительно, после того как я стал ездить уверенно, разрешил кататься одному недалеко от дома при условии, что я не стану снимать шлем с головы. Вообще, родители с тех пор стали со мной обращаться трепетно. Если раньше все их внимание было уделено моей безопасности, ограждению от окружающего мира, то теперь они относились ко мне так, словно я стал частью какого-то большого замысла, будто на меня поставлена крупная ставка, и они насторожились в ожидании выигрыша.

Осенью настала пора идти в школу. Не было речи о том, что я буду учиться, как это принято. Числился я теперь в школе, ближайшей к адресу прописки. Все нужные справки родители предоставили, и посещать мне нужно было только значимые контрольные работы, а в старших классах – экзамены. Но об экзаменах думать было еще рано. Обучаться я стал на дому. Особых успехов в учебе не имел, но и провалов тоже. Родители ожидали, что у меня откроются еще какие-нибудь таланты в довесок к способности угадывать карты, но мне было нечего больше предложить. А о верхних миражах им лучше пока не знать. Так я считал. Они из-за карт и то чересчур перевозбудились, что будет, узнай они о настоящей моей реальности? Реальность миражей я считал настоящей, а то, что под ними, – только отражением в мутной грязной воде.

В семь лет я был прилично выше сверстников, а в шлеме на велосипеде казался скорее подростком, чем ребенком. На велосипеде я становился невидимкой, не привлекал ничьего внимания, а рассекал так, что мотоциклетный шлем был бы к месту, будь у меня и нормальная голова. Мои десять секунд в миражах уберегали от любой опасности, подстерегающей велосипедиста в городе. Я не мог упасть, не мог налететь на пешехода, я знал, что меня ждет за углом дома, когда заходил на бешеной скорости в поворот. Мне хотелось больше скорости. Если даже на велосипеде десяти секунд видимого будущего хватало, чтобы полноценно предотвращать нежелательные события, то что будет, когда я стану двигаться в десять раз быстрее? Я уже знал, чего хотел, мне нужен был мотоцикл. Но пока об этом и речи быть не могло.

В тот же год у моих родителей состоялся разговор, полностью изменивший не только отношение к ним, но и мои взгляды на жизнь. Может показаться, дескать, какие там у меня могли быть взгляды на жизнь в семилетнем возрасте. Только это были семь лет, прожитые с памятью о каждом минувшем дне. Если для обычных детей лето – это хоть и целая прожитая жизнь, уже через полгода они и не вспомнят, что тем летом происходило. Так, только обрывки даже не воспоминаний, а эмоций. Я же помню все. В семь я был на уровне развития четырнадцати-пятнадцатилетнего подростка. Наверно, это одна из особенностей верхних миражей, благодаря которой я проживал год за два. Что же это был за разговор? Я считывал его с губ отца и матери, сидя у себя в комнате, погруженный в миражи.

Мать ерзала на диване и нервно теребила браслет на руке. Отец, явно раздраженный несогласием матери, ходил по комнате, время от времени нависал над ней и отчаянно жестикулировал, пытался убедить в своей правоте.

– Ты хоть представляешь, какие деньги он может зарабатывать? – надрывался отец.

– Он или ты? – спрашивала мать.

– Ты понимаешь, о чем я говорю, прекрасно понимаешь. Хорошо, смотри, какое его, по-твоему, ждет будущее? Допустим, закончит он школу успешно, предположим, что с университетом все выйдет гладко, а дальше, что дальше?

– Может, поживем и посмотрим, что будет дальше?

– А я тебе скажу, что будет! Скажу. По-твоему, он как нормальный человек сможет жениться? Завести детей? Работать, в конце концов. Максимум – это инвалидность и пособие. Прекрасная, замечательная жизнь! Ты уверена, что этот его глаз сам по себе не доставит проблем со здоровьем? Я вот не уверен. Может, ему и жить-то не суждено долго.

– Только не надо раньше времени хоронить моего сына. С ума сошел? – Мать расплакалась.

– Прости, я переборщил, но ты же понимаешь, что я могу оказаться прав.

– Что ты предлагаешь?

– Я объясню. Сколько денег нарубили в свое время всякие шарлатаны, целители, гадалки и прочие бесы? Да и сейчас зарабатывают. А ведь у них не было и нет по-настоящему ни одной чудесной способности. У сына есть. Только представь. Взять хотя бы гадание на картах. Подумай, если нарядим его как следует, глаз ничем не прикрыт, да у любого от одного его вида всякие сомнения пропадут в том, что он видит будущее.

– А сами мы в этом случае не такие же бесы, как эти твои шарлатаны?

– Может, и такие же, только ситуация у нас другая.

– Я не знаю, я не хочу, я не представляю, а ему как ты это объяснишь?

– Объясню. Вырастет – только спасибо скажет.

– Делай, что хочешь. – Мать устала спорить с отцом, сложила руки на груди и всем видом показывала, что отдает ситуацию под его контроль.

Я лежал на кровати в своей комнате и пытался разобраться с ощущениями. Это было что-то среднее между злостью и вдохновением. Идеи отца были понятны, просты и логичны. Эмоции матери были такими теплыми, что я невольно стал злиться на отца. Неужели этот глупец мог себе позволить подумать нажиться на мне? Почему-то в искренность не верилось, дескать, все ради меня. Сама идея блестящая. Может, я и сам когда-нибудь до такого додумался бы. Чем стройней мне казалась идея отца, тем большее негодование закипало во мне.

Для того чтобы чувствовать то, что я чувствовал после этого разговора, нужно было по-детски любить своих родителей. Любить честно, незамутненно, только тогда возможно ощущение, что меня предали. Что меня хотят использовать. Но любил ли я отца с матерью? Нет, так я сказать не могу. Не то чтобы я не любил вообще никого, своих безносых изуродованных кукол я любил, наверно, я смог бы влюбиться в ту девочку с розовым родимым пятном на лице, но мать с отцом? Может, это из-за того, что я не чувствовал себя человеком благодаря уродству. Потому девочка с пятном и покалеченные куклы отзывались во мне, но не нормальные люди. Или нормальные только мы: куклы, девочка и я, а все они уроды на самом деле? Ведь только урод мог сочинить мне такую судьбу, какой хотел отец. Да, я могу признать, что он по-своему прав, да, мне понравилась его идея, но как он мог? А кем я сам бы хотел быть? Да никем я быть не хотел, теперь я мечтал только о том, чтобы весь этот мир исчез, остался только я и верхние миражи. И не будет этих злосчастных десяти секунд опережения, будет только то, что есть в текущий момент. А лучше к черту верхние миражи, будь она проклята, эта призрачная реальность и мой идиотский глаз вместо головы. Но, будь у меня нормальная человеческая голова, отец все равно придумает мне какую-нибудь судьбу. Наверно, будет настаивать, чтобы я стал врачом или военным, ну, что-нибудь такое – на что хватит его маленьких мозгов. Но с нормальной головой я смогу просто уйти из дома.

Слышишь меня? Я тебе тут исповедуюсь, животное ты безмозглое! Да, я же не представился. Родители меня назвали Юрой. Но ты можешь представить, чтобы человека с глазом вместо головы звали Юрой? Я же говорил, что мои родители идиоты. Так что я выбрал себе имя Гюнтер. Слышишь меня? Я Гюнтер! Немного похоже на Юру, как по мне. Холодно здесь, да? Но ты же ничего не чувствуешь, обрубок ты человеческий. Не знаю, почему мне необходимо находиться здесь вместе с тобой. Доктор сказал, что так нужно. Чтобы я психологически настроился. Думаешь, мне тебя хоть немного жаль? Да нисколько. Если бы ты знал, какая участь тебя ждет. Ладно, я потерплю твое соседство. По крайней мере, с тобой не так скучно, вдруг ты все слышишь и понимаешь, а мне сейчас нужен собеседник. Ну а ты – лучший собеседник, ведь ответить не можешь. Знать бы только, сколько мне еще здесь с тобой находиться. Интересно, как зовут тебя? Я буду называть тебя – Тело. Кто ты, если не тело? Такой вот расклад, Тело. Сейчас откроется дверь, войдет доктор и заменит в твоей капельнице пакет с желтой жижей на пакет с красной. И мне укол, я, наконец, посплю. Слышишь, ключ в замке проворачивается? Спокойной ночи.

Глава вторая

Вот и утро. Ты все лежишь, Тело? Ну да, что тебе остается. Знаешь, чего больше всего я хочу? Даже не так: чего я всегда хочу с первых лет жизни и не могу получить? Объесться! Как следует объесться.

Из-за подобия рта на шее мне всегда приходилось есть очень маленькими кусочками. Я даже мороженое не успевал съесть полностью до того, как оно растает. А мне хотелось набить полный рот какой-нибудь вкуснятины и жевать, жевать, жевать. Эти маленькие ненавистные кусочки. Вообще, питаться небольшими порциями и тщательно пережевывать полезно, но будь она проклята, эта польза. Сколько помню, постоянно чувствовал себя голодным. Даже на праздники, когда стол был уставлен разной вкуснятиной, мне не светило получить удовольствие. Насыщение, когда ешь настолько медленно, приходит быстрее, чем успеваешь насладиться. Такой природы голод. Не потому, что организм требует еды. Поэтому ненавидел праздники и домашние застолья. Но куда больше меня выбешивали жующие с аппетитом люди. Особенно отец. Тот всегда ел огромными порциями и толком не пережевывал. Глотал, как пес. А у тебя, Тело, замечательный рот и зубы замечательные, твоим-то ртом да как следует покушать бы. Ты небось был любитель пожрать? Хотя, может, и нет, худоват.

Удивительно, что люди принимают за должное то, чем обладают. Если никогда не ломал ног, не оценишь прелесть ходьбы, я уж не говорю о параличе. Правда, ноги – это слишком явно, а вот рот… Каждый человек хоть раз в жизни думал и страшился потерять зрение, слух или стать обездвиженным, жить без рук или без ног. Но хоть один подумал, каково будет, если рот станет с игольное ушко? А если наоборот? Рот станет огромным, вместе с ним желудок и кишечник, при этом анус уменьшится до размеров спичечной головки? Весело будет, правда?

Претворять свой план в жизнь отец начал, когда мне исполнилось десять. В тот год мне в первый раз пришлось идти в школу. Взбрело же в голову кому-то проводить что-то наподобие экзамена для младших классов. Важная контрольная работа, как сообщили родителям.

Я вошел в класс последним, с небольшим опозданием. Кажется, я никогда не слышал такой идеальной тишины, какая воцарилась после моего появления в мотоциклетном шлеме, черном комбинезоне, наглухо застегивающемся на молнию под «подбородок». «Это, дети, Юра Акимов, вы знаете, он у нас учится. У Юры редкое заболевание – аллергия на солнечный свет, не нужно обращать внимания на его внешний вид, – сказала учительница. – Садись, Юра». Как же я ее ненавидел в этот момент. Грузную пожилую, похожую на прокисшее тесто тетку, ее глупую, неискреннюю, мертвую улыбку. Своим вступлением она привлекла ко мне еще больше внимания. По классу зашелестело, словно внезапный ветер тронул верхушки деревьев. Я сел за парту. Тридцать пар глаз вперилось в меня. Тридцать пар глаз без лиц, просто глаза, точно разноцветные вкрапления в одном белесом человеческом пятне. Среди этих вкраплений выделялась только одна аномалия – розовый цвет, похожий на цвет верхних миражей. Она подросла. Родимое пятно уже не было таким ярким, как раньше. Она тоже поняла, кто я, и поежилась, точно увидела что-то противное и склизкое наподобие пиявки.

Не понимал я эту девочку. Наверняка она в классе имела какое-нибудь обидное прозвище и вряд ли чувствовала себя такой же, как все. Думаю, издевательства тоже терпела. Так почему я у нее вызывал неприязнь? Разве не должно быть наоборот? Разве не должны мы держаться вместе? Или на моем фоне она как раз чувствовала себя нормальной? Что это за такое странное стремление – почувствовать себя как все, пускай за счет кого-то, кто страшнее и уродливее тебя? Мне хотелось рассказать ей о верхних миражах, о чудесном розовом цвете, что я вижу. Может, тогда она не будет меня пугаться? Я решил во что бы то ни стало поговорить с ней позже.

Когда контрольная закончилась, в коридоре меня обступили одноклассники. Без присмотра учительницы они стали агрессивными. Я чувствовал, что они боятся меня, и этот страх придавал им смелости, смелость же выражалась в издевках и насмешках. Отец куда-то запропастился, может, ушел в туалет, и этого хватило, чтобы я в полной мере прочувствовал злобу человеческого пятна. Кто-то постучал по шлему сзади, я дернулся, чем вызвал гогот. Громче всех смеялась она. Смеялась так, чтобы все услышали. Один из самых бойких, явно заводила, схватил обеими руками шлем и попытался стащить. Его остановил мой неумелый, но четкий удар. Он схватился за нос, не понимая, что произошло. Он не мог знать, что все им задуманное уже было в миражах, идиот. Из носа сначала закапала и тут же хлынула кровь. Только тогда он заорал так, будто его убивают. На крик прибежала учительница. Тетка не знала, что делать. Глядя на меня, она не находила в своем засохшем мозгу подходящий для такой ситуации шаблон и словно тупая аквариумная рыба только беззвучно открывала рот.

Дома отец сказал: «Ты поступил правильно, сын». А без него я не понимал, что поступил правильно? Как можно быть настолько тупым?

Вечером того же дня родители сообщили, что на лето я отправляюсь в деревню. Ни дачи, ни деревенского домика у нас не было, это я знал точно. Дед с бабкой мертвы, все, что у них было, мать с отцом продали.

Я никогда и не знал, что небо может быть так высоко над головой. Ехали на машине отца. Старый, уставший Land Cruiser – еще одно следствие глупости моего родителя. Вместо того чтобы купить новую машину за те же деньги, он в свое время безапелляционно отрезал: «Не буду я покупать корейское говно, пускай новое, я лучше «японца» десятилетнего возьму». Теперь он кучу денег вкладывал в этого «замечательного японца». Но отец был чрезвычайно горд собой. Даже несмотря на то, что машина была праворульная, пригнанная с Дальнего Востока.

Я не открывал глаз полностью, пока ехали, чтобы верхние миражи не мешали смотреть на бесконечно высокое небо. Неба было так много, что даже облаков не хватало, чтобы закрыть его, и они плыли за горизонт, будто огромные парусники по бесконечному зеркалу океана. Открывая глаз и наблюдая за будущими десятью секундами, я не видел ничего, что могло произойти, – лишь то, что происходило прямо сейчас. Слишком медленно текло время, и десяти секунд явно было недостаточно для того, чтобы изменилось хоть что-то.

Почему родители никогда не вывозили меня за город? С моим уродством мне здесь самое место: огромное небо, ни одного человека вокруг, здесь мне не надо носить мотоциклетный шлем. Сколько всего я не знаю о мире. Может, есть страны и города, где такие, как я, вообще считаются нормальными? Я же заложник. Заложник этих двух взрослых людей, запертых в темницу жизненного опыта и представлений о том, как надо жить, как надо воспитывать. Да что они знают? Мать с отцом за границей-то были раза три – два раза в Египте и один в Таиланде. Из Египта привезли несколько бутыльков с эфирными маслами, имитацию под папирус, две «арафатки» и две сотни фотографий у пирамид. Из Таиланда отец, несмотря на то что был с матерью, умудрился привезти триппер, после чего они собирались развестись, но умудрились примириться. Тогда я, кстати, понял, что у матери совершенно отсутствуют женская гордость и самоуважение. В общем, под этим огромным бесконечным небом я утвердился в мысли, что мне нужно: куча денег и как можно быстрее избавиться от опеки этих двух.

Я рассказывал тебе, Тело, чем мой отец зарабатывал на жизнь? Он играл в онлайн-игры и стримил на Ютубе и в Твиче. И этот человек переживал, кем я вырасту, чем буду заниматься. Мой отец идиот. Зарабатывал он не сильно много, но хватало, чтобы матери не работать вообще, но вряд ли она была оттого счастлива. Когда отец садился за компьютер, рядом с ним не то что говорить нельзя было, дышать рядом не рекомендовалось, чтобы не дай бог не испортить трансляцию посторонним шумом, а уж тем более попасть в кадр. В таком случае он вскакивал и начинал орать на мать: «Да ты представляешь, сколько я сейчас денег потерял из-за этого твоего «чай будешь пить?»

Бывало, мать спрашивала отца: «Что мы будем делать, если Ютуб когда-нибудь закроют?» – «Не знаю, – отвечал отец. – Надеюсь, что к тому времени я накоплю достаточно денег, чтобы заняться чем-нибудь другим». Что-нибудь другое, как представлял отец, – это открыть доставку еды. Он даже пару раз пробовал. Один раз – доставку бургеров, в другой раз доставку хот-догов. И в том и в другом случае у него ничего не получилось. В основном из-за лени. Сам он стоять на кухне не хотел, наемному повару нужно было бы платить деньги, а мой отец не только придурок, но еще и очень жадный человек.

Деревня, куда мы приехали, называлась Счастливцево, и, как это зачастую бывает, название и реальность никакого отношения друг к другу не имели. По крайней мере, с первого взгляда. К Счастливцево от трассы вела поросшая травой кривая ухабистая дорога через жидкий смешанный лес. В самой деревне оказалось не больше десяти подходящих для жизни, судя по внешнему виду, домов. Остальные находились в разной степени запустения. Какие-то давно завалились набок и походили на окоченевшие трупы, брошенные на месте смерти и не погребенные, как следовало бы, на кладбище. Где-то вместо дома остались лишь печь и труба. Кладбище здесь тоже было, и, что меня удивило, оно занимало куда больше места, чем Счастливцево. Я решил, что обязательно туда отправлюсь, как только смоются родители. Даже издалека кладбище мне понравилось больше, чем сама деревня. И там и там было тихо и безлюдно, только в кладбище чувствовалось больше смысла. По крайней мере, его существование оправданно, а вот зачем здесь эта деревня, совершенно неясно.

Отец остановил машину возле самого добротного дома: высокий забор, поверху пущена «путанка», тяжелые, с виду будто чугунные ворота. Двухэтажный дом с крутой двускатной крышей, облицованный камнем, напоминал скорее небольшой замок. Во дворе – идеально стриженная трава, аккуратные, вымощенные брусчаткой тропинки. Все окна занавешены темными светоотражающими шторами. В одном окне штора дернулась, когда мы подъехали.

Нас встретила сгорбленная, как я подумал, старушка, но лица я не видел и не мог решить, сколько ей лет на самом деле. Одета она была как ведьма из какого-нибудь фэнтезийного фильма или смерть, как ее изображают – черный саван с капюшоном, хорошо, что без косы в руках, опирается на черную трость с набалдашником в форме вороньей головы. Она отвела родителей в сторону. Они о чем-то пошептались. Мама подошла ко мне и сказала: «Мы вернемся за тобой через два месяца. Во всем слушайся Фамаиду Алексеевну. Я буду звонить». Она протянула мне мобильный телефон. Мобильнику я обрадовался и совершенно не расстроился тому, что родителей не увижу два месяца. Мать присела передо мной на корточки и подняла визор мотоциклетного шлема, будто хотела разглядеть, что я сейчас чувствую. Я ничего не чувствовал. Я хотел, чтобы они поскорее убрались.

