АНОНИМYС

Приключения бодхисаттвы

© АНОНИМYС. Текст, 2022

© Исаев Д.А. Оформление, 2022

© ИД СОЮЗ, 2022

© ИП Воробьев В.А., 2022

© ООО «ЛитРес», 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Пролог. Старший следователь Волин

Бывший дом страхового общества «Россия» возвышался над окрестностями Сретенского бульвара, как огромный корабль, коварной судьбой загнанный в тесный для него док возвышается над более мелкими судами, стоящими по соседству. Для полного сходства с кораблем дому не хватало только русалки на бушприте – впрочем, ее успешно заменяли огромные серые часы, недвусмысленно напоминавшие суетному обывателю, что жизнь его обывательская коротка и лишь искусство – вечно.

Старший следователь СК[1] Орест Волин задумчиво скользнул по корабельному фасаду взглядом, огляделся по сторонам. Что-то вокруг было не так, что-то смущало его наметанный следовательский глаз… Ну да, вот же он, источник смущения! В огромной клумбе напротив дома цвели невыносимо прекрасные багряные маки.

«Маки посреди Москвы – это сильно, – подумал Волин. – Кто, интересно, заведует тут у них озеленением? Они бы еще коноплю высадили для полного восторга».

Мысль была, прямо скажем, фривольная, но, как ни странно, очень естественная. Дело в том, что Орест Витальевич Волин службу свою начинал как борец с наркотиками, и с той поры взгляд его приобрел особенный, недоступный простому горожанину, прицел. Некоторые вещи он видел как бы крупнее, чем они казались остальным, и прозревал в них иное, одиозное предназначение. С этой точки зрения даже обычный клей «Момент» смотрелся весьма подозрительно… Впрочем, что об этом говорить: борьба с подозрительными веществами давно ушла в прошлое, сменившись борьбой с подозрительными гражданами. Борьба же с последними не прекращалась ни на миг, хотя приобретала иной раз неожиданные черты. Как, например, это случилось сегодня.

– Кислое дело, пещера Лейхтвейса, – сразу предупредил его полковник Щербаков. – Нарисовался тут на горизонте один влиятельный бизнесмен по имени Анисим Московкин. Живет по адресу Сретенский бульвар, дом шесть дробь один.

– Хороший адрес, – заметил Волин. – И квартира, наверное, хорошая.

– Хорошая, – кивнул полковник. – Точнее, была хорошая. Потому что вчера она сгорела. При этом сам хозяин считает, что сгорела квартира не просто так, а в результате поджога.

– А что пожарные говорят? – спросил Волин. – Все ж таки их епархия, хорошо бы узнать мнение профессионалов.

– Пожарные говорят: короткое замыкание, – отвечал полковник. – Но Московкин, судя по всему, параноик. Люди с деньгами, понимаешь ли, всюду видят заговоры и покушения на их драгоценную жизнь и еще более драгоценное имущество.

Волин вкрадчиво осведомился, неужели же Следственный комитет пойдет на поводу у параноика и будет искать поджог там, где было явное замыкание?

– Следственный комитет не пойдет, а ты пойдешь, – кратко ответствовал Щербаков. – Московкин – человек влиятельный, может поднять вонь до небес. Так что будь с ним поделикатнее, а не как обычно. Тем более, что у него, как он говорит, есть доказательство поджога…

* * *

Волин заинтересовался: какое-такое доказательство?

– Какое доказательство? – переспросил Московкин, исподлобья глядя на следователя. Взгляд у бизнесмена был не в меру концентрированный, какой бывает у людей, целенаправленно занимающихся развитием воли. – Доказательство самое прямое. Вот, полюбуйтесь.

И он выставил перед собеседником большой фарфоровый кукиш. То есть это буквально была фига, только сработанная из фарфора.

– Вот этот предмет, – продолжал Московкин, – я нашел в спальне, где мы сейчас с вами и сидим. Кстати сказать, только спальню и не тронуло пожаром – успели затушить.

Волин бросил быстрый взгляд по сторонам: затушить-то успели, но комната все равно пострадала. Дорогие с золотом обои и потолок закопчены, кровать, диваны и кресла попорчены водой. А уж про остальные помещения и говорить нечего, огонь там поураганил не хуже, чем бывшие комсомольцы в лихие девяностые. Волин поначалу думал, что с Московкиным они встретятся не на пепелище, а где-нибудь в ресторане. Однако тот, видимо, решил, что следователь – что-то вроде пожарного инспектора и будет осматривать все произведенные разрушения. Так что сидели они отнюдь не в ресторане, а в не до конца сгоревшей спальне.

– Нет, я не спорю, – говорил между тем Московкин, – когда что-нибудь уносят, а потом поджигают – это дело обычное. Но когда, наоборот, приносят и потом поджигают, это уж, извините, верный знак…

Чего именно это верный знак, бизнесмен не договорил, да Волин и не очень слушал его разговоры. Следователь с любопытством осматривал бело-синий, под гжель, кукиш.

– Оригинально, – сказал он, – очень оригинально.

– Ничего тут оригинального нет, – с раздражением заметил Московкин, – страшно топорная работа.

– А вы что же, Анисим Иванович, разбираетесь в фарфоре? – заинтересовался следователь.

– Да тут и разбираться не надо, сляпано кое-как, – проворчал бизнесмен. – Другой вопрос, для чего сляпано и кем подкинуто. Это же явный троллинг, вы же понимаете?!

– Именно, именно. Троллинг, провокация и вообще хулиганство, – согласился Волин, а про себя подумал, что троллинг этот самому Московкину обошелся крайне недешево.

Но Анисим Иванович его не слушал. Его лицо с жесткими чертами миллионера горело огнем праведного гнева. Ничтоже сумняшеся он заявил, что троллей этих, кем бы они ни были, надо непременно поймать и наказать по всей строгости закона.

– Поймаем и накажем, – успокоил его следователь, – и всенепременно притом. А ответьте-ка, Анисим Иванович, честно и откровенно: кому вы могли перебежать дорогу?

Московкин поглядел на него с изумлением.

– Шутите? – сказал. – Я бизнесмен, я кому угодно мог дорогу перебежать, и сам бы об этом не догадался.

Волин покивал, это-то как раз понятно. Но среди тех, о ком можно догадаться, кого бы он выделил особо?

Анисим Иванович неожиданно посмурнел, поскучнел и отвечал в том смысле, что человек он законопослушный, бизнес ведет по правилам, явных врагов у него нет и никого конкретно подозревать он не может. А, впрочем, и не должен, потому что это вести расследование и ловить преступников – дело не потерпевшего, а наших доблестных органов.

Некоторое время доблестные органы в лице старшего следователя Волина мягко пытались разговорить бизнесмена, однако тот был явно не настроен откровенничать. Волин даже намекнул, что ведь поджигатели сами не угомонятся и в другой раз могут сжечь квартиру уже вместе с хозяином, но Московкин на эти рассуждения не повелся и разговорчивей не сделался.

Пока они беседовали, Волин выглянул в окно спальни и снова увидел клумбу – ту самую, с маками.

– Красивые маки, – сказал он. – Не знаете, кто у вас тут благоустройством занимается?

– Какие маки? – удивился Московкин.

– А вот, на клумбе.

И следователь кивнул в сторону окна. Бизнесмен подошел и в некотором изумлении уставился на цветы.

– Да, странно, – сказал он. – Только что росли петуньи – и вдруг какие-то маки.

Сказав так, он внезапно побледнел. При этом зрачки его, как почудилось Волину, расширились от ужаса.

– Что? – живо спросил следователь. – Что-то вспомнили?

Анисим Иванович покачал головой: нет-нет, ничего не вспомнил, так, сердце немного прихватило. Он просит прощения, но сегодня говорить уже не может, устал, лучше бы созвониться позже – как на это смотрит Орест Витальевич?

– Позже так позже, – вздохнул Волин, – как вам будет угодно. А дулю эту фарфоровую я, с вашего позволения, заберу как вещественное доказательство.

И он откланялся, договорившись созвониться с Московкиным завтра.

Обратный путь его тоже лежал мимо клумбы. Орест Витальевич невольно замедлил шаг и даже остановился, разглядывая цветы. Интуиция подсказывала ему, что тут явно что-то не то. Кто и почему высадил маки вместо петуний? Ну, предположим, садовник-гастарбайтер ошибся семенами… Хотя нет, какие там семена! Маки, судя по всему, высаживали уже не семенами, а рассадой. Значит, ошибки быть не могло: хотели высадить маки – и высадили именно их. Но самое интересное не в этом. Самое интересное в том, почему маки так напугали Московкина…

– Красиво растут, – раздался прямо над его ухом чей-то голос.

Следователь повернул голову. Голос был с легким акцентом, так что Волин почти не удивился, увидев справа от себя улыбчивого китайца. Удивился он, поняв, что китаец выше его на полголовы. Какие нынче китайцы пошли рослые, кто бы мог подумать!

– Питание, – объяснил неожиданный собеседник. – Как только стали нормально есть, тут же и выросли. И никакая генетика ничего здесь поделать не может. У китайской молодежи метр восемьдесят пять – сейчас вполне обычный рост.

– Рад за китайскую молодежь, – буркнул Волин, совершенно не настроенный вести страноведческие беседы.

Однако незнакомец, похоже, как раз не прочь был поболтать.

– Вот вам, иностранцам, маки, конечно, кажутся красивыми, – продолжал он. – А для нас маки – это символ порабощения, символ уничтожения китайской нации. Когда в девятнадцатом веке Британия стала ввозить в Китай опиум, наркомания охватила десятки, если не сотни миллионов китайцев. Наши власти пытались запретить ввоз проклятого дурмана, но это было не в интересах захватчиков. Англичане начали против нас войну, которая так и называлась – «опиумной».

– Интересно, – Волин навострил уши, – очень интересно.

Китаец кивнул – еще бы не интересно – и продолжал.

– Первую опиумную войну мы, конечно, проиграли. Потом была вторая – проиграли мы и ее. И хотя сейчас Китай свободен и самостоятелен, но маки для нас по-прежнему – символ уничтожения и угрозы. Это знает всякий, кто имел дело с китайцами.

– Ах, вот оно что, – следователь наконец посмотрел прямо на собеседника. – Простите, как вас зовут?

– Зовите меня Димой, – отвечал тот. – Мы, китайцы, на чужбине обычно берем местные имена.

– Очень приятно, – сказал Волин. – А меня зовут Орест Витальевич.

– Я знаю, – сказал Дима.

Он почему-то больше не улыбался, не улыбался и Волин.

– Я правильно понимаю, что у вас ко мне разговор?

– Вы правильно понимаете, – Дима говорил по-русски очень хорошо, но некоторые звуки, очевидно, давались ему с трудом – например, звук «р». Поэтому слово «правильно» в его исполнении звучало как «прлавильно». Однако это его не смущало, и он продолжил. – Но говорить мы будем не здесь. Я за рулем, а тут неподалеку есть китайский ресторан. Как вы смотрите на то, чтобы там пообедать?

Волин смотрел на это положительно, и уже через двадцать минут они листали меню, сидя в небольшом подвальном помещении.

– Кухня тут аутентичная? – полюбопытствовал Орест Витальевич.

– Как говорят у вас в России, кому и кобыла – аутентичная невеста, – Дима иронически оглядел стены заведения, расписанные иероглифами, улыбнулся и добавил: – Впрочем, я шучу. Ресторан аутентичен настолько, настолько аутентичным может быть китайское заведение в русской Москве. Некоторые уступки местному вкусу все равно делаются, но в целом очень даже ничего. Кстати сказать, знаете, как определить аутентичность ресторана по его внешнему виду?

Волин, разумеется, не знал. Может быть, по красным фонарикам у входа?

Дима засмеялся: фонарики, конечно, это чисто китайская слабость, но фонарики вполне может вывесить и русский хозяин. Нет-нет, все гораздо проще. Только китайский хозяин способен устроить ресторан в помещении без окон. Для европейца это дико, поскольку отсутствие окон ассоциируется у него с мышеловкой. У китайца же наоборот – замкнутость пространства ассоциируется с покоем и уютом. Во всяком случае, каждый проходящий мимо не будет пялиться на тебя через окно, от чего современные китайцы очень устают.

– Да, – сказал Волин, оглядываясь, – здесь окнами и не пахнет.

Дима поинтересовался, нет ли у него кулинарных и религиозных предрассудков. Узнав, что нет, заказал нарезку из ароматной говядины, черные яйца сунхуада́нь, битые огурцы, курицу гунба́о, свинину юйся́н, баранину с тмином, карпа ганьша́о и тигровые креветки в устричном соусе.

– Восемь блюд, – сказал он, потирая руки, и засмеялся. – Счастливое число у китайцев. Я взял, с одной стороны, блюда известные, с другой – не слишком специфические, чтобы не подвергать ваш вкус испытаниям.

Когда одно за одним стали приносить блюда, Волин поднял брови: такого количества еды мы не осилим.

– Не страшно, – отвечал Дима, – что не съедим, возьмем с собой. Есть такое китайское слово – «даба́о», то есть «завернуть». Применительно к ресторану оно значит то же самое, что английское «догги бэг», только звучит красивее.

– За несколько минут разговора с вами можно узнать о Китае больше, чем за целый курс в университете, – заметил Волин, осторожно пробуя ароматную говядину.

Собеседник покивал и сказал, что это очень удобно: все равно ведь, сказал, вам придется учиться китайской культуре. Волин удивился – почему это ему надо учиться китайской культуре? Не лично ему, поправился Дима, но им, то есть всем иностранцам. Этого следователь тоже не понял: с какой стати все иностранцы непременно должны изучать многовековую культуру Китая?

Ответ на это оказался очень простым. Китаю, по мнению Димы, принадлежало будущее. Именно ему, а не исламским странам, как думают многие на Западе. Пять тысяч лет истории научили китайцев двигаться вперед неуклонно и непобедимо, а это значит, что никто их не остановит. В конце концов, в выигрыше окажутся именно те, кто будет знать китайскую культуру и китайский язык…

– Понятно, – сказал Волин. И, подумав, добавил: – Вкусное мясо.

– Вкусное, – согласился китаец. – Хотя мне больше нравится тот же рецепт, но с ослятиной. В Китае ходит поговорка: драконье мясо – на небесах, ослиное – на земле.

Принесли карпа. Выглядел он, прямо скажем, пестро и экзотически. Однако, по словам Димы, вкус имел сногсшибательный, нужно было только не бояться и попробовать.

– А я вообще ничего не боюсь, – отвечал Волин, палочками выщипывая карпу бок. – Кстати, о страхе. Это вы посадили маки под окном Московкина?

И он остро поглядел на китайца. Тот усмехнулся.

– Вы, русские, слишком прямолинейны. Но я давно живу в России, я привык. И потому отвечу вопросом на вопрос: это вы отправили анонимное письмо китайскому послу?

– О каком письме речь? – удивился Волин. – Не понимаю.

Дима в ответ заметил, что он не понимает, о каких маках идет разговор.

– Содержательный у нас разговор, – буркнул следователь.

Китаец отвечал, что разговор не станет содержательным, пока не сделается откровенным. Правда, он тут же добавил, что насчет письма им и так все известно, так что Волин может говорить что хочет. А за Московкина он напрасно переживает: это очень нечестный и плохой человек. У него с китайской корпорацией был крупный контракт на поставку машиностроительного оборудования. С первой, пробной партией никаких проблем не возникло. Но станки, пришедшие потом, оказались устаревшими. Некоторые были просто сломанными, в некоторых недоставало деталей.

– Одним словом, прислал ваш Московкин мусор, – подытожил Дима. – И, таким образом, пытался нас обмануть. А китайцев обманывать нельзя, это противоречит природе. Нет, сами китайцы, конечно, могут друг друга обманывать. Могут они также обманывать иностранцев. А вот иностранцы китайцев обманывать не могут категорически.

– Почему? – спросил Волин, пробуя баранину.

– Потому что нельзя, – с восхитительной простотой отвечал собеседник. – А те, кто пытается нас обмануть, те будут строго наказаны.

– И кто же их накажет? – поинтересовался следователь, пережевывая баранину. – Может быть, коммунистическая партия Китая?

Китаец засмеялся и сказал, что это совершенно не важно, кто именно накажет. Может, компартия, может, небеса, может, всемилостивый Будда. Главное, что наказание будет неотвратимым. Нет, сначала, конечно, их предупредят…

– Например, высадят у дома маки? – перебил его Волин.

– Например, – согласился китаец. – Ну, а если они не заметят предупреждения или будут его игнорировать…

– На них подадут в международный арбитраж, – снова перебил Волин.

Дима не возражал – и это может быть. Чего только ни бывает в наши дни – даже международный арбитраж. А до этого, например, у строптивцев может сама собой загореться квартира. Как говорят в России, мелочь, а приятно. Но, впрочем, все это не так уж интересно: не мытьем так ка́таньем Московкина заставят выполнить свои обязательства перед КНР. Гораздо интереснее для них фигура Волина.

– А как я связан с Московкиным? – удивился Орест Витальевич.

Оказалось, что никак. Точнее, не был никак связан, пока его не связали компетентные люди. Как говорят китайцы, одним ударом убить двух крыс. Ну, или если больше нравится, то одним выстрелом – двух зайцев. Кукиш фарфоровый, который бизнесмену подбросили, это ведь не столько Московкину, сколько Волину презент – в ответ на его анонимное письмо китайскому послу.

– Вы, Орест Витальевич, не в свое дело полезли, когда решили вернуть Рыбину его коллекцию, – имя «Орест» снова прозвучало у китайца, как «Орлест». – Ваше дело было искать, и, разумеется, не найти, потому что задача эта вам не по зубам. А вы решили начать политические игры. Решили шантажировать – как это у вас говорят? – серьезных людей. Вы понимаете, что с вами может сделать… да хотя бы ваше начальство, если узнает, куда вы сунулись? Ведь это политика, господин Волин, политика чистой воды… К счастью, мы вас не виним. Мы же понимаем, что виной всему ваш добрый друг, старый пердун генерал Воронцов…

* * *

– Так и сказал? – закряхтел Воронцов.

Генерал сидел в своем любимом глубоком кресле перед Волиным и глядел на гостя выцветшими голубыми глазами.

– Так и сказал, – отвечал Волин. И ехидно добавил: – А что, собственно, вас смущает?

– Да так, – отвечал Воронцов. – Старый пердун – это как-то невежливо… Прилагательное, по-моему, грубовато.

– Прилагательное – может быть, а существительное – в самый раз, – мстительно заметил Волин. – Сергей Сергеич, вы хотя бы понимаете, что своими мудрыми советами поставили меня лицом к лицу с китайской разведкой? А ей меня ликвидировать – как два пальца об асфальт.

Генерал снова закряхтел и заметил, что не так-то все это просто. Во-первых, Волин все-таки лицо официальное, должностное. Во-вторых, находится под его, генерала Воронцова, личным покровительством.

– Да? – изумился Волин. – И чем же вы мне поможете в случае чего? Закажете бесплатную панихиду в храме Христа Спасителя?

Генерал насупился и отвечал, что зря он недооценивает значения панихиды. Для загробной жизни, между прочим, вещь очень важная, даже, можно сказать, первостепенная.

– Сергей Сергеич! – Волин в ярости вскочил со стула и заходил по комнате. – Я тоже люблю шутку, юмор, сарказм, наконец… Но сейчас мне не до шуток. Видели бы вы этого Диму!

Генерал отвечал, что ему это не нужно, он в свое время немало этих китайских дим повидал, и, как видите, ничего – жив и здоров. Впрочем, черт с ними, забудем про Диму! Пока, слава Богу, все живы-здоровы, так что будем надеяться на лучшее. А сейчас самое время взяться за новую порцию дневников Загорского.

Волин искренне полагал, что меньше всего его сейчас заинтересуют дневники действительного статского советника. Однако, услышав предложение Воронцова, ощутил неожиданный прилив любопытства.

– Так он, значит, все-таки остался жив? – спросил Волин, раскрывая папку с расшифровкой.

– Читай, – коротко отвечал генерал.

Орест Витальевич бросил взгляд на первую страницу и воскликнул:

– Ага, опять нет предисловия!

– Зато послесловие есть, – сказал Воронцов. – Но я тебе советую читать все по порядку. Чтобы, как сейчас говорят, без спойлеров.

Волин кивнул и углубился в дневник.

Глава первая. Пленник бардо

«– О сын благородной семьи! Путь, данный тебе сегодня – это путь величайшего освобождения, путь, которым не ходил ни один из живущих. Путь этот противоречит человеческому знанию, но он противоречит и знанию божественному. Он противостоит самой природе, но пройти его нужно без изъятий, пройти до конца, и тогда высокая миссия будет исполнена и вся тьма живых существ – спасена…

Голос гремел, словно колокол. Он возникал из пустоты и растворялся в пространстве, он пронизывал каждую клеточку тела, обращался в сияние и затухал во тьме, чтобы возродиться снова и снова. Он не был библейским гласом свыше, он был гласом отовсюду. Он звучал, как непреложная истина, он диктовал, он вел за собой…

– На пути явлена будет тебе абсолютная суть бытия – но не та, что постигают, освобождаясь, смертные, а та, что постигают, возвращаясь, будды. Свет и тьма откроются тебе как единое и нераздельное, истина и ложь пройдут сквозь твое сердце, не изменив его, ты не переродишься, но вернешься к истоку. Отныне нет для тебя благих перерождений, и нет для тебя неблагих перерождений, нет ни ада, ни рая, нет санса́ры[2] и нет нирва́ны[3], но есть лишь миссия, которую собрался ты исполнить, вернувшись, как бодхиса́ттва, в мир людей.

Да явится тебе светоносная пустота, а мы будем вести тебя путем небывалым. Помни, если оступишься ты на этом пути, то не погибнешь, но погибнет мир людей и с ним – все прочие миры, ибо если нет перерождений в мире людей, то нет насельников и в иных мирах.

О сын благородной семьи, пришло то, что называют смертью, но не нужно тебе пробуждение, ибо ты достиг его раньше, и не нужны тебе ни тело дха́рмы[4], ни Великий принцип. Все, что нужно, это пройти указанным путем, не соблазнившись ни одной новой формой, ни одним миром и ни одним перерождением. Ибо задача твоя – пройти, не перерождаясь, чтобы дух твой, поправ законы ка́рмы[5], осенил собою мертвое тело и вернул его в мир живых.

Помни, что должен ты вернуться в мир людей, но не переродиться при этом, ибо нет у тебя времени расти и развиваться в обычном человеческом теле, но должен ты быть тем, кем ты был до смерти.

Не нужно тебе медитировать на своего идама – божественного защитника, ибо ты сам – божественный защитник, и сознание твое способно существовать в полной пустоте, даже если погибнет вся тьма миров…

Испытав бардо́[6] предсмертного мига, вспомни бардо абсолютной сути и познай бардо возвращения в сансару, ибо в последней своей жизни не исполнил ты своей божественной миссии, и потому Владыки кармы дают тебе еще один шанс.

О сын благородной семьи, бодхиса́ттва[7], махаса́ттва[8]! Четыре дня был ты без сознания и вот теперь очнулся в бардо абсолютной сути. Ужасен будет твой путь, ибо предстоит бессмертному духу вернуться в мертвое, разлагающееся и неподобающее для него хранилище, но ты пройдешь этот путь, или десять тысяч миров обратятся в слепящую тьму. Прими пять ядов, пять омрачений, и ты познаешь, что нет форм и неформ, познаешь, что такое сила мертвой материи, и поймешь, что нет способа сделать мертвое живым. Вспомни пять Татхага́т[9] и постигнешь, что нет невозможного для бодхисаттвы. Какие бы чудовищные видения ни ждали тебя в бардо предсмертного мига – не устрашись! Какие бы прельстительные картины ни возникали перед тобой в бардо абсолютной сути – не соблазнись… Помни, что все перед тобой не есть порождение ума, но есть непреложный закон бытия. Помни, что мертвое сильнее живого, и что влечет оно к себе живое, и побеждает живое, и всему живому назначен конец, и все живое станет мертвым, если только сияющий дух не оживит его…

Голос, гремевший, словно колокол, стал вибрировать, расслаиваться, а потом стихать, меркнуть и блекнуть, а тьма, окружившая пленника бардо со всех сторон, начала мерцать и вспыхивать. Из тьмы этой явился ему свет, ослепительный, невозможный, а из глубин света родился чудовищный звук, как если бы тысяча голодных духов взвыли одновременно, сойдя из своего безнадежного мира на людские могилы, чтобы оживить трупы и терзать их зубами под беспомощные стоны мертвых.

Затем пространство вокруг опрокинулось, засияло жестоким синим светом и явился пленнику бог Вайроча́на, но был он один и не было рядом с ним супруги, Владычицы Алмазного Пространства. «Это луч сострадания благословенного Вайрочаны, я обрету в нем прибежище», – хотел сказать пленник, но губы его не двигались, скованные печалью и страхом. Изошедший из божества свет пронизал его, но вызвал не радость и наслаждение, а боль и тоску, и стало ясно ему, что больше никогда не быть ему на пиру богов. Луч сострадания стал не благословением, а мукой, проклятием, и пленник закрыл от него свое сердце и отвернул от него свое лицо. Сияние сменилось тьмой, а божественные мелодии – ужасным скрежетом, и Вайрочана, беспомощный перед мировым хаосом, распался на атомы.

– Не ищи наслаждения в мягком белом свете мира богов, не увлекайся им и не тоскуй о нем! – прогремел ему голос с недостижимых высот. – Если он увлечет тебя, ты отправишься в мир богов и будешь вращаться в кругу шести видов сансары. Это препятствие заграждает путь освобождения – так не смотри на него.

Он и не смотрел, не смотрел, так ему было страшно, такая тоска обуревала его, словно тиски, сжав ему череп, не позволяли сердцу биться, а мысли – двигаться. Не смотрел он на Вайрочану, не смотрел и на других богов. Не привлекли его пять иллюзорных, нечистых миров: ни мягкий белый свет мира богов, ни мягкий красный свет ревнивых богов, ни мягкий зеленый свет мира животных, ни мягкий желтый свет мира голодных духов, ни мягкий дымный свет адского мира. Напрасно явились владыки-демоны, сияющие пятью цветами, обнимающие соблазнительных жен своих, танцующие с черепами, полными крови. Попусту извивались змеями бесчисленные да́ки́ни[10] – полуобнаженные, нестерпимо соблазнительные. Вотще заходились в сокрушительном танце, божественные воители, хранители закона, гневные божества, пьющие кровь – многоликие, многорукие, многоногие, головы их украшены высохшими черепами, тела – гирляндами из черных змей. Танец их был долог и томителен, как бессонная ночь, но не устрашился их пленник бардо, как до того не соблазнился наготой дакини.

– Это не образы, порожденные умом, – гремел голос, – но реальность, как она есть. Пойми ее и оттолкни ее, иди к другой реальности, туда, где сияет тебе соблазнительным маяком мягкий синий свет людей, свет страданий и омрачений, свет сансары. Иди туда, вернись туда, но не перерождайся!

Легко сказать – иди… Куда идти, когда кругом свет и тьма, пустота и наполненность, дрожит хаос, распыляется космос, гневные боги машут кривыми ножами и пьют, пьют кровь из черепов живых еще людей чудовищные обнаженные гау́ри[11], пожирают кишки умирающих и без конца отрывают головы мучеников, которые тут же прирастают снова – и так день за днем, век за веком, тысячелетие за тысячелетием.

Сияй, сияй обманный синий свет, мани в объятия сансары, бросай последнюю надежду, чтобы даже бодхисаттва преисполнился очарованием мира людей, вошел в него, но не так, как положено всем живым существам, а через мертвое, разлагающееся тело. Это попрание всех законов, а, значит, неизвестно, кто войдет в мир таким образом – бодхисаттва, святой или новое, невиданное еще чудовище.

Глаза пленника заволокло красным светом, белым светом, желтым светом, зеленым светом, дымным демоническим светом. Он поднял взор и увидел над собой багровое фиолетовое небо, оттуда грозил ему шестипалым кулаком тысячезубый будда, разевал пасть, в которой дрожал, разворачивался Млечный путь. Из страшного этого, не рожденного еще космоса вдруг выпрыгнул чудовищный десятиликий демон с черными волосами, желтой кожей и косыми, невидящими глазами, прыгнул, загребая руками пространство и время, наклонился над пленником, высунул истыканный когтями язык и закричал пронзительно:

– Хозяин! Хозяин, вы живы?!

Пленник захлопал глазами, десять лиц чудовища задрожали и слились в одно – очень знакомое, вот только вспомнить, кто это, было никак нельзя. Он напрягся, сделал над собой неимоверное усилие – и растворился во тьме. Легкое прохладное покрывало небытия накрыло его разум, охраняя от богов, от людей, и от демонов.

* * *

– Трудный случай, – озабоченно пробормотал лекарь-китаец, моргая глазами. – И вообще трудный, и в деталях. А тут и вовсе что-то странное…

И он потыкал пальцем в темный след на руке Загорского. Ганцзалин только вздохнул – да что ж тут непонятного: здесь когда-то было трупное пятно. Хозяин весь был покрыт ими, когда лежал в тайном зале Пота́лы и сорок монахов читали над ним «Книгу мертвых», пытаясь вернуть к жизни. При этом двое надавливали ему на грудь, чтобы сердце не останавливалось, а еще двое по очереди качали дыхательный мешок, чтобы работали легкие. И все это при мертвом, недействующем мозге.

– Ну уж и мертвом, – наверняка сказал бы Нестор Васильевич скептически, – ты знаешь, что такое кома?

Ганцзалин знал, что такое кома, но у хозяина была не кома. Он был мертв окончательно и бесповоротно, в этом были совершенно уверены тибетские ламы и сам драгоценнейший владыка Тхуптэ́н Гьяцо́. Но нельзя было, чтобы Загорский умер совсем, и нельзя было, чтобы он переродился в другом теле. Именно поэтому монахи читали над его телом тайный раздел тибетской «Книги мертвых», тот самый, который известен только Далай-ламе и одному из его наставников. Раздел этот заучивается наизусть и передается от одного тибетского властелина другому. Он никогда не становится достоянием более чем трех человек одновременно – самого Далай-ламы, его учителя, и учителя его предшественника. Раздел этот принадлежит к самой темной и самой тайной тибетской магии. Магия эта способна заставить переродиться человека в том же самом теле, из которого изошла его душа, притом переродиться полностью, со всеми знаниями, умениями и навыками – и так, чтобы личность переродившегося не потерпела никакого ущерба.

Люди сторонние сказали бы, что это просто возвращение души в тело, но ламы предпочитали термин «перерождение». Может, по традиции, может, для того, чтобы было не так страшно. Кто знает, кто явится в мертвое тело из потусторонних миров, кто успеет занять его до того, как душа придет на свое законное место?

За полторы тысячи лет тибетского буддизма тайный раздел «Книги мертвых» не использовался ни разу. И на то были свои причины. Во-первых, перерождение в собственное тело доступно лишь пробужденному очень высокого порядка, проще говоря, бодхисаттве. Во-вторых, это чрезвычайно трудная магия – обычно гораздо проще устроить так, чтобы человек переродился в другом теле.

– Но с твоим господином этот метод не годится, – сказал Ганцзалину Далай-лама. – Если он переродится в другом теле, придется ждать, пока он вырастет и станет дееспособным. А у нас на это нет времени. Он должен исполнить свою задачу, причем взяться за нее как можно быстрее. У нас нет времени ждать двадцать лет, когда явится новый великий сыщик, нам нужен этот и желательно сейчас. Поэтому мы попробуем возродить его в старом теле.

– Это возможно? – спросил Ганцзалин.

Далай-лама пожал плечами – удивительно было видеть эту привычную европейскую повадку в тибетском первосвященнике.

– Кто знает, – сказал он, – кто знает… Предание гласит, что возможно, но мы будем первыми на этом пути. Трудность еще и в том, что если попытка наша провалится, Дэ Шань уже никогда не воплотится в этом мире.

– Не воплотится? Что же с ним тогда будет? – робко спросил Ганцзалин.

– Что угодно, – сухо отвечал Тхуптэ́н Гьяцо́. – Он может заблудиться в одном из нечистых миров – в адском мире, в мире демонов, в мире животных. Может застрять в бардо перехода от жизни к смерти, может создать свой мир, в котором его сознание будет разворачиваться бесконечно и бесплодно. Для нас же это будет означать, что еще одним пробужденным на земле окажется меньше.

Ганцзалин нахмурился: меньше? Это значит, что он никогда не увидит хозяина?

Наимудрейший поморщился.

– Ты и так его не увидишь, – сказал он раздраженно. – Если Дэ Шань переродится где-то и когда-то, тебя наверняка там не будет. А сейчас, говоря языком профанов, мы попытаемся вдохнуть в него жизнь. Это будет тот же самый Дэ Шань, только прошедший бардо. Впрочем, он, скорее всего, ничего не запомнит. Иногда бодхисаттвы вспоминают свои прошлые жизни, но прошлые смерти они, как правило, не помнят.

Несколько секунд Ганцзалин размышлял, потом поднял голову и посмотрел на владыку Тибета.

– Хорошо, – сказал он, – хорошо. Я согласен.

Тхуптэн Гьяцо неожиданно развеселился.

– Он согласен, – смеялся Далай-лама, – подумать только, он согласен! Да кто же спрашивает твоего согласия, когда на весах находятся судьбы мира?

– Я имею право высказать мнение, я – самый близкий ему человек, – хмуро сказал Ганцзалин.

Далай-лама неожиданно перестал смеяться, смотрел на Ганцзалина серьезно. Глаза владыки показались ему сейчас острее любого, самой острого копья, они ранили навылет. Но страшнее глаз этих оказались его слова.

– Нет, – сказал Тхуптэн Гьяцо, – ты не самый близкий. У Дэ Шаня есть человек ближе, только он об этом не знает. Это раз. И второе – ты и не человек вовсе. Ты демон, выпущенный из ада, чтобы сопровождать пробужденного.

Ганцзалин открыл рот.

– Что? Какой демон? – недоуменно спросил он. – Как я могу быть демоном?

Далай-лама сурово отвечал ему, что только демоном он и может быть. Согласно традиции, переродившихся бодхисаттв и арха́тов обычно сопровождают свирепые существа, они должны оберегать пробужденных. Существа эти – хранители, только потому им и позволено переродиться в нашем мире. Иногда они выглядят как люди, иногда – как дикие звери.

– Ты наверняка видел изваяния архатов, сопровождаемых тиграми, – сказал Далай-лама. – Это и есть демоны-хранители.

Оказалось, что независимо от формы, принимаемой хранителями, они всегда надежные спутники пробужденного и готовы отдать за него жизнь. Ведьмы, узнав об этой традиции, решили обзавестись своими демонами, которых они называют фамилья́рами. Обычно это кошки, совы, вороны и так далее. Но, разумеется, до настоящих демонов им так же далеко, как ведьмам – до бодхисаттв.

– Неужели ты никогда не удивлялся своей поистине нечеловеческой ярости и свирепости? – Далай-лама смотрел на Ганцзалина с неожиданным интересом.

Помощник Загорского поморщился: он не всегда был яростен и свиреп.

– Разумеется, – усмехнулся первосвященник. – Человеческая плоть – могучий сосуд, он подчиняет любой дух. Чтобы пробудить истинную твою природу, понадобились особенные обстоятельства. Давай-ка угадаю: когда ты был молод, погиб человек, которого ты любил больше жизни…

Ганцзалин заскрежетал зубами: никто не смеет об этом говорить! Никто, перебил его Драгоценнейший, никто, кроме твоего господина. Его слова не вызывают у тебя ярости. А знаешь, почему? Потому что благодаря этой трагедии пробудилась твоя истинная природа и ты начал исполнять свою миссию.

Ганцзалин сначала кивнул угрюмо, потом немного подумал и все-таки возразил. Если все так, как говорит Наимудрейший, то демон из него никудышный: господин гораздо чаще спасал Ганцзалина, чем Ганцзалин – господина.

Тхуптэн Гьяцо отвечал, что речь идет о вещах более сложных, чем простая защита. Демон-хранитель оберегает в первую очередь от сверхъестественных атак. Самый простой случай – появление возле пробужденного мага или колдуна, который может навредить ему теми или иными способами. И в этот момент на защиту хозяина становится хранитель, иногда сам того не ведая. Его нечеловеческая ярость и жестокость отпугивают врага. Но за преданность свою хранитель вынужден платить: как человек он обычно одинок и несчастлив.

Глава вторая. Купец второй гильдии

Сорок дней и сорок ночей ламы-заклинатели читали над Загорским тибетскую «Книгу мертвых» – и мертвый вернулся к жизни. Когда-то в древней Иудее такие чудеса совершал один человек, и голыми руками притом, одной только верой, без всяких технических приспособлений. Однако с тех пор много воды утекло: чудотворство перестало быть приватным занятием и стало делом больших коллективов. Как всякое подлинное искусство, оно изо всех сил сопротивлялось переводу на промышленные рельсы, но не устояло и было заменено наукой и техническими фокусами, которыми можно сколько угодно восхищаться, но которые, однако, не одолевают законов природы. Несмотря на все сказанное, некоторые чудотворные методы сохранились еще от древних времен и дошли до нас в тайных книгах и в устной передаче.

Итак, Загорский вернулся к жизни. Но, однако, вернулся не совсем, не окончательно. Он мог самостоятельно дышать, сердце его билось, внутренние органы работали. Однако, как сказал Далай-лама, яд был слишком силен, и некоторые естественные функции организма так и не восстановились до конца. Нестор Васильевич, вероятно, понимал, что происходит вокруг, но говорить и двигаться пока не мог: между духом его и телом стояла слишком серьезная преграда.

– И что же теперь? – терзался Ганцзалин – он, как легко догадаться, был в отчаянии. Может быть, он был неправ, может быть, не следовало отдавать хозяина в руки лам? Так или иначе, дело было сделано, и единственное, что ему оставалось – задавать вопросы, ответы на которые, похоже, не знал не только человек, но и существа более высокого порядка.

Вот и Тхуптэн Гьяцо ничего ему не ответил. Разговор проходил в летней резиденции Драгоценнейшего – Норбулинке. Вокруг царил подлинный рай: с нестерпимо-синего неба тепло сияло солнце, цвели редкие растения, порхали яркие экзотические птицы. Но первосвященника рай этот не радовал, и он сидел мрачнее тучи – обряд, на который возлагались такие надежды, себя не оправдал, или, во всяком случае, оправдал не совсем. Да, Загорский вернулся к жизни, но толку от него сейчас было не больше, чем от новорожденного младенца. Но если новорожденный хотя бы мог вырасти и стать дееспособным, дальнейшая судьба Нестора Васильевича в этом смысле оставалась темной. Придет ли он в себя окончательно, а если придет, когда это случится? Будет ли он в силах исполнять все те задачи, которые исполнял раньше, или смерть непоправимо поразила его человеческую оболочку? Эти и другие вопросы терзали сейчас Тринадцатого Далай-ламу, именно потому лицо его было мрачным, как никогда.

Наконец он поднял взгляд на Ганцзалина, который смотрел на него с робкой надеждой, не смея прервать медитации владыки.

– Теперь, – медленно проговорил Далай-лама, – теперь пришло время хранителя.

Ганцзалин не понял, что это значит. Тхуптэн Гьяцо объяснил.

– Все, что можно было сделать, мы уже сделали, – сказал он. – Дальше в игру вступает природа и ее главные факторы – пространство и время.

Значение времени было понятно Ганцзалину: можно было надеяться, что со временем природа возьмет свое и хозяину станет лучше. Но при чем тут пространство?

Как выяснилось, и пространство имело значение. По словам его святейшества, следовало перевезти Загорского на родину. Душа и тело человека связаны с родиной кармически, от него они берут силу. Далай-лама припомнил русскую сказку про богатыря, который, когда его отрывали от земли, терял всю свою мощь. Но стоило ему стать ногами на родную землю, сила его возвращалась. Так должно было случиться и с Нестором Васильевичем.

– Впрочем, только на это одно я бы не уповал, – заметил Тхуптэн Гьяцо. – Тебе придется поискать врача на родине Дэ Шаня, да притом не всякого врача, а такого, который способен совершить чудо.

Ганцзалин лишь кивнул в ответ. Он готов был искать, он и сам готов был совершить любое чудо, лишь бы господин вернулся окончательно…

Все это и много еще чего Ганцзалин мог бы рассказать китайскому лекарю, стоявшему перед ним, но не стал. Незачем было посвящать в тайну посторонних людей, история и без того выходила слишком диковинная. Удивительно тут было все, вплоть до того, что китайского лекаря, который взялся за лечение Загорского, нашел он не в Китае и даже не в Тибете, а в самом сердце России, на берегу Волги, а именно, в Самаре.

Три года возил Ганцзалин хозяина по разным докторам – от знаменитых профессоров с европейской славой до темных бабок-ведуний. Результат если был, то такой ничтожный, что рассмотреть его невооруженным глазом не представлялось возможным. Однако Ганцзалин не отчаивался.

Демон, говорил он сам себе в тяжелые минуты, ты – демон, и, значит, нет для тебя недостижимого. Услышали ли Ганцзалина небеса, ад, или просто мать – сыра земля очнулась от вековечного своего сна, но врач нашелся. И нашелся он, повторюсь, в городе Самаре. Звали его Чан Бин, или, попросту, Чан-да́йфу, говоря по-русски, доктор Чан. По иронии судьбы имя доктора – Бин – совпадало по звуку с китайским словом «больной», хотя иероглиф был другой. Видимо, по этой же самой иронии сам он больным не стал, но взялся лечить больных и в лекарском своем мастерстве достиг невероятных высот.

Итак, в самый разгар августа 1917 года по Рождестве Христовом к платформе самарского вокзала, пыхтя, свистя и извергая белый пар, медленно подкатил московский поезд. Громыхнули вагоны, оживилась беспризорная молодежь, засуетились средней руки дамы и господа, несколько пообтрепавшиеся за полгода беспрерывной революции, революционные же матросы, побросав пахучие самокрутки прямо на заплеванный перрон, вразвалочку двинулись встречать состав.

Из темно-зеленого, несколько облупленного вагона третьего класса первыми попытались вырваться базарные торговки – бабы мясистые, пестрые, бойкие и крикливые. Однако они были решительно оттеснены железного вида немолодым китайцем, который легко отодвинул их в сторону. Вслед за тем с помощью проводника он вытащил из вагона кресло, в котором, закрыв глаза, сидел импозантного вида седоволосый господин с черными бровями. Господин сидел, как живой, но совершенно не шевелился.

Если бы сослуживцы Нестора Васильевича увидели бы его сейчас, нет сомнения, что они потеряли бы дар человеческой, да и любой другой речи. Действительный статский советник, который был сделан, казалось, из металла и которому по этой причине не было сносу, сдал явно и бесповоротно. Да что там сдал – он находился на грани жизни и смерти. Это было совершенно ясно, стоило только взглянуть на бледное его, как у древних вампиров лицо, на безжизненные тонкие руки и на хмурую физиономию его верного слуги. Слуга был хмур, потому что все предыдущие попытки привести хозяина в чувство закончились крахом, а грядущие перспективы выглядели все более туманными.

* * *

За завтраком младший сын купца второй гильдии Поки́дышева Евгений вел себя принужденно. Молодой человек глаз от стола не поднимал, при этом безотчетно поглаживал правой рукой белую скатерть, а серебряная вилка в левой руке чуть заметно подрагивала.

Ливерий Николаевич делал вид, что ничего не происходит, и благодушно беседовал с дочерью Марией о последней книге господина Северянина, называвшейся «Поэзоантракт». Северянин Покидышеву-старшему не нравился:

– Помилуй, – говорил он, – что это такое значит: «у матерей созрел дюшес грудей?» Что за фривольное садоводство?

– Ах, папа, – сердилась Мария, – это лишь образ. У него не все такое. Есть множество гениальных стихов. Чем плохо, например, «В березовом коттэдже» или «Ананасы в шампанском»?

– Не то что бы плохо, но, на мой вкус, несколько вульгарно, – осторожно, стараясь не задеть дочь, замечал Ливерий Николаевич.

– Папа, вся современная поэзия такова, а Северянин гений, и с этим невозможно спорить…

Вилка в левой руке Евгения начала уже выстукивать дробь, так что пришлось воленс-ноленс разговор прервать и посмотреть на сына. Тот наконец решился.

– Отец, – сказал Евгений, по-прежнему глядя в стол, – отец, нам нужно поговорить.

Ливерий Николаевич промолчал – он знал, о чем хочет говорить сын, и тема эта была ему категорически не по душе. Но Евгений не унимался, сегодня он решил сказать все, что считал нужным.

– С твоего позволения давай перенесем беседу на другое время. Деловые разговоры за завтраком вредят пищеварению, – хмуро сказал Ливерий Николаевич.

– Никак невозможно, – дерзко отвечал Евгений. – Мы только за трапезой и встречаемся, остальное время вы заняты.

– Милые мои, не будем ссориться… – начала было Анна Яковлевна, но перехватила взгляд мужа и умолкла. Молчали и старшие дети – Мария и Владимир.

В самом деле, нужно решить вопрос раз и навсегда, подумал Ливерий Николаевич. Ради такого случая можно и пищеварением пожертвовать.

Покидышев-старший промокнул рот салфеткой, отложил нож и вилку, посмотрел на сына в упор. За последние три-четыре года тот сильно изменился. Недавний круглолицый бутуз стал интересным молодым человеком, оформившиеся усики придавали его лицу нечто офицерское. От мальчишки-подростка остались только пухлые губы и высокий фамильный лоб. Занятия лаун-теннисом оформили его тело, сделали его крепким и одновременно изящным, барышни таких молодых людей отмечают особо. Но Евгению, увы, было не до барышень. Пару лет назад завелась у него одна идэ́фи́кс, с которой он носился. «Как дурень с писаной торбой», – в сердцах добавлял про себя Покидышев, но вслух, конечно, не говорил, чтобы не ожесточать сына.

– Ты, разумеется, опять о войне, – сказал Ливерий Николаевич сухо.

– Разумеется, – Евгений смотрел исподлобья. – Если вы думаете, что я переменю свое решение, то…

– Такие решения не принимаются самостоятельно, – хмуро заметил Покидышев-старший. – И ты знаешь, что я твою идею не благословляю.

Сын заерзал на стуле, засопел, потом заговорил неожиданно высоким, срывающимся голосом.

– Я взрослый человек, и я патриот России! Я не собираюсь отсиживаться в тылу, пока моя страна истекает кровью на фронтах!

– Ах, какой слог, – насмешливо заметил отец, – ты стихов, случайно, не сочиняешь? Может быть, с нами за одним столом сидит еще один Игорь Северянин?

Евгений неожиданно покраснел. Ливерию Николаевичу стало и досадно, и жалко сына. Конечно, если говорить о чести, достоинстве и патриотизме, он, безусловно, прав. Вот только патриотизм и достоинство тут совершенно ни при чем…

– Почему же ни при чем? – не выдержал Евгений.

– Потому что, – отвечал Покидышев-старший решительно, – потому что война эта – не отечественная, как в двенадцатом году. Война эта империалистическая, то есть несправедливая с обеих сторон.

Евгений поднял брови: с каких это пор отец стал поклонником Ульянова-Ленина? Тот отвечал, что он ничей не поклонник, но даже и социал-демократы способны иногда говорить трезвые вещи.

– Так может быть, вы по такому случаю выйдете к городской думе с красным флагом и вместе с работниками ваших магазинов будете петь «Марсельезу»? – язвительно полюбопытствовал сын.

– Мон анж[12], что за дерзости? – нахмурилась Анна Яковлевна. – Все же ты разговариваешь с отцом, прошу, не забывайся!

Но муж остановил ее движением ладони. Очень трудно опровергать благородные порывы у детей, особенно если ты сам занимался их воспитанием. Но сейчас Ливерий Николаевич готов был на крайние меры. Он точно знал, что нельзя отпускать Евгения ни на какую войну, он чувствовал это, как говорил его знакомый доктор, спинным мозгом.

Конечно, он боялся, что сына ранят или даже убьют. Но дело было не только в этом. Ливерий Николаевич полагал, что война в принципе противоречит человеческой природе. В природе цивилизованного человека – договариваться, а не воевать. И даже коммерческие выгоды, которые непременно получали негоцианты во время боевых действий, не могли, с его точки зрения, оправдать войну. Исключение составляла война защитительная, отечественная – но это был не тот случай. Идущая сейчас мировая война представляла собой кровавую бойню, и он не собирался отправлять на фронт сына только потому, что кому-то пришло в голову помахать шашкой.

– Понимаете ли вы, что мне стыдно смотреть в лицо людям? – запальчиво продолжал Евгений. – Я – здоровый, сильный молодой человек – сижу в тылу, в то время, как тысячи моих сверстников гибнут на фронтах…

– Господи, да ты просто начитался патриотических прокламаций! – не выдержал отец. – Ты закончил коммерческое училище – кем ты собираешься служить в армии? Бухгалтером? Счетоводом? Маркитантом, может быть? Ах да, чуть не забыл – ты еще умеешь тачать сапоги.

– Отец, вы оскорбляете меня… – голос у Евгения задрожал.

– А ты оскорбляешь здравый смысл! – Ливерий Николаевич не выдержал, ударил все-таки ладонью по столу. Зазвенели серебряные вилки, упал на пол и разбился хрустальный бокал. – У тебя молоко на губах не обсохло, ты не понимаешь, что такое жизнь и смерть! Я не позволю своему сыну покончить с собой только потому, что ему вожжа под хвост попала!

– Папа! – умоляюще проговорила Мария, но мать сжала ее руку.

Воцарилось тягостное молчание. Стало слышно, как на окне жужжит вялая августовская муха.

– В таком случае, – слова давались Евгению с трудом, но он преодолел себя, – в таком случае не нужно мне ваше благословение. Я немедленно отправлюсь на призывной пункт и запишусь в действующую армию добровольцем.

– Ты уже записывался в армию, – язвительно отвечал Покидышев-старший, – ты помнишь, чем это закончилось?

Евгений вспыхнул и посмотрел на отца сердито.

– Я уеду в другой город, в другую губернию, туда, где нет ваших шпионов – и меня все равно запишут…

Евгений бросил вилку, поднялся из-за стола и пошел вон из столовой.

– Постой, – устало сказал Ливерий Николаевич ему вслед, – погоди.

Евгений остановился на пороге, но на отца не смотрел.

– Я предлагаю тебе уговор, – продолжал Покидышев-старший. – Сегодня – 14 августа 1917 года. Подождем до Рождества. Если ничего не изменится, быть по-твоему. Я отпущу тебя в армию и дам свое благословение. Но до Рождества ты обещаешь ничего не предпринимать. Согласен?

– До Рождества, может быть, война уже закончится, – хмуро произнес сын.

– Уверяю тебя, она не закончится, – отвечал Покидышев-старший. – Так ты согласен?

Несколько секунд Евгений молчал. Потом, так ничего и не сказав, вышел вон.

Легко понять, почему настроение у Покидышева в этот погожий летний день было отвратительное. После начала войны торговые дела шли все хуже, но гораздо больше его беспокоила горячность сына. Он действительно вырос, и уже нельзя было просто запретить ему или запереть дома. Дело зашло слишком далеко, Евгений готов был пойти даже против отеческой воли. Конечно, в купеческой семье со старым укладом такое нельзя было даже представить. Но Ливерий Николаевич был человек прогрессивных взглядов, он воспитывал своих детей как людей благородных, интеллигентных. И вот теперь пожинал плоды этого воспитания.

Почему Покидышев-старший попросил сына подождать до Рождества, он и сам не знал. По меньшей мере, казалось ему, удастся выгадать несколько месяцев, а там видно будет. Но нет, даже этого не случилось. Все, все что было таким ясным, устойчивым и незыблемым, распадалось и рушилось буквально на глазах. Главным импульсом, конечно, стало отречение государя-императора. Временное правительство Львова-Керенского оказалось никуда не годным и с управлением огромной страной справиться не могло – во всяком случае, во время войны. Возможно, адвокаты способны управлять государством в мирное время, но в трудные минуты людям жизненно необходим не просто правитель, а помазанник Божий. А помазанника мало что отправили под арест, так еще и звали теперь на совершенно дурацкий манер «гражданином императором».

Однако огорчения огорчениями, а дело стоять не могло. Покидышев-старщий отправился на вокзал – встречать пришедший из Москвы вагон с товарами для его галантерейного магазина. Конечно, можно было поручить все дело управляющему. Однако, во-первых, даже народная пословица гласит: свой глазок – смотрок. Во-вторых, времена пошли смутные, ненадежные, и за важными вещами лучше было приглядывать самому. До прибытия поезда Ливерий Николаевич успел заглянуть к начальнику станции и только потом отправился на перрон, где его уже ждал управляющий со смешной украинской фамилией Дружи́на, то есть «жена». Сам управляющий, правда, утверждал, что фамилия эта старославянская и означает не жену никакую, а княжеское войско. Впрочем, работник он был хороший, так что Покидышеву совершенно было безразлично, украинец он или кто еще. Да хоть древний римлянин, лишь бы работал на совесть!

Отдав последние распоряжения по разгрузке и доставке товара, Ливерий Николаевич собирался уже покинуть вокзал и ехать в магазин. Но тут перед ним вырос печальный желтолицый человек с косыми, как у черта, глазами. Человек толкал перед собой инвалидную кресло-коляску. В коляске полулежал седовласый господин с черными бровями и удивительно молодым лицом. Глаза у седовласого были закрыты, был он бледен, как мертвец, но тонкие неживые черты лица источали какое-то странное очарование.

Спящий красавец, невольно подумал Покидышев. Любопытно, есть ли на свете принцесса, которая разбудит его к жизни поцелуем… От дальнейших романтических размышлений отвлек его желтолицый. Почтенный вид Ливерия Николаевича, вероятно, вызвал у него доверие, и он обратился к купцу с вопросом, не знает ли тот, где расположен дом Покидышева, угол Панской и Дворянской.

Азиат говорил на очень приличном русском языке, но не был похож ни на башкира, ни на калмыка, ни на другого какого родного русскому человеку эскимоса. Более всего походил незнакомец на японца или китайца.

– Дом Покидышева? – переспросил Ливерий Николаевич. – Вы, наверное, в магазин?

– Нет, – отвечал японец или китаец. – Нам нужен доктор Чан. У него там врачебный кабинет.

– Да-да, – кивнул Покидышев, – доктор Чан мне хорошо знаком.

Да и как, скажите, было ему не знать доктора Чана, если тот несколько лет назад вылечил Ливерия Николаевича от довольно сложной болезни, с которой не знали, что делать, наши, европейские врачи. Помещения на втором этаже сдавались внаем предприятиям и частным лицам, в одном из них и практиковал китайский доктор. В благодарность за излечение Покидышев сдавал ему кабинет с большой скидкой.

Ливерий Николаевич, после недавнего разговора с сыном чувствовавший настоятельную необходимость как-то развлечься, решил сам проводить китайца, представившегося Ганцзалином и его тяжело больного хозяина, действительного статского советника Нестора Васильевича Загорского, до места. По дороге выяснилось, что живший в столице Ганцзалин прекрасно знал тамошний, санкт-петербургский магазин Покидышева, куда регулярно заглядывал его господин, бывший изрядным франтом.