Фамаида была известной в понимающих кругах, как она говорила, ведуньей. Ворожила, проклинала, снимала порчу, сводила и разлучала. В Счастливцево жила только в теплое время, поздней осенью до мая перебиралась в Москву, оставляла дом в Счастливцево на попечении Афанасия; тот был одновременно охранником, дворником, поваром, водителем, плотником, сантехником, в общем, я сразу назвал его для себя Альфредом, тем более он даже внешне смахивал на дворецкого Бэтмена. Такой же статный, вежливый и седовласый.

До того как стать Альфредом, Афанасий благополучно существовал в роли мужа Фаины Алексеевны, которая в свою очередь еще не стала Фамаидой. Жили они тогда в подмосковном городе Электросталь. Афанасий трудился таксистом, Фаина и тогда ворожила, только не в нынешних масштабах и под неустанным вниманием правоохранительных органов, не трогающих ее только благодаря щедрым подношениям. Вернувшись в один из дней уставшим и обозленным, Афанасий сорвался на жену, та уставилась в телевизор, где по одному из каналов шло сверхпопулярное телешоу – «Турнир экстрасенсов». «Зачем ты смотришь этот бред, а? – начал разоряться Афанасий. – Может, сама пойдешь поучаствуешь, там таких шарлатанов, как ты, много, может, хоть какой-то толк будет!» Фаина Алексеевна, вместо того чтобы обидеться или заорать на мужа, задумалась и в следующем сезоне шоу оказалась там, куда ее отправил Афанасий.

В том же образе, в каком я увидел ее первый раз, ведунья Фамаида и предстала перед зрителями: саван с капюшоном, трость с набалдашником в форме вороньей головы. В первом испытании, где «экстрасенсам» предлагалось угадать, в багажнике какой машины находится человек, Фамаида театрально бросила на пол перед собой колоду карт и, тихо бормоча страшные заклинания, безошибочно выбрала нужную машину. Известно, что вот таких угадывающих выбирают заранее и говорят им, где искать, но для этого все-таки нужно произвести впечатление на продюсеров и авторов шоу – что-что, а впечатлить Фаина-Фамаида умела. И не только благодаря артистизму, но и внешности. Она действительно смахивала на ведьму. Черные воронова крыла волосы, зеленые глаза вкупе с контактными линзами со змеиными зрачками, общая ее телесная костистость и крючковатость – все это показалось перспективным и многообещающим.

И вот финал. Фамаида получает заветную «синюю руку» победителя, а вместе с ней любовь телезрителей и очередь готовых отдать любые деньги, только бы справиться о судьбе своей у потомственной ведуньи. Статусность ее клиентов после победы в битве экстрасенсов стала такой, что Афанасий начал превращаться в Альфреда еще до того, как они с Фаиной оформили развод. Благосостояние ведуньи росло, Афанасий и предположить не мог, сколько у нее теперь денег. Дом в Счастливцево для Фамаиды купил один из ее спонсоров. Имя, фамилия и лицо этого человека были настолько известны, что его визиты к ведунье могли сказаться на его репутации. А без ее наставлений и предсказаний он обойтись уже не мог никак. Афанасий чувствовал и догадывался, что не только профильные услуги его жены интересуют спонсора, но и в Фаине как в женщине он хочет принимать участие. Жена не стала держать мужа в неведении, за что Афанасий был ей благодарен, а если учитывать, что она не выставила его, а, наоборот, предложила роль Альфреда – дескать, больше ей довериться в новых обстоятельствах некому, а он все-таки человек не чужой, – бывший муж не уставал радоваться такому повороту судьбы.

Каким же образом могли пересечься пути Фаины Алексеевны и моих родителей? Нужно вернуться в школьные годы будущей ведуньи и моей матери. А именно в десятый класс, когда они стали неразлучными подругами. Конечно, старухой, как я подумал при первой встрече, Фамаида не была. Она ровесница моей матери, обеим по тридцать пять лет. А вот Альфред уже седой, потому что на пятнадцать лет старше бывшей жены. Может, если бы мать не вышла за отца, который старше ее лишь на два года, она тоже услышала бы от него когда-нибудь такие слова, благодаря которым достигла успеха и благополучия. Но не срослось. Отец мать любил, потакал и баловал. Наверно, некоторые мужчины даются женщинам только для того, чтобы однажды стать причиной их расцвета, пускай даже так, как в истории Фамаиды и Альфреда, а некоторые, как мой отец, только для того, чтобы они никогда не вылезли из тихого, но губительного болота семейного счастья.

Я вошел в дом вслед за Фамаидой. Плотные шторы совсем не пропускали дневной свет. Комната, где мы оказались, освещалась несколькими лампами с красными плафонами в форме пламени свечи. Под потолком – огромная темного стекла люстра на цепях, как мне показалось, весила она под тонну. В центре – внушительный круглый стол, восемь стульев с резными спинками. Пол застелен ворсистым ковролином. В комнате было глухо, точно в безэховой студии звукозаписи. Запах стоял густой, но приятный: лаванда, сандал, роза, жасмин. Казалось, что в комнате недавно курили или жгли благовония, отчего теперь немного резало глаза. Фамаида, не задерживаясь, пересекла проходную комнату и жестом показала идти за ней. Удивительно было наблюдать, как с каждым шагом женщина будто молодела и распрямлялась; войдя в другую комнату, она театрально сбросила саван. Передо мной стояла стройная ухоженная женщина, выглядящая моложе своих тридцати пяти. Убранство этой комнаты не имело ничего общего с соседней. Ультрасовременное жилище, органичный минимализм: белое, черное, серое.

– Сними шлем, я хочу посмотреть, – приказала Фамаида. Звучало именно как приказ, а не просьба.

Я снял мотоциклетный шлем и распахнул глаз.

– Чудо какое, настоящее чудо. – Она разглядывала меня со всех сторон, не переставая удивляться. – Надо же, как такое вообще?..

У Фамаиды я прожил до конца августа. Замечательное время. Удивительное. Никакого отдыха во время этих летних каникул для меня не планировалось. Когда родители договаривались с Фаиной Алексеевной о моем обучении, она не соглашалась, пока мать не сказала: «Просто давай ты посмотришь на него сначала, а потом скажешь – да или нет». Конечно, когда она увидела мое прекрасное «лицо», тут же поняла, что по большому счету я ей нужен больше, чем она мне. Только представь, Тело, лица клиентов Фамаиды, когда они видели меня. Вся их реальность рушилась, если они и сомневались хоть когда-нибудь в существовании чудес, то их сомнения тут же улетучивались. За лето я должен был научиться вести себя как истинный провидец, медиум и вообще святой. Удивительно, что звание «святой» никак не мешало страждущим просить проклясть врага. Они искренне крестились, когда садились напротив меня за стол и доставали добытые волосы или какой-нибудь предмет гардероба своей жертвы. И уходили, крестясь.

Я встречал посетителей в таком же саване с капюшоном, как у Фамаиды. Сидел молча, держал руки на столе, всем видом показывал, что обитаю сейчас в высших сферах. Когда скидывал капюшон с «головы», некоторые натурально теряли сознание. Я не рассказал Фамаиде о верхних миражах, но пользовался своими десятью секундами из них, что производило колоссальное впечатление и на мою наставницу, и на страждущих. Стоило сказать, как зовут человека, до того, как он представится, или предугадать его следующее движение, а если увижу, как произойдет что-то хоть немного нестандартное, – все, я мог делать с ними что хотел и озвучивать любые суммы подношений. Вот я заметил в миражах, что человек уронит телефон, когда будет садиться за стол, и сказал об этом, вот увидел, как хлопнет дверь от сквозняка, кто-то неловко возьмет стакан с водой и расплещет. Как же мало нужно человеку, чтобы поверить в чудо. Теперь я был провидец Гюнтер. Так представляла меня посетителям Фамаида. Идиотизм.

Фаина Алексеевна поначалу и не думала делиться со мной заработком, но когда я поставил ультиматум – либо пополам, либо никак, – согласилась. Тем более она получала кое-что еще кроме денег, и это было для нее куда важнее – репутация. Теперь ко всем ее регалиям потомственной ведуньи и званию победительницы турнира экстрасенсов добавилось настоящее чудо в моем лице. Она сочинила историю моего чудесного появления, с ее слов, я, наверно, только молнии не метал и города не разрушал.

Как-то раз я спросил у Фамаиды:

– Почему они нам верят? Насколько часто сбывается то, что мы им говорим? Хотя бы только по случайности.

– Никогда не сбывается, дело совсем не в этом. Просто однажды человек приходит к пониманию, что вообще никак не управляет своей жизнью. Чаще всего к этому выводу приходят те, кто всегда действовал по плану. Учился, трудился, строил карьеру, добивался, побеждал и вообще был уверен в завтрашнем дне. Странные люди, как можно быть уверенным хоть в чем-то в наше время? И когда судьба преподносит очередной сюрприз, вместо того чтобы перестать держать собственную жизнь за горло, они бегут туда, где, по их мнению, можно на судьбу повлиять. С жизнью у них управиться не получилось, остается только то, что над жизнью.

– А над жизнью – верхние миражи, – сказал я.

– Что? – спросила Фамаида.

– Так, просто подумалось.

Тем летом я много времени проводил перед телевизором. Смотрел только турнир экстрасенсов. Нет, мне не было интересно это шоу само по себе – я обучался. Я готовился к будущему сезону. Мои родители еще не знали, что я собираюсь принять в нем участие по совету Фамаиды. Как она сказала: «Это будет фурор». Для осуществления моей мечты – свалить от родителей и заработать кучу денег – лучше не придумать.

Фамаида рассказала, как у них там все устроено, и то, что я окажусь победителем, уже сейчас понятно. Пару раз приезжали люди с телеканала, один раз я встречался с ведущим турнира экстрасенсов и, судя по их реакции, Фамаида была права.

За два дня до моего отъезда в Москву к Фамаиде приехал какой-то очень важный человек с телеканала и сообщил, что участвовать я не буду. Я наблюдал за их разговором в верхних миражах.

– Но почему? Он же настоящее чудо, – спрашивала Фамаида.

– Именно поэтому, – отвечал важный. – Ты представляешь, что будет, если мы его покажем? Ладно бы один только глаз, но он же на самом деле предсказывает.

– Да что он там предсказывает?

– Да что бы ни предсказывал. Кому это нужно по-настоящему? А после него? Вот кто-нибудь после него может быть интересен? Кто будет смотреть на этих наших клоунов? Нет, Фаина, его участие невозможно. Фокусы фокусами, но это уже чересчур.

– Понятно, ладно, может, ты и прав.

Злость. Злость моя была такой, что хотелось залететь к ним в комнату и дать в нос этому важному. Идиот! Настоящий идиот! Тупица! Дегенерат! И что мне теперь делать? Всю жизнь, как Фамаида, на картах ворожить? К чему эта чепуха? Как мне вырваться из всего этого? Мне захотелось руками оторвать себе «голову», оторвать этот чертов глаз. Я выскочил из дома и побежал. Я бежал, пока Счастливцево не скрылось из вида. До полуночи я пролежал в лесу на земле, пялясь в небо. Сначала в тускнеющее после заката, потом в черное с бесчисленными звездами. Я решил, что обязательно что-нибудь придумаю. Мне не нужно больше полагаться на всех этих придурков. Только я сам. Я и мои верхние миражи.

Слышишь, Тело? Я опять проболтал с тобой весь день, хоть слово бы сказал, бестолочь. Я буду спать, Тело. Будет жаль, если ты совсем меня не слышишь. К чему я все это тогда тебе рассказываю? Слышишь? Нет? Не слышишь? Тело, а как ты сюда вообще попал? Спишь? Ты всегда спишь, как и все тебе подобные, вы все спите и думаете, что с вами происходит жизнь.

Знаешь, Тело, самые простые и комфортные в жизни дороги приводят к месту, где тебе отрежут голову, но ты наверняка желал себе другой, какой-нибудь особенной судьбы? Правда? Ты наверняка думал, что впереди ждет жизнь, полная приключений; почему люди думают, что приключение – это что-то такое, чем они могут управлять, что-то запланированное? И как тебе такое, Тело? Как тебе такая твоя история? Знаешь, никакая история ничего не значит, если она не была рассказана. Взгляни в окно, Тело. Хотя прости, конечно, у нас здесь с тобой окон нет, но все же. Сейчас наступило время «сторис». Не истории, история больше не творится, творятся только «сторис» – короткие, бессмысленные. Один сплошной «сторителл», одни бесчисленные «сторис», а я тебе расскажу историю, и ты никому ее не передашь, и она обессмыслится, не получив продолжения. Ну что ж, будем в тренде, Тело! Ты чувствуешь, что ты на самом острие времени? Ты чувствуешь, насколько ты теперь значим в пределах этой комнаты и в границах той истории, что я хочу тебе рассказать?

Глава третья

Больше всего меня бесила даже не тупость отца, а его полная убежденность в своей мудрости. Так он и говорил: «Я тебе мудрые вещи говорю, такое только с годами понимается, так что слушай и не спорь». С годами у него, видите ли, понимается. Не верил я в такое. Откуда вообще взялось утверждение, что с годами приходит мудрость? Как по мне, так с годами только прибавляется хронических заболеваний, но нет, обязательно кто-нибудь да возьмется поучать: «Вот дорастешь до моих лет, поймешь!» Или грубее: «Да что ты там можешь знать, щенок!» Щенки вырастают и сами становятся лишайными собаками, доказывают, что лишаи на их побитых тушках – это та самая мудрость, что приходит с годами, со временем, а время не ветеринар, чтобы выписать лекарство от лишая, время – селекционер и когда-нибудь выведет породу, не подверженную таким болячкам. Может, я первый и неудачный результат селекции? Был же какой-то смысл мне таким родиться?

Итак, жизненной мудрости отца хватило лишь на то, чтобы попытаться заставить меня заниматься тем, чему обучила Фамаида.

Сопротивляться было рано. Неважно, что там у меня в «голове», неважно, что я понимал больше, чем мой идиот-отец, мне всего лишь исполнилось десять лет. А в мире взрослых все просто. Если тебе десять, тебя можно калечить морально, тебя можно истязать физически, с тобой можно сделать все, что угодно, можно даже заказать себе десятилетнего ребенка, и тебе его доставят в далекую Америку или не в такой уж далекий от нас Китай. Доставят и даже оформят веселенькой тесемкой, а дальше делай что хочешь, да хоть сожри на ужин – все можно им, и ничего нельзя тебе. Особенно сопротивляться. Но мир меняется, и, как по мне, меняется в лучшую сторону. Забавно наблюдать, какую мощь приобретают социальные сети, еще недавно казавшиеся забавой. Я вижу в них избавление. Избавление от диктата тупых ублюдков, извращенцев и выродков. Теперь нельзя быть уверенным в том, что творимое когда-то безумие не всплывет в самый неожиданный момент. Мне весело наблюдать, как корячит уродов, ставших сильными мира сего и теперь хлебающих помои своих же деяний. Хватило чьей-то исповеди в Фейсбуке о насилии – и полыхнуло так, что зашатались троны под толстыми задницами, им стало страшно и страшно теперь будет всегда. В любой момент может объявиться повзрослевший ребенок, над которым измывались, и устроить такую веселую жизнь своему мучителю с помощью всего лишь страницы в Фейсбуке, что мало не покажется. Никто теперь не может творить ад и быть уверенным, что его не достанут. Прекрасное время, прекрасная эпоха, все на виду, и каждый ответит за свои поступки. Да, конечно, жаль, что замечательными возможностями пользуются не только во благо, жаль, что очерняют и невиновных, но это же война, а на войне жертв не избежать. Это первая гражданская мировая война слабых с сильными, и слабые пока побеждают. Но будет ли слабым мир, если сильные подпишут капитуляцию? Может, и будет. Да и черт с ним – эта война нужна не для победы, а для боевых действий, и пусть она не закончится вообще никогда. Да, Тело?

Мне оборудовали отдельную комнату: черные светоотражающие шторы, чтобы даже днем в ней было темно будто ночью, старый круглый стол – натуральный антиквариат, подсвечники и свечи – в общем, все, чтобы обстановка была мистической и пугающей. Мне пошили новый черный саван с капюшоном, в котором я должен встречать за столом желающих узнать свою судьбу, а за отдельные деньги – изменять судьбу к лучшему.

Я никогда не думал, что настолько терпелив. Мне хотелось, чтобы все, о чем я мечтаю, случалось прямо сейчас. Ну хорошо, я готов предоставить мирозданию пару часов для осуществления задуманного, но я представить не мог, что дам Вселенной фору в четыре года, а сам все это время буду терпеливо ждать. Я вытерпел столько не без помощи матери, этой глупой, но доброй женщины. Она умела быть жесткой. Даже не знаю, откуда в ней взялась непреклонность, своими ушами, хоть у меня их и нет, слышал, как она сказала отцу: «Я поддержу твои замыслы, если откроешь Юре счет, куда будешь отчислять пятьдесят процентов со всех этих ваших гаданий. Когда ему исполнится шестнадцать, он должен иметь возможность эти деньги использовать, и обсуждать я это не собираюсь». Она же всегда была женщиной-овцой с простыми, как полевые цветы, мечтами: пусть все будет хорошо, пусть все будут здоровы; честный понимающий муж, воспитанные детки, даже если у деток вместо головы непонятная субстанция в прямом смысле слова, что-нибудь красивое, что-нибудь вкусное, теплый солнечный день, не дождливый вечер – вся эта бесконечная тупость. Надо все же отдать отцу должное. Ни на какие мои деньги он не претендовал. Счет открывать не стал. Сказал так: «Ненадежно это все. В наличке будем хранить. В долларах, в евро, только не рубли и не банковские счета».

За четыре года всего лишь один персонаж, по-другому этого человека не назвать, мне запомнился – Артур.

Артур выглядел так, что верилось, будто не исчезли еще богатыри русские. Весь человек такой, словно кто-то собирался строить дом, вбил в землю сваи, укрепленные арматурой, да забыл, и приняла земля бетон и железо, и закучерявилось неживое и крепкое, обросло мясом, засинилось глазами, заблестело золотом в кудрях и понеслось по жизни, сметая все и всех. Как и полагается русскому богатырю, к тридцати годам Артур всех победил, а какие враги у русского человека могут быть, кроме тех, что он сам для себя и рожает, как плодородная, поцелованная богом баба, – каждый год и двойня раз в три года? Он и народил, сначала занявшись продажей поддельной китайской косметики, затем китайских же поддельных лекарств. Получив за то и другое по уголовной статье, но откупившись от реального срока, получил оба раза условные. После таких мытарств Артур продолжил заниматься и поддельной косметикой, и лекарствами, только официально. Он зарегистрировал товарный знак, оформил ООО «Пиколина», купил пару ангаров на территории почившего советского завода и теперь бывшую контрабанду в этих ангарах упаковывал в красивые коробочки, клеил этикетки с горделивым – «произведено в России», заимел все разрешающие документы и не собирался, как настоящий богатырь, сражаться со Змеем Горынычем; Артур с ним договорился, с каждой из трех голов по отдельности: с полицией, с налоговой, с таможней. И тут Артуру после легализации стало страшно. Удивительное свойство современных русских богатырей – не бояться тюрьмы, когда есть за что, и бояться ее, когда по закону все в порядке. Потому что законопослушному намного легче оказаться сейчас в тюрьме, чем уголовнику. Преступник хотя бы знает, за что может быть привлечен, а здесь как понять – честный ты человек или нет? Вроде по бумагам честный, но только сегодня, а завтра могут быть другие бумаги, подписанные задним числом. Тем более даже не бумаги и не законы решают сейчас, а тот, кто имеет возможность интерпретировать написанное в бумагах. В такой ситуации Артуру ничего не оставалось, как взмолиться высшим силам, ибо только черная магия, Бог и Анунаки могут разобраться, что делать русскому богатырю, чтобы не провести остаток жизни в темнице без солнца ясного и берез кудрявых. Ни Бог, ни Анунаки на звонки Артура не отвечали, а вот черная магия у нас не только на звонки отвечает, но и официальные представительства имеет с офисом, со стойкой регистрации, девицей за ней, клацающей по клавиатуре ноутбука кровавым шеллаком; аквариум там еще стоит, в нем черные рыбы, запись на среду и понедельник; по вопросам излечения рака, СПИДа и туберкулеза не обращаться, если вы не по направлению от участкового терапевта поликлиники, где вы закреплены по прописке.