Покидышеву надо было с кем-то поделиться своей тревогой относительно сына, да и общего состояния дел в государстве. Не все можно сказать близким людям, а пришлому китайцу, которого, может быть, видишь первый и последний раз в жизни, язык странным образом сам выбалтывает самое важное. В приступе неожиданной откровенности Покидышев жаловался на строптивость сына, рвавшегося на войну, а Ганцзалин слушал и кивал сочувственно.

Сам у себя он спрашивал в этот миг, для чего он слушает излияния постороннего и совсем чужого ему, хоть, вероятно, и доброго человека. Ведь семейные проблемы – самые сложные на свете, и разве может он ему чем-то помочь? Но потом почему-то вспомнил слова, сказанные Загорским незадолго до смерти: «Нельзя воевать со всем миром. Надо искать союзников где только возможно».

Тут мысли китайские приобрели неожиданный оборот. Если бы на его месте был хозяин, думал Ганцзалин, он бы наверняка понял, как помочь Покидышеву. Может быть, и Ганцзалин тоже сможет – не зря же он столько лет жил рядом с величайшим сыщиком в мире.

– Значит, на войну рвется, – повторил китаец неожиданно. – Это плохо.

– Мало сказать – плохо, – кивнул купец. – Это ужасно, и мне как отцу просто нестерпимо такое слышать. Ведь я его знаю, сколько его ни удерживай, все равно сбежит. И убьют его там, убьют, я сердцем чувствую. А как прикажете его удержать – ведь взрослый же человек и характер имеет весьма самостоятельный!

– Мы вот что, – сказал Ганцзалин, подумав самую малость, – давайте-ка вот как поступим. После приема у доктора заедем к вам домой. Я, кажется, понял, как остудить вашего добровольца…

Глава третья. Новый китайский друг

Чем дольше осматривал доктор Чан Загорского, тем более озабоченным становился. Напоследок он выслушал ему пульс в нескольких местах и лицо его помрачнело окончательно.

– Можно что-нибудь сделать? – не выдержал Ганцзалин.

Доктор Чан был из Гуанчжоу, пекинского, а тем более сианьского диалектов не знал, так что два китайца говорили между собой по-русски. При этом у Ганцзалина неожиданно прорезался отчетливый китайский акцент.

– Можно, – после некоторой паузы отвечал доктор, – но болезнь тяжелая. Нужны золотые иглы.

– Хорошо, – сказал Ганцзалин.

– Болезнь необычная и тяжелая, – задумчиво продолжал лекарь. – Нужно будет много игл.

– Хорошо, – повторил Ганцзалин.

– Это будет дорого, – сказал доктор Чан.

– Ничего, можно, – сказал Ганцзалин.

Однако сумма, которую назвал китайский эскулап, неприятно поразила клиента. Конечно, по старым временам такие деньги для Нестора Васильевича ничего не значили. Но сейчас были не старые времена. Загорский три года лежал в глубокой коме, все наличные были потрачены на многочисленных врачей, а к банковскому счету хозяина, как легко догадаться, Ганцзалин доступа не имел.

При этом лечение должно было начаться уже завтра, а, значит, деньги нужны были тоже завтра. Где взять такую сумму в такие короткие сроки, Ганцзалин положительно не знал. В глубочайшей задумчивости вывез он хозяина на улицу, где увидел Покидышева, который стоя на тротуаре, говорил с директором Северного банка. Заметив Ганцзалина, Покидышев распрощался с собеседником и направился к китайцу. Тот с некоторым недоумением воззрился на Ливерия Николаевича.

– Что? – спросил Ганцзалин, но тут же и вспомнил: – Ах да, сын!

Теперь, разумеется, ему было не до купеческих детей, потому что ему хватало своих забот. Но просто бросить человека, который ждал и надеялся, который, в конце концов, непонятно почему ему поверил, Ганцзалин не мог. Точнее говоря, так вполне мог бы поступить старый Ганцзалин. Но теперь, проведя в скитаниях с полумертвым хозяином три года, познакомившись поближе и с человеческой подлостью, и с человеческим великодушием, китаец изменился. Раньше он мог быть злым, жестоким, эгоистичным и вообще каким угодно, потому что рядом был Нестор Васильевич, который смягчал и гармонизировал любое дело. Теперь же все обстояло совсем иначе. Теперь, кажется, Ганцзалин должен был выступать вместо Загорского – во всяком случае, пока тот не придет в себя.

– Что сказал врач? – полюбопытствовал Покидышев. – Можно ли что-то сделать для вашего господина?

– Можно, – сказал Ганцзалин, не входя в детали, – все можно.

И они отправились в дом Ливерия Николаевича. Сказать, что Анна Яковлевна была фраппирована, когда в дом вошел незнакомый китаец, везущий в коляске полумертвого своего хозяина, значит не сказать ничего. Однако она и бровью не повела и только улыбалась радушно, когда Покидышев-старший представил ей своего нового китайского друга и его хозяина, действительного статского советника Загорского.

– Добро пожаловать, – сказала она, – очень рады знакомству, господин…

– Для вас – просто Газолин, – отвечал китаец, галантно целуя ей ручку.

Все же долгая жизнь с его превосходительством не прошла для него даром, и он усвоил некоторые светские манеры.

– Что от меня требуется? – тихонько спросил Покидышев-старший, когда формальности знакомства были исполнены.

– Ничего особенного, – так же тихо отвечал Ганцзалин. – Просто ведите себя, как обычно. Что вы собирались делать дальше?

Ливерий Николаевич отвечал, что обычно в это время они обедают. Ганцзалин, с трудом удерживая урчание в животе, объявил это прекрасной идеей, которую нужно немедленно воплотить в жизнь.

Спустя пять минут все собрались в столовой. Все, кроме Евгения – он запаздывал. Было видно, что домочадцы немного нервничают и плохо понимают, как же вести себя в такой обстановке. Все чувствовали себя не в своей тарелке, только дочка Мария украдкой поглядывала на Нестора Васильевича, черты которого под электрическим освещением обрели совершенно мраморный оттенок.

– Как это ужасно, – наконец вздохнула она. – Такой молодой еще, красивый – и совершенно не помнит себя. Сколько ему лет?

– Пятьдесят, – отвечал Ганцзалин, который помнил, что в России, в отличие от Китая, ценится не старость, а молодость.

– Ах, он выглядит моложе, – живо сказала Анна Яковлевна, – ему не дашь больше сорока пяти. Но, может быть, вашему господину нужно отдохнуть? Его можно отвезти в какую-нибудь покойную комнату…

– Нет, – отвечал Ганцзалин решительно, – он будет обедать с нами.

Услышав такое, все, кроме Покидышева-старшего, переменились в лице. Ганцзалин же сидел с совершенно непроницаемой физиономией. В этот миг в столовую вошел Евгений и замер на пороге.

– Прошу прощения, – сказал он, опешив. – Я, кажется, запоздал…

Отец представил ему Ганцзалина и Загорского. Евгений несколько нервозно раскланялся с китайцем и сел на свое место. Воцарилась неловкая тишина. Покидышев-старший откашлялся и обратился к гостю.

– А в чем же причина столь тягостного состояния его превосходительства?

– Война, – кратко отвечал тот. – Артиллерийский обстрел. Очень маленький осколок попал в голову и застрял в головном мозге.

– Как это ужасно, – сказала Анна Яковлевна, было видно, что она потрясена. – Неужели ничем нельзя помочь?

– Нет, – сурово отвечал Ганцзалин. – Медицина тут бессильна.

Покидышев-старший бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Некоторое время все печально молчали. Наконец Евгений заерзал и спросил:

– Но он что-то слышит?

– Врачи считают, что он все слышит, чувствует и понимает, но выразить ничего не может, – важно отвечал Ганцзалин.

– Вероятно, это очень тяжело, – покачал головой старший сын Владимир.

– Врачи считают, что больной испытывает тяжелейшие нравственные и физические мучения, – как по-заученному отбарабанил Ганцзалин. – И помочь, повторяю, ничем нельзя.

Тут наконец принесли первые блюда. Ганцзалин, воспользовавшись моментом, попросил для Нестора Васильевича приготовить протертое овощное пюре.

– Он может есть? – спросил Евгений.

– Глотать может, – отвечал китаец. – Если бы не мог, давно бы умер.

Некоторое время все в полном молчании ели суп со спаржей и пулярками. Опустошив свою тарелку, Ганцзалин взялся за кормление хозяина. Он вытащил бутылочку, похожую на ту, из которой кормят младенцев, только побольше, заправил ее овощным пюре и решительно засунул в рот Нестору Васильевичу. Кадык на шее Загорского отрывисто дернулся, пюре из полуоткрытого рта протекло на подбородок, оттуда – на шею, перепачкав воротничок.

– Это ничего, – молвил Ганцзалин, заботливо утирая хозяину рот, – это всегда так бывает. Мой хозяин – герой войны, я горжусь, что могу быть ему полезен. Немножко трудно за ним ухаживать, но у него кроме меня никого нет из близких.

– Но ведь если он ест, у него должны быть и какие-то другие… физиологические отправления, – нерешительно заметил Евгений.

Ганцзалин посмотрел на него долгим взглядом – таким долгим, что молодой человек даже смутился.

– Я же говорю: трудно ухаживать, – сказал он наконец. – Война нас не пощадила. Много подгузников, много стирки, все время переворачивать, чтобы не было пролежней. Это тяжелая работа, ужасная работа. Конечно, если бы была мать или жена, или другие родственники, это бы все легло на них. И мне было бы легче. Но хозяин спас мне жизнь, а я буду спасать его. Как бы там ни было, ему сейчас труднее, чем мне.

– И сколько же он будет находиться в таком состоянии? – спросил притихший Евгений.

Ганцзалин нахмурился и пару секунд сверлил взглядом молодого человека, потом все-таки соизволил ответить:

– Пока не умрет.

Обед, определенно, был сорван, домочадцы, подавленные, без всякого интереса тыкали в еду ножами и вилками.

– Но это не самое страшное, – сказал Ганцзалин. – Есть вещи пострашнее.

– Какие же? – обмирая, спросила Мария.

Ганцзалин повернулся к хозяину и случайно задел его кресло локтем. От толчка кресло покачнулось и повалилось вместе с сидящим в нем Загорским. Все ахнули и замерли от ужаса. Один только Ганцзалин не растерялся и успел железными пальцами ухватить кресло почти у пола. Владимир, сидевший ближе всех, помог ему восстановить статус-кво.

Ганцзалин глядел на Марию.

– Вы спрашивали, что страшнее, – проговорил он медленно. – Вот это страшнее всего. Если он упадет, кости будут переломаны, а внутренние органы тяжело травмированы. И вот тогда ухаживать за ним станет не в пример труднее. Он будет мучиться, а мы даже не поймем, что с ним происходит.

Евгений, слушавший это, сидел бледный, с остановившимся взглядом. Покидышев-старший исподтишка посматривал на сына. Ганцзалин же восседал на своем стуле гордо, как какое-то неведомое китайское божество…

Наконец обед, вероятно, самый тяжелый в истории семьи Покидышевых, подошел к концу. Ливерий Николаевич взялся сам проводить Ганцзалина и его хозяина. Некоторое время они шли по улице молча, китаец катил кресло и глядел прямо перед собой.

– Это правда, что спасти Нестора Васильевича невозможно? – наконец спросил Покидышев-старший.

– Возможно, – отвечал Ганцзалин, – я просто хотел напугать вашего сына.

Ливерий Николаевич усмехнулся: что-что, а напугать Евгения ему удалось. Теперь ни о какой армии и речи быть не может, и огромное за это спасибо Ганцзалину. Если бы сын его погиб на фронте, он не знает, как можно было бы пережить подобное горе. Ганцзалин, однако, слушал Покидышева рассеянно и кивал невпопад. Тот заметил его состояние.

– Вас что-то тревожит? – спросил он.

Ганцзалин только головой покачал: нет, все в порядке.

– А где вы остановились? – спросил Ливерий Николаевич.

Китаец отвечал, что пока нигде, но, вероятно, поблизости есть какой-нибудь постоялый двор или дешевая гостиница.

– Да зачем же вам гостиница, если у моей жены есть доходный дом тут неподалеку! – воскликнул Покидышев. – Вам там будет очень удобно, и денег, разумеется, с вас мы никаких не возьмем.

При этих словах Ганцзалин немного просветлел лицом и с благодарностью кивнул. Ливерий Николаевич был опытный человек и быстро понял причину озабоченности китайца. Крайне деликатно он попытался выяснить, сколько запросил доктор Чан за лечение. Не сразу, но Ганцзалин все-таки признался, что за курс придется выложить тысячу рублей. Но трудность даже не в этом, трудность в том, что деньги эти нужно найти до завтрашнего дня. А здесь, в чужом городе, среди незнакомых людей найти так скоро такую изрядную сумму совершенно немыслимо.

Услышав это, Покидышев-старший облегченно засмеялся.

– Любезный Ганцзалин, – сказал он торжественно, – знайте, что этот город для вас не чужой. И здесь у вас есть друзья, которые в любой момент протянут вам руку помощи.

Сказавши такие слова, Ливерий Николаевич немедленно предложил китайцу тысячу рублей. Тот было уперся, говоря, что не может просто так взять такую большую сумму, но Покидышев сказал, что дает эти деньги в долг, заимообразно, а вернуть их можно, когда Загорский придет в себя и получит доступ к своему банковскому счету. Ведь в том, чтобы взять в долг, тем более у друзей, нет ничего предосудительного, не так ли?

И тут Ливерий Николаевич впервые за весь день увидел, что печальный и хмурый китаец способен улыбаться, причем совершенно безудержно, во все зубы.

– Благодарю, – сказал Ганцзалин, пожимая руку купца обеими своими, – огромное вам спасибо, дорогой Ливерий Николаевич…

На это Покидышев отвечал, что это он должен благодарить Ганцзалина за то, что он спас его сына и деньги – это самое малое из того, чем может он ответить на такое спасение, сердечная же его благодарность не имеет никаких границ.

После этого они заглянули в Северный банк, где Покидышев сам снял со счета и отдал Ганцзалину тысячу рублей наличными. Потом купец проводил Ганцзалина и Загорского к доходному дому и поселил в лучшей квартире. После чего они наконец расстались, чрезвычайно довольные собой и друг другом.

Глава четвертая. Французский бокс в действии

Бывший дворецкий Загорского, а ныне советский трудящийся Артур Иванович Киршнер пребывал в необыкновенно скверном расположении духа. В этом не было ничего удивительного, такое расположение сохранялось у него уже почти два года – начиная с октябрьского переворота. Разумеется, переворот февральский тоже был не сахар, однако же за вычетом государя-императора, городовых и появления дурацкой привычки именовать всех налево и направо «гражданами» существование оставалась вполне терпимым. Но с октябрьским переворотом жизнь в понимании Артура Ивановича кончилась. Осталась только жизнь, как ее понимал пролетарский писатель Фридрих Энгельс – то есть форма существования белковых тел в постоянном самообновлении химических частей.

Белковые тела пока еще имелись в наличии, и даже химические части их регулярно самообновлялись благодаря спирту и самогону, следствием какового самообновления был неистребимый запах мочи во всех парадных бывшего Санкт-Петербурга, а ныне Петрограда. Однако, повторим, жизни в сложившихся условиях не было и, выскажем крамольную мысль, и быть не могло.

После октября дом действительного статского советника Нестора Васильевича Загорского национализировала власть трудящихся. К счастью, самого Загорского в этот миг дома не оказалось, он, по каким-то известным одному ему причинам проживал в Москве.

Попытки же Киршнера объяснить комиссии, явившейся конфисковывать дом, что нельзя национализировать жилище действительного статского советника, встретили со стороны сознательных пролетариев полное непонимание и угрозы «шлепнуть старого козла» прямо во дворе. В этих обстоятельствах выбор у Артура Ивановича был небольшой: быть героически шлепнутым на месте либо временно отступить и затаиться. Как человек здравый и чуждый дурацкому героизму, он предусмотрительно выбрал второе.

Как показали дальнейшие события, выбор был сделан совершенно правильно. Новые власти конфисковали всю недвижимость в стране, однако управлять ей не могли – руки были коротки, да и не было у комиссаров такого количества рук, хотя некоторые из них, вроде Троцкого или Ленина, по своей ухватистости вполне могли сойти за осьминогов. Так или иначе, чтобы не остаться среди руин, советская власть вынуждена была изобрести домовые комитеты, или, выражаясь языком рабоче-крестьян, домкомы.

Домкомы эти состояли обычно из особенно ответственных жильцов. После национализации дом Загорского оказался заселен в основном его же слугами, их чадами и домочадцами. В этих обстоятельствах наиболее ответственным жильцом следовало, разумеется, признать Артура Ивановича Киршнера. Во-первых, он был немец, то есть компатриот главных большевиков Маркса и Энгельса, во-вторых, уже имел опыт управления именно этим домом.

Таким образом, на шестом десятке лет Киршнер неожиданно для себя сделался трудящимся и председателем домкома. Учитывая царящий вокруг бедлам, в просторечии именуемый гражданской войной, было крайне трудно организовать жизнь по старым образцам, тем более, что не только уполномоченный комиссар, но и любой человечишка при пистолете вполне мог куражиться над почтенным дворецким и тыкать ему этим пистолетом в зубы, а тот не мог ему даже кулаком двинуть в ответ.

Дополнительно отягощали ситуацию революционные настроения, охватившие бывшего кучера Нестора Васильевича Прошку. С началом революции Прошка стал ходить на митинге и там окончательно свернул набекрень и без того небогатые свои мозги.

– Нады́сь не то, что ономня́сь, – говорил он, откушавши самогону, которым его снабжала приехавшая из деревни бабка Любка, на правах сельского пролетария размещенная в кухне, где она не только жила и спала, но и гнала этот самый самогон в совершенно промышленных масштабах. – Нынче каждый имеет свое право…

В чем именно состояло это право, кроме как напиться до положения риз и ругаться последними словами, кучер Прошка не знал, но это не мешало ему считать себя пролетарием и революционером.

– Гляди у меня, контра, – говорил он Киршнеру угрожающе, – только подними хвост против советской власти – враз шлепну гидру. Ты тут из милости живешь, нетрудовой элемент, тебя давно разбуржуинить надо. Смотри, подымется рабочий класс от векового рабства, пустит тебе юшку – три дня сморкаться будешь.

Видимо, героические подвиги рабочего класса, по мнению Прошки, не шли дальше того, чтобы расквасить нос старому дворецкому. По счастью, дальше угроз Прошка не шел. Во-первых, большинство жильцов было на стороне Киршнера, во-вторых, кучер все-таки побаивался пудовых кулаков Артура Ивановича.

Поэтому угрожал он, лишь сильно выпив, а в остальное время был хмур с похмелья и только невнятно бурчал про какой-то распердёж, который, по его мнению, организовали в доме Киршнер и другие настроенные против советской власти члены домкома. И хотя Артур Иванович пару раз ему указывал, что, во-первых, говорить следует не распердёж, а раскардаш, а, во-вторых, никакого раскардаша в доме у них нет, а напротив, царит образцовый порядок, то есть такой, какой только возможен в нынешних тяжелых обстоятельствах. Но в этом вопросе Прошка твердо стоял на своем, видимо, полагая употребление бранных слов частью культурной политики большевиков. Может быть, он был не так уж неправ. Людей старого воспитания ужасало, с какой легкостью употреблялись вслух слова, которых раньше сторонились даже ломовые извозчики. И употреблялись они не в узком кругу или закрытом клубе любителей бранной лексики, а прилюдно, вслух, в окружении совершенно незнакомой публики, включая сюда стариков, детей, беременных женщин и барышень, еще даже и не думавших забеременеть.

Однако, в сущности, Прохор был меньшим злом из всех возможных и большого вреда бывшему дому Нестора Васильевича, а равно и его обитателям нанести не мог. В других домкомах, где власть захватили большевики, безответных квартирантов, как рассказывали Киршнеру, подвергали изощренным пыткам – собирали деньги на немецких сирот, пели революционные гимны, а в одном доме даже завели говорящую собаку. Собака, правда, из всех слов отчетливо выговаривала только одно – то самое, которое приличные люди именуют изящным словом «филей», но зато уж лаяла она его безостановочно. Среди большевиков собака эта считалась провозвестником светлого будущего человечества и свидетельством того, до каких высот может довести живое существо экономическая теория Карла Маркса.

После октябрьского переворота ни Загорский, ни помощник его Ганцзалин в доме уже не появлялись. Однако Нестор Васильевич прислал из Москвы свой новый адрес, чтобы, если паче чаяний, будут приходить ему письма, Артур Иванович пересылал бы их в нужное место. Кроме того, Загорский попросил отослать наиболее дорогие для него вещи на его дачу в Куо́ккалу, которая после революции оказалась уже как бы за границей советской России и где поэтому они находились в большей безопасности.

Артур Иванович не считал, что финский рабочий окажется честнее русского пролетария, однако веление хозяина исполнил и теперь второй уже год с тоскою ждал, когда власть большевиков наконец рухнет. По расчетам Киршнера, до этого оставалось днями считать. С запада на Петроград шел Юденич со своей армией, с юга красных теснил Деникин, с востока наступал адмирал Колчак. Еще месяц, в крайнем случае – два, и порядок будет восстановлен, а Нестор Васильевич наконец сможет беспрепятственно въехать в родные петербургские пенаты.

Но тут случилось неожиданное и весьма пренеприятное событие. После обеда, когда Артур Иванович по многолетней привычке собирался, как он говорил, предаться объятиям Морфея, в дверь громко и требовательно постучали. Киршнер специально выбрал себе комнату поближе к выходу, чтобы в случае чего оказаться на передовом рубеже, потому что на остальных жильцов надежды было мало и единственное, на что они были способны, так это жалобно стенать да выкрикивать пьяные революционные лозунги. Ни то, ни другое, по мнению Артура Ивановича, не гарантировало дому полной безопасности. Именно поэтому на всякий посторонний стук к двери он являлся собственной персоной, и только если его не было на месте, дверь открывал кто-то другой – как правило, дворник Семен.

На сей раз стучали крайне требовательно: вероятно, явилась очередная инспекция на уплотнение. После переворота в Петербург хлынула лавина сомнительных личностей, а то и откровенных, по мнению Киршнера, мошенников, и всех их нужно было куда-то расселить. Именно по этой причине в городе почти не осталось целых квартир: каждая была поделена на множество комнат, в которых жили разного пола, возраста и калибра мошенники, часто совершенно незнакомые друг с другом и только и способные, что устраивать шумные битвы за внеочередное посещение клозета. Если вдруг какому-то приличному человеку правдами и неправдами удавалось отстоять себе две или три комнаты, то рано или поздно непременно являлась комиссия и требовала от домкома уплотнить нахального квартиранта, то есть из нескольких комнат переселить его в одну, а в освободившиеся запихнуть каких-нибудь шаромыжников.

До поры до времени Артуру Ивановичу удавалось выдерживать натиск комиссий, доказывая, что дом и так заполнен сверх всяких норм. Разумеется, он лукавил, и в доме значились живущими несколько человек, которые, строго говоря, не жили там, а в лучшем случае появлялись. Но как, скажите, существовать в этом советском бедламе, не прибегая к хитростям? На такое способен, пожалуй, только какой-нибудь чудотворец, но, поскольку советская власть всякое чудотворство запретило как буржуазный пережиток, то, значит, и не было никого, кто мог бы жить честно, совершенно не лукавя при этом.

В дверь снова застучали – еще более требовательно, чем раньше.

– Кто там? – на всякий случай спросил из-за двери Киршнер.

– Комиссия! – повелительно крикнули снаружи и добавили еще что-то невнятно-картавое.

Услышав картавые звуки, Артур Иванович убедился, что снаружи действительно стоят комиссары. Как известно, после революции в комиссары завербовались многие сыны Израиля, до того прозябавшие в черте оседлости и не имевшие никаких жизненных перспектив, пока не примут православие. Прямо предать веру предков решался не всякий иудей, а вот участие в революционном движении, вероятно, не противоречило закону Моисееву.

Киршнер открыл дверь и обомлел. Вместо комиссаров в черной коже стоял перед ним небольшой желтолицый и сильно прищуренный человек в потерявшей цвет студенческой тужурке. Не тратя времени попусту, прищуренный шагнул в прихожую, отпихнув с дороги Артура Ивановича, который тщетно пытался загородить проход своей внушительной фигурой.

– Заголски здесь зивёт? – спросил желтолицый, уставив на бывшего дворецкого два черных, как пулеметные дула, глаза.

«Башкир, – подумал Киршнер. – Или китаец».

– А вы, простите, товарищ, кто будете? – поинтересовался он осторожно.

– Не твое собацье дело, – коротко отвечал тот. – Пловоди к Заголски.

Артур Иванович покачал головой.

– Нельзя ли для начала мандат ваш посмотреть? – спросил он внушительно.

Гость полез куда-то во внутренний карман, но вытащил оттуда отнюдь не мандат, а черный блестящий наган. После чего, не обинуясь, сунул его в нос Киршнеру.

– Вот тебе мандат, – сказал. – Нлавится?

И надавил еще, собака, чтобы вочувствовал как следует.

– Где Заголски? – сказал. – Два лаза повтолять не буду.

Артур Иванович уже понял, что, несмотря на малый рост, человек перед ним стоит решительный и бывалый. Можно было бы, конечно, по заветам Эрнеста Ивановича Лусталло́ попробовать свалить его хуком в левое ухо, но риск был слишком велик. Если сразу не собьешь с ног, он того и гляди наган свой разрядит прямо в физиономию. Киршнер и обычные драки недолюбливал, а уж такое, чтобы из нагана прямо в лицо – этого он и вовсе не переносил. К тому же, кажется, желтолицый был китайцем. А у него уже имелся несколько лет назад неприятный опыт потасовки с китайцами. Если этот хотя бы вполовину такой шустрый, как тот, шансы Артура Ивановича явно стремились к нулю.

– Его превосходительство уехали, – несколько гундосо сказал наконец Киршнер, которого начало уже нервировать, что в нос ему уперт заряженный револьвер.

– Когда, куда? – быстро спросил желтолицый.

– Еще до Октябрьского переворота… пардон, революции, – отвечал дворецкий. – Куда – не знаю, они мне не докладывались.

Желтолицый опустил наган и внимательно посмотрел на Киршнера.

– Влёшь, – сказал он уверенно. – Блешешь, собака! Говоли, куда уехал…

Артур Иванович по манерам незваного гостя уже смекнул, что тот явился вовсе не за тем, чтобы сообщить Нестору Васильевичу нечто приятное. Сказать пришельцу московский адрес Загорского, скорее всего, значило навлечь на его превосходительство серьезные неприятности. Ну, а раз так, единственное, что оставалось Киршнеру – стоять на своем и ни в чем не признаваться.

– Я вынужден повторить, – начал дворецкий, – его превосходительство не обязан сообщать мне о месте своего нахождения…

Тут он вынужден был замолчать, потому что в лицо ему снова уткнули наган – на этот раз прямо в лоб.

– Убью, – сказал желтолицый холодно. – Башку плостлелю. Считаю до тлёх: лаз… два…

Киршнер невольно закрыл глаза и приготовился отдать богу душу. Однако душа не хотела отдаваться – уж больно все случилось неожиданно. Наверное, надо было бы немножко поторговаться, потянуть время, но уж слишком быстр и решителен оказался незваный гость. Куда, интересно, попадет бедный Артур Иванович после смерти? Хотелось бы, конечно, думать, что в рай – за особенную преданность господину, но дело это такое тонкое, что даже священники ничего предсказать не могут, что уж говорить о самом будущем покойнике.

Не успел, однако, будущий покойник додумать эту скорбную мысль, как рядом раздался знакомый голос кучера Прошки, который, как оказалось, незаметно вышел из своей комнаты в прихожую и внимательно прислушивался к разговору дворецкого и желтолицего.

– Здорово, товарищ! Загорского ищешь?

– Исю, – отвечал желтолицый, поворачиваясь к Прошке. – Где он?

– Загадка нехитрая, – отвечал тот, снисходительно улыбаясь, – в Москву переехал.

– Адлес? – вкрадчиво спросил незваный гость.

– Адрес знает гидра и контра, – отвечал Прошка, кивая головой на Киршнера. – Он же с ним в переписке состоял.

– В пелеписке? – переспросил желтолицый, и глаза его загорелись нехорошим огнем.

Прошка подтвердил, и добавил еще, что наверняка аккуратист Киршнер оставил у себя конверты, приходившие от Загорского. На конвертах этих, конечно, и адрес сохранился. Надо в комнату к нему заглянуть для пущей ясности.

– Сволочь ты, Прошка, – Киршнер не стал стесняться в выражениях. – И к тому же иуда последний. Тебе лишь бы человека оклеветать.

Желтолицый ловко вывернул Артуру Ивановичу руку за спину, чтобы не сопротивлялся, потом кивнул Прошке:

– Веди, товались!

Прошка отвел его к комнате Киршнера. Ключей у дворецкого желтолицый требовать не стал, просто пнул железной ногой в дверь и вышиб замок.

К счастью, предусмотрительный Артур Иванович уничтожил все конверты, которые могли бы уличить его в связи с Загорским. Однако этого оказалось недостаточно. Первое, что бросилось в глаза незваному гостю – аккуратный коричневый блокнот, куда Киршнер записывал все, что следовало запомнить. Желтолицый бандит немедленно раскрыл блокнот и начал его листать.

– Так-так, – сказал он, – оцень интелесно.

Само собой, Артур Иванович, записывая адрес, не написал, чей он. Но беда состояла в том, что в блокноте его было совсем мало адресов и только один из них – московский.

– Никитский бульвал, дом Глебенсикова, – прочитал желтолицый и бросил на Киршнера быстрый взгляд.

Тот сделал безразличное лицо, но бандита, разумеется, не обманул. Желтолицый осклабился и сказал, что убивать Киршнера не будет, поскольку тот проявил себя верным слугой. Однако придется его связать и оставить в комнате под присмотром Прошки, чтобы он не сбежал и не попытался предупредить Загорского.

Так они и сделали. Желтолицый связал Киршнеру руки и велел Прошке следить, чтобы тот не выходил из комнаты до завтрашнего вечера.

– Не беспокойся, товарищ, все сделаем как надо, – бодро отвечал ему бывший кучер.

После этого желтолицый исчез, прихватив с собой блокнот Киршнера.

– Ну, что, Артур Иванович, говорил же я – пора тебя разбуржуинить? – Прошка насмешлив глядел на дворецкого.

– Да что там меня разбуржуинивать, – отвечал тот нарочито небрежно. – Я же не его превосходительство, нет у меня полных закромов. Так, может, накопил пару тысяч золотыми десятками на старость – а больше и нет ничего.

Глаза Прошки загорелись жадным огнем: ишь ты, пару тысяч! И где ж ты их хранишь?

– Так я тебе и сказал, – отвечал Киршнер. – Попробуй, отыщи.

И неприятно рассмеялся в лицо негодяю. Тот злобно оскалился: рано смеешься. Времени у нас много, я тут все вверх дном переверну. А когда найду – уж не взыщи, Артур Иванович, расстанемся мы с тобой не по-хорошему. Две тысячи золотыми десятками стоят того, чтобы рискнуть.

И он начал методично обыскивать комнату Киршнера, совершенно не боясь, что тот попытается сопротивляться – да и что он может со связанными-то руками? И действительно, со связанными руками ни один боксер ничего не может, будь он даже мировой чемпион. Однако мы, кажется, забыли сказать, что Эрнест Иванович Лусталло, у которого занимался когда-то Киршнер, был не только тренером английского бокса, но и французского сава́та. А французский сава́т, как всем известно, есть такой бокс, который для драки использует не только руки, но и ноги. И надо же такому случиться, что Артур Иванович все-таки взял у Лусталло несколько уроков того самого французского бокса.

– Ты чего встал, гидра? – через плечо, не глядя, кинул Киршнеру Прошка, сосредоточенно роясь в его бумагах. – Сядь взад, не доводи до греха…

– Дурак ты, Прошка, – сказал Артур Иванович. – Ноги тоже надо было связать.

И от души влепил кучеру тяжелым ботинком по уху.

Глава пятая. Визит с того света

Погожей московской осенью 1919 года на скамейке во дворе дома Гребенщикова, расположенного на Никитском бульваре, отгородившись от мира газетами, сидели два гражданина. Человек, не искушенный в сыскном деле, сразу распознал бы в них немецких, английских или как минимум французских шпионов – и безошибочно попал бы пальцем в небо. Чтением газет были поглощены действительный статский советник Загорский и его верный Ганцзалин – ни тот, ни другой не имели к иностранной разведке никакого отношения.

Впрочем, по-настоящему увлеченно читал газету один только Нестор Васильевич. Ганцзалин в своей газете проделал не совсем удачную дырку, через которую двор было почти не видно. К тому же он измазал руки в типографской краске и теперь сердито шипел и ерзал, браня на чем свет стоит советскую прессу.

– Ты знаешь, что по инициативе Горького учредили издательство «Всемирная литература», которое будет заниматься публикацией в России мировых литературных шедевров? – пробежав газетный лист глазами, спросил Загорский.

– Не знаю и знать не хочу, – отрезал Ганцзалин. После излечения господина он утратил значительную доли печали и вернулся к своему обычному сердитому настроению.

– Не любишь Горького, – задумчиво констатировал Нестор Васильевич. – Напрасно. Он, конечно, босяк и сомнительная личность, но писатель по-настоящему крупный. Кстати, как, по-твоему, нужно переводить фамилию Горького на китайский?

– Кýев, – озабоченно отвечал помощник, пытаясь пальцем проткнуть в газете еще одну дырочку. Треклятый листок колыхался в воздухе и дырок в себе проделывать не позволял.

Загорский засмеялся.

– То есть от китайского «ку» – горечь? На мой взгляд слишком буквально, да и звучит несколько неблагозвучно. Я бы скорее склонялся к Кули́еву, от китайского же «кýли́», то есть «горькая сила». Впрочем, если дела в советской литературе пойдут так и дальше, появятся тут и кýевы, и кули́евы – в этом не может быть никаких сомнений…

– Кажется, идет, – перебил его помощник, заметив вошедшего во двор невысокого желтолицего гражданина в выцветшей студенческой тужурке.

– Вижу, – спокойно отвечал Нестор Васильевич, – а ты как детектив сейчас был не на высоте. Как известно, опытные шпионы обладают большой чувствительностью. Они могут на расстоянии ощущать повышенную мозговую активность того, кто за ними следит. Поэтому во время слежки большая часть мозга филёра должна быть занята посторонними и по возможности бессмысленными проблемами, например, обсуждением изящной словесности. Именно для этого вовлек я тебя в беседу о Горьком, а вовсе не для лингвистических штудий.

То ли желтолицый был недостаточно опытным шпионом, то ли благодаря усилиям Загорского удалось понизить электрическую активность Ганцзалиновского мозга, но неизвестный, не задерживаясь, прошел мимо них и унырнул в подъезд.

– Идем? – спросил Ганцзалин, который, как гончая, испытывал сейчас охотничье возбуждение и, сам того не чуя, по-собачьи раздувал ноздри.

– Дадим ему немного времени, чтобы спокойно вскрыл дверь и осмотрелся внутри, – остановил его хозяин.

Еще минут пять они сидели на скамейке, при этом Загорский уже не вел литературно-критических бесед, а, кажется, думал о чем-то своем. Ганцзалин же, напротив, украдкой поглядывал на часы, обнаруживая нетерпение, которое не подобало такому опытному человеку. Об этом ему как бы невзначай сказал Загорский, в ответ на что помощник заметил, что пока господин болел, он, Ганцзалин, совершенно застоялся и не знает, способен ли он теперь на что-нибудь серьезное.

– Вот сейчас и посмотрим, – безмятежно сказал Нестор Васильевич.

С этими словами он встал и неторопливо последовал к подъезду. За ним свирепо топал Ганцзалин.

Совершенно бесшумно спустились они по лестнице в цокольный этаж. Секунду стояли перед прикрытой дверью, прислушиваясь. Загорский повернулся и кивнул Ганцзалину. Тот молча сунул руку в карман пиджака. Не стучась – да и странно было бы стучаться в собственную квартиру – они стремительно вошли внутрь.

Желтолицый стоял посреди комнаты, роясь в бельевом шкафу. На шум он даже распрямляться не стал, а как-то хитро развернулся и выстрелил, как показалось Загорскому, из подмышки прямо в Ганцзалина.

Однако выстрела не случилось. Спусковой механизм клацнул один, второй, третий раз – осечка следовала за осечкой.

– Порох отсырел, – констатировал Загорский. – Последнее дело – стрелять из мокрого пистолета.

Тут стало заметно, что незваный гость стоит мокрый с ног до головы, а рядом с дверью валяется пустое ведро.

Желтолицый, поняв что фокус со стрельбой не удался, сделал незаметное движение правой рукой к левому рукаву, но тут же замер – на него глядел браунинг Ганцзалина. Желтолицый криво улыбнулся, опустил руку.

– Хорошо ли ты стреляешь, брат? – сказал он по-китайски.

– Уж как-нибудь получше тебя, дурака, – свирепо оскалил зубы Ганцзалин. – Руки!

Желтолицый послушно поднял руки вверх. Ганцзалин передал браунинг Загорскому, сам подошел к желтолицему, похлопал его по тужурке, брюкам, залез даже в ботинки. Трофеями его стали пара метательных ножей и несколько звездочек с заостренными краями.

– Каменный век, – сказал он по-китайски. – Удивляюсь, что ты лук со стрелами сюда не приволок.

– Но все-таки согласись, что ведро с водой над дверью оказалось действенным, – заметил Загорский, тоже переходя на китайский. – Стоило окатить нашего незнакомого друга водой, как пыла у него поубавилось и в прямом, и в переносном смысле.

– Бесчестные, варварские методы, – поморщился желтолицый.

– Конечно, – кивнул Ганцзалин. – А что, лучше было бы, если бы ты нас перестрелял, как куропаток?

– Я не перестрелял бы, – сказал желтолицый неожиданно мирно. – Я не затем сюда пришел.

– Вот об этом предлагаю поговорить поподробнее, – заметил Загорский. – Ганцзалин, полотенце и халат нашему гостю!

Спустя пятнадцать минут сухой и умиротворенный пришелец – его, как выяснилось, звали Ли Сяосю́н – сидел за столиком вместе с Загорским и Ганцзалином, попивая настоящий китайский мóлихуа́. Во время гражданской войны даже простой грузинский чай составлял необыкновенную редкость – жасминовый же смотрелся почти как нектар, которым наслаждались только боги-олимпийцы.

– Итак, что заставило вас покинуть Поднебесную и отправиться в далекую заснеженную Россию? – спросил Загорский.

Ли Сяосю́н криво усмехнулся.

– Вы уж слишком гордитесь суровым климатом своей России, – сказал он. – В Хэйлунцзя́не, откуда я родом, холода бывают покрепче, а снега куда больше, чем в Москве.

Из дальнейшего разговора стало ясно, что господин Ли явился в Москву за алмазом «Слеза Будды». Серьезные люди знали, что Нестор Васильевич отправился из Пекина в Тибет на поиски камня, однако назад в Пекин не возвратился. Шпионы Юа́нь Шика́я донесли ему, что Загорский добрался до Лха́сы, после чего таинственным образом исчез. Те же самые шпионы президента донесли, что вместе с русским детективом, очевидно, исчез и камень. Из этого был сделан вывод, что Загорский украл алмаз и скрылся вместе с ним.

– Какие шустрые шпионы, – заметил Загорский саркастически, – их осведомленность поражает воображение.

– Проклятый карлик, – скрипнул зубами Ганцзалин. – Если только найду, отгрызу ему голову живьем.

Ли Сяосюн посмотрел на него удивленно: что за карлик?

– Есть такой брат Цзянья́н, – отвечал Нестор Васильевич, – простой тибетский монах, но человек чрезвычайно пронырливый. До такой степени, что ему даже удалось убить меня.

– Убить? – поразился гость. – Но вы же живой…

– Про воскресение Христа что-нибудь слышал? – осклабился Ганцзалин.

– Прошу тебя, не кощунствуй, – остановил его хозяин.

Потом посмотрел на гостя чрезвычайно серьезно, и сказал ему, что алмаз он действительно нашел, однако алмаз этот оказался подделкой. Подлинный камень был украден тем самым братом Цзяньяном и передан… (тут Загорский на миг задумался) впрочем, пока не ясно, кому именно он был передан. Несколько лет Загорский лежал при смерти и ему, разумеется, было не до поисков камня.

– Очень жаль, – прищурился Ли Сяосюн. – Потому что от вас по-прежнему ждут возвращения алмаза в Пекин.

Нестор Васильевич удивился. Договоренность у него была с президентом Юа́нь Шика́ем, тот умер в 1916 году. Кто еще в Китае может ждать от него исполнения договоренностей?

– Вы хотите узнать, от чьего имени я действую? – спросил гость. – Увы, сказать этого я не могу.

Загорский улыбнулся.

– В сущности, можно догадаться и самому. – Он задумался ненадолго, потом начал перечислять. – Камнем может интересоваться премьер Сунь Ятсе́н, генерал Чжан Цзоли́нь и вообще бэйя́нские милитаристы, в том числе члены клуба Аньфý. Определенный интерес к нему наверняка испытывают японцы, которые мечтают возродить династию Цин, но в марионеточном варианте…

– Я поражен вашей осведомленностью, – улыбнулся Ли Сяосюн, – однако в Китае растут новые, мало кому пока известные силы. Впрочем, подсказывать вам я не стану, да это и не важно. Важно, чтобы вы нашли камень.

– В противном случае? – сказал Загорский, становясь серьезным.

– В противном случае пострадает ваш учитель, – отвечал Ли Сяосюн, изобразив на лице сожаление. – Если же это для вас не аргумент, скажу, что в памяти китайцев вы навеки останетесь вором, укравшим их национальное достояние. Если и это вас не убеждает, буду откровенен: вас жесточайшим образом накажут. Вы все время будете ходить под постоянной угрозой мучительной смерти. Признаю, со мной вы справились ловко. Однако я всего лишь парламентер. Вы знаете, как готовят в Китае убийц и шпионов. И если пришлют их, то вас не спасет ни ваш ум, ни ваша ловкость, ни даже ваше воинское искусство. Как видите, выбора у вас нет.

– Выбора нет, – согласился Загорский. – А раз так, сообщите вашим хозяевам, что я снова берусь за это дело. Как мне вас найти в случае чего?

– Меня не надо искать, – отвечал Ли Сяосюн, отставляя чашку. – Мы сами вас найдем, когда вы настигнете похитителя.

* * *

Доктор тибетской медицины Жамсара́н, он же Петр Александрович Бадма́ев, уселся в кресле поудобнее, взял в руку перо, обмакнул в чернильницу и пододвинул к себе стопку белой с водяными знаками бумаги вержé – хоть и рабочая записка, а все же государю пишется, нельзя, чтоб совсем без водяных знаков. Впрочем, Бадмаев лукавил: от этой якобы рабочей записки ждал он потрясения самих основ мироздания, ну, а если повезет, то и некоторого для себя гешефта.

Петр Александрович глубоко вздохнул и вывел красивым, насколько мог, почерком заглавие «Присоединение к России Китая, Тибета и Монголии».

– Вот так-то, – сказал он неизвестно кому, – так, и не менее того.

Великая идея Бадмаева состояла в том, чтобы все эти области, а в первую очередь Китай, присоединить к России, поскольку, по глубочайшему его убеждению, они уже готовы с охотою встать под руку Белого царя, его императорского величества Александра Третьего. Разумеется, дело обстояло не так просто и требовало значительных усилий, и в первую очередь – денежных вливаний. Но разве сравнятся любые траты с перспективами охватить русской властью главные области Азии, богатейшие земли, откуда в Россию потекут вековые миллиарды золота и серебра, лежавшие под спудом двадцать с лишним веков?

По профессии – врач, а по призванию – первопроходец, политик и негоциант, Бадмаев твердо знал, что китайской империи Цин остались считанные годы. Не в этом веке, так в следующем, двадцатом, непременно должна она пасть от собственного гниения. Этот момент следует упредить, а при возможности – и подтолкнуть немного, и оказаться первыми в том месте, где будет решаться дальнейшая судьба Китая, Монголии и Тибета. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы территории эти захватили извечные наши противники англосаксы, не говоря уже о богомерзких немцах и лягушатниках-французах. Разумеется, все они уже раскрыли пасти, готовясь полакомиться жирным куском, однако ничего у них не выйдет, пока Жамсаран, а точнее, Петр Александрович Бадмаев стоит на страже интересов русского своего отечества.

Если дело выгорит, то будет этот прожект самым великим в истории России со времен присоединения Сибири и Дальнего Востока, а может, и все бывшее ранее далеко переплюнет.

На первых порах надо будет построить железную дорогу к Ланчжоу-фу. С этого, пожалуй, и начнем свою записку.

«Внимание представителей России, – выводил Бадмаев почерком все более и более каллиграфическим, – должно сосредоточиться в настоящее время главным образом на финансово-экономическом значении железной дороги, которая предначертана высочайшей волей для соединения Дальнего Востока с городами европейской России».

Написав это, он остановился. Неприятное чувство дежавю внезапно посетило его. Как будто уже писал он эту записку, и министр финансов граф Витте уже передавал ее для ознакомления государю императору и уже, кажется, на первичные расходы были выделены три миллиона рублей, которые безвозвратно были потрачены неизвестно на что…

В дверь позвонили. Петр Александрович поначалу не обратил на это внимания, полагая, что откроет лакей. Но в дверь звонили все сильнее и настойчивее. Недоумевая, куда девалась прислуга, Бадмаев отложил в сторону перо, поднялся из-за большого дубового стола и двинулся открывать.

Открыл дверь и вздрогнул. Да нет, что там вздрогнул! Несмотря на все свое бурятское хладнокровие, едва в обморок не упал Бадмаев. Закричал бы криком, если бы не сковал его до печенок жуткий страх.

На пороге стоял Григорий Ефимович Распутин собственной своей чудовищной персоной. Старец был одет, как попугай: из-под зеленой шелковой рубашки, перепоясанной красным кушаком выглядывала желтая поддевка, ниже красовались синие шаровары и черные кожаные сапожки с галошками. Вместо шарфа на шее его висела тяжелая металлическая цепь, как если бы вдруг взялся он за умерщвление многогрешной своей плоти. Голова старца была закинута назад, клочная черная борода торчала параллельно земной поверхности, глаза закатились в зенит, так что постороннему наблюдателю видны были одни белки. Впрочем, не это поразило Бадмаева – так Распутин обычно выглядел перед очередным припадком, когда начинал он вещать и пророчествовать. Гораздо страшнее показалось Петру Александровичу, что ужасный гость стоял весь мокрый, словно только что вынут был со дна Невы, и даже на груди у него отвратительно поблескивала темно-бурая жижа.

– Ну, – сказал отец Григорий, по-прежнему глядя в потолок, – пустишь в дом-то? Али остолбенел, как Лотова жена?

Не найдя, что сказать на такое, Бадмаев в страхе отступил в сторону. Распутин двинулся вперед, как-то механически сгибая ноги и держа большие тяжелые кисти свешенными перед грудью. Во всем его облике виделось что-то неживое, а больше всего беспокоили Петра Александровича белые глаза, в которых, кажется, никогда не было зрачков.

Войдя в кабинет, старец повалился на немецкий диван коричневого плюша. Диван скрипнул и осел, словно не человек на него опустился, а обрушился взрослый африканский слон.

– Томно мне, милай, ох, томно, – проговорил Распутин гулко, словно из колодца.

Бадмаев, не зная, что сказать, срывающимся голосом предложил старцу беленькой. Но Распутин от водки отказался, однако строго велел Бадмаеву поцеловать ему ручку. Без этого, сказал, разговора у них не выйдет.

– То есть как – ручку поцелуй? – поразился Петр Александрович. – Что это, помилуйте, за церемонии такие между старыми знакомцами? Может, вы, Григорий Ефимович, еще и ножку велите вам поцеловать?

– Надо будет – и ножку поцелуешь, – неожиданно сурово отвечал старец. – Гордыня ваша всему виной, через гордыню и сгинете, ибо грешники нераскаянные. Ты уж, верно, догадался, чего я к тебе припожаловал?

Тут Бадмаев почувствовал дрожь не только в руках, но и во всем теле.

– Да как же догадаться, Григорий Ефимович, – еле выговорил он немеющими от страха губами, – как догадаться, если вы умерли?

Распутин хрипло засмеялся, белки его вращались в орбитах, словно пытаясь отыскать собеседника и все не находя.

– Ну уж и умер, – сказал он, – уж-таки и умер. Меня, странника, тысячу раз живьем хоронили, но Григория Распутина не убить, нет, руки у них коротки.

– Да точно же, умерли, – повторил Бадмаев, – вот и дырка от пули у вас в груди.

Распутин коснулся большой клешнятой своей рукой груди, посмотрел на кровь, оставшуюся на пальцах, покачал головой.

– Спомнил, – сказал он, – спомнил. Князь Юсупов, собачий сын, дырку во мне проделал. Сумаро́ков, мать его, Эльсто́н. Все зло у нас от инородцев, это уж я теперь ясно понял. Ну, ты-то свой, православный человек, хоть и косоглазый от рождения. А другие которые – их бойся. Брюхо раздырявят ни за медный грош, а потом еще притопят для полной аккуратности.

Тут он свирепо поскреб в затылке: а вот еще, кажется, в голову пулей стрельнули – мозги чего-то чешутся. Поддерживать разговор о простреленных мозгах Бадмаеву было морально тяжело, и он поспешил переменить тему.

– Так вы, Григорий Ефимович, зачем пришли-то? – робко спросил Петр Александрович.

– Подь сюды, – велел ему отец Григорий. – И уши-то раскрой, важную вещь скажу.

Не без страха приблизился Бадмаев к отвратительному старцу, угодливо склонился к нему.

– Ты вот что, – сказал ему Распутин, – ты камень-то помнишь китайский? Который ты у монахов попер?

Бадмаева передернуло: что значит – попер, не для себя же, а для блага России. Для блага-то для блага, а все ж таки попер, усмехнулся Распутин, а белые, незрячие глаза все глядели в потолок, а борода все торчала некрасивыми клочьями.

– Люди к тебе придут, – строго продолжал старец, – важне́ющие люди. Так ты им помоги, не отказывай. Слышь меня, Жамсаран Александрович?!

– Слышу, – уныло кивнул Бадмаев.

– Ну, а слышишь, так и делай, – тут Распутин неожиданно и страшно потянулся к Бадмаеву. Тот сжался от ужаса и даже глаза закрыл. Но ничего страшного не случилось – старец только похлопал его рукою по щеке.

– Что такое? – не понял Бадмаев.

– Просыпайтесь, – сказал Распутин неожиданно партикулярным голосом. – Просыпайтесь, Петр Александрович, есть серьезный разговор.

Бадмаев открыл глаза и увидел, что сам он лежит на диване, а над ним высится внушительная фигура действительного статского советника Загорского. За спиной Загорского привычно скалился его верный помощник Ганцзалин, которого Бадмаев тоже хорошо знал.

– Нестор Васильевич, – сказал Бадмаев ошеломленно, – живой и здоровый!

– Вашими молитвами, – отвечал Загорский, – то есть надеюсь, что и вашими тоже.

Тут Загорский не совсем был неправ, потому что первым, к кому Ганцзалин повез больного хозяина, едва вернувшись в Петербург, оказался как раз Бадмаев, еще с прошлого века бывший в столице одним из самых модных врачей. Акции его повышало и то, что был он крестником самого императора Александра III, и то, что с высокими вельможами дружбу водил, ну, и методы его тибетские тоже, разумеется, многих прельщали как дело тайное и мало кому понятное.

В тот раз Бадмаев, поглядев на без пяти минут хладный труп его превосходительства, выразил сомнение, что методы тибетской медицины будут тут действенны. Это Ганцзалин знал и без него, но решил все же попробовать – для очистки совести. Очистка совести случилась, в остальном же манипуляции Бадмаева – как-то: окуривание и намазывание пациента тайными целебными травами – оказались в буквальном смысле что мертвому припарки.

Петр Александрович скорбно сообщил тогда Ганцзалину, что самым правильным методом тут были бы немедленные похороны его господина за счет государственной казны. В другое время помощник Загорского за такие слова просто бы удавил незадачливого лекаря голыми руками, но тогда он так был подавлен, что пропустил его слова мимо ушей.

И вот теперь совершенно безнадежный с точки зрения медицины пациент, не одной ногой, а в всеми имеющимися стоявший в могиле, неожиданно выздоровел и вид имел почти такой же цветущий, как в старые добрые годы.

– Постойте, – спохватился Бадмаев, вставая с дивана, – двери-то заперты изнутри, как вы вошли?

– Через окно, разумеется, – отвечал Загорский, – устройство щеколд у вас тут элементарное, подцепил – и входи.

– А почему же не в дверь?

Загорский и Ганцзалин обменялись быстрыми взглядами, после чего Нестор Васильевич осведомился, знает ли уважаемый доктор, что за домом его установлено наблюдение.

– Этого следовало ожидать, – сказал с горечью Бадмаев, – меня уже таскали в ЧК на допросы.

– И что же вы им сказали?

– А что мог им сказать столетний старик вроде меня?

Нестор Васильевич засмеялся: Петр Александрович всегда был одного с ним возраста, с каких это пор он заделался столетним стариком?

– Всегда был, – торжественно отвечал тибетский доктор, – просто благодаря своему врачебному искусству хорошо выгляжу.

Нестор Васильевич махнул рукой и заметил, что хозяин – барин, и если хочет он быть стариком, это его дело, пусть будет хоть даже и двухсотлетним. Они здесь совсем не за тем.

При этих словах сердце Бадмаева нехорошо ёкнуло и забилось быстрее обычного. Немедленно вспомнился ему страшный сон, который так внезапно прервали незваные гости, вспомнился окровавленный и мокрый Распутин, повелевший ему помогать каким-то «важнеющим людям». Уж не Загорский ли с Ганцзалином эти самые важнеющие люди?

– Вам, может быть, чаю предложить? – спросил он, пытаясь как-то оттянуть неизбежный разговор.

– Предложите, если не жалко, – кивнул Нестор Васильевич. – Только не пытайтесь, пожалуйста, бежать. Лично я верю в свободу волеизъявления, но Ганцзалин мой – дикий человек и может просто побить вас. А бьет он, если вы не знаете, очень больно.

Бадмаев неловко заулыбался: о чем вы говорите, какое бегство? Мне не от кого скрываться, да и скрывать тоже нечего.

– Верю, верю, – кивнул Нестор Васильевич, – именно поэтому за вами и следит ВЧК.

Петр Александрович ничего на это не сказал, только поглядел на его превосходительство укоризненно и пошел ставить чай. Ганцзалин пошел вместе с ним. Помогу, сказал, а на самом деле, собака, приглядеть решил. И напрасно, потому что алмаза у него все равно нет.

– То есть как это – нет? – переспросил Загорский, отставляя в сторону чашку с чаем. – Насколько я понимаю, именно ваше доверенное лицо забрало «Слезу Будды» у Цзянья́на-гочé.