Только вот Артур хотел чего-то более, ему хотелось верить, такой магии Артуру хотелось, чтобы самому страшно стало. Он, как любой уверовавший, желал подтверждения и явления, чтобы куст загорелся, чтобы молния в него ударила, чтобы такая убежденность пусть образуется, перед которой разум ниц падет, комета пускай на небе одновременно с затмением в момент парада планет. Если вот так будет, если все наверняка, Артур даже душу дьяволу готов был продать, но, как любой русский, такие над собой свершения он мог допустить только при наличии конкретных доказательств. Чтобы вот без этих метафор и аллегорий: один глаз зеленый, другой черный, трость с набалдашником в форме головы пуделя, такое Артура, русского богатыря, не впечатлит. Богатырь когда коня седлает? Когда он точно знает, что царь конченый, что Кощей охренел, что орда осатанела, что Горыныч озверел – все светлое сгинуло, погибло добро, исчезла любовь, тогда да, тогда уже никаких доказательств не нужно, и так видно – дьявол на земле во плоти среди людей сжился, зарегистрировался, прописался, устроился на работу, имеет СНИЛС, ИНН. Вот к такому дьяволу Артур пошел бы. Чтобы такой конкретный дьявол – сама суть делового подхода и необходимой обреченности. Только быть бы уверенным, что следующий шаг, что случайная встреча или неслучайная деловая не приведут за решетку, не лишат нажитого, в общем, простое такое человеческое желание – гарантировать себе постоянство в мире, где такого понятия не существует.

Артур сидел в машине и ждал, когда вернется его водитель. Здесь, возле метро «Третьяковская», нормально припарковаться было негде, и Артур откровенно нервничал, когда прохожие, зачастую намеренно, задевали зеркала машины. Артур скучал по тому времени, когда марка машины еще имела значение, и только самым безбашенным могла прийти в голову мысль, что можно вот так запросто пройти мимо и зацепить зеркало. А теперь чуть ли не каждый третий фотографировал номера, пытался разглядеть пассажира через тонированное стекло. «Чудное какое-то поколение выросло, – думал Артур. – Они в смартфоны, выставленные перед собой, верят почти так же, как в пуленепробиваемый щит. Теперь достаточно включить трансляцию в любую из соцсетей, и ничего не сделаешь, даже выскакивать из машины и выхватывать смартфон смысла нет, все уже выгрузилось на сервера, а твоя искаженная злобой рожа и будет той заставкой ролика на Ютубе, что привлечет миллионы зрителей. Наверно, эти смартфоны сейчас лучше любого бронежилета».

Артур ждал своего водителя, тот должен был явиться в квартиру, где, как узнал Артур из надежных источников, живет настоящий провидец. Ему так и сказали: «Не переживай, когда ты его увидишь, отпадут любые сомнения». Водитель вернулся через полчаса, сел за руль и молча смотрел через лобовое стекло, точно забыл про своего пассажира.

– Что там? – раздраженно спросил Артур.

– Артур Александрович, я даже и не знаю, как сказать, чтобы это не показалось бредом.

– Так! – Артур начал выходить из себя. – Говори как есть.

– В общем, там парень, не знаю, наверно, парень, у него головы нет.

– Как это головы нет?

– У него вместо головы глаз, огромный такой глаз, я как глянул, чуть сознание не потерял, а он смотрит на меня этим своим глазом, не моргая, и знаете, Артур Александрович, мне страшно стало, невозможно ему в глаз смотреть.

– Это хорошо – это то, что нужно, Фамаида не обманула, – сказал Артур и вышел из машины.

Артур забежал на этаж, будто боялся, что не успеет и человек без головы исчезнет, окажется мифом, растворится, пока он поднимается по лестнице.

Этот высокий, но какой-то кривой в плечах мужчина сел передо мной. Я скинул капюшон с «головы», уже зная, какой эффект произведу. Но Артур нисколько не испугался, не смутился и вообще не выказал никакого удивления, он только улыбнулся и потер руки, точно в предвкушении выигрыша в лотерею.

Мне не стоило особого труда убедить Артура в своих чудесных способностях, и если в моей жизни был человек, которому я по-настоящему благодарен, так это Артур. Его покровительство стало тем событием, благодаря которому я приблизился к мечте – освободиться от родителей.

Чуть позже я понял, что хотел свободы не столько от конкретных людей – матери и отца, сколько не терпелось освободиться от детства. Мой разум уже не помещался в теле ребенка, я не хотел жить по тем правилам, по которым следует жить в десять лет. Артур, как мне теперь думается, понял это и стал моим благодетелем. Каждый свой шаг в бизнесе, любое решение он согласовывал со мной и щедро оплачивал услуги. Я считаю, что мне повезло. Что я там мог видеть? Что мог посоветовать Артуру? В верхних миражах я мог рассмотреть только то, что может удивить моего благодетеля прямо сейчас, и то, если в эти десять секунд произойдет хоть что-то, но оказалось, что мои предсказания, хоть немного долгосрочные, пускай на неделю, тоже срабатывали, примерно пятьдесят на пятьдесят и исключительно благодаря случайности.

И этого хватало. Артур будто и не замечал, когда я ошибался, наверно, он так хотел верить в высшую силу, шагающую по судьбе теперь вместе с ним, что не видел абсурда ситуации. Можно ли его за это осуждать? Даже если не брать в расчет мою прямую выгоду, если допустить, что я всего лишь сторонний наблюдатель. Кто из живущих не ищет покровителей? Кто не хотел бы гарантировать себе безошибочность принятых решений? Большинство, если с родителями повезло, до седины или до лысины, кому как сложится, с ними сверяются, и, даже раздражаясь на их советы, где-то в глубине души благодарят своих стариков за возможность ошибиться и быть понятым, приласканным. Оттого так тяжело родителей хоронить, это не потому, что умер конкретный человек, а потому, что мертва теперь та часть самого себя, что не готова нести за себя же ответственность. А если стоять ступенькой выше? Тогда найдется директор или любой другой начальник, а если еще выше? Если ты президент или диктатор? В этом случае становишься еще большим ребенком, вокруг тебя столько желающих оправдать все твои ошибки, объяснить любой твой идиотский поступок. А если еще дальше? Если ты и вправду стал независимым и отвечаешь только сам перед собой? Тогда, конечно, Бог, в любой его ипостаси. Ну не хочется человеку верить, что он сам себе хозяин и только перед собой может быть прав или виноват. Люди идиоты. Люди тупицы, и Артур самое яркое подтверждение этому. Я стал для него Богом. А живой Бог, Бог, с которым вот так можно запросто сесть и поговорить, и есть самое сокровенное желание человека – тоска по эдемскому мифу.

Артур умер, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Он в тот год отметил тридцать пять и, ничего доселе не зная о раке, сгорел от него за четыре месяца. За два дня до смерти он сказал мне: «Юр, как ты мог это не разглядеть?» – «А я никогда ничего и не видел», – ответил я.

После смерти Артура я, признаться, растерялся. Четыре года я работал только с ним, и обо мне уже успели позабыть остальные страждущие чудес и откровений. Нужно было опять привлекать клиентуру, чего мне делать совершенно не хотелось. Со мной случилось что-то наподобие депрессии. Я вдруг осознал, что, несмотря на отвращение к пути гадалки, ничего другого не умею. Спасение, как всегда, находил в верхних миражах. Несколько дней провел исключительно в прекрасном верхнем мире. Родители не трогали и не лезли с советами, за что я им искренне благодарен. Все-таки хорошие они люди, и их глупость никому, кроме них самих, не мешает.

По истечении пяти дней я решился выйти на улицу и прокатиться на велосипеде. Я уже открыл дверь, когда увидел в верхних миражах, что через десять секунд свалюсь тут же у порога, потеряю сознание, поэтому успел крикнуть: «Мам!» Она выскочила из комнаты и успела подхватить меня. Тут же выскочил и отец. Сначала потухли миражи, за ними погасла реальность.

Когда очнулся, я понял, что нахожусь в медицинском центре. Первым же делом заглянул в верхние миражи – они были на месте, что успокаивало. Пошевелил руками и ногами, не почувствовал ничего необычного. Спустил ноги с кровати, встал, прошелся – все в порядке. В палату вошли мать и отец. За ними врач, как мне показалось, слишком молодой.

– Как себя чувствуешь? – спросила мама.

– Нормально, нет, отлично себя чувствую.

Мне показалось, что эти слова мать не успокоили. Она улыбнулась, но глаза не улыбались, в них читалось волнение.

– Ну хорошо, тогда нужно ехать домой, – сказал отец.

– Может, еще на пару-тройку дней оставите Юру у нас во избежание осложнений? – вмешался врач.

– Не думаю, да и какие теперь осложнения? – раздраженно ответил ему отец и сказал мне: – Собирайся, едем домой.

– Мы вам позвоним, по поводу… – Мать осеклась, посмотрела на меня и продолжила: – По поводу вашей рекомендации.

– Буду ждать. – Врач взглянул на меня. Слишком долго смотрел, будто хотел в чем-то убедиться или разглядеть больше, чем уже видел.

– Сколько я здесь был? – спросил я у матери.

– Почти неделю, – ответила она.

Домой ехали молча. Отец вел машину нервно, слишком быстро, агрессивно, что было ему несвойственно. Он всегда был аккуратным водителем. Я не выходил из верхних миражей, надеясь подстраховать отца, успеть крикнуть или еще как-нибудь предупредить, если увижу беду. Но, к счастью, добрались мы без приключений.

Никогда я еще не видел своих родителей настолько взволнованными и сосредоточенными. Наверно, такое было только в тот день, когда я появился на свет и мать впервые увидела, какого урода родила. Наверняка тогда в голове у нее пронеслось: «Что теперь делать? Как с этим жить? Как вырастить? Отказаться? Нет! Ни за что!» Я подумал, что, может, они и не так глупы, как я всегда считал. Тогда что случилось, в какой мы сейчас ситуации, если эти простые, незамысловатые люди настолько серьезны?

Я заперся в своей комнате и заглянул в верхние миражи, будучи уверен, что сейчас они станут обсуждать случившееся и я все узнаю.

– Что думаешь? – спросила мать отца.

Тот сидел перед выключенным монитором компьютера и водил мышкой по столу, не замечая того.

– Не знаю, наверно, это единственный шанс, но что-то мне не верится, что получится. Звучит как-то дико.

– И я так думаю, но другой выход разве есть? – Мать заплакала.

– Если он не согласится? – спросил отец и сам ответил на вопрос: – С другой стороны – он несовершеннолетний, нашего согласия достаточно.

– Дело не в этом, ты же понимаешь, что мы будем насильно его под нож класть?

– Да уж. – Отец перестал водить мышкой и включил компьютер.

– Играть собрался? Ты серьезно?

– Мне надо отвлечься, что я сейчас могу решить?

– Ну молодец. – Мать размазала тушь, вытирая слезы, и стала похожа на грустную панду.

Я решил, что пора прекращать спектакль, и вошел в комнату родителей.

– Рассказывайте как есть, – сказал я, сел рядом с матерью на диван и приготовился слушать.

Вот что я узнал, Тело. Я умираю. Так просто и незамысловато, да? Мой «глаз» умирает. И конечно, медицина без понятия, что происходит. И неудивительно, медицина без понятия, как вообще мое существование возможно, а уж болячки такого природоошибочного организма для нее точно загадка. «Глаз» умирает – таков приговор, и обжалованию он не подлежит. «Максимум полгода осталось», – сказал добрый доктор в медицинском центре. Но это еще не все новости, Тело. Тот же доктор, о котором я подумал, что он слишком молод, оказался светилом, представляешь? Натуральный гений от медицины, что, в принципе, можно допустить. И этот вундеркинд собирается в скором времени провести операцию, которая будет по значимости сравнима с открытием антибиотиков, – пересадка мозга. Я для него, понимаешь ли, уникальный случай, ведь благодаря моей особенности к этому событию будет повышенный интерес. Наш добрый доктор не только гений медицины, но и неплохой маркетолог, как оказалось. Ну что ж, такое время, чему тут удивляться, да, Тело?

Естественно, никаких гарантий нет, сам понимаешь, и вообще вероятность успеха, как посчитал наидобрейший доктор, – двадцать процентов, зато вероятность, что через полгода мне уже никакие операции больше не потребуются, – сто процентов. Такая математика. Основными проблемами с пересадкой мозга к сегодняшнему дню, объяснил родителям добрый доктор, были: восстановление проводящих путей в центральной нервной системе, совместимость тканей – если ткани различаются, начинается отек, и это главная причина гибели мозга при трансплантации, регенерация нервной ткани и еще куча всего, включая невероятную сложность самой операции. Но наш гений медицины уверял, что все проблемы решил. Некоторые, что настораживало, теоретически, остальные практически. У него хорошо получилось с крысами.

Если будет получено наше согласие, ко мне будет приковано внимание всего научного мира. Так вдохновенно добрый доктор об этом говорил, будто я стану популярен, как… даже не знаю… как рок-звезда. И донорское тело уже есть. Парень моего возраста. Пару лет находится в коме – автомобильная авария – черепно-мозговая травма. Шансов у него нет, родители согласие уже дали. Догадался, о ком речь, да, Тело? Вот-вот.

Как думаешь, что меня больше всего испугало? Смерть? Представь, совсем нет. Я был в ужасе оттого, что мой пересаженный в другое тело мозг больше не пустит меня в верхние миражи. Вот чего я испугался. Я даже думать не хотел о том, что стану таким, как все, как ты, например. Как мой отец, как моя мать, как все вокруг. Что останется от меня без верхних миражей? Тело, такое Тело, как ты, Тело. Лучше уж смерть, подумал тогда я.

– Лучше уж смерть, – сказал я родителям.

Глава четвертая

Со смертью лучше всего познакомиться в детстве, желательно, чтобы в гробу лежала мать, на крайний случай отец, бабушка или дедушка. В таком раннем детстве, когда все чувства еще остры, когда еще есть возможность и время задумываться о бесконечности и ощущать себя ничтожным на фоне вселенского величия смерти.

Удивительно, как быстро захватывает разум размышление о быстротечности жизни, и вот уже мысль превращается в чувство, в странное чувство, которому и места в себе найти сложно; оно становится чем-то отдельным, фантомом, тенью бестелесной, но с четкими контурами, сущностью, порожденной умом, страхом, непониманием и оттого изгнанной в момент ее осознания из разума. И сущность эта живет то за левым плечом, то за правым. Не отстает ни на шаг, но и не догоняет, не опережает, только напоминает о себе и о невозможности от нее избавиться.

Мой фантом смерти теперь тоже ходил за мной следом, и, конечно, как и любой другой человек, я не мог обернуться настолько быстро, чтобы взглянуть ему в глаза, но он еще не отражался в верхних миражах. Будто там, в этих миражах, и нет никакой смерти, а может, это означало, что ближайшие десять секунд я еще буду жив. Наверно, когда я увижу тень смерти за спиной в верхних миражах, пойму, что жить мне осталось всего мгновение, и знаешь, Тело, я пока не вижу, а значит, жив и буду жить, в отличие от тебя.

О смерти лучше думать там, где присутствие ощущается сильнее всего. Пускай это банально, но лучше места, чем кладбище, придумать сложно. Кладбище у деревни Счастливцево, где стажировался у Фамаиды, я отправился туда. Сначала на электричке. Затем автобусом. Матери с отцом сказал, что вернусь через пару дней. Странно, но они совсем не сопротивлялись моему желанию посетить Счастливцево. Может, понимая, что уже нет никакого смысла мне что-либо запрещать, может, в надежде, что я передумаю и соглашусь на операцию, если немного побуду один.

В Счастливцево я ехал с ощущением, что отправляюсь в Мекку, на Кайлас или к храму Гроба Господня. Только вот в тех местах бога нет, а мой бог именно на кладбище и живет. Мой бог прост, честен и не скрывается от верующего, и есть всего лишь одно доказательство его существования, зато настолько убедительное, что никто не может в нем усомниться, потому что рано или поздно встретится с ним лицом к лицу, мой бог – смерть.

С собой я взял мощный электросамокат – отец по моей просьбе приобрел его. В маршрутке пришлось выкупить несколько дополнительных мест, чтобы можно было его провезти.

После маршрутки я летел на самокате в сторону деревни Счастливцево с такой скоростью, будто хотел преждевременно встретиться со своим богом, будто боялся опоздать туда, куда опоздать невозможно. И знаешь, что еще я понял благодаря своему паломничеству, Тело? На самом деле люди ходят к могилам своих родных не для того, чтобы «навестить» их, а лишь затем, чтобы порадоваться самообману, будто они обманули смерть, когда вышли за ворота кладбища, вырвались, сбежали и еще пока живы, словно смерть не вышла вместе с ними за ворота, а осталась бродить среди могил.

Я пробыл два дня на Счастливцевском кладбище. Днем наблюдал за похоронными процессиями, ночью лежал возле свежевырытых могил, в которые на следующий день должны подселять новых жильцов. Знаешь, Тело, я почему-то представлял, что, когда умру, буду лежать целую вечность в гробу в сознании. Нет, это не боязнь быть погребенным заживо, это боязнь вечности. Что вот мне в таком случае делать? Какую запустить мысль, чтобы можно было ее думать бесконечно? Или разум как-то приспособится и будет отключаться, чтобы не осознавать такого бытия? Может, я настолько погружусь в верхние миражи, что стану видеть дальше, чем на десять секунд, или вообще начну в них новую жизнь, ведь жизнь – это только то, что происходит в голове, разве нет, Тело? Может, и ты сейчас живешь в своей голове полноценную жизнь и не ведаешь, что лежишь в ожидании смерти, не в силах пошевелиться. Вот такого я боялся. Вот так лежать, лежать и лежать – бесконечно лежать.