– Забрать-то забрало, вот только… – начал было Бадмаев, но Загорский прервал его излияния, предупреждающе подняв ладонь.

– У нас, – сказал Нестор Васильевич, – времени не так много. И я не намерен слушать душещипательные истории о том, как вас, бедного старика, обокрал ваш собственный помощник. Если вы не моргнув глазом доверили ему пятьдесят тысяч лянов серебра, могу сказать, что человек этот совершенно надежный и скорее он даст себя убить, чем попытается вас обмануть.

Перед внутренним взором Бадмаева снова явился Распутин с белым взором. Он укоризненно качал головой и говорил: «Помочь надо людям, помочь!» Потом на месте Распутина вдруг явилась оскаленная физиономия Ганцзалина. Петр Александрович содрогнулся от ужаса и покорно кивнул.

– Вы правы, – сказал он Загорскому, – алмаз до меня добрался. Цели у меня при этом были самые благие. О моих попытках присоединить к России Китай, Монголию и Тибет вы наверняка осведомлены… Увы, идея эта не нашла достаточной поддержки, слишком много было у России других забот. Однако я не отчаивался. Узнав о камне государственности, который называется «Слеза Будды», я понял, что именно его не хватало, чтобы реализовать великий план. По моим расчетам, после того, как алмаз попал в Россию, он должен был начать притягивать к отечеству нашему богоспасаемому Китай, за ним – Тибет и Монголию, являвшимися частью не только династии Цин, но и великой империи Чингис-хана. Однако вышло нечто совершенно противоположное. Сначала началась германская война, потом пала династия Романовых. Я понял, что камень действует сложно и совсем не так, как мне хотелось бы.

– Это правда, – согласился Загорский. – Согласно второй части пророчества, камень, будучи вывезен за пределы Пекина, становится источником хаоса. Он может инициировать войну, или падение династии, или даже полный развал государства.

Бадмаев изумился: откуда Загорский это знает?

– Об этом мне сказал лично Далай-лама Тхуптэ́н Гьяцо́.

Петр Александрович поглядел на собеседника с благоговением: так он видел воплощение бодхисаттвы милосердия Ава́локитешва́ры?

– Видел, – сухо отвечал Нестор Васильевич. – По вашей милости нам с Ганцзалином пришлось добраться до Лхасы. И, скажу вам, это было не самое приятное путешествие. Впрочем, все это лирические отступления. Могу сказать, что я действую по непосредственной просьбе Далай-ламы. Таким образом, теперь, когда вы поняли всю опасность алмаза, вам остается только передать его мне, чтобы я в наикратчайшие сроки вернул его на его законное место в Пекине.

И Нестор Васильевич сурово посмотрел на Бадмаева. Но тот почему-то не бросился к потайным сундукам и не выволок алмаз наружу. Более того, он сидел и как-то жалко улыбался.

– В чем дело? – спросил Загорский. – Есть какие-то препятствия?

– Есть, – отвечал лекарь.

И он рассказал Загорскому и Ганцзалину весьма неожиданную историю. Когда алмаз после долгих скитаний добрался-таки до Бадмаева, тот поначалу возликовал, решив, что уж теперь-то Китай и вся почти Азия будут в руках у Российской империи. Не тут-то было. Вместо усиления государственной власти в России началась какая-то катавасия и хаос, который усиливался от недели к неделе, от месяца к месяцу. Сперва разразилась германская война 1914 года. Потом пала династия Романовых. Затем случился Октябрьский переворот и к власти, как Гог и Магог, пришли большевики. Но и этого оказалось мало. Началась гражданская война. И тут наконец Петр Александрович понял окончательно, что если так будет продолжаться и дальше, то Россия просто прекратит свое существование, то есть исчезнет с лица земли величайшая страна с тысячелетней историей.

Разумеется, допустить этого было нельзя, и Бадмаев стал лихорадочно искать решение задачи. Он свято верил, что весь хаос творится только потому, что камень переместили из Китая в Россию. Самым простым выходом представлялось ему возвращение алмаза в Китай. Но как это сделать и под каким соусом, чтобы не подвергнуть себя величайшей опасности? И, кроме того, обидно было бы отдать алмаз просто так, ведь сам Петр Александрович когда-то потратил на него пятьдесят кровных тысяч. Как вернуть себе деньги и сохранить Россию? Или, точнее, в другом порядке: как сохранить Россию и вернуть деньги?

И тут Бадмаев узнал о том, что один из лидеров белого движения атаман Семёнов собирается построить на месте Монголии новое государство, которое могло бы стать буфером между Россией и Китаем. Таким образом, если во всем этом бедламе, называемом гражданской войной, кому и нужен был камень государственности, так это именно атаману. Во всяком случае, так решил Петр Александрович.

Бадмаев взялся исследовать почву. Семёнов к алмазу особенного интереса не проявил, зато нашелся другой человек – его ближайший соратник, некий барон фон У́нгерн-Ште́рнберг. Барон этот, как удалось выяснить, сошел с ума на почве «желтой» идеи. Он полагал, что необходимо объединить в единое целое народы Азии, как это было при Чингис-хане, и двинуться на загнивающий Запад, мечом и молитвой неся ему очищение. Это был уже совершенно иной размах, и тут, мнилось Бадмаеву, есть где приложить магическую мощь «Слезы Будды».

– И вы продали алмаз Унгерну? – спросил Загорский изумленно.

– Ему он был нужнее, – застенчиво улыбнулся Бадмаев. – Но не думайте, что это было так легко. Возникло много препятствий. Даже просто чтобы доставить камень барону, пришлось приложить неимоверные усилия – на дворе уже шла гражданская война…

– За сколько вы продали алмаз? – перебил его Нестор Васильевич.

Бадмаев слегка насупился: его покоробила грубая формулировка, он предпочитает слово «передал».

– За сколько вы продали алмаз барону? – повторил Загорский.

Бадмаев замялся.

– Ну, скажем, за сто тысяч, – сказал он.

– Значит, не меньше, чем за триста, – заметил Нестор Васильевич.

– Не вижу в этом ничего предосудительного, – обиженно отвечал старый лекарь. – Ему был нужен алмаз, мне – деньги, вполне цивилизованный обмен.

– Вот что я вам скажу о вашем цивилизованном обмене, – Загорский поднялся из-за стола. – Эти деньги вам не помогут и даже не пригодятся, поверьте моему слову. Раз за вас взялось ЧК, так просто оно вас не отпустит. Мой вам совет – бегите из России сломя голову.

С этими словами он вышел вон из комнаты. За ним молча следовал его верный Ганцзалин.

Бадмаев проводил хмурым взглядом неразлучную парочку и печально улыбнулся. Он бы тоже мог дать им совет, но они не хотят советов. Они не знают, кто такой Унгерн и даже не представляют, с кем им теперь придется иметь дело. Да, старуха с косой не сломала Загорского, но есть человек, который доделает за смерть ее дело – и зовут этого человека барон Ро́берт Ни́колаус Максими́лиан фон У́нгерн-Ште́рнберг!

Дом Бадмаева Загорский с помощником покинули, как и вошли в него, то есть через окно.

– Не было печали, черти накачали, – сказал Нестор Васильевич озабоченно, отряхивая слегка запачкавшиеся при приземлении брюки.

– Придется ехать к барону? – спросил Ганцзалин.

– Придется, придется, – рассеянно кивнул хозяин. – Другой вопрос – как? Мы в Москве, Унгерн, насколько я понимаю, где-то в Забайкалье, рядом с атаманом Семёновым. Между нами – воюющие армии большевиков и адмирала Колчака. Вопрос – как перейти линию фронта и остаться в живых?

Глава шестая. Разговор с командармом

На синем небе не видно было ни облачка. Солнце грело не по сезону жарко, подсвечивая зубцы и шпили московского Кремля, делая их необыкновенно объемными, так что глаз как будто не просто видел их, а прямо ощупывал.

Из Боровицких ворот древней твердыни решительным шагом вышел молодой человек, похожий на индуса – с широким ромбовидным лицом, большими, несколько рачьими глазами, тяжелым орлиным носом и пухлыми губами. Молодой человек был, однако, одет не в тюрбан и шальвары, как полагалось бы ему по внешности, а в форму высшего комсостава Красной армии. Звали молодого человека Михаил Тухачевский, и он состоял на должности командарма Пятой армии РККА, которая вела сейчас нелегкие бои с полчищами так называемого Верховного правителя России адмирала Колчака.

Тухачевский был ненадолго отозван с театра военных действий для консультаций с народным комиссаром по военным и морским делам Львом Давыдовичем Троцким. Старый революционер Троцкий за свою жизнь побывал в самых разных партиях и фракциях, а большевиком стал только в 1917 году. Это не помешало ему за два года сделать в советском правительстве головокружительную карьеру, фактически став вторым человеком после Ленина.

Впрочем, Тухачевскому на карьеру жаловаться тоже не приходилось. В двадцать пять лет он уже стал командующим Первой армией. Затем его как командира хитрого, решительного и равно беспощадного как к чужим, так и к своим постоянно перебрасывали на самые тяжелые участки гражданской войны. Именно благодаря этому он оказался командармом Пятой армии как раз после того, когда в марте 1919 войска Колчака перешли в наступление и прорвали восточный фронт большевиков.

Пятая армия ответила контрударом и даже некоторое время теснила белогвардейцев, однако нынче колчаковцы снова перешли в наступление. Понятно, что разговор с Троцким проходил нелегко – тот требовал прекратить отступать и любыми средствами задержаться на достигнутых рубежах. Это было проще сказать, чем сделать: голозадой Красной армии противостояли лучшие офицеры Российской империи. Однако терять красноармейцам, как верно заметил Маркс, было нечего, а приобрести они могли очень много. Что мог приобрести в этой борьбе сам Тухачевский, трудно было даже представить. Честолюбивый молодой генерал рассчитывал в ближайшие пару лет стать как минимум главнокомандующим, а там чем черт не шутит, даже и заменить собой самого наркомвоена Троцкого.

Помимо разговоров о военной стратегии, Лев Давидыч дал своему любимцу Тухачевскому весьма неожиданное и довольно щекотливое задание. Сейчас Михаил Николаевич задумчиво двигался к автомобилю, размышляя, как бы получше это задание выполнить.

Серо-стальной «паккард», который на эти дни выделило ему правительство, стоял на аллее Александровского сада. Долговязый седоволосый шофер в черной кожаной куртке и черном же кепи молча открыл дверь перед командармом. Тухачевский, погруженный в свои мысли, заметил, однако, что шофер у него другой, не тот, который вез его в Кремль.

– У того смена закончилась, а я заступил, – объяснил водитель солидным баском.

Тухачевский коротко кивнул и снова погрузился в обдумывание насущных вопросов. Водитель выжал педаль газа, авто выехало на Моховую и устремилось на северо-восток Москвы. Конкурентов первоклассному немецкому мотору на опустевших улицах города было мало – даже вездесущие извозчики притихли, словно куры перед грозой. Не встречая на своем пути никаких помех, «паккард» несся вперед, как ветер.

Командарм пришел в себя, когда в окнах замелькали деревья. Где это мы, удивился он, кажется, Сокольники? Но при чем тут Сокольники, в Сокольники он не приказывал. Тухачевский глянул на черную кожаную спину шофера, которая показалась ему каменной, и неприятный холодок прошел по спине: командарм вспомнил пугающие истории о вездесущей разведке белогвардейцев. Неужели враги тишком и до Москвы добрались? А как же, черт его побери, хваленое ВЧК, где его длинные руки?

– Куда это мы едем? – поинтересовался Тухачевский, а рука уже расстегивала кобуру.

Для начала надо было наставить на шофера наган и заставить вернуться в город: пока он держится за руль, он не опасен. Однако вместо ответа водитель ударил по тормозам, и командарм едва не расквасил орлиный свой нос о твердую спинку переднего сиденья.

– Спокойно, Михаил Николаевич, – сказал шофер, поворачивая к нему аристократическое бледное лицо с черными бровями, – никакой опасности лично для вас нет. Однако нам нужно поговорить.

В руке он теперь держал черный браунинг, который смотрел прямо в лицо командарму.

Несмотря на седые волосы, лицо у водителя было молодым. Лет сорок – сорок пять, прикинул Тухачевский. Интересно, он один или с сообщниками?

– Здесь – один, – как будто прочитав его мысли, отвечал водитель. – Повторяю еще раз, что никакой для вас опасности нет. Однако во избежание эксцессов прошу на время передать мне ваш наган.

Наган был именной, с дарственной надписью от товарища Троцкого. Передавать его неизвестно кому и оставаться с пустыми руками не хотелось. Однако Тухачевский, несмотря на молодость, был человек разумный и осмотрительный и, пока положение оставалась неясным, рисковать без крайней необходимости не желал. В конце концов, хотели бы убить, убили бы еще в Александровском саду или по дороге, возможностей для этого хватало.

Тухачевский передал наган водителю.

– Благодарю, – сказал тот, убирая и наган, и браунинг в карманы куртки, – а теперь позвольте представиться: действительный статский советник Нестор Загорский.

Тухачевский глянул на него с интересом, пухлые губы его невольно растянулись в улыбке.

– Загорский? Тот самый? Дипломат и детектив?

– Тот самый, – улыбнулся собеседник. – Признаюсь, мне лестно, что вы обо мне слышали, я полагал, что молодым людям вроде вас мое имя незнакомо.

Командарм только руками развел:

– Ну, как же незнакомо? Вы, Нестор Васильевич, человек легендарный, так сказать, русский Шерлок Холмс…

– И это приятно слышать, – кивнул Загорский. – Хотя справедливости ради замечу, что я свою деятельность начал еще до появления записок доктора Ватсона. Но, впрочем, не будем отвлекаться. Вас, наверное, занимает вопрос, почему я завез вас в Сокольники?

Тухачевского этот вопрос действительно занимал. Подобная конспирация казалась ему избыточной: гораздо проще было прийти в гости, он бы с удовольствием встретился с таким выдающимся человеком.

– Никак невозможно, – с легким сожалением отвечал Загорский. – Во-первых, вас постоянно охраняют. Единственный момент, который удалось улучить, это когда вы оказались в одиночестве между Кремлем и машиной. Во-вторых, если бы узнали, что вы встречаетесь с бывшим, и не просто с бывшим, а с действительным статским советником, это могло бы навлечь на вас подозрения и сильно вам навредить. Ну и, наконец, я не хотел лишний раз привлекать внимание чрезвычайки к своей скромной персоне.

– Пожалуй, вы правы, – по некотором размышлении согласился Тухачевский. – Однако куда вы дели моего шофера?

Нестор Васильевич успокоил его, сказав, что водитель жив и здоров и после окончания их разговора будет снова доставлен в «паккард».

– Так что у вас за разговор? – спросил Тухачевский.

Собеседник секунду помолчал, как будто вопрос загнал его в тупик. Потом со значением поглядел на командарма.

– Я, видите ли, хотел бы уехать в Америку, – сказал Загорский. – Точнее, в Североамериканские Соединенные штаты.

– Почему же в Штаты? – удивился Тухачевский.

– У меня там родственники, – отвечал Нестор Васильевич. – В моем возрасте несколько обременительно жить в осажденной, разрушенной стране. Учитывая мое прошлое, мне даже самый простой паек – для нетрудового элемента – получать непросто, не говоря уже обо всем остальном. Именно поэтому я хочу эмигрировать.

Командарм улыбнулся.

– Ну, это вам не ко мне, а к наркому иностранных дел товарищу Чичерину. А я, простите, паспортов не выдаю и виз не ставлю.

– Чичерин может разрешить мне выезд, но не может доставить меня в Америку, – заметил Загорский. – Кругом война, Москва окружена фронтами. Мне же надо каким-то образом перебраться на ту сторону. Конечно, я мог бы завербоваться добровольцем в Красную армию и попытаться перейти линию фронта во время боя. Но, во-первых, у меня уже не тот возраст, когда можно сидеть в окопах. Во-вторых, меня могут просто убить. Случайный осколок, шальная пуля, в конце концов, просто тифозная вошь могут прервать жизнь легендарного, как вы сами сказали, детектива. А я хоть и стар, но не настолько, чтоб покидать сей мир в его минуты роковые. Остаток своих дней я хотел бы провести в покое и комфорте, надеюсь, я это заслужил. Поэтому прошу вас приписать меня к штабу вашей армии. А когда мы прибудем на линию фронта, я уж найду способ перейти на ту сторону и рано или поздно оказаться в кругу любящих родственников.

Тухачевский с минуту молчал, хмурясь.

– Вы понимаете, чем рискуете, говоря со мной напрямую? – сказал он наконец. – Почему вы решили довериться именно мне?

– Во-первых, вы дворянин, следовательно, не донесете – тем более, на собрата, – отвечал Нестор Васильевич. – Во-вторых, вы, бесспорно, умны. Вы выбрали сторону красных – это ваше дело. Но вы, конечно, понимаете, что такого человек, а как я, лучше не держать в тылу у советской власти. По ряду причин я не могу повторить ваш выбор. Но я могу хотя бы не портить светлое будущее государству рабочих и крестьян. И для этого лучше всего от меня избавиться. Конечно, меня можно просто арестовать и шлепнуть. Но, во-первых, я буду категорически против и буду сопротивляться из всех сил. Во-вторых, такое решение вопроса не устроит и вас – ведь вы военный, а не палач. Услуга, которую я прошу мне оказать – услуга чрезвычайно серьезная, и я буду вам обязан до конца жизни. Но для вас чисто технически она не так уж сложна.

Тухачевский саркастически улыбнулся.

– Действительно, сущая мелочь. Вы просите, чтобы я взял вас к себе, а потом просто перейдете линию фронта, то есть дезертируете. Вам не кажется, что вы ставите меня под удар?

– Я не такая важная птица, чтобы из-за меня начинали расследование в отношении командарма, – холодно сказал Загорский. – В конце концов, я могу инсценировать свою гибель на поле боя, а сам уйду дальше на восток. Уверяю вас, для мастера шпионажа это не составит никакой трудности.

Тухачевский с сожалением покачал головой.

– Увы, – сказал он. – Все это куда более рискованно, чем кажется вам. Вы – слишком заметная фигура, чтобы вас можно было просто так ввести в штаб армии. Возникнут вопросы, на которые непонятно как отвечать.

Загорский нахмурился.

– Жаль, – сказал он, – очень жаль, что вы отказываетесь. Вы меня ставите в крайне неудобное положение. Мне действительно надо перебраться через линию фронта…

Тухачевский молчал и как-то странно разглядывал Загорского.

– Ваша известность, – вдруг сказал он, – при некоторых обстоятельствах вполне может оказаться для меня полезной. Я не буду приписывать вас к штабу, но у меня к вам имеется встречное предложение…

Глава седьмая. Дорога дурака найдет

Ганцзалин глядел на хозяина так, как будто видел его в первый раз в жизни. Тот сидел, развалившись, в старом ободранном кресле и беспечно покачивал ногой. Рядом с ним стояла коробка с душистыми кубинскими сигарами, оставшимися еще с дореволюционных времен.

– Вы хотите сказать, что мы полетим к барону Унгерну на аэроплане?! – спросил помощник несколько нервозно.

– Да, – отвечал Загорский, – на аэроплане. Во всяком случае, часть пути придется проделать именно так.

– Но почему?

Загорский вытащил из коробки сигару, осмотрел ее, понюхал и положил обратно. Сигар оставалось всего три, и пополнить запас сейчас было положительно невозможно. Таким образом, сигар он уже давно не курил, берег для какого-то особенного случая. На миг Ганцзалину даже показалось, что сегодня настал именно такой случай, но хозяин, повертев сигару в руках, все-таки не решился ее зажечь.

– Дело в том, – неторопливо начал Нестор Васильевич, – что Советы затеяли хитрую игру в стане врага. Ты, конечно, знаешь, что на Востоке они сейчас бьются с Колчаком. Как ни странно, Колчак – не самая серьезная сила на этом направлении. Гораздо опаснее для большевиков атаман Семёнов. Если Колчак и Семёнов объединятся, Москва рано или поздно падет. Так вот, Колчак наседает на Семёнова, чтобы тот вместе с ним шел на красных, а атаман пока колеблется. Понимая, что нельзя дать Семёнову объединиться с Колчаком, большевики решили нанести упреждающий удар, а именно – купить атамана.

– Как это – купить? – удивился Ганцзалин.

– Примерно так же, как покупают любого политика. Во-первых, они предложат ему деньги, которых у них нет. Во-вторых – территории, которых у них пока тоже нет. Семёнов, несмотря на всю свою силу, кажется, не собирается стать всероссийским диктатором. В нем, помимо русской, течет бурятская кровь, он родился и всю жизнь провел в Забайкалье, ему нравится там. Все эти белогвардейские лозунги его не особенно волнуют, он, очевидно, хотел бы остаться правителем родных земель и жить себе преспокойно, как какой-нибудь местный хан, только с неограниченными полномочиями. Так вот, большевики предложат ему не только денег – денег ему и своих хватает, но также часть Монголии и Приамурья. И все только для того, чтобы он не помогал Колчаку.

– Хитрó придумано, – сказал Ганцзалин.

– По меньшей мере, – согласился Загорский. – В Кремле, видишь ли, сидят не самые глупые люди. Революция делалась в интересах рабочего класса, но вовсе не рабочими. Главные большевики, как это ни смешно – либо аристократы, либо интеллигенты.

– И вы думаете, что Семёнов согласится на предложение?

– Очень может быть, – чтобы не соблазняться, Нестор Васильевич все-таки закрыл коробку с сигарами. – Однако, как ты понимаешь, ни вызвать к себе атамана, ни самим к нему поехать через линию фронта кремлевские жители не могут. И потому предложение свое они отправляют ему в виде секретного пакета. Но тут имеется один нюанс. Пакет ни в коем случае не должен быть перехвачен. Если об этих переговорах узнают колчаковцы, разразится дикий скандал, реноме атамана Семёнова пострадает, и ему не останется ничего иного, как поддержать армию Колчака. Именно поэтому пакет с предложением большевики отправляют аэропланом, который легко может пересечь линию фронта незамеченным или, во всяком случае, недоступным для врага.

Ганцзалин по-прежнему смотрел непонимающе.

– А мы тут при чем?

– Ну, видишь ли, большевики понимают, что веры им не очень много. Они хотят придать солидности своему предложению. И потому намерены использовать человека, имеющего вес в глазах белогвардейцев. На эту роль как раз подходит моя скромная персона. Главное, что аэроплан все-таки могут сбить, или он сломается, находясь как раз в тылу армии Колчака. В таком случае я должен спрятать пакет, а колчаковцам заявить, что угнал аэроплан вместе с пилотом, чтобы он перевез меня за линию фронта. Поскольку, как ты понимаешь, мое превосходительство на дух не переносит большевиков и только и мечтает вступить в ряды доблестной армии адмирала Колчака. Ну, а далее буду действовать по обстоятельствам. Но главное, я все-таки надеюсь добраться до атамана Семёнова, который и скажет нам, где искать барона Унгерна.

– Понятно, – уныло кивнул Ганцзалин. – Когда вылетаем?

– Завтра. Но не вылетаем, а выезжаем. На аэроплан мы пересядем только в районе боевых действий. А до расположения Пятой армии едем на машине. Тухачевский уже выписал нам пропуска.

– А машину? Откуда мы возьмем машину?

– Командарм позаботился и об этом. Нам выделили мощный «фиат». Если все пойдет как надо, две с половиной тысячи верст до Тобольска проедем за неделю.

– Почему так долго? – удивился Ганцзалин.

– Потому что на дворе осень, – объяснил Загорский, – а осенью русские дороги становятся особенно непроезжими. Кроме того, кругом сейчас пропускной режим, и это тоже не в нашу пользу. Впрочем, если армия Колчака продолжит наступление, мы рискуем оказаться на линии фронта даже раньше, чем рассчитываем.

Ганцзалин проворчал, что он не водит машину.

– К чему ты это говоришь? – удивился Загорский.

– А вдруг вас убьют? – огрызнулся помощник. – Кто тогда поведет ««фиат»»?

Загорский успокоил его, заявив, что если его убьют, их миссию можно будет считать законченной и Ганцзалин с легкой душой вернется домой. Помощник на это ничего не сказал, а просто отправился собирать чемоданы.

– Брать надо только самое необходимое, – объяснял ему Загорский. – «Фиат» наш может увезти хоть тонну, а вот грузоподъемность аэроплана невелика. Из оружия возьмем пару пистолетов, всем остальным, я думаю, нас прямо на месте снабдит Тухачевский. В конце концов, это в его интересах – чтобы мы добрались до генерала Семёнова живыми и здоровыми…

Ночь Ганцзалин проспал беспокойно: ему снилось, что он – французский авиатор Луи́ Блерио́, которого враги хотят сбросить с аэроплана вниз на высоте тысячи саженей, поскольку на самом деле он не авиатор, а просто балласт.

– Атандэ́! – кричал Ганцзалин, от страха припомнив все французские слова, которые когда-то слышал. – Я есть великий Блерио, не сметь бросать меня на землю, я вам еще пригожусь!

Однако враги все сталкивали и сталкивали его с аэроплана, а он все падал и падал и никак не мог проснуться.

Загорский разбудил его затемно, солнце еще не поднималось.

– Ты во сне кричал, – сказал Нестор Васильевич, – тебе кошмар привиделся?

– Да, – пробурчал Ганцзалин, – приснилось, что я француз.

Они вышли на улицу. Возле их подъезда уже стоял крытый «Фиат Зеро» 1912 года, выкрашенный в немаркий коричневый цвет.

Ганцзалин раскритиковал масть автомобиля, но Загорский возразил, что масть эта вполне приличная, у художников она зовется «медведь-шатун ранней весной». И вообще, по его словам, «фиат» – недурная машина, так что поедут они с комфортом.

– Поедем, – согласился мрачный Ганцзалин, – если только колесо не лопнет от какого-нибудь гвоздя на дороге.

Загорский отвечал, что у них на такой случай есть запасное колесо. Его помощник заметил, что на такой случай на русских дорогах есть запасные гвозди. Нестор Васильевич упрекнул китайца в пессимизме, а тот отвечал, что господин сам читал ему из Гоголя про две вечные российские беды – дороги и дураков.

– Так вот сейчас, – сказал Ганцзалин торжественно, – найдет коса на камень, а одна беда – на другую.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Загорский.

– Имею в виду, что дороги найдут своих дураков, – отвечал китаец многозначительно.

Нестор Васильевич только плечами пожал и упрекнул помощника за то, что тот не любит приключений. Ганцзалин на это отвечал, что последнее их приключение закончилось тем, что Загорского убили. Таким образом, хозяин прав – приключений он не любит.

Шурша шинами, словно ангел крыльями, их «фиат» промчался по влажной утренней мостовой и, покинув город, менее чем через полчаса выехал на шоссе. Машина катилась легко, мотор гудел ровно, неприятностей ничто не предвещало.

– До Тобольска мы едем древним Сибирским трактом, – сообщил Загорский. – Еще недавно по нему пешком отправлялись в ссылку осужденные.

– Далековато идти пешком, – проворчал Ганцзалин, сонно таращась в горизонт, где разгорался бледно-желтый подмосковный рассвет.

– Это же каторжники, торопиться им было некуда, – отвечал Нестор Васильевич, явно наслаждаясь быстрой ездой. Ветер шумел в ушах, мимо проносились серо-желтые осенние поля и редкие рощицы, под шинами шуршал гудрон.

– С какой скоростью едем? – полюбопытствовал Ганцзалин.