Иногда на кладбище меня развлекали кормящиеся с могил. Они терпеливо стояли в сторонке и ждали, когда родственники вдоволь нагостятся у покойников. Помянут, приберут могилку и, уходя, оставят съестное и спиртное. Они не были похожи на городских бомжей, опрятнее, что ли, молчаливее и как будто трезвее. Были даже вполне приличные старушки. Те общались с могилами, словно извиняясь за свою нескромность: поправят венок, протрут фотографию, наверно, эти покойники для них роднее, чем для близких. Что чувствует человек, находясь так низко, Тело? Он, наверно, думает, что и сам умер и это такой его ад, иначе можно сойти с ума, если верить, что это всего лишь такая жизнь.

Один раз я не сдержался. Слишком шумно ужинали двое на могиле. Без должного пиетета. Солнце уже садилось, и я подкрался ближе, снял с «головы» мотоциклетный шлем, распахнул «глаз» и, вытянув руки перед собой, стал медленно к ним приближаться. Страх их был настолько велик, что они не могли пошевелиться. Смотрели на меня, не в силах даже кричать, пока я не подошел к самой оградке. Только тогда они сорвались с места и побежали так, что легко могли бы получить золотую олимпийскую медаль за короткую дистанцию.

В первый день я думал, что навсегда останусь здесь. Буду так же есть с могил, пока не умру. Но уже к концу второго дня мне надоело кладбище, хотелось помыться, нормально поесть, да и вообще захотелось еще пожить. Так забавно устроен человек: пока находишься в комфорте, в тепле и уюте, запросто можешь себе намечтать: «Да я коркой хлеба обойдусь, газетку постелю – вот и кровать, другой сверху укроюсь – вот и крыша». Но стоит вовремя не пообедать, решимость куда-то девается. Так и я, только немного приперло – решил наведаться к Фамаиде, будучи уверенным, что она обрадуется моему визиту, к тому же стало интересно, как поживает моя учительница.

Фамаида жила, как и раньше, только Альфред ее умер. Встретила, как мне показалось, с искренней радостью. Но, знаешь, Тело, после смерти бывшего мужа потухли ее глаза. Будто и в ней что-то умерло, может, не особо значимое для существования, но чрезвычайно необходимое для того, чтобы чувствовать себя по-настоящему живым. И за ее плечом теперь стоял фантом смерти, как и за мной.

– Присаживайся, ну как ты? Хотела сказать подрос, но ты вроде какой был, такой и остался, – заметила Фамаида, когда я прошел на кухню и сел за стол.

– Да уж, сложно заметить изменения в человеке, когда у него нет лица, – ответил я, распахнул полностью «глаз» и тут же сильно зажмурил.

Фамаида рассмеялась.

А вот она постарела. Сильно постарела. Так быстро и за такое малое время люди не вянут по естественным причинам.

Фамаида рассказала, что, как и прежде, на жизнь зарабатывает «чудесами». Теперь принимает людей нечасто, могла бы и вообще больше этим не заниматься, денег у нее достаточно, но продолжает по инерции.

Я рассказал, что умираю.

– Почему не хочешь делать операцию? – спросила Фамаида, выслушав мою историю.

– Не хочу стать обычным.

– Так не становись.

– Как просто.

– Да уж, проще некуда. Если не таким, как все, тебя делает только внешность, где здесь твоя заслуга? Что еще в тебе есть такого, с чем ты не хочешь расставаться?

Я не хотел рассказывать ей про верхние миражи. Я никому про них не рассказывал, и у меня было чувство, что стоит поведать об этом, и они потеряют свою силу. Но вопрос Фамаиды меня разозлил, я не сдержался и выложил все как есть. На что она сказала:

– И какой в них толк? Кроме самого ощущения, что ты видишь реальность немного не так, как видят ее остальные, что еще, Юр? Думаешь, лишишься «глаза», останешься без миражей и сильно изменишься? Знаешь, сколько молодых людей думают о своих скромных талантах, как о немыслимых сокровищах, даже не талантах, а так – зачатках? Только вот по-настоящему талантливых среди них почти никогда не оказывается. Настоящий талант не торчит так явно, как торчит твой «глаз», Юра. Да и с чего ты взял, что миражи исчезнут, может, нет? Что, если верхние миражи не в «глазу», не в мозге, а в твоей душе?

– А если нет? – спросил я.

– Тогда будь не таким, как все, без «глаза» и без миражей, – ответила Фамаида.

Разочаровала меня она. Тоже, как и мой отец, решила поиграть в мудрость. Все-то они понимают – пожившие. Все-то знают, во всем разбираются, один вопрос – почему они все так глубоко несчастны? Почему не сияют ее глаза, если она познала жизнь? Или такое познание и лишает человека радости? Тогда чего стоят эти нотации. «Будь необычным без «глаза» и без миражей». Дура!

– Юра, я тебя чем-то обидела? – спросила Фамаида, когда я собрался обратно в Москву.

– Меня сложно обидеть, – ответил я.

– Значит – обидела.

И снова выводы на пустом месте. Ну конечно, она же мудрая, она же «пожила». Не было у меня никакого желания что-то объяснять и уж тем более в чем-то убеждать.

– Все хорошо, – сказал я на прощание.

Я вернулся в Москву, но не спешил идти домой. Я стоял рядом, смотрел на окна нашей квартиры и думал, как туда попасть и не встретиться с родителями. И если дождаться, когда выйдет отец, несложно, но вот мать… Та вообще редко выходила куда-либо. Могла за неделю не показаться на улице ни разу. Я позвонил матери и сказал, что хочу с ней и отцом поговорить, но не дома. Сказал, что буду ждать их через час на Киевском вокзале. Мать растревожилась, спросила: «Ты собрался куда-то уезжать?» Я успокоил ее, придумал, что просто нахожусь неподалеку. Через десять минут я увидел, как они вышли из подъезда и двинулись в сторону метро. Подождал, когда скроются из вида, и поднялся в квартиру.

Все заработанные мною деньги отец хранил здесь. Не верил он ни во вклады, ни в инвестиции. Наверно, потому, что рос в девяностые года прошлого века, когда вообще никто ни во что не верил. Деньги лежали в чемодане под кроватью. Я взял рюкзак и покидал туда пачки пятитысячных, тысячных купюр, долларов и евро. На первое время хватит точно, а дальше посмотрим, решил я.

Лето заканчивалось. Будет еще много теплых дней впереди, но приближающаяся осень уже порядком освежила вечера и ночи. Хотел взять теплые вещи, но подумал, что не имеет смысла тащить что-то с собой, все куплю.

Когда вышел из подъезда, зазвонил телефон.

– Юра, ты где? – спросила мать.

– Я передумал встречаться. И хватит звать меня Юрой, говорил же – Гюнтер мое имя.

Я сбросил звонок, поставил на беззвучку и положил телефон в карман. «Надо сменить номер, – подумал я. – И снять квартиру».

Я пешком дошел до Александровского сада. Сел на скамейку и немного пораздражался тем, что сад готовят к осени: подстригают газоны, тщательно убирают от сора и листьев, прокалывают дернину, чтобы зимой газоны не покрылись ледяной коркой, подкармливают удобрениями для зимы. Все это мешало мне, так и хотелось встать со скамейки и сказать: «Вы что, идиоты, не доверяете природе? Она и без вас управится, отстаньте уже от нее». И слишком уж пристально в этот день на меня смотрели прохожие и эти работяги. Я настолько свыкся с тем, что хожу по улицам в мотоциклетном шлеме, что уже и забыл, как это может странно выглядеть. Немало способствовала моей беззаботности общая атмосфера и в городе, и в целом. Все что-то носили на лице. В основном, конечно, медицинские маски, но были и маски черные, и разноцветные, и маски с улыбками, с оскалами. Кто-то шел дальше и носил прозрачные пластиковые забрала, респираторы, а однажды я встретил человека в противогазе. И мой шлем на голове мало кого удивлял, такая вот у человека попытка уберечь себя – да, не очень нормально, но что вообще сейчас можно считать нормальным, а что нет?

Я листал на телефоне сайт с предложениями квартир внаем, останавливался только на тех объявлениях, где есть фотографии вида из окна. Мне хотелось красивого вида города. Той его части, где есть история, а может, даже древность, где есть монументальность, но нет привычной московской суеты. Спустя полчаса я убедился, что такой вид из окна будет по умолчанию подразумевать приличную обстановку в самой квартире. То, чего мне хотелось, можно было получить, только проживая в центре, а такое расположение обязывает интерьер соответствовать. Теперь мне стало понятно, почему снимать нашу квартиру, несмотря на то что она тоже в центре, было относительно недорого – впритык за церковью. Храм был выше нашего дома и стоял настолько близко, что невозможно было разглядеть его красоту в целом, и потому казалось, что это просто обычный дом, с нестандартными окнами и планировкой. Природы тоже не хотелось: наверняка за ней, думая, что она не способна о себе позаботиться, будут ухаживать, словно ей требуется какая-то дополнительная красота. Все эти скамейки, беседки, тротуары и бордюры, все подстрижено, подметено и упорядочено – скукота страшная. Лучший город – старый город, древность которого сама себя защищает от посягательства – своей историей и «заботой о культурном наследии».

Ежемесячная плата за такую квартиру оказалась настолько высокой, что у меня проскочила мысль: «Хочешь жить хорошо – будь готов жить недолго». Конечно, стоимость меня не тревожила, тех денег, что я взял, хватит с лихвой, учитывая, что жить мне осталось совсем ничего. Прекрасно в этой ситуации было то, что мне не нужно было встречаться с арендодателем. Ключи доставил курьер. Все, что интересовало хозяев, – оплата точно в срок. В квартире меня ждал забитый продуктами холодильник с визиткой службы доставки, на столе стояла ваза с горьким колотым шоколадом, на аккуратно заправленной огромной кровати тоже оказалась визитка – прачечная. В ванной – полный набор мыльно-рыльного, и, конечно же, – контакты клининговой службы. Как я понял, из квартиры можно вообще не выходить годами, и не будешь ни в чем нуждаться. Не самый плохой вариант, если бы впереди у меня была долгая жизнь. Вот так закуклиться, уйти в комфорт одиночества и, например, писать книги или рисовать картины, а когда наскучит – позвонить в специальную службу, и прилетит вертолет, доставит к самолету, самолетом туда, где в теплой соленой воде плавают удивительные рыбы, а на невиданных деревьях растут вкуснейшие плоды. Ну да, не в деньгах счастье, ага, конечно. В чем счастье, Тело? Даже в моем случае: что бы я делал эти полгода или сколько там жить осталось, если бы у меня не было денег? Счастлив я, может, и не буду, но не буду и совсем уж несчастлив, нормально я буду, где-то посередине, впрочем, как и всегда – у границы верхних миражей.

Совсем скоро, Тело, расскажу, как произошла та знаменательная встреча, благодаря которой я вообще сейчас с тобой разговариваю. Я понимаю, что ты не можешь оценить всего мною сказанного, но требовать от тебя такого несправедливо. Ты, главное, не помри внезапно, а то все планы мои нарушишь. Живи, Тело, и слушай, хоть убей, но я верю, что ты меня слушаешь и слышишь!

Я вышел из дома и без какой-либо конкретной цели отправился бродить по улицам. В планах – только если попадется какой-нибудь торговый центр – купить куртку на осень. Уже начинало холодать, в любой из дней мог зарядить нудный тонкий московский дождь. Хотелось куртку с большим глубоким капюшоном, чтобы можно было ходить без мотоциклетного шлема, который уже порядком надоел. Да, в капюшоне не распахнуть полностью «глаз» и не заглянуть в верхние миражи, но в последнее время я и так нечасто туда заглядывал. Не случалось ничего такого, чтобы знать, что там будет через десять секунд. Заглянуть же настолько далеко, чтобы увидеть день своей смерти, мне было не дано.

Всю дорогу не покидала мысль, что мне нужно как-то легализоваться. Теперь, когда я не был под защитой родителей, стал понимать, что в любой момент может случиться такое, что с моей примечательной внешностью я попаду в какую-нибудь историю. Я не боялся случайных людей, способных причинить мне вред, что тоже нельзя было исключать, я опасался тех, кто должен олицетворять собой мир и порядок. Как скоро меня остановят полицейские и попросят снять шлем, предъявить документы? Не получится отмахаться липовой справкой, дескать, у меня аллергия на солнечный свет. А какая реакция будет у них? Нет же инструкции на такой случай, отведут в отделение, начнут выяснять и прочее. «Как мне сделать так, чтобы мой «глаз» стал сам по себе документом крепче паспорта?» – думал я.

Популярность, Тело. Только популярность в наше время, даже местечковая, даже скоротечная популярность – высшая цель человека. Предел мечтаний, основополагающая идея. Раньше популярность была побочным эффектом хоть какой-то интеллектуальной деятельности или действительного таланта, теперь скорее наоборот. Сначала нужно «выстрелить», да все равно на каком поприще, а потом уже к этому общество само прикрутит и талант, и все остальное. Мне не нужно было самоутверждения после всплеска популярности, у меня даже времени на это нет, только известность сама по себе – та, что может защитить при правильном подходе, но может и уничтожить, если злоупотреблять.

Оглядываясь сейчас назад, думаю о том, что я тогда делал, мне кажется, что подсознательно я уже был готов на операцию. Иначе как объяснить мои действия? Это не было похоже на желание обреченного ярко прожить остаток дней, скорее – подсознательная надежда, что дни совсем не последние. Не знаю, Тело, не знаю. Если поглядеть на людей в целом, они ведут себя так же, как вел себя я. Мы же обречены умереть, рано или поздно, но все равно упорно накапливаем богатство, если умеем, оправдывая это заботой о своем наследии, о детях, понимая на самом деле, что, когда закопают, будет абсолютно все равно, что там с детьми и наследием. Мы живем так, будто никогда не умрем, а если когда-то давно человек жил вечно, и вот однажды явился перед ним бог и сказал: «Все, милый мой человек, теперь ты смертен, и жить тебе осталось от сегодняшнего дня лет тридцать». Да пускай сорок, и даже пятьдесят, и даже сто. Что такое сто лет по сравнению с вечностью? И вот человечество бросилось «доживать последние деньки»: любить, копить, убивать, надеяться и, конечно, стремиться к известности. Сейчас путь к ней прост, достаточно достать телефон из кармана, установить приложение и завести аккаунт. Что я и сделал.

Не было сомнений, где регистрироваться. Конечно, ТикТок. Прекрасный, идеальный для меня формат. Я просто включил камеру и, продолжая идти по улице, снял короткое видео: как я сбрасываю мотоциклетный шлем, распахиваю «глаз», закрываю «глаз», затем прищуриваюсь и, выбрав самый заезженный и трендовый трек на сегодняшний день в ТикТоке, начинаю моргать в такт. Выкладываю видео, убираю телефон в карман, будучи в полной уверенности, что этого более чем достаточно.

Представь, Тело, после этого я почувствовал небывалый ранее душевный подъем. Наверно, такое можно назвать вдохновением, будто на мгновение разум и душа вдруг обрели гармонию, не спорили друг с другом, осознали, что они есть целое в большем.

В торговом центре, который все-таки попался на пути, я нашел хорошую черную куртку – непромокаемую парку с большим глубоким капюшоном, как и хотел. В магазине поймал на себе несколько удивленных взглядов, улыбнулся под шлемом своим маленьким нелепым ртом на шее. «Скоро мне, возможно, вообще не нужно будет прятать «голову», а удивляться вы все будете куда больше, чем сейчас», – подумал я.

Как только я вышел из торгового центра, начался дождь. Мелкий, холодный, осенний. Дождь сразу смыл все краски с города, словно кто-то накрыл дома и улицы плотным полиэтиленом, все стало расплывчатым и зыбким. Я достал куртку из пакета, осмотрелся, убедился, что на меня никто не смотрит, надел куртку, снял шлем и, прикрыв «глаз», накинул капюшон. Маски у меня с собой не было, и я поспешил домой. В свой новый дом с прекрасным видом из окна и полным отсутствием атмосферы настоящего дома.

Как и в родительской квартире, из моего окна было видно церковь. Не такой монструозный храм – величественный и пугающий, а небольшая церквушка, почти полностью скрытая от глаз листвой, сейчас уже зелено-желтой. Над листвой блестел купол, и даже сегодня, когда на небе нет солнца, он будто сиял внутренним светом. Все детство я смотрел из окна на церковь, стоящую впритык с нашим домом, и не видел ее. Может, так же и с богом? Пока мы от него так близко, здесь, на земле, где все началось и все закончится, мы не видим бога, потому что он впритык, он прямо перед нами, и нет никакой возможности разглядеть его целиком. Когда-нибудь планета сорвется со своей орбиты и пустится в далекое путешествие по Вселенной, и если человечество не сгинет спустя тысячи, а может, миллионы или миллиарды лет, оно будет от бога настолько далеко, что наконец разглядит его? Мне нравилось смотреть на церковь, и захотелось сходить туда, но я боялся того, что ступлю на ее порог – и улетучится вдохновение, я буду слишком близко к ней, я буду в ней и точно не смогу разглядеть, не смогу ощутить, не смогу проникнуться. Я заглянул в миражи. Перевернутый кверху ногами мир теперь, этим серым осенним днем, куда сильнее, чем обычно, отличался своими розовыми оттенками от реальности. Легкие, едва заметные волны от ветра по листве в верхних миражах опережали волны в действительности, но совсем не нарушали гармонии, словно миражи и не были чем-то отдельными от того, что под ними, и золоченый купол церкви в верхних миражах так же сиял, как и внизу; как не мешала тому блеску серость осени, так не мешала этому золоту розовая дымка наверху. Зазвонил колокол к вечерней службе, и я очнулся от своих мыслей, погасил верхние миражи, сел на кровать и взял в руки телефон.

В ТикТоке тем временем я уже попал в рекомендации и вовсю собирал лайки и подписчиков. В комментариях творилась вакханалия. Кто-то сочувствовал, кто-то смеялся, кто-то не верил, в общем, все как всегда у людей. Да, Тело? Но больше всего смеялись. Смеяться же хорошо, согласись, Тело. Как там говорится – «смех продлевает жизнь», «шутить можно над чем угодно», смейся, Тело, чего ты не смеешься? Вокруг столько смешного и того, над чем можно шутить. Не жизнь, а сплошная умора, ну зачем так серьезно ко всему относиться, ведь правда? К чему серьезная музыка, серьезные книги, серьезные фильмы, серьезные люди, давайте лучше поржем. Юмор – это искренность, только искренний человек может посмеяться над собой, так нас убеждают с тобой, Тело. Смейся над собой, смейся над друзьями, смейся над близкими, главное, не задумывайся, не размышляй, не ставь под сомнение, не будь серьезным, ко всему нужно относиться легко. Наверно, и бог там над нами смеется, как и мы над ним. Только вот странно вопрошать бога, когда прижмет: «Почему ты меня оставил?» Он не оставил, просто шутить можно над всем, вот он и шутит над тобой. «Не нужно быть таким серьезным», – говорит бог. «Отнесись к своей беде с юмором», – думает бог и покатывается там на небесах. Только отчего тогда так грустно? Почему нас с тобой, Тело, все хотят рассмешить, а нам не смешно? Может, потому, что ты лежишь в коме, а у меня глаз вместо головы? Или все они в коме? И у них вообще нет ни голов, ни глаз. У них только рот, представь, Тело, – рот вместо головы, в который можно жрать и которым можно смеяться, лучше всего это делать одновременно, конечно. Пожрем, Тело? И посмеемся, а значит – поживем, иначе что вообще такое жизнь без смеха и жратвы?

Я выкладывал новое видео в ТикТок каждый день, и через неделю моя популярность достигла тех масштабов, когда интерес начинают проявлять хайпожоры из Сети. Сначала меня пригласила на интервью одна популярная бывшая телеведущая, теперь активно торгующая семечками для разума в Ютубе. От него я отказался, намеренно набивая себе цену. Еще через неделю другой популярный интервьюер связался со мной. Здесь я согласился, и сразу после интервью меня пригласили на Первый канал. Сначала в передачу «Пусть говорят», от которой я отмахнулся, и тут же в «Вечерний Ургант», что меня устраивало. В этом шоу тоже любят посмеяться, и целая страна у телевизоров смеется вместе с задорным телеведущим. Те, кто предпочитает Интернет телевизору, будто есть какая-то разница, посмотрят шоу на Ютубе. Ну а прогрессивные, молодые и не желающие довольствоваться тем, что любят старперы, посмеются над нарезками из того же шоу в ТикТок и прочих. И все посмеются. Все улыбнутся удачным шуткам Вани Урганта, переключат канал, кликнут на другой заголовок, свайпнут в поисках чего-то посвежее, ведь уже прошло десять секунд, а все, что было десять секунд назад, уже история и неинтересно. Потому что жить надо быстро, иначе можно ведь и не успеть пожить. Сегодня вечер предложил: человек с глазом вместо головы, известный артист сбил семью на пешеходном переходе, военный переворот в африканской стране, упал самолет, арестован оппозиционер, арестован коррупционер, арестован революционер, в Петербурге расчленили женщину, в Москве расчленили мужчину, новый сезон юмористического сериала, новые серии второго сезона детективного сериала, последняя серия последнего сезона мелодраматического сериала, умер замечательный актер – ушла эпоха! Привет, эпоха! Спокойной ночи, человек. Завтра будет новый день. Спокойной ночи, Тело. Я вижу в миражах – сейчас войдет наш добрый доктор. Я тоже посплю.

Глава пятая

Теперь я был легален. Я даже провел эксперимент – зашел в ближайший магазин, не пряча «голову». Только один человек шарахнулся от меня. Всего лишь один человек не знал обо мне. Остальные в магазине отворачивались, как отворачиваются, когда видят уродство или увечье, чтобы не пускать в душу чужую боль, чтобы случайно не почувствовать такое, с чем не хочется быть. Как отворачиваются, когда видят на улице подыхающего голубя или бездомного плачущего щенка, чтобы сочувствие не пробило щит, за которым прячется душа. Но я не учел одного – популярности. Оказалось, что это уродство похуже моего «глаза». От нее тоже нужно прятаться и стараться быть неузнанным. Можно носить мотоциклетный шлем, можно – большой глубокий капюшон. На выходе из магазина ко мне подошли две девушки и пожелали со мной сфотографироваться. Я не знал, как на это реагировать, и пока растерянно моргал своим уродским «глазом», они не только сфотографировались, но и успели записать короткое видео, покривлялись, улыбнулись, одна поцеловала меня в зрачок, от чего я моргнул и шлепнул веком ей по губам. Они рассмеялись, а та, что поцеловала, сказала: «А ты милый, Гюнтер». «Глаз» у меня слезился от ее поцелуя, и пока я проморгался, они обе уже упорхнули, переключили меня, щелкнули, кликнули, свайпнули и побежали дальше, за новой порцией жизни, еще не прожевав предыдущую.

Я шел домой и не понимал, почему на меня показывают пальцем. Это из-за уродства или из-за того, что узнают новую звезду Интернета и телевидения? «Это же Гюнтер», – услышал я, когда подходил к подъезду.

Мне, как и прежде, необходимо было прятать «лицо», но теперь я не боялся, что могу попасть в неловкую ситуацию с той же полицией. Но был и положительный побочный эффект. Мне предложил записать рекламный ролик для ТикТока известный бренд солнцезащитных очков. Они специально для меня сделают очки с одной линзой во все «лицо». Предложенная сумма оказалась такой, что гаданиями мне пришлось бы трудиться месяца три. «Как просто», – думал я. Удивительно, какие огромные деньги вкладываются в рекламу. Я был уверен, что никакого толка в ней нет. На своем примере, конечно. Не помню ни одного случая, чтобы благодаря рекламе мне захотелось что-то купить. Но раз платят, значит, это работает, наверно, люди намного глупее, чем я о них думал. Очки я оставил себе. Замечательные они получились. Специальные дужки, чтобы держались на моей «голове» без ушей. Зеркальное покрытие линзы. Теперь, если я прятал «голову» под капюшоном и надевал очки, выглядел словно персонаж какого-нибудь фантастического фильма. Да я и был персонажем фантастического фильма, разве нет, Тело?

Зима тем декабрем была пунктуальна. Ровно первого числа набросала по городу снега, остудила воздух, подморозила, посеребрила, подбелила. И ровно тем же днем я исчез из ленты рекомендаций ТикТока и больше там не появлялся. Я был в ярости, но не оттого, что терял популярность, а потому, что меня обходили бесчисленные ролики с танцующими девочками. Даже не танцующими, а дергающимися под музыку. Может, я неартистичен, непривлекателен, но неужели людям на самом деле интересны эти куклы? Мне захотелось всем им отрезать носы, чтобы они стали похожи на тех моих искалеченных кукол из детства. Тогда людям было бы на что посмотреть. Отрезать, выложить в ТикТок – о, уверен, я снова буду в трендах. Тренды. Недавно в трендах был парень, перестрелявший детей в школе, во всех возможных трендах: в новостях по телевидению, в социальных сетях, в очередях поликлиник, в мессенджерах и просто разговорах по телефону, но тоже недолго, его затмила новая порция кривляющихся девочек и мальчиков. Интересно, сколько надо убить человек одномоментно, чтобы люди на год, допустим, отвлеклись от этих кривляк?

В настроении с желанием кого-нибудь изувечить я и вышел из дома. На «голове» капюшон, на «лице» очки. Возле метро «Площадь Революции» я увидел его: красно-черная плотная безразмерная рубашка, рваные, но не в дань стилю, а от усталости черные джинсы, высокие растоптанные черные ботинки на меху. Седая клочковатая и спутанная борода, длинные седые засаленные волосы собраны в хвост. Кожа лица коричневая то ли от грязи, то ли это такой лютый загар, глубокие морщины похожи на трещины, какие бывают на выжженной солнцем земле. В общем – бездомный, бродяга. В руках он держал раскрытый дырявый желтый зонт с несколькими сломанными спицами. Он танцевал. Движения были нелепыми, видимо, у него атаксия – раскоординация движений, тем не менее в его танце была какая-то гармония. В целом смотрелось нелепо. Я достал телефон, снял его на видео и двинулся дальше. На ходу обработал в ТикТоке, наложил подходящий по ритму трендовый трек и опубликовал. Получилось забавно. Убрав телефон в карман, я пошел в сторону Гостиного Двора, чтобы по Варварке дойти до Китай-города, там до Ильинского сквера. Что делать дальше, пока не решил. Но, дойдя до Гостиного Двора, я заглянул в телефон, чтобы посмотреть, как там мой бомж, и обнаружил, что видео в рекомендациях и с бешеной скоростью набирает лайки и просмотры. Я поспешил обратно.

Бродяга по-прежнему находился у метро, но теперь не танцевал. Он стоял, вытянувшись по струнке под своим желтым зонтом со сломанными спицами, хоть дождя и не было. Создавалось ощущение, что он впал в ступор. У его ног я заметил замызганную кепку с мелочью и понял, что танцевал он, пытаясь подзаработать. Я бросил в кепку тысячную купюру. Он тут же вышел из ступора, схватил деньги и хотел убежать, но я схватил его за локоть.

– Стой, слушай, я дам тебе еще денег, как тебя зовут? – спросил я.

Он внимательно смотрел на свое отражение в моих зеркальных очках, точнее, в сплошном зеркальном забрале.

– Аыыу, – ответил он.

– Ясно, а точнее?

– Ыыаау, – промычал он, достал из кармана потрепанный блокнот, ручку, что-то написал, вырвал листок и протянул мне.

«Я немой», – прочитал я.

– Но имя-то у тебя есть?

Он снова взял у меня листок и дописал: «Валентин».

– Пойдем со мной, Валентин, сегодня твой счастливый день. Не холодно тебе в одной рубашке? – спросил я.

Валентин поежился в ответ.

– Меня зовут Гюнтер, – сказал я и протянул ему руку.

Он посмотрел с недоверием, но пожал руку в ответ.

Мы шли в сторону ближайшего «Макдоналдса». Сейчас, Тело, я уже не знаю, чего я тогда так в него вцепился. Да, с одной стороны, я оказался тщеславен и меня бесило, что я уже не привлекаю внимание в Интернете, как раньше, и с помощью Валентина я хотел исправить положение; с другой стороны, и тогда понимал бессмысленность происходящего. Ну какое мне до все этого дело? К тому времени я не просто чувствовал смерть за своим левым плечом, казалось, что слышу ее ледяное дыхание. Может, мне просто нужен был друг? А, Тело? И мы шли к «Макдоналдсу», я хотел прикормить Валентина. Он шагал рядом, то семенил, то спешил, шатался, как на ходулях, не знал, куда деть руки, будто не мог с ними справиться, и временами, отчаявшись найти им применение, просто поднимал вверх. Я рядом с ним был похож на конвоира, ведущего пленного на расстрел. Никак не мог прикинуть, сколько ему лет. Где-то между сорока и шестьюдесятью, точно сказать невозможно. Воняло от него порядочно, как и полагается вонять бездомному, но я не чувствовал запаха перегара, что обнадеживало. Не хотелось связываться с вообще конченым и пропащим человеком.

В «Макдоналдсе» Валентин ел аккуратно, даже чересчур, и меня это рассмешило. Все-таки сложно ожидать от человека его положения соблюдения этикета. Тем более «Макдоналдс» – не то место, где нужно заморачиваться тем, как прилично выглядеть за столом.

Когда мы поели и вышли наружу, к Валентину подошла девочка лет шести с пластиковой короной на голове, сняла корону и протянула ему.

– Аыыо, – сказал Валентин девочке и нацепил корону на макушку.

Тут же он принялся кривляться, чем рассмешил ребенка. Я включил камеру на телефоне, предвкушая его безумный танец, и Валентин не разочаровал. Ребенок заливался смехом. «Танцуй, император, я сделаю тебя звездой. Буду звать тебя Валентайно, император Валентайно! Каково?» К ребенку подбежала взволнованная мамаша, все это время беззаботно болтающая по телефону, и, схватив за руку, увела. Император Валентайно прекратил танцевать и загрустил.

Я опубликовал ролик в ТикТоке, подписав «Император Валентайно – восхождение», и сказал своему новому другу: «Пойдем со мной, Валентайно, я покажу тебе твое новое жилище». Валентайно насторожился, он недоверчиво смотрел на меня, этот взгляд был похож на взгляд бездомного пса, слопавшего угощение от прохожего, и теперь, когда тот зовет за собой, не понимавшего, что судьба предлагает сейчас – спасение или смерть. Наконец, Валентайно решился и побрел вслед за мной, не снимая короны с головы. Собака бездомная и есть.

По пути мы зашли в книжный магазин, я решил, что императору Валентайно нужно купить хороший блокнот и ручку, чтобы он мог со мной общаться. Книжный магазин оказался и сувенирным тоже. Один стеллаж с современной литературой, остальное – зарубежная и русская классика в дорогущем исполнении. Валентайно уставился на полное собрание сочинений Достоевского стоимостью сто пятьдесят тысяч рублей. Рядом тут же возник охранник, всем видом показывая: если Валентайно протянет свои грязные руки к классику, тут же будет подвергнут физическому насилию. Здесь же был представлен Гоголь за восемьдесят тысяч рублей, Толстой за сто и Булгаков за пятьдесят. Издания действительно были потрясающими – кожа и золото.

– Заверните, – сказал я охраннику и показал на Достоевского.

– Ым, – согласился император Валентайно.

Охранник оказался недовольным таким развитием событий. Ему явно не давала покоя корона на голове Валентайно. Не хотел он мириться с происходящим, в его шаблоне реальности он выбрасывает нас из магазина, а тут такое. Он подошел к кассе и, поглядывая на нас так, словно целится из пистолета, что-то сказал кассиру. Девушка вспорхнула из-за стойки и расплылась в улыбке.

– И еще вон тот блокнот, – сказал я, когда она подошла к нам, и показал на «Молескин» в красной кожаной обложке. – И ручку к нему, пожалуйста.

Книги упаковали в оберточную бумагу, перевязали льняным шпагатом, блокнот и ручку Валентайно спрятал в задний карман джинсов.

– Знаешь, Валентайно, – сказал я, когда мы вышли из магазина. – Считаю, что великая литература вот так и должна стоить. В смысле, книги. Чтобы не было никакой другой возможности прочитать того же Достоевского, не заплатив кучу денег. Как-то это несправедливо, что Достоевского можно в обычном книжном купить в мягкой обложке за сто рублей, а новая книга не пойми кого не пойми о чем стоит под тысячу. Вот бы такие весы придумать – кладешь на одну чашу книгу, а на другую деньги, и пока деньги не перевесят, книгу не купить, а мерой весов будет не масса, а ценность мысли, глубина смыслов, понимаешь?

– Ыа, – ответил Валентайно и поправил корону.

Мне было интересно, что сейчас в голове у этого человека. В разуме ли он вообще. Валентайно еще даже моего «лица» не видел, как отреагирует? Или он один из таких, как на кладбище. Видел я в их глазах обреченность из-за неспособности повлиять как на свою судьбу, так и на окружающую реальность. Все для них одновременно и зло, и благо, и никогда не ясно, что чем окажется на самом деле. С какими мыслями шел за мной Валентайно? Может, когда становишься вот таким, вообще никаких мыслей в голове и нет, одни инстинкты остаются: поесть да поспать, а там будь что будет. Вполне себе честное существование и по большому счету не отличается от существования людей в достатке, разве что еда вкуснее, сон слаще и декорации разнообразнее. У меня были миражи. У меня были волшебные десять секунд будущего, у меня был глаз вместо головы. Дурная Фамаида говорила, что это ничего не значит и никем меня не делает. Ну конечно – не делает! Разве я похож на всех остальных? Разве моя жизнь – это только поесть и поспать? Нет, есть в этом другой смысл, точно есть, просто я его еще не постиг. Ничего не значит! Никем не делает! Да вот даже эта глупая пластиковая корона сделала из бомжа Валентина императора Валентайно, да, Тело, я действительно считал, что сделала. Если учитывать его положение до встречи со мной и после – это как стать императором, родившись рабом. Дура Фамаида.

Я открыл ключом дверь, включил в прихожей свет и скинул капюшон с головы, следом снял очки и, широко распахнув «глаз», глянул на Валентайно. Я ожидал любой реакции, но не такой. Он смотрел на меня абсолютно спокойно и нисколько не удивился, вообще никак не отреагировал. Валентайно снял грязные ботинки, аккуратно поставил их у двери и вопросительно посмотрел на меня, ожидая приглашения пройти.

– Ничего тебя не смущает? – спросил я.

Валентайно достал из заднего кармана джинсов блокнот, ручку и, прикусив нижнюю губу, словно это ему тяжело дается, что-то написал в блокноте и протянул мне: «Я видел тебя по телевизору. Сразу понял, что ты тот глазастый, когда встретились».

– Ясно, – ответил я. – Ну тем лучше. Где ты только телевизор нашел.

Валентайно было хотел написать про телевизор.

– Да все равно, – махнул я рукой. – В общем, проходи, располагайся в соседней комнате. И это, братец император, воняешь ты, как скот.

Валентайно машинально поднял руку и понюхал подмышку.

– Ты в принципе воняешь, чего ты подмышки нюхаешь? Ты сама суть вони, император. Давай в душ. Шмотки – в мусор.

Валентайно снова взял блокнот и, написав, показал мне: «Раз ты зовешь меня император Валентайно, я буду звать тебя Гюнтер Глаз». Валентайно улыбался так ясно, искренне, что мне на мгновение показалось, будто он разыгрывает и слабоумие, и немоту.

– Пусть буду Гюнтер Глаз, – ответил я, улыбнувшись своим нелепым ртом на шее, но, думаю, Валентайно этой улыбки не заметил.

Пока Валентайно отмывался, я открыл ТикТок. И что же наш император Валентайно, как ты думаешь, Тело? Он взошел на престол. Мой аккаунт с танцами Валентайно снова пошел в гору. С одной стороны, это было забавно, с другой – злило. Злили меня эти невидимые, ничего из себя не представляющие люди. Они даже не люди, они просто цифры, из которых складывается количество лайков, они – буквы, из которых получаются идиотские комментарии, но они же и энергия этой новой цифровой эпохи. Новая нефть, которую с каждым годом становится добывать все сложнее и дороже, как и традиционные энергоресурсы. Самые верхние залежи, дешевые и доступные, уже сняты. Теперь требуется хороший звук для видео, хорошие камеры для картинки, студии звукозаписи, монтаж, режиссер и сценаристы, в общем, нефть приходится добывать за полярным кругом в крайне суровых условиях. Непонятно только, какой монструозный механизм работает на этом человеческом топливе, на переработанных серверами эмоциях и чувствах? Получается, мы с императором Валентайно обзавелись собственной небольшой нефтяной вышкой, но что-то мне подсказывает, что недолго качать нам лайки. Теперь месторождение не выкачивается досуха, оно само иссыхает, и задача – как можно больше изъять, пока не пересох источник. В моем случае прошло совсем немного времени, когда лайковая нефть высохла, с Валентайно будет еще быстрее. Значит – пока качаем. «Лайк, суки, лайк», – пробубнил бы я под нос, если бы он был, потому пробубнил просто так. «Лайк, идиоты, лайк. Я, наверно, не доживу до того времени, когда у лайка будет обменный курс. Не какая-нибудь пресловутая монетизация, а самый настоящий курс. Один лайк равно один доллар. Это же так просто, странно, что еще не внедрено. И курс тем выше, чем круче площадка, где получаешь лайки. Ну, например, один лайк во ВКонтакте равен пятидесяти центам, один лайк в Фейсбуке равен доллару и так далее. Как сразу не пришло в голову? Понятно, какой механизм работает на новой нефти – внимание, внимание тех самых невидимых людей, из которых и добывается новая нефть. Посмотрел ролик, поставил лайк, получил за него денежку, просмотрел рекламу в том же ролике, потратил денежку – купил рекламируемое. Вот вам вечный двигатель, вот зачем нужна эта новая нефть, вот какой адский механизм на ней будет скоро работать», – подумал я.

Валентайно вышел из душа, обмотавшись полотенцем. Я открыл на телефоне сайт «Вайлдберриз» и предложил ему выбрать одежду, но он замотал головой. Я настоял, и в конечном итоге Валентайно согласился только на теплую куртку, носки и трусы. Я показал ему, как пользоваться стиральной машиной, и Валентайно, закинув шмотки, уселся перед ней, обхватив колени руками.

– Слушай, братец, может расскажешь о себе, в смысле напишешь, раз уж ты тут медитировать собираешься? – я протянул ему блокнот с ручкой.

– Оао, – ответил Валентайно и кивнул.