– Полагаю, верст пятьдесят примерно в час, – отвечал хозяин. – Точнее сказать трудно, спидометра тут нет. Все же прогресс – великое дело. Когда-то путешествие из Петербурга в Москву занимало больше недели, сейчас легко можно уложиться в пару дней. Если, конечно, дорога будет хорошей.

Замечание относительно дороги оказалось не праздным. Довольно скоро качество ее явно ухудшилось, стали попадаться выбоины и рытвины, так что скорость пришлось сбросить. Теперь они ехали не быстрее тридцати верст в час.

– И все равно это лучше, чем лошадью, – сказал Загорский. – Я рассчитываю к вечеру добраться до Мурома, он в трехстах верстах от Москвы.

– Поездом было бы быстрее, – проворчал Ганцзалин.

– Разумеется, вот только ты все время забываешь, что страна воюет, причем воюет сама с собой, – Нестор Васильевич ловко выкрутил руль, объезжая особенно внушительную яму, полную серой осенней воды, и продолжал. – Что это значит? Это значит, что в нужном нам направлении ходят только военные и грузовые поезда. Чтобы передвигаться на них, нужно особое разрешение. Кроме того, дороги частично разрушены, можно застрять в поезде надолго. Нет, Тухачевский был прав, на машине проще всего. Во всяком случае, здесь мы ни от кого не зависим.

Ганцзалин молча кивнул. Некоторое время они ехали молча, полосатые верстовые столбы вдоль дороги неторопливо катились мимо и исчезали за спиной. Внезапно лицо помощника потемнело от какой-то странной мысли. Некоторое время он крепился, искоса поглядывая на хозяина, потом наконец не выдержал:

– А паек? Мы ведь уехали из Москвы – где мы отоварим карточки?

Загорский небрежно кивнул на заднее сиденье. Там лежали два объемных мешка.

– Особый красноармейский паек от командарма, – сказал он. – Хлеб, соль, сахар, сушеный горох. Кроме того, семь с половиной фунтов рыбы тебе, и семь с половиной фунтов мяса – мне.

Лицо Ганцзалина просветлело было, но тут же снова омрачилось.

– Мясо, – сказал он, – и рыба. Сейчас еще тепло, они же испортятся в дороге.

– Я тоже так подумал, – беспечно отвечал Загорский, – и потому попросил не сырого мяса, а вяленого.

Ганцзалин только ухмыльнулся и заметил, что его превосходительство умеет жить.

– В противном случае я бы давно умер, – сказал Загорский. – Точнее говоря, так бы и не воскрес.

Как и рассчитывал Нестор Васильевич, до Мурома они добрались к вечеру.

– Один из древнейших русских городов, – сообщил Загорский, когда авто их загромыхало по муромским колдобинам, – и, согласно былинам, резиденция богатыря Ильи Муромца. Слышал, конечно, про такого? «Как из славного из города из Мурома, из того ли из села да Карачарова выезжал удалый добрый молодец…»

– Куда он выезжал? – перебил его Ганцзалин.

– А тебе какая разница? – удивился хозяин. – Ну, предположим, прогуляться выехал…

Но китаец не унимался.

– Сколько лет? – сурово вопрошал он.

– Кому – богатырю или городу?

– Обоим.

Когда Нестор Васильевич сказал, что городу уже больше тысячи лет, помощник лишь снисходительно улыбнулся. Подумаешь, тысяча лет, какая же это древность? Вот в Китае города действительно древние. Нанки́ну – две с половиной тысячи лет, Сиа́ню – больше трех тысяч, Лоя́ну – четыре тысячи…

– Ладно, ладно, – сказал Загорский, подняв ладони, – сдаюсь. Будем считать Муром молодым городом. Но уж против русских богатырей ты ведь возражать не станешь?

– А что он сделал, ваш богатырь, какие подвиги совершил? – Ганцзалин не мог забыть о предстоящем полете и потому находился в дурном расположении духа.

Нестор Васильевич задумался. В самом деле, какие? Ну, во-первых, встал с печи после того, как лежал на ней тридцать лет и три года. Ганцзалин поглядел на хозяина с удивлением: это подвиг?

– Для русского человека – подвиг, – решительно сказал Загорский.

– А еще подвиги были?

– А тебе что – мало?

Ганцзалин заявил, что это несерьезный разговор. Если Илья Муромец действительно богатырь, должны быть еще подвиги. Чтобы считаться богатырем, недостаточно просто прогуливаться возле родного города или уписывать в один присест печеного быка, должно быть какое-то дело.

Загорский поразмыслил немного и сказал, что основным занятием Ильи Муромца были драки. Хотя, если подумать, это был типичный русский дон Кихот – защищал вдов, сирот да малых детушек.

– Сейчас мне кажется, что вряд ли он был таким уж сильным, все-таки парализация на протяжении тридцати лет должна была сказаться на здоровье, – заметил Нестор Васильевич. – Видимо, любовь народную он снискал благодаря своей справедливости.

Ганцзалин проворчал, что они тоже очень справедливые, однако никакой народной любви даже и не нюхали.

– Всему свое время, – бодро отвечал ему хозяин. – Как сказал поэт: товарищ, верь, взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья – большевистского, разумеется, – напишут наши имена!

– Не надо, – буркнул помощник. – Не хочу я никаких имен и славы после смерти. Когда Чжуа́н-цзы́ позвали служить ко двору императора, он спросил, что лучше: быть позолоченным черепашьим панцирем, которому все поклоняются, или быть живой черепахой и тащить свой хвост по грязи? Я хочу быть живым и тащить свой хвост по грязи.

– Аминь, – завершил дискуссию Нестор Васильевич.

На постоялом дворе, где они решили остановиться, почему-то не хотели принимать совзнаки. Загорскому сказали, что мест нет и лучше им поискать частный дом.

– Места есть, – сказал Ганцзалин угрюмо, начиная по своему обыкновению, закипать, как самовар.

Однако управляющий, или как там они сейчас назывались, на голубом глазу отрицал наличие свободных номеров, вызывая все больший гнев китайца.

Неизвестно, чем бы закончилась вся дискуссия, однако Нестор Васильевич нашел хитрый выход из положения: он предложил за номер сто граммов сахарного песка. Управляющий потребовал двести – сошлись на ста пятидесяти.

– Сто пятьдесят граммов! – возмутился Ганцзалин, входя в номер и придирчиво оглядывая его. – Надо было просто пришибить его и взять ключи самим.

– И ты смог бы спокойно спать, зная, что рядом лежит пришибленный тобой человек? – укорил его Загорский.

Ганцзалин оскалился и отвечал, что спал бы отлично – перед этим спрятав тело в подвале. Время было уже позднее, вставать завтра надо было рано, и они, кое-как расстелив серые дырявые простыни на жестких деревянных скамьях, которые заменяли тут кровати, улеглись спать. Ганцзалин пожаловался, что в простынях скачут блохи, и ночка им предстоит несладкая, если только не обработать все керосином. С другой стороны, если все обработать керосином, тоже не заснешь – на этот раз уже от вони.

Загорский посоветовал ему не обращать внимания на ерунду, а вместо этого, помедитировав, лечь спать.

Однако ровно в одиннадцать вечера снизу вдруг грянуло нестройное пение. Загорский прислушался и удивился, разобрав знакомые звуки «Марсельезы».

– Откуда здесь французы?

Вызванный управляющий объяснил, что французы тут ни при чем, а революционный гимн распевает местная ячейка большевиков – всякий раз перед отходом ко сну.

– А вы почему не поете? – поинтересовался Загорский.

Управляющий криво улыбнулся.

– Мы в ячейке не состоим, так что своему здоровью не враги…

– Значит, это у вас традиция такая – петь на ночь глядя, – задумчиво сказал Загорский, прислушиваясь к нестройным звукам – гимн пели уже в пятый раз и, кажется, не думали заканчивать.

– Как есть традиция, – подтвердил управляющий.

Нестор Васильевич поинтересовался, что же пели до революции.

– Известно что, – отвечал управляющий. – «Коль славен наш Господь в Сионе» пели. «Боже царя храни» пели, «Молитву русских» – разное пели, всего не упомнишь.

– Когда же это кончится? – мрачно спросил Ганцзалин, которому ужасно хотелось спать.

Управляющий возвел очи горé.

– Один Господь знает, – вздохнул он. – Может, даст Бог, его высокопревосходительство адмирал Колчак прорвется-таки к нам, тогда и закончится.

– Я не большевиков имел в виду, а пение, – пробурчал Ганцзалин.

Управляющий побелел, как полотно.

– Умоляю, не погубите, – зашептал он, оглядываясь на дверь. – Бес попутал, такие хорошие господа, давно у нас таких не было, я и забыл обо всем!

Загорский успокоил его, сказав, что беспокоиться ему не о чем, они в Муроме всего на одну ночь и чужие дела их не интересуют. Страшно довольный управляющий ретировался, а через пять минут им принесли свежее, стиранное и не рваное постельное белье.

– Вот видишь, – сказал Нестор Васильевич Ганцзалину, – хорошим отношением к человеку можно добиться гораздо большего, чем угрозами и насилием.

– Зато угрозы надежнее, – отвечал китаец.

Ночь прошла гораздо лучше, чем можно было ожидать, и наутро бодрые и отдохнувшие, Загорский с Ганцзалином двинулись в дальнейший путь.

Как ни удивительно, почти вся дорога до фронта у них прошла спокойно. День за днем они продвигались вперед от города к городу, и только миль за тридцать до Тюмени случилось неожиданное происшествие. Загорский, управлявший машиной, о чем-то задумался и не заметил, что на пути возникло неожиданное препятствие. Препятствие это сноровисто выскочило с обочины и бросилось им прямо под колеса.

– Стоп! – крикнул Ганцзалин, всю дорогу зорко озиравший окрестности.

Нестор Васильевич ударил по тормозам, завизжали шины, «фиат» занесло, но он все-таки удержался и не свалился в придорожную канаву. Секунду Загорский сидел неподвижно, потом вышел из машины.

На дороге прямо перед радиатором стоял на четвереньках белобрысый мальчишка лет десяти, нос пуговкой, веснушки, чумазый и нечесаный. Увидев Загорского, он сморщил физиономию и захныкал:

– Ой, дяденька, сбили! Ой, калекой сделали, ой, да что я теперь стану делать, как жить-то буду?! Ой, спасите, люди добрые, ой, помогите!

Он продолжал причитать, однако на серьезном лице Загорского заиграла неожиданная улыбка.

– Сбили, значит, – сказал он. – И кто же тебя сбил?

– Да кто ж сбил, известно, вы и сбили, – обиженным басом отвечал мальчишка. – Пострадавший я теперя, надоть вспомоществование платить.

Загорского не удивили сложные слова из уст огольца, удивило его другое: как это он мог сбить мальчишку, если даже не коснулся его бампером.

– Как не коснулся, как не коснулся, еще как коснулся! – загорячился тот. – Вона, гляди, какие увечья нанес малолетнему! Вот, все тута, не увильнешь!

Он расстегнул рубашку и отдернул ее в сторону, обнажая правый бок. На боку синел огромный кровоподтек.

– Убедился? – спросил он. – Давай, гражданин хороший, плати компенсацию, а то ведь я и в чеку могу пожаловаться.

Загорский с интересом смотрел на синий бок беспризорника.

– Любопытно, – сказал он наконец. – Ты ведь не мог знать, с какой стороны машина приедет?

– Да какая разница? – мальчишка занервничал. – Какая разница: мог – не мог? Чего зря лясы точить? Деньги давай и до города меня вези. Продуктами тоже можно.

– Ну, а если не мог знать, откуда приедет, значит, у тебя оба бока должны быть синими, – заключил Нестор Васильевич и быстро заголил мальчонке левый бок. Там красовался точно такой же огромный синяк, что и на правом боку.

– Краска, – сказал подошедший Ганцзалин. – Народное художественное творчество. Изобразит из себя сбитого, потом деньги клянчит.

– Хороший мальчик, умный, настоящий пролетарий, – саркастически заметил Нестор Васильевич.

Беспризорник, наконец пришедший в себя, вырвался из рук Загорского и отбежал на несколько шагов в сторону.

– Да пошел ты! – закричал он. – Тоже мне, Шерлок Холмс! Зажидился, эксплуататорский класс, копеечку человеку пожалел!

Загорский поинтересовался, откуда мальчишка знает о Шерлоке Холмсе, не говоря про другие сложные материи? Тот сердито отвечал в том смысле, что если бы любопытный дядька читал книжки, тоже бы много чего умного узнал.

– Так ты грамотный? – сказал Загорский. – Интересно было бы узнать, чем занят грамотный беспризорник на перегоне Екатеринбург – Тюмень?

Беспризорник, которого звали Аркадий, еще немного побранился, но, видя, что дядьки попались незлые и невредные, в конце концов, сменил гнев на милость. Он признался, что добирается из Москвы, а едет в Ташкент, который, говорят, город не только теплый, но и хлебный. Там можно откормиться, там и зимы-то никогда не бывает, круглый год цветет абрикос и слива. Говоря проще, Ташкент – рай для беспризорников, и именно туда Аркадий и направляется. А по дороге, поскольку надо что-то есть, он и побирается таким оригинальным, типично пролетарским способом.

– Ну, и что, дают тебе что-нибудь? – полюбопытствовал Ганцзалин.

– Дают, а как же, – отвечал Аркадий. – Чаще по шее дают, но бывает, что и еды перепадет. В общем, ничего, жить можно. Я их обычно чекой пугаю, а чеки многие боятся.

Загорский задумался: что же теперь делать с мальчишкой? Аркадий отвечал, что ему следует помочь от всего сердца и при возможности довезти прямо до города Ташкента. А уж он в долгу не останется, по гроб жизни будет добрым дяденькам благодарен.

– До Ташкента, уж не взыщи, мы тебя довезти не можем, а вот в Тобольск, если хочешь, доставим, – сказал Нестор Васильевич..

Мальчонка повеселел и сказал, что ему бы до Тобольска добраться, а там до Ташкента уже рукой подать.

– Ну, во-первых, до Ташкента там еще очень далеко, во-вторых, в Ташкент ты все равно не проберешься – там надо через линию фронта идти, – сказал Ганцзалин.

Аркадий махнул рукой: ништо, доберусь. Его посадили на заднее сиденье «фиата» и поехали. Дорога на этом участке была изрядно разбита, так что все внимание Загорского уходило на то, чтобы объезжать рытвины и ямы. Ганцзалина же одолевали мрачные мысли о грядущем полете через линию фронта. Это предприятие, и с самого начала казавшееся ему сомнительным, с течением времени стало выглядеть все более и более опасным. Он уже готов был пробираться через линию фронта ползком, лишь бы не садиться в аэроплан – такой нестойкой и опасной казалась ему летучая машина. Может быть, Нестор Васильевич, как бодхисаттва, не боится летать по небу, может, ему это даже привычно. Но он, Ганцзалин, не бодхисаттва, крыльев у него нет, и если аэроплан упадет, он так шмякнется о землю, что костей не соберешь – в прямом и переносном смысле.

От мыслей этих безрадостных его отвлек какой-то странный звук с заднего сиденья. Ганцзалин поворотился назад и, прямо как Загорский, поднял брови. Аркадий опустошил один из их мешков с красноармейским продовольствием и теперь сидел, откинувшись на сиденье. Глаза у него осоловели, живот был оттопырен.

– Ах ты…

Ганцзалин вырвал у мальчишки почти пустой мешок, заглянул внутрь.

– Вот сволочь, сожрал наше мясо!

– Всё? – озабоченно спросил Загорский, сбрасывая скорость.

– Всё, – развел руками Ганцзалин.

– Однако! Там ведь было добрых пять фунтов. Это может быть просто опасно для ребенка.

Мальчишка длинно и бесстыже рыгнул. Нестор Васильевич хмуро оглянулся на него.

– Ты что, босяк, наделал? Понимаешь ли ты, что у тебя может быть заворот кишок?

Аркадий сыто засмеялся и сказал, что мясо уж больно вкусное было, никак не удержаться. Загорский велел Ганцзалину забрать с заднего сиденья второй мешок и приглядывать за мальчишкой – вдруг ему сделается плохо.

– Плохо не будет, – заявил Аркадий, – и не такое едали.

Было ли красноармейское мясо хорошего качества, или просто у мальчишки был луженый желудок, но никаких видимых последствий обжорство Аркадия не возымело. Он только просил не ехать слишком быстро, потому что тогда живот трясется и ветры наружу просятся.

Желая отвлечь мальчишку от бесконечных разговоров о животе и испускаемых ветрах, Загорский стал учить его кричать голосами разных птиц: сойкой, сорокой, совой.

– Зачем это, – не понимал беспризорник, – мне и так неплохо.

– Язык птиц – тайный язык, – объяснял ему Нестор Васильевич. – Если вы условитесь с товарищами, никто вас не поймет. Например, ухнул ты филином два раза – это значит: я тут, мне нужна помощь. Сорокой затрещал: понял тебя, берусь за дело. Любые сигналы так можно передавать, а никто и не догадается.

В Тюмени на городской площади они остановились. Ганцзалин вылез из машины и отправился разговаривать с извозчиками насчет обстановки в городе: фронт был уже близко, и следовало соблюдать осторожность. Не потому, конечно, что они боялись прорыва Колчака, а потому, что местные власти уж очень сильно тут сторожились, и без документов постороннему человеку было и шагу не ступить. Воспользовавшись передышкой, куда-то намылился и Аркадий. Загорский подумал, что не надо бы его отпускать, мальчонка уж больно шустрый, как бы в беду не попал – но того уже и след простыл.

Вскоре вернулся Ганцзалин.

– Дела неважные, – сказал он. – Город считается прифронтовой полосой, тут действует комендантский режим. Это значит, на каждом шагу проверяют документы. Без проверки местной ЧК даже в гостиницу не поселишься. Может, вообще здесь не останавливаться? Заправимся да и поедем дальше. Станем на постой в какой-нибудь деревне. А нет, так тоже ничего. Пока не так уж и холодно. На худой конец, отъедем в поле да и переночуем прямо в авто.

Нестор Васильевич задумчиво кивнул.

– Документы у нас в порядке, – сказал он, – однако ты прав – не стоит испытывать судьбу. Найдем парнишку да и поедем.

– Вы правда его в Тобольск хотите везти? – спросил Ганцзалин. – Все-таки фронт, стрельба. Может, лучше здесь оставить?

Загорский отвечал, что здесь не лучше. Все равно он будет рваться в свой Ташкент, так пусть лучше мы его лишние двести пятьдесят верст провезем, чем он будет опять невесть с кем якшаться. А в Тобольске поговорим с Тухачевским – может, он найдет, куда парнишку пристроить.

Ганцзалин кивнул и стал высматривать Аркадия. Впрочем, долго искать не пришлось. От дальнего конца площади послышался рассерженный рык:

– Ты что же делаешь, щенок? Ты, значит, свою родную пролетарскую власть обокрасть желаешь? Да знаешь, что я с тобой могу сделать за это по законам военного времени? Знаешь?!

Загорский только головой покачал: именно этого он и опасался.

Они завели мотор и подъехали поближе к месту происшествия. Небольшая толпа окружила Аркадия и какого-то крепкого круглолицего человека лет сорока, в военном кителе и фуражке. Толстое лицо его с небольшими усиками в обычное время, вероятно, не казалось слишком уж свирепым, но теперь, когда он разгневался, смотреть на него было неприятно. Он как клещами ухватил за руку Аркадия, который потихоньку извивался, пытаясь незаметно выскользнуть. Однако сделать это было нельзя – кроме круглолицего, который держал мальчишку чрезвычайно крепко, его во множестве окружали местные зеваки, не желавшие лишиться неожиданного представления.

– Так, граждане, – начальственным тоном покрикивал Загорский, протискиваясь сквозь зевак, – в чем дело, почему толпу собрали?

– Да вот, понимаешь, вора поймали, – восторженно объяснил ему какой-то ражий детина с крестьянской улыбкой на оспенном лице. – Комиссару в карман залез, ограбить хотел.

– Этот, что ли? – сурово сказал Загорский, выступая на авансцену.

– Этот, он самый, – в несколько голосов загалдел народ.

Аркадий затравленно посмотрел на Нестора Васильевича и упрятал взгляд в землю.

– Что ж ты делаешь, негодяй! – и Загорский дал мальчишке хорошего леща. Получилось натурально, тот даже подпрыгнул от неожиданности. – Я тебе сколько раз говорил, не шали, не шали – а ты что?

И Загорский вознамерился дать беспризорнику еще один подзатыльник, но тут круглолицый перехватил его руку.

– А вы кто такие будете? – спросил он, настороженно поглядывая на Загорского и стоявшего за его спиной Ганцзалина. – По какому, так сказать, делу тут?

– Я – дядька этого мазурика, – отвечал Нестор Васильевич. – Воспитываешь его, воспитываешь, а только отвернулся – он опять за свое. Вы, товарищ, скажите, если что пропало, мы ущерб возместим. Ну, а нет, так и поедем себе дальше.

– Дальше, говоришь, поедете? – в физиономии круглолицего проявилось что-то очень неприятное. – Куда это вы ехать собрались, ваше превосходительство? Или не узнали меня, господин Загорский? Помните одиннадцатый год, Москву, завод «Жакó»? А как филеры ваши разгромили нашу партячейку, а меня отправили в ссылку? Помните, не забыли?

Загорский секунду смотрел на круглолицего без всякого выражения, потом поморщился:

– Я все помню. Аристарх, кажется, Дмитриевич?

– Так точно, – ухмыльнулся собеседник. – Аристарх Дмитриевич Макаров, член партии большевиков с 1905 года. Ныне – председатель Тюменского губревкома.

– Поздравляю с повышением, – сказал Загорский.

– Спасибочки, – издевательски заулыбался Макаров. Но язвительная улыбка быстро сползла с его лица, теперь он глядел на Нестора Васильевича весьма хмуро. – Ну, со мной-то все ясно, а вот что вы тут делаете – в прифронтовой так сказать, полосе? Что здесь понадобилось белогвардейскому шпиону?

– Во-первых, я не шпион, а сыщик, и вам это прекрасно известно, – Загорский бросил взгляд по сторонам: толпа при последних словах сомкнулась вокруг них. Бежать теперь можно было только по головам. Существует, конечно, и такая техника, но уж больно она обидная для тех, по кому бежишь.

– Ну, это мы сейчас увидим – кто шпион, а кто сыщик, – сказал предревкома. – Арестовать!

Сразу несколько наганов уперлись в затылок Загорского.

– И китайца взять! Я его знаю, они вместе.

Еще пара револьверов уткнулась в затылок Ганцзалина. Чьи-то быстрые руки обыскали его и хозяина и заковали в наручники. Беспризорник Аркадий под шумок тихо ретировался с площади и теперь стоял на углу, во все глаза разглядывая происходящее.

Глава восьмая. Приговоренные к расстрелу

Рабочий кабинет тюменского предревкома поражал скупостью обстановки: небеленые стены, шкаф, письменный стол, два деревянных стула, на одном из которых сейчас сидел Загорский и бесстрастно наблюдал за эволюциями Макарова, который то бросался зигзагами из угла в угол, то застывал на месте, то начинал кружить вокруг Нестора Васильевича. Лицо Аристарха Дмитриевича заливал багрянец досады и раздражения.

– Я вас еще раз спрашиваю: с какой целью вы проникли в зону боевых действий? – проговорил он, яростно буравя Загорского взглядом.

Глазки-то маленькие, поросячьи, рассеянно думал Нестор Васильевич. Да и общий вид не комиссара, а зажиточного крестьянина. Как такой человек попал в революционеры да еще и ревкомом командует? Неразборчива, ах, неразборчива партия большевиков! Может быть, потому и победила – поскольку не оглядывалась на всякие там идеалы да принципы. Кто не с нами, тот против нас, вот и весь их катехизис…

– Помилуйте, что за зона боевых действий у вас – двести с лишком верст от линии фронта? – Загорский соизволил наконец открыть рот. – Впрочем, конечно, если вы намерены очень быстро отступать, не исключено, что фронт окажется прямо здесь.

– Молчать! – взбеленился предревкома. – Не вашего ума дело! Я еще раз вас спрашиваю…

– А я вам в который раз повторяю: я нахожусь здесь по заданию командования Красной армии, – перебил Макарова Нестор Васильевич.

Поросячьи глазки прищурились недоверчиво – и каково же это задание? Увы, на этот вопрос Загорский ответить не может. Это – военная тайна.

– Не морочьте мне голову! – зашипел Макаров. – Я вас насквозь вижу… Не станете отвечать, просто шлепну вас по законам военного времени.

Ни единый мускул не дрогнул на лице Нестора Васильевича.

– Вы забрали у нас мандаты, выписанные Тухачевским, – проговорил он. – Каких вам еще нужно доказательств?

– Фальшивка! – рявкнул предревкома. – В колчаковской разведке такие мандаты десятками штампуют, не вы первые, не вы последние.

Несколько секунд Загорский задумчиво рассматривал собеседника.

– Аристарх Дмитриевич, у меня возникло опасение, что мы так и не найдем общего языка, – сказал он озабоченно. – Поэтому предлагаю вам снестись с командиром Пятой армии Михаилом Тухачевским, чтобы он подтвердил вам мои полномочия.

Ядовитая ухмылка загуляла на губах Аристарха Дмитриевича.

– Полномочия, – повторил он. – С Тухачевским! Может быть, велите мне снестись еще и с Троцким? Или даже сразу с товарищем Лениным?

Нестор Васильевич вздохнул.

– Ни с Троцким, ни с господином Ульяновым вам сноситься не нужно, они о нашей миссии ничего не знают. Просто позвоните Тухачевскому.

Несколько секунд Макаров хмуро разглядывал Нестора Васильевича, потом сказал:

– Как вы, конечно, понимаете, я тут царь и бог. Захочу – расстреляю, захочу – помилую. Просите меня разобраться в вашем деле? А тогда, в 1911 году, вы в моем деле стали разбираться? Нет, услали к черту на рога. А могли бы…

– А мог бы и в крепость отправить, – закончил Загорский. – Учитывая опасность, которую вы представляли, это было бы самое верное решение. Но я тогда полагал, что люди могут одуматься, измениться. Как гласит тридцать третий псалом, «уклонися от зла и сотвори благо».

– Вы ошиблись, – холодно отвечал Макаров. – Не буду я ни от чего уклоняться. Я служил и буду служить только революции. Увести!

Хотя Нестор Васильевич был в наручниках, до дверей тюрьмы его конвоировали сразу трое: один с наганом, двое с винтовками. Издержки репутации, подумал Загорский, вот случай, когда слава существенно затрудняет жизнь. Впрочем, они могли бы и снять наручники – пока Ганцзалин сидит в местной ЧК, Загорский все равно никуда не побежит.

С другой стороны, думал он, пока его подводили к кирпичному хлебному лабазу, который исполнял тут роль тюрьмы, может быть, и стоило бы сбежать. Вряд ли бы Ганцзалина расстреляли, а он бы смог, находясь на свободе, организовать помощнику побег. Вот если бы только знать, где его прячут…

Нестора Васильевича втолкнули внутрь, и первое, что он увидел, был стоящий в углу лабаза Ганцзалин. Загорский мгновенно ударил ногой в железную дверь, но было поздно: снаружи уже лязгнул засов.

– Помоги-ка мне снять наручники, – попросил Загорский, убедившись, что с ходу дверь не высадить.

Сам Ганцзалин уже избавился от своих наручников, а теперь в два счета отпер и наручники Загорского – понадобилась только английская булавка, которую он хранил на обратной стороне лацкана. Нестор Васильевич бросил наручники на пол, растер запястья. После смерти кровоток в конечностях, кажется, несколько нарушился: иногда руки и ноги вдруг холодели, и разогреть их было трудно. А возможно, смерть и вовсе была ни при чем, недомогание явилось следствием наступающей старости и всякого рода ревматизмов.