Уснуть не получалось. Стиральная машинка замолкла часа три назад, но Валентайно так и сидел перед ней, старательно выводя в блокноте. Я ворочался с боку на бок, проваливаясь на мгновение в сон и тут же обратно, не соображая, что это было, мысль или сновидение. Я думал о матери и об отце, о нашем доме, о детстве – о том детстве еще до гаданий, когда мне казалось, что я единственное значимое существо во Вселенной, когда верхние миражи были настоящим чудом и спасением. Теперь, конечно, не хватало десяти секунд, я лег на спину, распахнул веко в темноте, верхние миражи вспыхнули розовым. Что только я не пытался делать, чтобы выйти за границы десяти секунд. Зажмуривался до боли в «глазу» на девятой секунде, стискивал зубы, задерживал дыхание – ничего не выходило. Сложность была и в том, что ничего в квартире не происходило и произойти в принципе не могло. Я ориентировался по окну, по теням на стекле, отслеживал их в миражах, сверял с действительностью, снова лез в миражи и обратно в реальность. Я чувствовал себя растерянным и жалким, хотелось свернуться эмбрионом и чтобы в комнату вошла мама. Я не любил раньше, когда она заходила ко мне, и всегда просыпался, она садилась рядом и, бывало, просто молчала. Иногда пыталась погладить меня по «голове», но отдергивала руку, вспоминая, что никакой головы у меня нет. Брала меня за руку, подолгу держала, улыбалась, целовала в шею и уходила. И, несмотря на то что внутренне я тогда раздражался, теперь мне хотелось увидеть в верхних миражах, как она подходит к моей комнате, прислушивается, аккуратно открывает дверь, чтобы не разбудить. Я, конечно, сделаю вид, что крепко сплю. Дверь откроется, мама сядет рядом, а я перестану заглядывать в верхние миражи, потому что и так знаю, что сейчас будет. Ерунда все это, да, Тело? Человеку постоянно нужно хвататься за иллюзию потерянного рая. Вот и я в тот момент считал: дескать, потерял что-то чудесное – ощущение безопасности и тепла рядом с матерью, но честен ли я был перед собой? Конечно, нет, Тело, иначе я бы ценил эти мамины визиты и тогда, когда это происходило. Не было у меня никакого рая, и ниоткуда я не был изгнан. А вот ад, может быть, есть, и я в нем сейчас, когда все это рассказываю тебе. Рассвет плеснул в окно красным, оно растеклось и побледнело; я лежал на боку, и мне казалось – розовое, что осталось от красного, выдавит стекло и зальет комнату, и станет действительность такой же, как мои верхние миражи. Я чувствовал себя уставшим от этой бессонной ночи, уставшим от мыслей, хотелось забвения, хотелось не мучить себя вопросами, на которые никогда я не найду ответа и ответа на которые вовсе не может быть. Хотелось заплакать, и вдруг я понял, что никогда не плакал и даже не знаю, как это вообще – плакать. Может, так устроен мой «глаз», но я не мог вспомнить, чтобы во мне хоть когда-нибудь была такая эмоция, что может вызвать слезы. «Я настоящий урод», – подумал я, сел на кровати и тут увидел на полу рядом блокнот Валентайно. Открыв блокнот, я удивился, насколько красивый, ровный и аккуратный почерк у Валентайно – буква к букве, строчка к строчке, хотелось вырвать страницу и поместить ее под стекло в рамку.

История императора Валентайно, Тело, если, конечно, верить тому, что он написал, не отличалась оригинальностью. Я лишний разу убедился, что мое нежелание делать операцию и превращаться в обычного человека целиком оправданно. Вот он, пример обычного человека, одного из. Ничего, кроме презрения, Валентайно не заслуживал, даже скажу так – не конкретно Валентайно, а человек как таковой в принципе, потому что история императора Валентайно – возможная история любого «нормальноголового» его возраста. Удивительно, насколько близко проходят второстепенные тропинки от основной выбранной, на которые может случайно ступить человек и где его ждет настоящий ад. Один маленький шажок, одна незначительная деталь, одна кажущаяся незначимой ситуация. Наш Валентайно шел по своей, как ему казалось, главной тропинке, жил стандартной жизнью: жена, дети, работа, и не подозревал, что стандартность эта, непонятно с чего наделенная важностью и воспринимавшаяся как счастье, и есть будущая причина его погибели. Он слишком сильно желал человеческой обычности, слишком настойчиво стремился к тому, чтобы жить обычную жизнь, и женился в двадцать лет на первой же более-менее симпатичной девушке, убедив себя в том, что это любовь. Потому что это правильно, так принято: семья – главная ценность, ведь так, Тело? Уже через два года жена родила дочь, спустя еще три года – сына, а когда подошло время справлять десятилетний юбилей совместной жизни, ушла от Валентайно и благополучно вышла второй раз замуж. И что делать такому человеку, как Валентайно? Такому правильному, рассудительному, надежному мужчине, когда то, что было смыслом всей жизни, оказалось абсолютно бессмысленным? Страдать, конечно, – страдать, страдать, страдать! Ведь для «нормальноголовых» – страдание и есть жизнь. Так говорят учителя человечества, правда, Тело? Жизнь есть страдание, так говорил Будда? Жизнь земная – страдание ради послесмертного рая, так говорил Иисус, ну примерно так, да, Тело? Можно еще пострадать во имя райских кущ, взорвав себя к чертям с кучей неверных «нормальноголовых», верно, Тело? И Валентайно, как и было преподано человечеству, страдал. Забавно это. Забавно, что страдание – это не какая-нибудь самостоятельная сущность, данность или качество, нет его как такового, тем не менее «нормальноголовый» всеми своими поступками и мыслями от рождения создает условия для существования страдания. Он надеется, и, естественно, его надежды не оправдываются, он любит и ненавидит, не понимая, что это такое – любить и ненавидеть, он жаждет свершений, он вожделеет счастья, не осознавая и этих понятий, и все это порождает страдание. «Нормальноголовому» остановиться бы, перестать придумывать, перестать умствовать и прислушаться, наконец, к себе внутри, услышать сердце, душу и двинуться по тому пути, по которому он должен пройти на самом деле, достичь того, для чего был явлен свету, не рожден, Тело, – явлен свету, но нет, жизнь ведь – страдание. И вот образцовый раб действительности – Валентин дострадался до того, что начал пить как скотина, и, знаешь, Тело, – это лучшее, что он сделал в своей жизни и со своей жизнью, именно благодаря этому он из раба действительности превратился в императора реальности – Валентайно! Допился наш друг до алкогольной полинейропатии, так что, Тело, нельзя сказать, что Валентайно немой, речь его нарушена, и ничего лучше, чем мычать, словно корова, он не придумал, так и привык, отсюда же его нелепая походка, будто у сломанного робота, и вся эта придурковатость. Но при этом, как написал Валентайно, бывают у него моменты, когда сознание проясняется, речь возвращается, и превращается император в того себя, каким был раньше, однако длится такое совсем недолго. Немало времени – годы потребовались для того, чтобы Валентайно понял, как это работает, выяснилось, что требуется императору сильнейшее эмоциональное переживание – перенапряжение, и чем оно сильнее, тем дольше может длиться его «нормальное» состояние. Вот и ходит теперь император Валентайно по городу в поисках таких переживаний, надеясь вернуть прежнего себя. Идиот? Конечно, идиот! Как можно хотеть снова стать «нормальноголовым»? Никогда я не пойму этого, Тело, никогда.

Я дочитал исповедь Валентайно и закрыл блокнот. Знаешь, что я понял в тот момент, Тело, точнее, в какой мысли утвердился? Я не хочу менять свой глаз на голову, потому что не хочу, став обычным – «нормальноголовым», – уверовать в то, что жизнь есть страдание.

Сегодня здесь прохладно, да, Тело? Ты вон что-то совсем посинел. Я надеюсь, ты не собрался подохнуть раньше времени? Не вздумай! Мы с тобой еще не закончили. Я еще не рассказал тебе о возвышении императора Валентайно и о том, почему я все-таки здесь с тобой. Мне интересно, если бы оказалось, что ты меня действительно слышишь и понимаешь, на что я продолжаю надеяться, и стало бы возможным не только пересадить мой мозг в твою голову, но и твой мозг в мой глаз, да, я знаю, что твой мозг уже практически мертв, но если предположить, согласился бы ты на такое? Если бы смог благодаря такой пересадке взглянуть на мир моим глазом, заглянуть в верхние миражи?

Глава шестая

Редкий был день. Слишком солнечный для этого города, светом было залито все, казалось, свет можно потрогать, набрать его в ладони и выпить. Император Валентайно в белом хитоне и с распущенными волосами сидел на заднем сиденье такси, крепко сжимая веник, лежащий на коленях; на макушке корона. Валентайно был в сознании; я обещал, что буду поддерживать в нем такой уровень стресса, что он скоро привыкнет к своему осознанному состоянию, если «нормальноголовость» можно назвать осознанностью.

– Вылитый Иисус, постаревший только, – сказал я.

– Гюнтер, ты уверен, что это нужно, а?

Я еще не привык к низкому, будто звучащему через сабвуфер голосу Валентайно.

– Сам как думаешь? Ты хоть говорить можешь, когда так сильно нервничаешь.

– Было бы что говорить, не вижу в этом особой радости, – ответил Валентайно.

– Может, привыкнешь и вернешься в нормальное состояние навсегда.

– Было бы неплохо, – согласился он.

– Ты же император, Валентайно, императору нужен голос.

Император ничего не ответил и только крепче сжал руками веник.

– Не сломай только.

Он положил веник рядом с собой на сиденье.

Водитель никак не реагировал на странных пассажиров. Не задал ни одного вопроса по поводу моего мотоциклетного шлема – я решил, что лучше быть в нем сегодня, а не с капюшоном на «голове» и в маске, ни по поводу одеяния Валентайно. Видимо, водителя такси в современном мире уже ничто не может удивить.

Ехать нам было прилично. Я выбрал церковь в Подмосковье, и план был такой: император Валентайно в образе Иисуса Христа входит в церковь и, размахивая веником, пытается прогнать из храма торговок свечами и прочей религиозной атрибутикой, цитируя оригинал. Я снимаю действо на видео. Я был уверен, что ролик получится резонансным, учитывая количество моих подписчиков. Главное, вовремя успеть исчезнуть до того, как нас примут и доставят в местную полицию. Сначала я думал, что это было бы даже неплохо, чем не библейская история? Только вот из застенков у меня вряд ли получится должным образом осветить историю, и приплетут нам такое, оскорбление чувств верующих как-никак, что здесь бессильным оказался бы и понтийский Пилат.

Ехали мы к тому времени, когда в храме крестят – в субботу к одиннадцати утра. Чтобы народу побольше, ведь сейчас как крестят – скопом, выстроив в шеренгу, вокруг куча родственников, как на свадьбе, обязательно где-то у алтаря крутится фотограф в поисках лучшего ракурса, а крестные отцы и матери не могут разобраться, как лучше оплатить «рекомендуемое пожертвование» – наличными или переводом на карту. Номер карты тут же – крупно выведен маркером на листе бумаги под иконой Богородицы по цене: две с половиной тысячи рублей «рекомендуемого пожертвования».

Приехали мы вовремя, как раз когда в церковь поплыла радостная, одухотворенная, исполненная благодати толпа. Я пристроился в хвост, чтобы разведать обстановку. Валентайно остался в оплаченном для ожидания такси. Удивительно, что никто ничего не сказал мне по поводу шлема на голове и вообще особо не обратил внимания. Мне вообще в последнее время стало казаться, что я настолько привык сам к этому шлему, настолько с ним сросся, что считал его таким же уместным, как и любой другой головной убор, и эта моя уверенность передавалась окружающим.

Всего на крестины принесли десять младенцев. Родных отцов и матерей с детьми на руках и крестных родителей выстроили в одну шеренгу, после того как они рассчитались – кто наличными, кто переводом на карту – с тетушками при входе в церковь. Все стояли с такими искренними улыбками на лицах и светящимися глазами, что на мгновение мне показалось, будто на них на самом деле снизошла благодать, и вот прямо передо мной происходит настоящее чудо таинства. Но стоило мне так подумать, как один из младенцев начал истошно орать. И вот улыбки дрогнули на лицах, а свет в глазах потух, будто кто-то разом задул все зажженные церковные свечи. «Началось», – прошипел кто-то. «Без этого никак, конечно», – шепот с другой стороны. «Хороший какой, голосистый, господи помилуй», – сказал священник, и эти его слова немного разрядили обстановку.

Думаю, Тело, ты и сам догадываешься, почему я решил хайпануть именно на религиозной теме – это самая жирная землица, брось туда хоть высохшее зерно, оно обязательно взрастет народным возмущением. Для верующих вполне себе нормально оскорблять веру как таковую в ее сути одним своим существованием, но только попробуй оскорбить то, во что они верят, и даже не столько это, сколько атрибуты их веры. Атрибуты, Тело, самое важное в существовании «нормальноголовых»: атрибуты веры, атрибуты счастья, любви, успеха. Горя и несчастья – туда же.

Я вышел из церкви на крыльцо и махнул рукой. Император Валентайно вышел из машины, я поспешил обратно.

Это было эпично. Не знаю, как так получилось, но в тот момент, когда Валентайно поднялся по лестнице и на мгновение замер у входа, солнечный свет словно обнял его силуэт, и пусть лопнет мой «глаз», если скажу, что в тот момент не уверовал, что сам Христос стоял у входа в храм. Торгующим тетушкам нехило так поплохело от этого зрелища. Валентайно вошел молча, бесшумно, но в этот момент обернулись все, будто почувствовав неладное. Император Валентайно огляделся, поднял веник над головой, медленно и величаво прошел к купели со святой водой. Перед ним расступились, не понимая, что происходит и не находя никаких разумных объяснений. Священник открыл рот, собираясь вроде бы что-то сказать, но в этот момент Валентайно махнул веником, орошая батюшку святой водой. Тут-то у него голос и прорезался. «Сережа! Господи помилуй! Ну-ка сюда!» – заголосил священнослужитель. На его крик выскочил из главных ворот иконостаса тот самый Сережа, видимо алтарник – крупный, мясистый, но весьма робкий. Увидев Валентайно, он не решался двинуться с места, а император времени не терял. Подскочив к тетушкам, он маханул веником им по мордасам, опрокинул витрину с крестами на продажу, завалил стеллаж с библиями и другой «духовной» литературой, стал хватать свечи горстями и разбрасывать вокруг себя. «Возьмите это отсюда и дом Отца Моего не делайте домом торговли!» – заорал на весь храм император Валентайно. И в тот момент он был прекрасен. «Это твой лучший танец, император Валентайно», – подумал я. «Каким знамением я должен вам доказать, что имею власть так поступать?» – обратился Валентайно ко всем.

Наконец алтарник Сережа дернулся с места и, подскочив к Валентайно, крикнул: «Да помогите же мне кто-нибудь!» – и стал выталкивать его из церкви. Тут же в себя пришли три крестных отца, и вчетвером они выставили императора на улицу. Валентайно поднял свалившуюся с головы корону, я выключил камеру на телефоне, и мы поспешили убраться, опасаясь, что кто-нибудь уже вызвал полицию.

Видео я скинул в один из новостных каналов в Телеграм. Уже через несколько часов о Валентайно в образе Христа написали несколько СМИ, а в вечернем выпуске телевизионных новостей озвучили, как нужно правильно относиться к произошедшему. Телеведущий сделал грустные глаза и задушевно так сообщил об очередном кощунстве. Показали и церковь, где все произошло, и оскорбленных тетушек, но не осуждающего и призывающего к прощению батюшку, и даже Сережа промелькнул на заднем плане. Какой-то депутат призывал к расправе над императором Валентайно. Человек в погонах убеждал, что уже ведутся разыскные мероприятия. Зато в соцсетях Валентайно стал настоящей звездой. Еще бы, он же император, да, Тело? Поступок Валентайно называли праведным, каким, по сути, он и был.

Переживаний того дня Валентайно хватило до самой ночи. В первый раз за все время он решил лечь спать на диване, от чего раньше отказывался, предпочитая спать в ванной у стиральной машины. Перед тем как улечься, он аккуратно постучался ко мне в комнату.

– Заходи, не сплю, – сказал я.

Валентайно вошел, протянул мне блокнот и попросил:

– Напиши свою историю, Гюнтер. Думаю, утром я снова буду только мычать, но прочитать смогу.

– А понять?

– И понять.

– А зачем тебе? – спросил я.

– А зачем тебе была нужна моя?

– Справедливо.

Император оставил блокнот рядом с кроватью.

Я долго смотрел на пустую страницу, не зная, с чего начать. Мне вдруг стало не по себе оттого, что я всегда представлял свою жизнь как нечто необычное, совсем не похожее на жизнь таких, как ты, Тело, – «нормальноголовых». И вот, когда мне нужно рассказать об этой своей удивительной жизни, получается, что не такая уж она и удивительная. Промаявшись два часа, я решил пересказать все как есть, без попытки удивить или объяснить. Получилось не так много. Непонятно, почему вначале я решил, что из этого выйдет многотомник. Закончил на рассвете. Я положил блокнот рядом со спящим на полу в ванной императором Валентайно и вернулся в кровать.

Выписав свою историю, я почувствовал себя пустым. Будто и не было у меня никакой истории. Все, что было важным и осмысленным, теперь казалось мне не принадлежащим, словно оно про какого-то другого Гюнтера, про Гюнтера Глаза, но точно не про Юру Акимова. «Юра Акимов – вот кто я. Какая неподходящая у меня фамилия. На моей «голове» и седеть-то нечему. Юра Акимов – человек с уродливой головой, к тому же больной, из-за чего страдает галлюцинациями, вот кто ты», – подумал я. Уже в полудреме я попытался заглянуть в верхние миражи, и представляешь, Тело, не получилось. Миражи исчезли. Вместо моего чудесного верхнего мира я видел то, что должен видеть «нормальноголовый», – потолок. Но знаешь, меня это не встревожило и не испугало, я закрыл «глаз» и спокойно заснул, будучи уверенным, что верхние миражи вернутся, как только проснусь.

Они вернулись. Я открыл «глаз» и увидел ставший уже привычным розовой мир. Поначалу я подумал, что во сне заглянул в верхние миражи и так в них и проснулся, но, спустив ноги с кровати, понял, что ошибся. Реальность стала миражами. Я встал, но ощущение было такое, что до сих пор сижу на кровати. Через десять секунд, когда сделал несколько шагов по комнате, понял, что вот теперь встал. В ужасе я распахнул «глаз», заглянул в верхние миражи: реальность была теперь там, вместо них, и я в ней больше не существовал. Реальность, как ей и полагалось, отставала от миражей на десять секунд.

Что-то происходило с моим сознанием, теперь, Тело, я понимаю, что так развивалась болезнь, но в тот момент не хотел в это верить. Я сел обратно на кровать и видел, как в верхней реальности еще только иду к кровати, лег, а в действительности же только сел. И тут стало отчетливо ясно, как сильно на самом деле я нуждался в реальности. Было так страшно, что я закрыл «глаз» и стал шептать: «Пожалуйста, пусть все вернется, пожалуйста! Пусть реальность вернется на свое место». Я не знал, кого молил, но продолжал: «Прошу, пусть будет как раньше, пусть даже верхние миражи исчезнут, только бы вернулась действительность». Страх превратился в ужас, я не мог двинуться с места и, поддавшись ужасу, осознал, как сильно не хочу умирать. Я проклинал себя, проклинал за беспечность, за иллюзию, что ничего нет важнее верхних миражей, за эту убежденность, дескать, реальность не заслуживает доброго к ней отношения.

Я схватил телефон, нашел в контактах заблокированный номер матери, тыкнул в него, дождался, когда то же самое произойдет на самом деле. Как же долго длились эти десять секунд, словно время текло через густой кисель; наконец я услышал взволнованный голос матери: «Юра! Юра, ты где, куда ты пропал? Где ты?» Не передать, Тело, что я испытал в этот момент. Никогда, слышишь, никогда я еще не был так счастлив и несчастен одновременно. «Мам, мама, мне плохо», – сказал я и заплакал. Первые мои слезы. Знаешь, Тело, слезы мои были удивительны – огромные капли, каждая чуть ли не на пол-литра, в таких слезах действительно можно захлебнуться. «Скажи, где ты, мы с папой сейчас приедем», – почти прокричала мама. Я хотел ответить, но не мог, будто онемел, верхняя реальность смешалась с миражами буквально, не было верха и низа, все раздвоилось, и стало невозможно разобрать, что есть что. «Валентайно!» – ценой невероятного усилия смог я крикнуть перед тем, как потерял сознание.

Очнулся я дома. Да, Тело, дома, и первое, что увидел, – это лица: матери, отца и Валентайно. Я не стал заглядывать в верхние миражи, чтобы проверить, на месте ли они, не стал распахивать «глаз». Уже было неинтересно, больше того, надеялся, что миражи исчезли. Валентайно услышал тот мой крик. Император настолько испугался, что снова пришел в себя, в свою «нормальноголовость», схватил телефон, из динамика которого раздавалось: «Юра, что случилось?!», и, узнав от матери адрес, доставил меня домой. Спаситель Валентайно! Сотвори он такое в тот момент, когда я был полностью уверен, что верхние миражи и есть смысл моей жизни, я бы проклял императора Валентайно, но теперь это лучшее, что могло случиться.

Через некоторое время приехал наш молодой гениальный доктор, тщательно осмотрел меня и вынес вердикт: «Еще не поздно». Конечно, я согласился на операцию, но с условием, что еще неделю буду дома. Врач сказал, что неделя у меня есть.

Лучшая неделя в моей жизни. Невозможно снова стать ребенком, особенно в моей ситуации, даже учитывая, что по возрасту я был еще ребенком; никуда не денешь память о каждом прожитом дне с рождения, которая делает взрослым. Но я был как старик, окончательно выживший из ума на почве деменции, и жаждал только заботы о себе как о младенце. Мама пекла мне маленькие пирожки с картошкой и с мясом, такие маленькие, чтобы удобно было есть моим крошечным ртом. Отец налепил миниатюрных пельменей. Эти люди не стали казаться другими, они не стали разумнее, но были родными и более реальными, чем раньше. Оттого, что не заглядывал в верхние миражи, окружающий мир стал осязаемым, в нем появились запахи, которых раньше не замечал, цвета, которых не различал; оказалось, что действительность была для меня и за меня, вся действительность вообще, и можно было быть только в ней.

Император Валентайно ушел в тот же день, когда вернул меня домой, вскоре от него доставили небольшой подарок – блокнот в красной обложке. Валентайно оставил в нем послание, я прочту его тебе, Тело, блокнот со мной. Слушай. «Здравствуй, Гюнтер Глаз. Напугал ты меня, конечно, но, знаешь, вот уже три дня как я не мычу и пребываю в нормальном состоянии. У меня появилась надежда, что так будет и дальше. Так что спасибо тебе большое, «глазастый», наверно, тебя мне послал бог, только не знаю, за какие заслуги. А может, богу и не нужны никакие человеческие заслуги на самом деле, как думаешь? Когда я прочитал в блокноте записанную тобой историю, то удивился, что есть такой человек, который не ставит во главу желание жить во что бы то ни стало. Скажу так, не то чтобы ты единственный, есть же люди, вообще добровольно лишающие себя жизни, но вряд ли найдется такой второй, кто обладает даром, обладает чем-то, чего нет у других, и не старается сохранить свою жизнь. Удивительный Гюнтер Глаз, так говорю тебе я – император Валентайно. И теперь, когда ты хочешь жить, я хочу предостеречь тебя от этой ловушки – жить только ради того, чтобы жить. Не живи просто так, пройди какой-нибудь путь, стань все-таки человеком, которому впервые сделали уникальную операцию, может, это как-то изменит мир к лучшему, а ты будешь причиной этого изменения. Познай тайну верхних миражей, может, они доступны, не только когда глаз вместо головы. Тебе повезло, Гюнтер Глаз, ведь у тебя есть возможность сделать себя уникальным по-настоящему, а не только потому, что ты родился вот таким. Рождение – не твоя заслуга, да и вообще никакого отношения к тебе не имеет, если ты понимаешь, о чем я. Так что живи, мой друг, и я тоже еще поживу. Твой император Валентайно».

Такие вот дела, Тело. С тех пор как вернулся домой, я только раз заглянул в верхние миражи здесь, с тобой, и загляну еще раз перед тем, как закончить свою историю. Загляну прямо сейчас, потому что слышу шаги, наверняка это наш добрый доктор идет, и сегодня тебе отрежут голову. Да, так и есть, вижу – целая бригада врачей. Прощай, Тело. Я почему-то уверен, что все будет хорошо. Значит, еще поживу и по большому секрету скажу тебе: я все-таки надеюсь, что верхние миражи останутся со мной. Останутся? Как думаешь?

Реализация Марка Тула

Марк Тул писал свой большой роман в голове уже десять лет. Он был уверен, что время сесть и писать натурально еще не пришло. Нужно событие, нужно потрясение, откровение, опыт, спонтанное познание сути всего сразу одним махом и в одно мгновение. И такое с ним случилось, когда закрылось сразу два отделения Сбербанка в его районе, и Марк Тул встал в очередь к банкомату, где собралось столько людей, словно это вообще последний банкомат на свете.

Через полчаса великого стояния Марк Тул понял, что, если у него нет сюжета, нет начала романа, нет середины и нет конца, нет даже идеи, о чем этот роман будет, он должен начать описывать все, что видит вокруг, тщательным образом заполнить страницы всеми возможными персонажами, которыми будет населена его великая книга. И уже там, в мире романа, они непременно начнут взаимодействовать, станут любить и страдать, рождаться и умирать – и обязательно между ними возникнет конфликт, так и случится, история достойна стать великой – история Марка Тула об одиночестве, меланхолии и унынии.

Свой псевдоним Мунгалов составил из имен двух любимых писателей: Джона Кеннеди Тула и Марка Агеева. Оба написали только по одной книге, но и Мунгалов не планировал написать больше. Только одна книга, думал он, одна монументальная книга, способная войти в историю и остаться в вечности. Он представлял, как увидит впервые свою книгу на полке книжного магазина, возьмет в руки тяжелый том в полторы тысячи страниц, на обложке которого будет красоваться: Марк Тул – «Акедия».

Когда Марк Тул оказался десятым в очереди к банкомату, он думал уже о себе не только как о писателе, но и как об увлеченном коллекционере насекомых, в чьих воображаемых энтомологических коробках под стеклом нанизаны на булавки все возможные характеры, судьбы, чувства, жизни и смерти.

Мунгалов вообразил, что достал мысленную булавку и воткнул ее в спину стоявшему перед ним мужчине в сером пальто, серой же кепке, повернутой козырьком назад, с красным в синюю полоску кашне. Мунгалов представил, как должно быть тепло в таком пальто этим холодным январским днем, и поежился от мысли, что скоро придется выйти на улицу и две кофты под старой осенней курткой его не спасут от холода.

«Кто ты, человек в кашне, – задумался Марк Тул. – Ты хочешь снять деньги или положить их? Что-то оплатить? Сколько денег у тебя на счету? Как ты их заработал? У тебя хорошее пальто, от тебя приятно пахнет, человек в кашне. Чем ты живешь? Куда ты идешь?»

Когда подошла очередь, Мунгалов снял последние сто рублей с карты, оказывается, что в проклятой пекарне неподалеку тандырную лепешку можно купить только за наличные, и быстро выскочил на улицу, чтобы не упустить человека в кашне.

Тот говорил по телефону. Шел быстро, разговор явно был не из приятных, в конце каждой фразы он тыкал пальцем перед собой, словно хотел воткнуть сказанное в собеседника, чтобы до того наверняка дошел вложенный смысл. Мунгалов следовал чуть поодаль на таком расстоянии, чтобы не вызывать подозрений.

Мунгалов успел придержать дверь, пока та не закрылась, когда человек в кашне вошел в подъезд. Мунгалов отследил квартиру, аккуратно подошел и прильнул ухом к двери. В прихожей, радостно поскуливая, суетился явно крупный пес. «Ну все, Макс, хватит, морда слюнявая, все, Макс, на место», – голос человека в кашне. «Привет, рано ты сегодня», – женский голос. Щелкнул дверной замок, Мунгалов отскочил от двери.

Мунгалов спешил домой. Он влетел на пятый этаж и долго копался с замком, ронял ключ, вставлял неправильно, крутил не в ту сторону. Мунгалов включил ноутбук, не сняв куртку и не скинув ботинки, злился, что тот загружается слишком медленно. Когда наконец ноутбук ожил, когда открылся файл «Акедии», Мунгалов приступил.

Теплое серое пальто, кепка козырьком назад, красное в синюю полоску кашне. Марк Тул написал первое предложение и не останавливался. Уже наступила ночь, Марк Тул продолжал. Вот заблестел рассвет, Марк Тул долбил по клавиатуре. И только когда дело уже шло к обеду, Марк Тул остановился. Перед ним была история человека в кашне от рождения до самой смерти. Он выписал его всего: от детства до немощной старости, и благополучно похоронил. У человека в кашне не сложилось удивительной жизни, но и не сказать, что он был совсем уж усредненным. Мужчина в кашне для того прожил свою жизнь, чтобы у человека рядом с ним была удивительная судьба и особый путь. Благодаря человеку в кашне, благодаря его надежности и стабильности близким ему людям легко было мечтать и достигать того, о чем они мечтали. Тем удивительна неудивительная жизнь человека в кашне, думал Марк Тул. Никогда не страдал человек в кашне, никогда и не был откровенно счастлив. Марк Тул не только подробно описал человека в кашне, его семью, работу, детство, старость, которая еще не наступила в реальности, Марк Тул раскопал в нем душу, освободил ее от тела и препарировал, разглядел и описал все ее чаяния, страхи и те настоящие цели, о которых не знал и сам человек в кашне. Марк Тул не упустил из виду бытовые мелочи, обстановку в квартире, запахи и цвета, саму атмосферу дома, подъезда, квартала. Марк Тул описал все вплоть до мельчайших оттенков, до бликов на оконных стеклах. До облупившейся краски канта по фасаду, до разбитого асфальта во дворе дома, и не забыл про детскую площадку и про скамейки, на которых пытались впитать силу жизни лишенные ее старухи.

Мунгалов закрыл крышку ноутбука, и в этот миг ему показалось, что буквально на мгновение, всего на долю секунды, солнце погасло и тут же зажглось, словно бог моргнул. Мунгалов встал и посмотрел в окно. Казалось, цвета, которых почти и нет в январской зиме, стали немного ярче. Мунгалов потер глаза, цвета стали привычными. Весь оставшийся день Мунгалов спал. Сон был рваным, Мунгалова беспокоил один момент в судьбе мужчины в кашне – теперь персонажа, а не живого человека, и он решил, что должен снова его встретить для уточнения.

Вечером Мунгалов отправился к дому, где жил человек в кашне. Для начала он дошел до Сбербанка, где встретил своего персонажа, после тем же путем зашагал в сторону его дома.

До сегодняшнего дня Мунгалов не выходил из дома без соблюдения ритуала. Мир за окном никогда не был рад его неожиданному появлению, и стоило Мунгалову выйти из подъезда, не подготовившись, заранее не заявив реальности, что собирается провести в ней какое-то время, – она обязательно начнет чинить препятствия: пойдет дождь, на пешеходном переходе не притормозит машина, и Мунгалову придется практически спасать свою жизнь, на него бросится бродячая собака, даже несмотря на то, что в городе давно уже нет бродячих собак, в магазине окажется совершенно невозможная очередь, банкомат не заработает – мир будет таковым, что существовать в нем Мунгалову будет проблематично. Мунгалов становился слишком заметным, и его обязательно остановит полиция для проверки документов. Мир пытался выдавить Мунгалова из себя, будто созревший на его безупречном лице прыщ. Поэтому, неважно к какому времени, Мунгалову нужно быть человеком и гражданином: если ему необходимо натянуть на себя хоть сколько-нибудь приемлемую личность и отправиться на работу или еще куда-нибудь, где необходимо существовать, он должен проснуться за четыре часа до назначенного действительностью времени. Успеть немного пожить без необходимости хоть кем-нибудь быть. Много кофе, бесчисленное множество сигарет и еще кофе. Так проходит первый час. Еще час в горячей ванне – самый бессмысленный, в это время Мунгалов понемногу впускает реальность в свое сознание. Он листает ленты соцсетей, подготавливает сознание, вспоминает правила существования, обновляет установки и каждый раз словно заново учится ходить. Еще час сидя или стоя перед окном с очередной чашкой кофе и сигаретой, Мунгалов смиряется с тем, что есть данность вне его самого. Он вспоминает, какое время года, благодаря уродливой наготе деревьев по осени, благодаря их легким прозрачным платьям по весне, еще не впитавшим тепло настолько, чтобы стать полноценной одеждой. Лето Мунгалов не любил, деревья прятали от него солнце, а жить в тенях ему было невыносимо. С зимой Мунгалов смирялся, как смирялся со своей будущей смертью, и потому любил ее, как нужно любить неизбежность, вместо того чтобы бороться с ней.

Еще полчаса на ярость, на ненависть к миру из-за безысходности и необходимости, пятнадцать минут на то, чтобы придумать, как может быть сегодня полезен мир для Мунгалова, и пятнадцать минут на сборы. Но в этот день Мунгалов обо всем забыл. Будто больше не боялся, словно он стал невидимкой для реальности.

Мунгалов добрался до места, но увидел совсем не то, что ожидал. Дома на месте не было – не снесен, что было бы заметно, не обвалился, не взорван, дом исчез, и на его месте зияла чернота, которой Мунгалов не мог найти подходящего объяснения. Он достал из внутреннего кармана куртки потрепанный блокнот и обломок карандаша.

Не яма, не провал в земле, на месте дома была пустота в прямом смысле этого слова. Не пустота ночного неба, не чистый горизонт океана – пустота сама в себе, словно и не существовало ничего на этом месте никогда: ни пространства, ни времени, ни самого понятия бытия, в котором могли бы существовать время и пространство. Похоже на недописанную картину, ждущую, когда художнику придет, наконец, в голову мысль и он сможет ее воплотить, убрать с холста эту невыносимую, раздражающую и пугающую пустоту. У пустоты были четкие границы. Абсолютно ровный прямоугольник одного размера с домом, стоявшим на этом месте. Люди подходили к краю пустоты, заглядывали, надеясь увидеть что-то похожее на яму, пусть бездонную, но все-таки имеющую хоть какие-то признаки того, что можно осмыслить. Но их сознание не справлялось, ему не за что было зацепиться, в нем не было конструкций, инструкций и шаблонов, чтобы осознавать пустоту небытия. Они были похожи на сломанных роботов и ожидающих перезагрузки, записал Марк Тул и убрал блокнот в карман.

Мунгалов не рискнул подойти к краю пустоты. Он развернулся и поспешил домой. Где-то на самом краю сознания Мунгалова томилась мысль, которую ему не хотелось думать, словно Марк Тул боялся думать о причинах пустоты, опасаясь, что тогда пересечет границы прямоугольника и никогда уже не вернется обратно. А книга только начата. Мунгалов стал думать только о книге и снова представлять свой великий роман в полторы тысячи страниц, где на обложке – Марк Тул – «Акедия», чтобы не дать мысли завладеть им.

Дома Мунгалов открыл сайт местных новостей. Про исчезнувший дом сообщалось просто и незатейливо: «До выяснения причин провала в земле и исчезновения жилого дома территория оцеплена силами Росгвардии и МЧС. Ведется следствие».

Город, где жил Мунгалов, был небольшим, и такое объяснение, сухое и дежурное, только растревожило жителей. Возле прямоугольника пустоты собрался стихийный митинг. Требовали кого-нибудь наказать прямо сейчас, требовали разобраться, требовали устранить пустоту и уберечь другие дома от такой участи. Страшно было всем: и тем, кто требовал, и тем, кто стоял в оцеплении, и тем, кто должен принимать решения и успокаивать. Пустота своим безмолвием, неумолимостью и величием угнетала, давила, обессмысливала жизни этих перепуганных людей, но только не жизнь Мунгалова. Мунгалов снова открыл файл «Акедии».

Их пугала не столько пустота как таковая, сколько то, что пустота была живой. Она медленно, но неумолимо проникала в них, захватывала всю их сущность, лишала этих людей воли к сопротивлению, растворяла их в себе. Они чувствовали себя так, как, наверно, чувствуют звери, когда горит лес, но вели себя так, как вели бы себя те же звери, если бы огонь по-прежнему убивал, но не причинял той невыносимой боли, какую причиняет огонь, написал Марк Тул.

Мунгалову не нравилось только одно – слишком резко очерченные границы пустоты. Этот нелепый прямоугольник, он словно не пускал пустоту наружу, и реальности было проще сдержать пустоту, изо всех сил давя со всех сторон на ребра прямоугольника.

Только один человек из всех стоящих у границ пустоты, казалось, не испытывает ужаса и увлеченно разглядывает пустоту. Маленькая девочка лет шести-семи сидела на корточках и веткой тыкала в пустоту, рисовала круги, словно перед ней была дождевая лужа. На девочке была желтая шапка с ушами, повязан теплый кремовый шарф, синяя куртка и желтые ботинки. Было непонятно, как она прошла за оцепление и где ее родители, но вот кто-то заметил ребенка на краю пустоты, кто-то закричал, к ней рванул один из росгвардейцев оцепления, схватил и забрал у пустоты, записал Марк Тул. Мунгалов нашел в Интернете прямую трансляцию с места, которую вел какой-то видеоблогер на Ютубе. Марк Тул подробно описал по ней и зевак у границ пустоты, и оцепление, и другие дома вокруг, и дворы, и клумбы, и деревья – все, что он мог увидеть в трансляции.

Марк Тул закончил, закрыл файл и подошел к окну. Мунгалов ждал, когда на мгновение цвета станут ярче, когда снова моргнет бог.

Сколько человек живет в этом городе? Он открыл Википедию на телефоне. В городе «Ж» проживает сто пятьдесят одна тысяча человек, сообщила Вики. «Слишком много, таких размеров книгу я писать не собираюсь», – подумал Мунгалов. Да и не о городе «Ж» хотел рассказать Марк Тул. Это Мунгалов тоже понимал. Он проверил запасы кофе и сигарет, убедился, что должно хватить как минимум на неделю.