– Что делать будем? – спросил Ганцзалин.

– Как обычно – бежать, – отвечал хозяин. – Добром, по-моему, тут ничего не добиться. Господин Макаров – мой старый знакомец, когда-то пострадал за свои убеждения и с тех пор затаил на меня обиду. Учитывая, что большевики – люди не только обидчивые, но и крайне злопамятные, ничего хорошего я от него не жду.

Тут Загорский вдруг громко заухал филином. Помощник посмотрел на него удивленно: для кого ухать, я-то здесь?

– На всякий случай, – отвечал Загорский. – В сложных обстоятельствах нельзя упускать даже самой малой возможности. Надо использовать любой шанс.

Ганцзалин тем временем вернулся к мысли, которая его обуревала, и заявил, что если председатель ревкома все-таки свяжется с Тухачевским, то все может проясниться.

– Он не свяжется, – покачал головой Нестор Васильевич. – Он не хочет ничего прояснять, он просто хочет мне отомстить. Вопрос только в том, как далеко он готов пойти. По военному времени, конечно, нас и расстрелять могут.

– Ему потом командарм голову оторвет… – угрюмо проговорил помощник.

Нестор Васильевич пожал плечами: может, оторвет, может, нет. Им-то от этого все равно легче не станет. Вообще, на свете не так уж много людей, которые склонны думать дальше, чем на один шаг. Понять ход макаровской мысли нетрудно: для начала шлепнем белогвардейскую сволочь, а там видно будет. Победителей не судят – и все в таком роде.

– А я думаю, что он позвонит командарму, – упорствовал Ганцзалин. – Я бы позвонил. А вдруг нас правда командование послало?

Загорский открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот миг загремел засов. Загорский кивнул Ганцзалину, и они изготовились к броску. Однако дверь так и не открылась. Вместо этого через маленькое зарешеченное окно под потолком влетели внутрь две грязных самокрутки. Ганцзалин поглядел на хозяина вопросительно, тот пожал плечами.

– Это что такое? – крикнул Загорский зычно, чтобы голос его долетел до часового. – Зачем нам курево?

– Это уж как положено, последнее желание, – весело отвечал невидимый красноармеец. – Тройка вас к расстрелу приговорила, недобитки белогвардейские. На рассвете и шлепнут. Так что курни напоследок нашей пролетарской махорки, другого все равно не дадут.

Внезапно откуда-то донесся сорочий стрекот. Ганцзалин и Загорский переглянулись. Нестор Васильевич поднял палец.

– Большую ошибку делаете, товарищи! – крикнул он. – Мы – уполномоченные командарма Тухачевского, находимся здесь с секретным заданием. Мандаты наши отобрали, и доказать свою правоту мы сейчас не можем. Но уж поверьте, кто нас расшлепает, тому лично наркомвоен товарищ Троцкий придумает самую страшную пролетарскую казнь. Такую, какой и в аду не видали, уж мне можешь поверить, товарищ.

– А ты не пугай, мы пуганые, – отвечал после небольшой паузы часовой. – Мне предревкома Макаров сказал, что вы хитрее черта – и пугать меня будете, и небо в алмазах обещать. А только я не попадусь, я из всех тутошних бойцов наиболее сознательный.

– Это хорошо, товарищ, что ты такой сознательный, – кивнул Загорский, подмигивая Ганцзалину. – Потому что если ты сознательный, ты и сам расчухаешь, что отвечать будут не только те, кто нас казнил и к расстрелу приговаривал, но и те, кто нас охранял. Смекаешь, о чем я?

За стеной возникла небольшая пауза.

– А я тут при чем? – не слишком уверенно сказал часовой. – Мне приказали, я сторожу.

– Нет, товарищ, не так все просто, – Загорский был неумолим. – Приказ приказом, а пролетарская сметка тоже должна быть. Ты подумай, всякий ли приказ нужно исполнять? А если тот, кто приказывает – предатель? Если он на сторону беляков перекинулся – тогда что? Тогда, исполняя его приказ, ты льешь воду на вражескую мельницу. А такого большевики никому не прощают.

В этот раз пауза была дольше.

– Так и что делать-то? – спросил часовой уныло. – Выпустить я вас не могу, даже если вы и свои.

– А кто говорит про выпустить? – удивился Нестор Васильевич. – Выпускать не надо, а ты вот что… Есть у вас тут телефонный аппарат?

– Ну, имеется в ревкоме, – неуверенно отвечал красноармеец.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что при телефоне постоянно сидит барышня-секретарша, которая охраняет его пуще сторожевого пса.

– А ты вот что, – сказал Загорский, – ты подкатись к барышне да наобещай ей с три короба, чтобы она тебя к телефону пустила. Пусть свяжется со штабом Пятой армии, пусть сообщат Тухачевскому, что здесь у вас в каталажке сидит приговоренный к расстрелу Нестор Загорский.

Тут часовой, видимо, что-то сообразил.

– Да что ж ты болтаешь, белогвардейская гнида! – закричал он обиженно. – Ты ж меня под расстрел подвести хочешь. Да ни я, ни барышня никакая не согласится… Да ты…

Внезапно он умолк на несколько секунд, после чего разразился совсем уж нечеловеческими проклятиями, среди которых отчетливо были слышны только крики «убью!». Через минуту проклятия эти начали удаляться, а скоро и совсем стихли.

– Приготовься, – сказал Загорский Ганцзалину. – Сейчас побежим.

Не прошло и полминуты, как лязгнул засов, и дверь приоткрылась. На пороге, все время оглядываясь, возник беспризорник Аркадий.

– Быстрее, – зашептал он, – солдат того гляди вернется.

Они вынырнули из амбара и быстро двинулись вперед в синих сумерках, держа курс на городскую площадь – там, по словам Аркадия, до сих пор стоял их «фиат».

– Как ты отвлек караульного? – спросил Загорский у мальчишки.

– Дерьмом с крыши залил втихую, – отвечал тот. – Он все время с вами разговаривал, так что и не заметил, как я на крышу забрался. Расчет был верный: не станет он в изгвазданной гимнастерке караулить, менять побежит.

– Молодец, – сказал Загорский, – я сразу понял, что котелок у тебя варит.

Тут наконец стало ясно, чего Нестор Васильевич ухал и почему прислушивался к ответному сигналу. Уханьем он указал Аркадию место, где их прячут…

К счастью, медвежий их «фиат» действительно стоял на площади – там, где они его оставили. Завели мотор, Загорский поудобнее устроился за рулем, Аркадий прыгнул на заднее сиденье, Ганцзалин сел рядом с хозяином.

Внезапно издалека послышались крики и милицейские свистки: красноармейцы обнаружили побег.

– Быстро они, – холодно заметил Загорский, давая задний ход.

На площадь с топотом вырвались несколько красноармейцев верхом на лошадях, они кричали, размахивали револьверами и потрясали винтовками, все равно как индейцы на Диком Западе.

– Стой! – надрывался первый «индеец», в котором при некотором усилии можно было опознать осрамившегося часового: надетая кое-как гимнастерка была ему слишком тесна. – Стой, контра! Застрелю!

Загорский не стал ждать, пока незадачливый страж исполнит свое обещание, крутанул руль, развернулся, и «фиат», ловко виляя, быстро помчался по улицам. Сзади неслись конники, вопя и стреляя из револьверов.

– Ничего, – сказал Ганцзалин, смотревший в заднее стекло, – не страшно: в воздух палят.

И действительно, красноармейцы из охранной роты, видимо, не знали, можно ли стрелять по беглецам на поражение. Собственно, это их и спасло. Очень скоро они вырулили за город и понеслись в сторону Тобольска. Дорога лучше не стала, так что трясло их немилосердно. Однако красноармейцы на своих недокормленных конях не могли долго держать скорость в сорок верст в час и потихоньку стали отставать.

– Ура!! – закричал Аркадий, глядя назад, где в облаках пыли потихоньку таяли красные конники. – Победа!

Однако Нестор Васильевич почему-то не разделял его воодушевления и хотя и сбавил ход, чтобы не так трясло, но все-таки озабоченно поглядывал назад.

– Лошади нам, конечно, не конкуренты, – сказал он, – но я возле их ревкома видел грузовик. Не знаю, что здесь делает новый «даймлер» семнадцатого года и как попал в Тюмень, однако если он на ходу, главные неприятности у нас впереди. Четыре цилиндра, сто лошадиных сил, высокая проходимость – на наших русских дорогах он даст фору любому «фиату». Остается только надеяться, что…

Тут он умолк, потому что заметил, как из облака пыли позади них выскочило моторизованное чудовище с пятиугольной мордой, высокими колесами и просторным кузовом, в котором сидели вооруженные красноармейцы. Видимо, это и был тот самый «даймлер», о котором только что шла речь.

Не говоря ни слова, Загорский прибавил газу. «Фиат», трясясь и подпрыгивая, рванул вперед, восстанавливая дистанцию. Мотор натужно выл, ветер свистал в открытые окна, но проклятый грузовик продолжал оставаться в зоне видимости. Он, правда, не подбирался уже ближе, но и отставать не желал ни в какую.

– Двигатель выдержит? – озабоченно спросил Ганцзалин, подскакивая на своем сиденье, как резиновый чертик.

Загорский скривил физиономию: кто его знает? Максимальная его скорость, кажется, 70 верст в час, но это же на итальянских дорогах. Что с ним случится на наших колдобинах, не знает, наверное, и сам Господь Бог. Будем надеяться, что Красная армия снабжается машинами не просто первосортными, но и очень крепкими.

Следующие полчаса безумная гонка продолжалась безостановочно, оторваться от «даймлера» никак не удавалось.

– У меня уже все киш…ки вытрясло, – стуча зубами, заявил Аркадий.

– Терпи, – сурово отвечал ему Загорский. – Ты нас освободил, так что тебя теперь тоже шлепнут как гидру и контру.

– С-сколько терпеть? – лязгал зубами беспризорник.

– При такой гонке часа три – три с половиной, – отвечал Загорский.

Тут, однако, он бросил взгляд на приборы, и лицо его чуть заметно омрачилось.

– Что такое? – спросил Ганцзалин, хорошо знавший физиогномику хозяина.

– Плохо дело, – негромко отвечал Нестор Васильевич. – Бензином мы так и не заправились. До Тобольска не хватит, дай Бог еще верст на пятьдесят.

Ганцзалин обернулся и посмотрел на грузовик, который несся за ними, словно доисторическое чудовище.

– Может, отстанут до этого? – сказал помощник с надеждой.

Загорский не ответил – он сражался с рулем, который норовил все время выскользнуть из рук. Ганцзалин еще раз посмотрел на немецкое моторизованное чудовище с красноармейцами в пыльном кузове – не похоже, никак не похоже было, что собирается оно отстать.

Стало заметно, что близится фронт – они проезжали мимо колонн мобилизованных красноармейцев, неторопливо шедших в сторону Тобольска в сопровождении многочисленных подвод. Теперь приходилось еще следить, чтобы не наехать на отставшего от товарищей солдата. Это, конечно, снижало скорость. Впрочем, преследователи их оказались в таком же точно положении и тоже теперь ехали гораздо медленнее.

– Пугнуть бы их, – сказал Ганцзалин. – Может, и отстали бы.

– Чем же ты их пугнешь? – осведомился Загорский. – Оружие наше забрали при аресте. Впрочем, если ты скроишь физиономию пострашнее, не исключено, что у водителя приключится удар…

Он озабоченно выкрутил руль – мимо как раз шла очередная колонна красноармейцев.

– Притормозите-ка, – внезапно попросил Ганцзалин. Загорский проследил направление его взгляда, улыбнулся и сбросил скорость почти до пешеходной. Ганцзалин открыл дверь со своей стороны, соскочил на землю, пробежал несколько шагов и, безошибочно выцепив взглядом маленького кривоногого солдата с простым крестьянским лицом, сдернул с него винтовку и запрыгнул обратно.

– Эт… эт ты чего? – ошеломленно завертел головой солдатик. – Люди добрые, чего это? Ратуйте, православные! Ружжо у меня украли! А ну, давай взад! Взад, говорю, гангрена чертова!

Но пожелание красноармейца, увы, так и не было учтено проезжими столичными господами. Никто не двинулся взад, напротив, «фиат» прибавил газу и помчался во всю свою медвежью прыть. Спустя полминуты, обдав незадачливого вояку бензиновой вонью, следом за «фиатом» пронесся грузовик с угрюмыми красноармейцами.

– Эй, ворона, – к ограбленному солдатику подошел немолодой старшина, – ты где винтовку посеял?

– Так это ж… оно ж… сперли ружжо-то, – развел руками тот.

– Кто спер? – изумился старшина.

– Так от они и сперли, – и солдатик показал вперед, где тучи пыли, поднятые машинами, загораживали горизонт. – Черти, стало быть, косые. Как выскочит, как дернет – и давай Бог ноги! А рожа у самого желтая, чистое сено…

Разговора этого, как легко понять, не слышали, да и не могли слышать Загорский с Ганцзалином, а если бы и слышали, вряд ли бы сильно им заинтересовались. Поскольку дневи, как совершенно справедливо замечено в Писании, довлеет злоба его или, выражаясь современным языком, довольно с нас текущих забот.

Главная забота наших героев имела угрюмый вид грузовика с красноармейцами и неслась за ними на полном ходу, гремя и подскакивая на ухабах. Не меньше трясся и их собственный «фиат». Ганцзалин безуспешно пытался приладить реквизированную винтовку так, чтобы она хотя бы примерно смотрела в сторону преследователей.

– Слава богу, заряжена, – сказал он. – Но прицелиться невозможно, трясет зверски.

– И что ты собираешься делать? – полюбопытствовал Загорский.

– Попробую снять водителя, – отвечал помощник.

– И что, по-твоему, они сделают в ответ?

Ганцзалин промолчал. Вместо него заговорил Аркадий.

– Стрелять начнут, как пить дать.

Нестор Васильевич кивнул: именно, стрелять. И хоть на такой скорости прицельная стрельба категорически невозможна, но кто помешает шальной красноармейской пуле по чистой случайности испортить мотор или даже попасть кому-то из них в спину? Только ангел-хранитель. Но исключительно на ангела, как подсказывает их опыт, рассчитывать не приходится. Поэтому лучше подумать о своей сохранности самим.

– Так что делать-то будем? – спросил несколько приунывший Ганцзалин.

– Безусловно, будем стрелять, – бодро отвечал Загорский. – Вот только не в водителя, а по колесам. Нужно пробить два колеса, потому что запасное у них наверняка имеется. А вот два запасных – вряд ли. Винтовка Мосина, которую ты держишь в руках, рассчитана на четыре патрона. Четырьмя выстрелами пробить два колеса – легче легкого. Я уверен, что наш славный Ганцзалин с этой задачей, безусловно, справится.

– Не хвались, едучи на рать, а хвались, едучи с рати, – пробурчал китаец, выслушав эту вдохновляющую речь.

Нестор Васильевич поднял брови: что он имеет в виду? Ганцзалин отвечал, что, прыгая на таких ухабах, попасть в колеса еще труднее, чем в водителя. Вероятнее всего, все четыре пули уйдут в молоко.

– Не уйдут, – возразил Загорский и тут же объяснил причины своего оптимизма.

По его словам выходило, что стрелять Ганцзалин будет не на ходу, а в стоящей машине. Правда, долго стоять они не смогут, самое большее – секунд десять. За это время Ганцзалин должен как следует прицелиться и пробить колеса. После этого они рванут вперед и, разумеется, оторвутся. Красноармейцы не знают, что у беглецов мало бензина, и преследовать их на двух колесах не станут. Таким образом, задача будет решена. Если, конечно, злоехидные небеса не решат в очередной раз сбить с них лишнюю спесь.

Повеселевший китаец кивнул и стал нетерпеливо поглядывать на преследующий их «даймлер». Решено было, что Нестор Васильевич остановит «фиат», Ганцзалин выскочит на дорогу и стрелять будет из положения лежа. Теперь он ждал только сигнала хозяина. Однако Загорский притормаживать не спешил.

– Нужен достаточно длинный прямой участок дороги, – объяснил он Аркадию, – промахнуться мы не имеем права, второго шанса красные нам не дадут.

– Зададим жару краснопопым! – оживился беспризорник.

Однако Нестор Васильевич его окоротил, заметив, что говорить так – нехорошо. Во-первых, это просто грубо, а добропорядочный юноша не должен быть грубым. Во-вторых, красноармейцы, сидящие в машине – такие же граждане России, как любой из них. Многие оказались в Красной армии не по своей воле, а по мобилизации, многие были просто обмануты, думая, что, убивая своих соплеменников, они построят лучшее будущее для трудящихся во всем мире. Если бы можно было, большинство из них наверняка предпочли бы нормальный труд массовым убийствам. Поэтому не стоит бранить и оскорблять людей, которых ты к тому же не знаешь лично. Это понятно?

Аркадий кивнул в ответ – кажется, речь Загорского произвела на него некоторое впечатление.

Загорский тем временем взглянул в зеркало заднего вида и кивнул Ганцзалину: готовься! Тот подобрался, словно тигр перед прыжком, рука его лежала на прикладе винтовки. Грузовик красноармейцев пылил позади метрах в четырехстах от них.

– Упрись в мое сиденье обеими руками, – велел Загорский мальчишке. Тот покорно уперся ладонями в спинку сиденья Загорского. В ту же секунду Нестор Васильевич сбросил газ и ударил по тормозам. Торможение было быстрым, но не таким, чтобы машину занесло. «Фиат» их еще не остановился окончательно, а Ганцзалин уже выпрыгнул на дорогу, перекатился и лег на живот, упершись локтями в землю и крепко держа винтовку в руках. Секунда, вторая, третья… Грузовик наезжал на них с сумасшедшей скоростью, а китаец все не стрелял, все выцеливал что-то, видное только ему одному.

– Чего не стреляет?! – не выдержал Аркадий. – Заснул, что ли? Огонь! Огонь!!

Шесть, семь, восемь… Несущийся грузовик заслонил собой треть горизонта. Когда стало окончательно ясно, что Ганцзалин ударился головой о землю во время прыжка и просто не может прицелиться как следует, вдруг грянул винтовочный выстрел, и почти следом за ним – еще один. Шофер удержал «даймлер», и грузовик по-прежнему несся прямо на Ганцзалина. Тот вскочил, бросил винтовку в машину, сам прыгнул в дверь разгоняющегося «фиата».

«Даймлер» был уже совсем близко и, казалось, навалился на них всей своей массой.

Мотор «фиата» панически взревел, разгоняя машину. Аркадий, выкрутив шею, со страхом глядел, как грузовик настигает их, становясь все больше и больше. Еще несколько секунд, и он ударит прямо в бампер.

– Промахнулся? – спросил Загорский, не поворачивая головы.

– Попал, – сухо отвечал помощник.

И действительно, «фиат» с каждой секундой продолжал набирать скорость, а «даймлер», напротив, отставал все больше. Стало ясно, что передние колеса у него пробиты и нормально управлять автомобилем, а тем более – ехать на нем на большой скорости просто невозможно. Вскоре грузовик встал посреди дороги и спустя несколько секунд окончательно скрылся за поворотом.

– Поздравляю, господа, – сказал Нестор Васильевич. – Кажется, мы оторвались…

Глава девятая. Ночной полет

Ночь была ясной. Луна глядела на землю с огромной высоты, бегущие по небу облака лишь изредка закрывали ее синевато-серебристый диск и тут же снова, как бы стыдясь своей вольности, проплывали дальше. Ночное светило озаряло скошенное поле и стоявший прямо на нем аэроплан. Летательный аппарат семейства «Фарман» отдаленно напоминал огромную замысловато сконструированную этажерку. Собственно, так его звали даже сами авиаторы, пилотировавшие это скромное чудо авиационной мысли. От рядовой летающей этажерки он отличался вместимостью – обычные машины этого семейства брали на борт двух человек, этот же был способен унести в поднебесную высь сразу трех.

– Три места – это замечательно, – заметил Загорский Ганцзалину. – Это значит, нам не придется испытывать нашу скромность, сидя друг у друга на коленях. Пилоту, тебе и мне – каждому достанется по собственному креслу.

Пилота, который должен был переправить их через линию фронта, звали Владимир Владимирович Рýдый. Это был тридцатипятилетний красавец офицер с пышными усами и холодным взглядом.

– Позвольте, господа, представить вас друг другу, – сказал Тухачевский, который свел их в своем кабинете. – Подполковник Рудый, действительный статский советник Загорский.

Рудый сухо кивнул Нестору Васильевичу, однако руки не подал. Некоторое время он даже и взглядом старался с Загорским не встречаться. Но, в конце концов, все-таки не выдержал и сказал язвительно:

– Ну, я-то тут исключительно благодаря гримасе судьбы: сел не в том месте и был захвачен красными. А что привело на службу к большевикам ваше превосходительство?

– Возможно, вы удивитесь, но вы тут – не единственный пуп земли, и судьба гримасничает не только в ваш адрес, – спокойно отвечал Загорский.

– Нестор Васильевич не служит советской власти, – примирительно проговорил Тухачевский, – у нас с ним, как бы это выразиться получше, взаимовыгодный договор. Собственно, как и с вами, господин подполковник. Каждый из вас выполняет свою задачу и получает то, к чему стремится. Мы, со своей стороны, получим то, что нам нужно. Во всяком случае, я очень на это надеюсь, и порукой тому послужит наше с вами честное слово.

Рудый проворчал, что честное слово офицера чего-то стоит, пусть даже один из офицеров – красный. А чего стоит честное слово его превосходительства? Все знают, что у этих мастеров канцелярской интриги в жилах не кровь, а чернила.

– Вы не правы, – укоризненно заметил Тухачевский, – господин Загорский – храбрый и честный человек, настоящий русский дворянин.

Рудый, видимо, почувствовал некоторые уколы совести, потому что сказал, не глядя на Нестора Васильевича.

– Прошу понять меня правильно. Я лечу на свой страх и риск, и вовсе не хотел бы, чтобы, когда я приземлюсь, этот ваш действительный статский советник выстрелил мне из нагана в затылок. Тем более, что их с китайцем будет двое, а я один. Дело сделано, чего бы вам меня жалеть? Пустить в расход белую сволочь – и в воду концы.

– На волнуйтесь, – успокоил его Загорский. – Не в моих правилах стрелять в спину. Если я и решусь вас прикончить, то стрелять буду исключительно в лоб.

– Ну, будем считать, что договорились, – смеясь, сказал Тухачевский. – А теперь, господа, ознакомимся с вашим летным маршрутом.

И он развернул на столе большую карту Сибири и Забайкалья.

– Отсюда до Читы, где находится ставка атамана Семёнова, больше трех тысяч верст. Конечно, было бы хорошо, если бы весь путь вы проделали на аэроплане. С учетом посадок и заправок топливом это заняло бы где-то пять-семь дней. Жизнь, однако, показывает, что идеальный вариант случается редко. Лететь вам придется над глухой тайгой. Вероятнее всего, в какой-то момент аэроплан сломается или вы не найдете керосина на заправку. В этом случае вам придется добираться до атамана как получится. Однако главную задачу – сравнительно безопасно перебросить вас за линию фронта – аэроплан выполнит. Все остальные вопросы будете решать на месте. Главным в экспедиции назначается Нестор Васильевич Загорский. Именно он принимает окончательное решение.

Загорский ожидал, что Рудый возмутится, но тот почему-то промолчал.

– И еще у меня к вам будет одна просьба, – сказал Загорский.

– Для вас – что угодно, – любезно отвечал командарм.

Нестор Васильевич попросил пристроить беспризорника Аркадия.

– Он рвется в Ташкент, но какой там, к чертовой матери, Ташкент, – вид у Загорского был озабоченный. – Я буду вам очень признателен, если вы просто укроете мальчонку, обогреете и накормите. Он уже сейчас очень сообразительный, а со временем, думаю, даст фору многим взрослым.

Тухачевский пообещал все исполнить в лучшем виде и просил Загорского ни в коем случае не волноваться. Он сейчас должен думать только о том, чтобы благополучно доставить пакет атаману.

– На словах передайте Семёнову, что если он примет наше предложение, все его предыдущие э-э-э… проступки безусловно прощаются, так что он может рассчитывать на всяческое содействие и помощь советской власти.

Загорский некоторое время смотрел на Тухачевского. Это продолжалось так долго, что улыбка с лица командарма сползла, и вид его сделался озабоченным.

– Михаил Николаевич, – сказал Загорский, – вы сами-то верите в обещания, которые даете? Садист, насильник, убийца – и все его, как вы говорите, проступки будут прощены?

На лицо Тухачевского набежала тень. Он раздраженно забарабанил пальцами по столу, не глядя на Загорского. Потом так же не глядя начал говорить, разборчиво и четко.

– Обещания, Нестор Васильевич, даю не я, а советская власть. Лично мне этот атаман Семёнов не более симпатичен, чем вам. Однако, чтобы предотвратить поражение в войне, наше руководство готово пойти и не на такие соглашения. Простить атамана и договориться с ним означает спасти десятки, а может быть, даже сотни тысяч жизней, спасти Россию в том виде, в котором мы знаем ее с детства. Ради этой цели, я полагаю, имеет смысл наступить на горло своим принципам.

И он с некоторым вызовом посмотрел на Загорского.

– Что ж, – сказал Нестор Васильевич задумчиво, – очень может быть, что вы и правы.

После этих слов командарм повеселел, снова стал улыбчив и пригласил всю компанию вместе с Ганцзалином выпить чаю с конфетами из командирского пайка. Чаепитие прошло неожиданно легко и весело, вспоминали старые времена, которые были памятны даже самому молодому из всех Тухачевскому. Со стороны казалось, что собралась компания старых друзей, и никто бы не догадался, что друзья эти при иных обстоятельствах с удовольствием выпустили бы друг другу кишки.

Глубокой ночью, когда все вокруг затихло, все четверо, включая Ганцзалина, отправились к аэроплану, стоявшему прямо в поле за упревшими стогами – тут еще успели скосить хлеба и даже уложить их в стога, но убирать стога уже было некому. Загорский, Рудый и Ганцзалин в своих комбинезонах, летных шлемах и очках-консервах были похожи друг на друга, как родные братья, только Ганцзалин был пониже. За спинами висели вещевые мешки с консервами и боезапасом к выданным им револьверам.

– Я, господа, доверяю вам всем, поэтому всех вас снабжаю оружием и патронами к нему, – сказал Тухачевский. – Надеюсь, вы не используете его ни друг против друга, ни против обычных обывателей.

– Ах, генерал, да мы уж, кажется, дали слово, – с раздражением перебил его Рудый. – Сколько же можно повторять одно и то же?

Командарм молча кивнул, но, когда авиатор ушел немного вперед, шепнул Нестору Васильевичу:

– Посматривайте за подполковником. Кажется, у него сдают нервы.

Загорский на это ничего не ответил, только подтянул лямку у вещмешка.

Что бы там ни говорил Тухачевский, дело свое подполковник Рудый знал хорошо. Уверенно и легко он поднял аэроплан в темный воздух, и вот уже внизу под ними поплыла далекая черная земля.

– Замечательно, – Нестор Васильевич не удержался от похвалы. – Вы – настоящий ас.

– Ерунда, – отмахнулся Рудый, – ветер благоприятствует.

Но было видно, что комплимент не оставил его равнодушным.

– Летали раньше? – крикнул он спустя пару минут.

– Приходилось, – несколько уклончиво отвечал Загорский, но о предыдущем своем опыте распространяться почему-то не стал. Вместо этого поинтересовался техническими характеристиками аэроплана. Выяснилось, что крейсерская скорость у него шестьдесят километров в час, максимальная высота, на которой летит – 250 саженей.