Любой нормальный город начинается со стелы с именем города; если вместо нее только дорожный знак, значит, и города нет, значит, мертв этот город или никогда не был жив. Опасайтесь таких городов, в них не живут даже призраки, написал Марк Тул. Марк Тул парил над городом, в ночи не было видно деталей, только мерцающие огни горящих электричеством окон, уличных фонарей и рекламных дисплеев. Красные, белые и оранжевые ручейки из габаритных огней и фар машин, подсвеченные вывески магазинов и ресторанов. Все, что помнил Мунгалов, все, до чего дотягивалось его воображение, упаковывалось в вордовский файл. В «Акедии» наступило утро, и над городом «Ж» поднялось солнце. Заспешили по своим делам люди. Людей Мунгалов решил оставить на следующее утро, а пока нужно отправиться на улицу, нырнуть в людской поток, обобщить типажи, обобщить повадки, эмоции, а вместе с ними и судьбы, и жизни. Мунгалов накинул куртку, обулся и вышел из квартиры.

Мунгалов шагал по тротуару в сторону железнодорожной станции. Он не смотрел по сторонам, маршрут настолько знаком, что и с закрытыми глазами Мунгалов дошел бы до станции без проблем. Одно его смущало – слишком людно, и, несмотря на утро, когда принято спешить, люди стояли на тротуаре небольшими группами. Слишком тихо, подумал Мунгалов, людно и тихо. Где машины? Только осознав, что не слышит проезжающих машин, Мунгалов посмотрел на дорогу. Вместо дороги до поворота, за которым уже не было видно, красовалась пустота. Именно над этой дорогой вчера летел воображением Мунгалов. Люди стояли у границ пустоты, как тогда на месте исчезнувшего дома, и пытались понять… А вот что они пытались понять, Мунгалов объяснить не решился бы.

Вдалеке по тротуару навстречу Мунгалову бежали люди в военной форме. За ними ехал армейский грузовик, за ним еще один и еще. Машины остановились. Военные высыпались из КУНГов, рассредоточились вдоль тротуара у края пустоты, оттесняя людей. Мунгалов нырнул во двор ближайшего дома и поспешил обратно, осененный внезапной идеей.

С ноутбуком под мышкой Мунгалов прошел дворами до торгового центра у железнодорожной станции. Здесь, на пятом этаже в кофейне, окна которой выходили в сторону станции и откуда было видно и платформу, и пешеходный мост через пути, и людей, Мунгалов устроился за столом и включил ноутбук.

Куда спешит этот человек? Светофор горит красным, отсчитывает время. Через десять секунд загорится зеленый. Но куда спешит этот человек? Он не ждет, он высматривает, выжидает момент, осталось пять секунд. Вот между машинами появился просвет. Он рванул с места. Оставалось три секунды до зеленого. Какова важность этих трех секунд? Вот мужчина идет навстречу людскому потоку. Есть место справа, есть место слева, он идет посередине. Перед ним расступаются, но видно, что он ищет конфликта, он всеми силами старается задеть кого-нибудь плечом. Что у него произошло? Что случилось? – написал Марк Тул. Мунгалов нажал на иконку сохранения и встал из-за стола. За окном и вокруг стало ярче. Мунгалов ждал, когда на мгновение исчезнет свет и снова появится. Когда реальность подмигнет ему, и она не разочаровала. Недалеко от станции сияло два пятна пустоты в форме человеческих тел. Словно действительность – это тонкая легкая ткань, и кто-то рванул ее в двух местах, а вот за ней ничего нет, ни света, ни темноты – пустота, подумал Мунгалов и впервые понял, почему говорят, что «пустота зияет». Какая-то девушка не заметила пустоты перед ней, засмотрелась в телефон, шагнула в нее и сгинула. Марк Тул достал из кармана блокнот и бегло стал описывать людей, что видел: женщина в зеленом пальто, женщина в пальто красном, немного похожи, обе полноваты и низкого роста, мужчина в черном пуховике, на голове капюшон, на лице изношенная медицинская маска, на ногах белые кроссовки, старуха, ребенок, старик, подросток. Марк Тул писал до тех пор, пока образы не стали сливаться в один обобщенный женский и один мужской, и, чтобы этого не произошло, прекратил и убрал блокнот в карман.

«Я дождусь вечера, когда все вы вернетесь на вечерней электричке обратно в город «Ж», – тихо сказал Мунгалов.

Когда Мунгалов вышел из торгового центра, вокруг двух теней пустоты уже стояло оцепление из росгвардейцев. Мунгалов сел на асфальт, скрестив ноги, включил ноутбук и открыл файл. «Наверняка где-то есть вселенский копировальный аппарат, и, конечно, существует оригинальный образец вот такого человека, чьи бесконечные копии охраняют, воюют и убивают, иначе я не могу объяснить, почему они неотличимы друг от друга», – написал Марк Тул. Мунгалов встал, сунул ноутбук обратно под мышку. Реальность подмигнула Мунгалову. На месте оцепления из росгвардейцев красовалось кольцо пустоты вокруг двух силуэтов пустоты. Довольный, Мунгалов зашагал домой.

А что люди? К чему подробности, к чему детали? Что города, что страны и вся земля и небо? Пожалуй, только небо достойно слов и размышлений, написал Марк Тул. Мунгалов больше не видел смысла вообще выходить из дома. Не видел он смысла и в том, чтобы изучать людей, искать характеры, подмечать особенности. Сколько найдется типажей? С десяток, может, наберется, а характеров? Того меньше. «Не получится у меня полуторатысячной «Акедии». Невозможно столько написать про людей. Но если я буду писать только о том, о чем стоит рассказать – о пустоте, и полутора тысяч страниц будет недостаточно. Куда живее город, когда в нем нет живого и ничто не беспокоит тихих улиц», – продолжил Марк Тул. Марк Тул трудился не меньше недели и в воскресенье утром, когда ему показалось, что он выписал всех, кто жил в городе «Ж», наконец сохранил файл.

Тем же утром Мунгалов долго спускался со своего пятого этажа, пытаясь как-то обойти силуэт пустоты от соседа с четвертого этажа и силуэт пустоты соседки с первого. Город походил на сито – повсюду силуэты пустоты, Мунгалов старался не думать, что это когда-то были люди, он видел, как через это сито вечность просеивает действительность, оставляя в миске бесконечности отборную пустоту.

В воскресенье ближе к ночи Марк Тул заносил в «Акедию» город за городом, страну за страной, моря и океаны – все, до чего могла дотянуться его мысль, пока не вознесся над землей и, обозрев земной шар, не включил и его в свой роман.

Мунгалов покоился в пустоте, смотрел на огненный шар солнца, на мерцающие звезды и не осмеливался описать то, что видел. Он не понимал, каким одним словом можно описать это все разом. «Огонь», – набил на клавиатуре Марк Тул. Все это только искры от горящего где-то костра причины бытия.

Исчезло солнце, исчезли все далекие звезды, исчезло все, что было светом. Осталась пустота сама в себе и Мунгалов в ней. «Нет никакой пустоты, когда нет ничего, что ее наполняло», – написал Марк Тул. Мунгалов осознавал, что нет уже и пустоты, есть только он, и только благодаря тому, что он мыслит, остается причина, из которой может снова возникнуть пустота, а следствием причины станет наполненность пустоты. Мунгалов сначала замедлил, а затем и вовсе остановил поток мыслей, но даже находясь в нигде и лишившись всего, что было им самим, Мунгалов мог разуметь, что он в нигде, написал Марк Тул.

Не в темноте, не в свете, не в пустоте, не в пространстве – допускалась точка без размера и свойств.

Нога

На Красную площадь наступила нога. Пятка упиралась в храм Василия Блаженного, ноготь большого пальца – в Исторический музей.

За неделю до того над Красной площадью повисло облако. Никто не обратил внимания, что облако слишком низко, что снизу оно больше похоже на идеально круглую дырку в небе, чем на облако. Появись такое облако в другом городе, наверняка кто-нибудь заметил бы неладное, но в Москве, да кто вообще в Москве смотрит в небо?

Из облака на Красную площадь наступила нога. Огромная босая мужская ступня иногда шевелила пальцами, но с места не двигалась. Волосатая нога по колено торчала из облака, над которым ничего не было, кроме привычного серого московского неба, похожего на грязный полиэтилен. Первое время над облаком кружил вертолет, вокруг ступни толпились военные, Красную площадь оцепила полиция, а город ждал, что будет дальше.

Из ноги пытались взять кровь на анализ, ногу хотели ампутировать, но никакой возможности сделать этого не было. Живая, неотличимая от обычной человеческой нога не поддавалась ни иглам, ни оружию, ни огню, но ей нравились поглаживания, и нога боялась щекотки.

Нога раздавила полицейского, дежурившего поблизости от Мавзолея. «Террористический акт» – мелькнуло в новостях, но тут же последовало опровержение. «Военная агрессия» – запестрило в СМИ. «Психотропное оружие» – выступил эксперт на телевидении. Нога время от времени шевелила пальцами, иногда вставала на носочек, будто собиралась шагнуть, но снова прижимала пятку к брусчатке, и каждый раз, когда это случалось, в полную боевую готовность приводились военно-космические силы страны.

Проскурин сидел перед телевизором и смотрел вечернее ток-шоу. Священник спорил с депутатом. Депутат орал на всю студию, что это никак не меньше чем второе пришествие и первый признак оного – явление во всей славе. Священник утверждал, что бога нет, а если есть – второе пришествие церковь осуждает. Ведущий считал, что правительство должно дать военный ответ на агрессию: ударить по ноге тактической ракетой, обрушить на нее системы залпового огня, бросить в атаку десантный штурмовой батальон. Ведущего аплодисментами поддерживали приглашенные в студию эксперты.

Проскурин слушал и не мог решить, жизнь теряет смысл или обретает его. С одной стороны – нога. Нога! С другой стороны, ничего не изменилось. Проскурину завтра на работу. Как и прежде, нужно ходить в магазин, покупать продукты. И как много пройдет времени, когда нога на Красной площади перестанет для него, Проскурина, быть удивительной.

Проскурину хотелось перестать думать о ноге и перестать искать какое-нибудь объяснение. В таком состоянии невозможно существовать, думал Проскурин. Пускай либо что-то радикально изменится, либо исчезнет и не оставит после себя даже памяти. Сил на то, чтобы заставлять себя не думать о ноге, оставалось все меньше, и Проскурин решил позвонить.

Он долго листал в телефоне список имен с номерами. Имен и номеров много, но позвонить было некому. Проскурин поймал себя на мысли, что даже не помнит, кто все эти люди в его телефоне. Он переключился на вкладку «недавние». И здесь не нашлось никого, с кем можно поговорить.

Проскурин пытался вспомнить какой-нибудь номер телефона, должен же он знать хоть один номер телефона, самый важный, который из памяти никогда не исчезнет, где всегда возьмут трубку и куда он позвонит в самый темный час своей жизни. Оказалось, что единственный номер, который Проскурин знает по памяти, – 112. Его он и набрал.

– Але, – ответил усталый женский голос.

Проскурин ожидал, что оператор ответит бодро, строго и таким тоном, что Проскурин почувствует, что хоть кто-то контролирует ситуацию и сейчас ему все объяснит.

– Я слушаю, говорите, – продолжил голос.

– Нога, – ответил Проскурин.

– Да уж, – согласился голос. – Нога.

– Что мне делать?

– А что можно сделать?

Оператор отбил звонок.

Телефон зазвонил в руках Проскурина. Номер был ему незнаком.

– Слушаю, – ответил Проскурин.

– Привет. Это Ева. Ева Андрюк. Помнишь такую?

Проскурин вспомнил. Не сразу, но вспомнил. И только благодаря странной фамилии, из-за которой двадцать лет назад он называл ее Андрюх. Он и в этот раз не удержался:

– Привет, Андрюх.

Ему показалось, что она улыбнулась в трубку.

– Представь, твой номер оказался единственным, который я помню, подумала, что раз так, тебе и нужно позвонить.

– В сто двенадцать звонить не пробовала?

– Звонила. Они там какие-то странные.

– Сейчас все как-то странно.

– Поэтому тебе и звоню, – сказала Ева, немного помолчала и продолжила: – Помнишь, когда-то ты сказал, что мечтаешь стать альпинистом и покорить самую сложную вершину?

Проскурин задумался. Он не помнил этого разговора. Он вообще не помнил Еву. Что такое помнить человека? Не его внешность, имя или фамилию, помнить человека – это хранить в себе его высказанные мысли, его обиды и радости, помнить его мечты и его способ описания мира. Проскурин Еву Андрюк уже не помнил. Слишком много прошло времени, и та юношеская увлеченность была совсем мимолетной, чтобы оставить после себя хоть что-то. Удивительно Проскурину было то, что она помнила его, точно помнила, раз уж заговорила о его мечте. Проскурину стало не по себе оттого, что он-то как раз о своей мечте не помнит.

– Помню. Карджианг, – ответил Проскурин.

– А знаешь, твоя мечта заразной оказалась, запала она мне, я с тех пор на семь восьмитысячников взошла. Твоя гора, конечно, совершенно недостижима, но я вот зачем звоню. Проскурин, полезли со мной на ногу?

– Зачем?

– Мечты нужно осуществлять.

– Это не Карджианг, – ответил Проскурин.

– Это лучше. Проскурин, ты не чувствуешь, что, с тех пор как появилась нога, что-то изменилось?

– Еще бы, сложно не заметить.

– Я не о том. Как бы это сказать… Внутри что-то изменилось. Ты не чувствуешь пустоту, будто все как-то враз обессмыслилось? Нога эта. Вот это что? Бог? Невозможное событие. Невообразимое. А в городе все как всегда. Будто ничего не происходит. Совсем. Вот ты, Проскурин, как думаешь? Как это возможно, чтобы такое событие так скоро стало незначительным?

– Да. Бред какой-то, – согласился Проскурин. – Но так всегда было.

– Это когда так всегда было?

– Я не про ногу, я про события в принципе. Помнишь в последние годы сколько всего случилось? Теракты, падающие самолеты, войны. И вроде бы сначала все на ушах, отовсюду вой, а через неделю никто и не помнит, что вообще было. А через год? Через год никто уже не помнит, почему где-то была война. А через пять лет? А через десять?

– Ты прав. Но нога!

– Нога.

– Вот я и говорю тебе, полезли на ногу, Проскурин.

– Как ты себе это представляешь?

– Зимой. Мы пойдем зимой. У меня есть план. К черту твой Карджианг, Проскурин, мечтай масштабней! Я знаю, что будет с ногой зимой. Тогда и полезем.

Пришла зима. Ногу обнесли строительными лесами. Жители Москвы были уверены, что идет демонтаж, но когда леса убрали, нога, как и прежде, стояла на Красной площади, но теперь в теплом шерстяном носке.

Мэр Москвы в прямой трансляции с площади, стоя у ноги, сообщил, что принято решение внести ногу в список достопримечательностей города и не дать ей замерзнуть. С завтрашнего дня оцепление будет снято, и любой желающий может прийти полюбоваться ногой.

На следующий день Проскурин и Ева Андрюк стояли у ноги и смотрели наверх, в облако, откуда она торчала.

– Думаешь, только тебе пришла в голову мысль залезть в облако? Думаешь, туда уже не заглянули?

– Какая разница, что было до нас и кто что видел, если мы с тобой этого еще не видели? У пятки в носке есть небольшая дырка. Нам туда, и дальше полезем под носком.

– Ева, мне не по себе.

– Да ладно тебе. Пошли.

– Нас заметят.

– Проскурин, успокойся.

Под носком было жарко. Ева пошла наверх первой. Благодаря носку крупной вязки и обильному жесткому волосу на ноге для восхождения не нужно было никакого оборудования. Проскурин и Ева спокойно могли отдыхать в складках носка и ближе к ночи добрались до колена.

Проскурин удобно устроился в складке носка, просунул голову между толстенными шерстяными нитками. С высоты Москва была прекрасна. Ручейки и реки огней текли к окраинам и там собирались в озера спальных районов. «Что же в облаке», – подумал Проскурин и спросил то же самое у Евы.

– Откуда ж мне знать? – ответила она.

– Ну как думаешь?

– Я даже думать об этом боюсь, если честно, но очень хочется увидеть. Может, это нога бога?

– Чего она тогда стоит на одном месте? Почему тогда ничего не происходит?

Как только Проскурин задал этот вопрос, он тут же понял, что это за невыносимое чувство, тяготившее его в последнее время и, наверно, тяготившее и Еву, и всех вообще. Это не пустота, как сказала Ева. Это проклятое ожидание, ожидание того, что наверняка должно что-то произойти дальше и разочарование оттого, что ничего не происходит. Проскурин понял, что так было всегда – проклятое ожидание чего-то, что вот-вот должно произойти и не происходит. И неважно – хорошее или плохое. Просто пусть произойдет уже хоть что-нибудь, но только большое, великое, важное, судьбоносное. Чтобы реальность обрела хоть какой-нибудь смысл. Чтобы стала понятна причина жизни.

Проскурин разволновался от этих мыслей. Засуетился.

– Я хочу выше. Полезли, полезли выше прямо сейчас.

– Давай подождем до утра, что с тобой? – ответила Ева.

– Нет! Прямо сейчас. Полезли, полезли в это чертово облако, будь оно неладно.

– Ну полезли, неугомонный.

Теперь Проскурин шел первым. Он лез с остервенением, лез так, словно это та самая гора Карджианг. Проскурин рвался вверх, Ева не отставала. Она поддалась настроению Проскурина и тоже спешила, словно это последняя ее вершина.

Вот что такое вдохновение, вот что такое быть человеком, думал Проскурин, вот он смысл, никакой пустоты, никакого ожидания, только вперед, только вверх.

Проскурин и Ева добрались до облака, взяли небольшую паузу, решаясь на последний бросок, и снова двинулись вверх.

Они прошли через облако и огляделись.

– Смотри! – вскрикнула Ева. – Вторая нога!

Проскурин действительно увидел вторую ногу. Она была согнута в колене, словно это стоит огромная цапля на болоте. Проскурин глянул выше и сказал:

– Смотри.

Над Евой и Проскуриным нависала огромная, эпическая, совершенно невообразимая волосатая задница. Над задницей не было туловища, головы и рук. Только ноги: одна стоит на Красной площади, другая согнута в колене.

– Жопа, – тихо сказала Ева.

– Не может быть, – так же тихо сказал Проскурин.

– Но почему? Я же мечтала. Я так рвалась наверх. А получилась жопа, почему, Проскурин?

– Смотри, что там у нее вместо сфинктера?

Ева взглянула.

– Кажется, это просто дырка, и вроде там в ней блестят звезды. Там космос, Проскурин.

– И космос в жопе, Ева.

– Глянь, кажется, там пролетела комета.

– Комета, говоришь? – спросил Проскурин и посмотрел пристальнее.

Ева не ответила. Она закрыла лицо руками и беззвучно плакала.

Примечания

1

Организация признана в РФ экстремистской.

Content

Герман Канабеев
Искажение

Первый день весны

Неделя

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Шесть окон

Первое окно

Второе окно

Третье окно

Четвертое окно

Пятое окно

Шестое окно

У границы верхних миражей

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Реализация Марка Тула

Нога

Примечания