– Не слишком-то высоко, – озабоченно заметил Загорский. – Мотор будет слышен, да и сам аэроплан вполне можно разглядеть.

– Потому и взлетаем ночью, – прокричал в ответ Рудый.

Мотор работал очень шумно, так что переговариваться приходилось криками. Говорили, впрочем, только Загорский и пилот, Ганцзалин помалкивал, с затаенным ужасом посматривая на черную пропасть, которая разверзлась у него под ногами. Оглушительно гудел мотор, ветер свистел в ушах, и сердце Ганцзалиновское уходило в пятки. Да как еще уходило! Ладно бы, ушло один раз – и довольно с него. Но нет! Уходило, потом потихоньку вылезало обратно, а при всякой новой воздушной яме снова падало вниз, да так долго и томительно, как будто Ганцзалин был не человек, а какая-нибудь водосточная труба, на много метров спускавшаяся вниз. Сердце летело по этой трубе, кувыркаясь и замирая, а то и вовсе застывало, прекращало стучать, и вместо воздуха Ганцзалин глотал пустоту. Что ж, это известная вещь: даже у самого отчаянного человека есть что-то такое, чего он боится пуще смерти. Отдельные счастливчики проживают всю жизнь, так и не встретившись со своим страхом лицом к лицу, другим везет меньше.

До полета на аэроплане Ганцзалин казался самому себе сделанным из цельного куска мрамора или базальта. Поднявшись же в воздух, почувствовал, как на молекулы рассыпается все его существо – молекулы смертные и оттого ужасно пугливые.

Как победить страх? – спросил Ганцзалин у себя самого, стараясь не смотреть вниз, где зияла бездонная пропасть. И сам же себе и ответил: бороться с ним, сопротивляться из последних сил, до тех пор, пока не исчезнет причина страха, то есть пока они не опустятся на землю.

Рудый поглядел на часы.

– Летим как раз над позициями колчаковской армии! – крикнул он. – Может, не мучиться да и сесть прямо тут – пускай принимают с объятиями и поцелуями, а?!

– Вы уже один раз сели не там, где надо, – отвечал ему Загорский. – Помните, чем это закончилось?

Рудый помрачнел и крепче взялся за штурвал. Но восторг от полета захлестывал его, и долго молчать он не мог.

– А вы, Загорский, не думали никогда стать авиатором? Неужели не тянуло вас в небо?!

– Тянуло, – крикнул Нестор Васильевич в ответ. – Но когда я был молодым вроде вас, никаких аэропланов еще и в помине не было.

– Сколько ж вам лет? – удивился подполковник.

– За шестьдесят уже, – отвечал Нестор Васильевич.

– О, – сказал Рудый, – молодо выглядите, однако!

Загорский в ответ только кивнул. Ему надо было сосредоточиться и подумать, а подполковник все время отвлекал его разговорами. Еще сильнее отвлекал его Ганцзалин, который хоть и молчал, но так трясся от ужаса, что, казалось, еще немного – и случится у него помрачение ума.

– Запас бензина у нас – на несколько часов, – прокричал пилот. – Потом надо будет садиться и заправляться.

– У вас есть карта ближайших аэродромов? – ветер все время относил слова в сторону, кричать Загорскому приходилось изо всей силы.

– Карта есть, но толку от нее немного… Садиться на колчаковских аэродромах рискованно, нас могут принять за красных и обстрелять. Пока не углубимся достаточно в тыл белой армии, чтобы нас не принимали за врага, садиться придется прямо на поле. Это не так удобно, но для нас более безопасно.

– Хорошо, – кивнул Загорский, – полагаемся на вас, подполковник.

Рудый кивнул и дальше полетели молча.

Погода тем временем испортилась. Луна скрылась за тучами, аэроплан почти все время довольно сильно трясло, и пилот вынужден был постоянно бороться с противным ветром. Спустя некоторое время Нестор Васильевич заметил, что подполковника охватила какая-то странная нервозность. Он то поглядывал на приборы, то пытался выглянуть из-под верхнего крыла, словно хотел увидеть на небе что-то очень важное.

– Что-то не так? – спросил Загорский.

С полминуты, наверное, подполковник угрюмо молчал. Нестор Васильевич даже подумал, что он не расслышал его вопрос и собирался повторить, но тут Рудый заговорил.

– Все не так! – крикнул он раздраженно. – Летим при сильной непогоде. Чувствуете, какая болтанка?

– Я полагал, что столь опытного пилота это не смутит, – заметил Загорский.

– Опытного пилота ничего не смутит, кроме отсутствия горючего, – отвечал подполковник. – А это как раз наш случай. Болтанка, непогода – бензина уходит очень много. Гораздо больше, чем обычно.

Переводя на понятный язык, все сказанное означало, что бензина им может не хватить до восхода солнца. А садиться в темноте на поле равносильно самоубийству: аэроплан, скорее всего, разлетится вдребезги, а с ним погибнут и все пассажиры.

– Таким образом, наша первейшая задача сейчас – продержаться до восхода, – заключил Рудый.

К счастью, было темно, поэтому никто не увидел, как смугло-желтая в обычное время, физиономия Ганцзалина сделалась зеленой. Впрочем, что Ганцзалин, даже его хозяин, не боявшийся никого и ничего, ощутил некоторую озабоченность.

– Значит, будем планировать, пока не рассветет, – сказал Нестор Васильевич.

– Говорю же вам, по такой погоде это невозможно, – раздраженно отвечал подполковник. – Любая попытка планировать обрушит нас в пике. Мы держимся только благодаря усиленной работе двигателя.

После этого воцарилась тишина, если, конечно, можно назвать тишиной завывание мотора и дикий свист ветра в ушах. Авиатор увидел, какое тягостное впечатление произвела на пассажиров его речь, и ободряюще помахал им рукой.

– Ничего! – крикнул он. – Не отчаивайтесь раньше времени. Как говорится, Бог не выдаст, свинья не съест.

– Это мои слова! – внезапно крикнул Ганцзалин.

– Что? – не понял Рудый.

– Мои слова, – повторил Ганцзалин.

Загорский, перекрикивая шум мотора, объяснил, что Ганцзалин очень любит русские пословицы и поговорки, так что, на его взгляд, именно он должен был эту поговорку вспомнить.

– Вспомнит еще, – крикнул Рудый. – Не в последний раз летаем!

При этих словах на Загорского навалилось гнетущее предчувствие.

Аэроплан по-прежнему дергало и бросало под порывами ветра. Казалось, если бы пассажиры не были пристегнуты, их мгновенно выбросило бы из кресел. Двигатель не просто гудел – он ревел голосом огромного раненого животного.

Спина Рудого, в начале полета веселая и довольная, теперь выражала какую-то хмурую обреченность.

– До рассвета не протянем, – наконец сообщил он Загорскому. – Будем спускаться, и попытаемся сесть на поле.

– Каковы наши шансы? – прокричал Нестор Васильевич.

– Один к девяти. В худшем случае разобьемся насмерть, в лучшем – покалечимся, – отвечал Рудый. – Ведь просил же я у них сводку погоды – и что? Попомните мое слово: большевистская власть падет не от белогвардейских штыков, а от безответственности…

Аэроплан тем временем начал снижаться. При таком ветре это было тоже не самым простым делом, однако чем ближе становилась вожделенная земля, тем напряженнее делалась спина летчика. Толком разглядеть землю под крыльями было нельзя, близость ее скорее угадывалась.

– Ну, – крикнул Рудый, – молитесь Богу и пресвятой Богоматери, вся надежда на наш русский авось!

– Стойте! – внезапно крикнул Загорский. Его орлиные глаза разглядели где-то сбоку неровное подрагиванье огоньков. – Что это там справа по курсу?

Несколько секунд Рудый приглядывался, потом сказал:

– Видимо, машина. Судя по габаритам, грузовик.

– Если это машина, очевидно, она едет по дороге. Может быть, попробовать сесть на дорогу?

Подполковник невесело покачал головой. Загорский ведь наверняка видел наши сибирские дороги – ухаб на ухабе, авто проезжают с трудом. А уж спускаться на них вслепую на аэроплане – нет, проще на поле. Там, по крайне мере, есть хоть какой-то шанс.

Несколько секунд Нестор Васильевич размышлял. Потом спросил, сможет ли Рудый сбросить скорость аэроплана до скорости грузовика? Тот что-то прикинул на глаз, потом сказал, что сможет, конечно. А зачем это Загорскому?

– Мы с Ганцзалином попробуем прыгнуть с аэроплана на грузовик, – отвечал Нестор Васильевич. – Если удастся добиться сопоставимой скорости, у нас большие шансы.

Рудый на миг онемел, потом захохотал, потом, внезапно остановившись, спросил, не шутит ли его превосходительство. Ведь совершенно очевидно, что они свернут себе шеи. Нестор Васильевич отвечал, что это совершенно неочевидно. Во-первых, у них с его помощником хорошая гимнастическая подготовка. Во-вторых, как известно из физики, если два предмета движутся равномерно и прямолинейно, это все равно, как если бы они просто стояли на месте. Таким образом, если верить науке, шансы у них неплохие.

Рудый только головой покачал. Одно дело – математические выкладки, и совсем другое – реальная жизнь. Однако Нестор Васильевич настаивал на своем.

– Если хотите, попробуйте вместе с нами, – предложил он. – Я в двух словах объясню вам базовые принципы приземления…

– Нет уж! – замотал головой подполковник. – Если мне суждено погибнуть, предпочитаю сделать это цивилизованным порядком, в кресле пилота, а не кувыркаться, как обезьяна, по дороге.

– Но вы не возражаете, если мы все-таки покувыркаемся? – спросил Загорский.

Рудый пожал плечами: раз человек твердо решил покончить жизнь самоубийством, кто ему запретит. Тем более, когда способ такой экзотический – на полном ходу выпрыгнуть из аэроплана.

– Тогда спускайтесь понемногу, – крикнул Нестор Васильевич и знаками показал Ганцзалину, чтобы был готов к прыжку. Тот отстегнул ремень, лицо его сделалось совершенно белым. Однако Загорскому было не до сантиментов.

– Я прыгну первый, ты – через десять секунд после меня, – сказал он помощнику.

Тот молча кивнул. Выражения его глаз за летными очками было не разглядеть.

Аэроплан стал спускаться, одновременно нагоняя едущий по дороге военный грузовик. Кузов его был пуст, однако казался с высоты маленьким, как спичечная коробка. Но даже когда аэроплан повис над грузовиком на высоте всего пары метров, кузов этот выглядел не спасительной площадкой, а пропастью в адскую пустоту. Нестор Васильевич вылез на крыло аэроплана и приготовился.

– Лишь бы не затормозил, – сам себе сказал Загорский и, спружинив всем телом, прыгнул вниз.

Прыгнул он по всей науке, по ходу движения, прыгнул, целя прямо в центр. Но, однако, несмотря на всю физику и механику, его прокатило по настилу и чуть не выбросило из грузовика – в последний момент он успел ухватиться за борт и остановить падение: тренированное тело не подвело. Загорский глянул вверх и прямо над собой, только чуть левее, увидел нависшее огромное брюха аэроплана и длинное крыло, на котором стоял, изготовившись к прыжку, его помощник. Сейчас Ганцзалин прыгнет вниз, нужно будет его подстраховать.

И как раз в это мгновение грузовик начал тормозить. Водитель услышал удар от падения Загорского и решил, видимо, посмотреть, что случилось с кузовом.

– Стой! – Загорский отчаянно махнул рукой Ганцзалину, но не успел – тот уже отделился от крыла.

Рудый понял, что грузовик тормозит, и тоже сбросил скорость. Но поспеть за грузовиком, конечно, все равно не смог, ведь на аэроплане тормозов нет. Нестор Васильевич увидел, как над машиной скользнуло крыло и с него прыгнула черная фигурка в комбинезоне и шлеме. Уже в воздухе Ганцзалин понял, что происходит и страшным усилием развернулся назад, пытаясь упасть если не в кузов, то хотя бы на кабину грузовика.

И это ему почти удалось. Он упал на радиатор, успел даже ухватиться пальцами за решетку. Но шофер, тормозивший до этого плавно, испугался странного звука и мелькнувшего в свете фар человеческого лица и изо всех сил ударил по тормозам. Инерцией Ганцзалина рвануло вперед, пальцы его разжались, и он покатился по дороге. Загорский скрипнул зубами: слишком нехорошо покатился его помощник, не было видно в его падении настоящей группировки.

Нестор Васильевич, не дожидаясь полной остановки, выпрыгнул из грузовика. Спустя несколько секунд он уже склонился над Ганцзалином, нащупывая пульс. Помощник его лежал совершенно неподвижно, глаза его были закрыты.

Глава десятая. Почтовый голубь для жарки

– Китаец на свет Божий явился, человек во церкве покрестился. Кость белая, кость желтая, тебе сызнова нарождаться – и так, чтобы никогда не ломаться. Ключ. Замок. Язык. Аминь…

Трижды пробормотав эти, с точки зрения образованного человека, совершенно бессмысленные слова, бабка-ведунья горделиво поглядела на Загорского. Тот только вздохнул. Совершенно напрасно затеяли они всю эту историю с лечением. В конце концов, наложить шину на сломанную ногу Ганцзалина мог бы и сам Загорский. Однако отказаться от помощи добросердечных пейзан было никак невозможно. Кроме того, Нестор Васильевич полагал, что ведунья имеет богатую практику, а, следовательно, навык у нее в этом деле лучше, чем у действительного статского советника.

Однако в конце концов вылилось все это в совершенно шаманские пляски с чтением молитв и заговоров. Нет, Загорский не имел ничего против молитв и заговоров, хотя, по его мнению, два этих вида словесной деятельности трудно сочетались друг с другом, поскольку одна был языческой по своей природе, вторая же – христианской, всякое язычество признававшей за беснование. Но даже и это не смущало Нестора Васильевича – в конце концов, демоны и ангелы не одно тысячелетие существовали рядом и уж как-нибудь найдут между собой общий язык в таком незначительном деле, как заживление ноги у пришлого китайца. Гораздо больше беспокоило Загорского, что заговорами, похоже, дело и ограничится.

– Будет твой китаец жив и здоров – во имя Отца, и Сына, и Святаго духа, – сказала бабка и протянула к нему ладошку ковшиком.

– А повязку наложить? – спросил Загорский.

– Повязка – дело людское, – отвечала бабка. – А мы по божественной части. Дай, касатик, денежку, не скупись. Кабы не я, забрала бы твоего китайца лихоманка…

Никакой такой особенной лихоманки у Ганцзалина не было, а некоторое воспаление, естественное для его состояния, легко можно было снять настоями мать-и-мачехи и, скажем, брусникой. Но то ли местные ворожеи за время гражданской войны совершенно деградировали, то ли давно уже решили ограничиться заговорами и молитвами, но действенной помощи от них было не дождаться.

Загорский вздохнул и протянул ворожее самую мелкую керенку из числа тех, которые дал ему на дорогу Тухачевский. Ворожея закрестилась и поскорее убежала, видимо, боясь, что важный господин опомнится и деньги отберет. Ну, похоже, шину накладывать придется самому…

Насколько мог понять Загорский, перелом был сложный и требовал как минимум квалифицированного хирурга, не говоря уже о больничном лечении. Однако в сибирской глуши взять откуда-то хирурга было едва ли возможно. Воинские части Колчака, где могли дать настоящее лечение, остались далеко позади. Вокруг расстилалась тайга, а в редких охотничьих поселениях не то что врача, а просто грамотного человека найти было мудрено.

В одном из таких поселений и жили сейчас Нестор Васильевич и его помощник, после неудачного прыжка с аэроплана сломавший себе ногу. Разумеется, по-хорошему надо было бы двигаться дальше, но дальше двигаться было никак нельзя. Водитель грузовика, на который они спрыгнули, испугался и уехал прочь, даже не подумав подобрать пострадавших, до поселения пришлось добираться самому, с бессознательным Ганцзалином на закорках. К счастью, поселение располагалось недалеко, примерно в двадцати верстах, так что к вечеру они уже остановились на постой у деда Никиты.

Деду было за восемьдесят, жил он один, серьезной охотой не занимался: то есть на кабаргу, изюбря, росомаху, рысь и тому подобных лисиц ради денег не ходил, зверя промышлял только на прожитье. Два квартиранта с живыми деньгами оказались ему очень кстати, и по такому случаю он даже сменил извечную свою суровость на некоторую видимость гостеприимства. Именно он привел бабку-ведунью, сказавши, что лучшего лекаря за тысячу верст в округе не сыскать.

Загорскому еще предстояло привыкнуть к тому, что таежные жители мерили расстояния сотнями и тысячами верст. Верст пятьдесят, например, они и вовсе за дорогу не считали. Если зима – встал на лыжи да беги, часа в три легко отмахаешь. А если снега нет – тоже не велика трудность, можно и пешочком прогуляться – как раз день и уйдет.

Но, несмотря на то, что ведунья обладала такой удивительной славой, толку от нее при ближайшем рассмотрении оказалось, как от росомахи молока. Взяла свой рубль да усвистала черт его знает куда.

Положение осложнялось тем, что у Ганцзалина сломалась бедренная кость, а на ее срастание ушло бы два-три месяца. Впрочем, это время, за которое срастается нога у молодого человека, а Ганцзалину, да еще и без должного ухода, требовались, наверное, все четыре.

Неудивительно, что, когда мимо них пошли разбитые Тухачевским каппелевцы, Ганцзалин все еще не мог ходить нормально и прихрамывал, как говорил он сам, на все четыре ноги. По счастью, Загорскому удалось добиться приема у полкового врача, обслуживавшего в каппелевской армии больных и раненых.

– Кто шину накладывал? – сурово спросил военный лекарь в звании полковника, исследовав ногу китайца.

– Я, – честно отвечал Загорский.

– Никудышный из вас хирург, – сообщил ему врач. – Кость срослась криво. Можно, конечно, так оставить, но тогда китаец ваш до конца жизни будет с палочкой ходить. Есть и другой выход – сломать кость, потом выправить, чтобы срасталась заново.

Нестор Васильевич спросил, что же посоветует врач. Тот отвечал, что пациент уже немолод, неизвестно, как и сколько будут срастаться кости, и лучше всего оставить все как есть.

Однако Ганцзалин, узнав, что злосчастная его судьба на этот раз угрожает ему инвалидностью, потребовал, чтобы кость ломали, вправляли и сращивали заново. Доктор только плечами пожал: ломать так ломать. Загорский, разумеется, отговаривал Ганцзалина, но тот стоял на своем.

– Инвалидом я не буду, лучше умру.

– Ты не будешь инвалидом, ты просто будешь прихрамывать, – увещевал его Нестор Васильевич.

Тот молчал некоторое время, потом сказал угрюмо.

– Зачем вам хромой слуга?

Нестор Васильевич посмотрел ему прямо в глаза. Там, впервые, наверное, за все то время, что они были знакомы, плескался страх.

– Так вот в чем дело, – сказал Загорский задумчиво. – Ты полагаешь, что будешь мне в тягость?

– Ганцзалин никому и никогда не был в тягость, – отвечал китаец.

Загорский сел рядом с ним, положил руку на плечо, сжал.

– Послушай меня, – сказал он. – Послушай внимательно. Ты никакой не слуга мне. Ты мой помощник и друг. И я за тебя так же готов отдать жизнь, как и ты за меня. Ты не бросил меня, когда меня убили. Ты годами выхаживал меня без всякой надежды на спасение. Поверь, это был шаг куда более смелый, чем любой из твоих подвигов. Подвиг длится минуты, секунды, а ты готов был ухаживать за мной всю жизнь. Не за мной даже, за моим немощным телом. Так вот, я клянусь тебе: что бы ни случилось, ты всегда будешь для меня самым близким человеком на свете.

– Далай-лама сказал, что у вас есть человек ближе, просто вы не знаете, – ревниво пробурчал Ганцзалин.

Загорский поднял брови: Далай-лама так сказал? Не стоит буквально понимать слова лам, иногда это лишь образ, метафора, иносказание. Он, Загорский, сам отлично знает, кто ему ближе всех.

– Хорошо, – кивнул Ганцзалин, – хорошо. Насчет близкого человека – уговорили. Но ногу пусть все-таки сломают, и пусть срастется, как новая – не хочу я быть почтенным старцем, я еще молодой…

Спустя пару дней после операции, когда бледный Ганцзалин лежал в постели, пришли плохие новости: красные наступали с такой скоростью, что мобилизованные солдаты армии Каппеля стали разбегаться. Офицеры сохраняли боеспособность, но начались трудности со снабжением.

Можно было бы эвакуироваться поездами, но этому воспрепятствовал чехословацкий корпус, контролировавший железную дорогу. Вопрос теперь стоял ребром: оставаться на месте и быть уничтоженными или все же попробовать спастись любой ценой.

Генерал Каппель издал приказ, в котором разрешил всем колеблющимся покинуть армию: люди могли сдаться большевикам или расходиться по домам. Оставшихся в строю он решил вести дальше на восток через Щегловскую тайгу.

– Хуже всего, – хмуро сказал Загорскому полковой врач, – хуже всего то, что мы вынуждены бросить всех больных и раненых. А значит, и вашего Ганцзалина.

– Это вы вынуждены их бросить, а я никого бросать не собираюсь, – отвечал Нестор Васильевич.

Злая звезда Ганцзалина сыграла с ним еще одну жестокую шутку. Даже хромой, но с помощью Загорского он мог идти со всеми в строю. После того, как ногу ему сломали повторно, его нужно было буквально тащить на плечах. Учитывая глубокий снег и необжитость Щегловской тайги, это предприятие казалось совершенно самоубийственным.

Ганцзалин, впрочем, сохранял оптимизм и полагал, что бежать никуда не нужно.

– Чего нам бояться? – говорил он. – Мы можем дождаться Пятой армии прямо здесь. Даже если красные нас арестуют, они нас не убьют. Нас защитит Тухачевский.

Загорский только головой покачал. Оказалось, что Тухачевский уже не командует Пятой армией, на его место пришел Эйхе. Вряд ли бывший командарм рассказал про Загорского и Ганцзалина нынешнему: все же миссия их была чрезвычайно секретной. Это значит, что если они попадут в плен к красным, их, скорее всего, просто расстреляют. Да и не будет их никто брать в плен, красным сейчас не до этого – шлепнут мимоходом, да и все дела.

– Что же делать? – спросил Ганцзалин.

Нестор Васильевич некоторое время думал, опустив глаза в пол. Потом поднял голову и заявил, что они тоже будут отступать. Однако быстро отступать они не смогут. Поэтому им придется уйти с линии атаки, для чего они двинутся не на восток, а на юг.

– На юг? – удивился помощник. – Но нам ведь надо попасть в Читу, у нас письмо к атаману Семёнову.

– Мы попадем в Читу, не сомневайся. Но для начала нам надо выжить. И потому мы уйдем южнее.

Ганцзалин с сомнением покачал головой: южнее – киргизский край. Там степи, пустыни, там огромные пространства без людей. Там дикие ветры, там очень холодно, они погибнут там.

Загорский невесело засмеялся.

– Так далеко заходить я не планирую. Каппелевцы и идущие за ними красные движутся вдоль Транссибирской железной дороги. Нам достаточно не попасть прямо на линию фронта – и мы будем спасены. Поэтому выходить будем прямо сегодня.

Ганцзалин кивнул.

– Поедем на лошади? – спросил он.

– Увы, – отвечал Нестор Васильевич. – Всех местных лошадей реквизировал Каппель, каждая – на вес золота. За попытку украсть лошадь нас просто шлепнут без суда и следствия. Я пойду пешком, а ты поедешь на мне.

– А-а, – заскрипел зубами Ганцзалин, – зачем же я сломал эту чертову ногу, какой же я был идиот!

Загорский лишь улыбнулся: ничего, главное – сами живы, а ноги отрастут.

* * *

Молодой еще, но уже грузный пушистоусый человек глядел на Загорского чуть исподлобья. Трудно было поверить, что он – едва ли не самый лихой кавалерист Забайкалья, конника в нем выдавали только кривые ноги. Впрочем, внешность обманчива: еще три года назад никто не опознал бы в тогдашнем неподвижном Загорском самого ловкого человека в России, а шесть лет назад его и вовсе не отличить было от мертвеца. Так или иначе одно было бесспорно – на Загорского смотрел один из самых жестоких людей за всю историю XX века.

Прежде чем отправляться к Семёнову в гости, Загорский, разумеется, полюбопытствовал, с кем имеет дело. Фигура атамана оказалась не такой уж одномерной, да и не могла быть таковой.

– Ни один знаменитый злодей, тиран или военачальник не был с рождения исчадием ада, – объяснял Нестор Васильевич Ганцзалину. – В таких людях всегда есть некое природное обаяние, которое позволяет им выдвинуться среди других. Больше того, обаяние это обычно питается чем-то хорошим, что есть в человеке, или, по крайней мере, какой-то высокой идеей. Если в человеке есть только плохое, его, как говорил Конфуций, будут ненавидеть все люди. А смесь плохого и хорошего позволяет любому чудовищу до поры до времени успешно решать свои задачи.

Двойственность проявлялась и в характере Семёнова. Он бывал не только жесток, но и мягок, почти человечен, его вполне можно было убедить в чем-то, он не очень любил спорить, стараясь сохранить хорошие отношения с людьми, которые были ему важны. Впрочем, будь он действительно мягким человеком, он давно бы уже растерял всю свою власть.

Часто, особенно в часы попоек, проявлялась в нем широта русской души. Он не был по природе жаден и слишком подозрителен. Брал к себе в войско всех желающих, требовалось только поцеловать крест и поклясться, что ненавидишь большевиков. Однако с врагами или с теми, кого он полагал врагом, расправлялся совершенно бесчеловечно.

Многие считали его грубым и необразованным. Другие держались противоположного мнения, вспоминали, что Семёнов изучал буддизм, знает монгольский и английский языки, является членом харбинского Общества ориенталистов и даже издал два стихотворных сборника.

Любители экзотики также много говорили о бурятской крови, текущей в жилах атамана Семёнова. Но это было больше натуралистическим штрихом, призванным подчеркнуть его причудливость и героизм – такое очень любили экзальтированные барышни. Правда, как выяснилось, экзальтированных барышень полно и среди мужского сословия, просто они этого не осознают, искренне восхищаясь очередным «потомком Чингис-хана», у которых всего-то и есть общего с великим завоевателем, что хитрость и избыточное зверство.

Впрочем, нет, Нестор Васильевич, кажется, несправедлив был к атаману: с определенного ракурса видны становились и бурят-монгольские скулы, и косо прищуренный глаз. Сегодня глаз этот щурился на Загорского и как бы взвешивал его, измерял.

– Так вы говорите, письмо от Троцкого вам передал сам Тухачевский? А почему именно вам? – глаз атамана все щурился, взвешивал, отмерял что-то.

– Ему нужен был авторитетный и доверенный человек, который доставит письмо в целости и сохранности, – с достоинством отвечал Нестор Васильевич. – Кроме того, моя репутация должна служить вам гарантией солидности этого предложения.

Семёнов усмехнулся – репутация! Да знает ли его превосходительство, какова цена репутации в этих диких землях? Это место, где любые репутации рушатся в один миг, и потому не могут быть приняты в расчет. Достаточно, чтобы вам развалили голову шашкой или, напротив, вы сами выстрелили не в того человека – и вся репутация пошла насмарку. Единственная репутация, которая тут имеет вес, это репутация храброго воина. Все остальное – от лукавого.

Загорский прищурился. Откровенно говоря, он не ожидал встретить в лице атамана человека просвещенного и интеллигентного. И он искренне рад, что ошибся.

– Да, вы ошиблись, – отвечал атаман несколько самодовольно. – Не могу называть себя интеллигентом, но археология – мой конек. Я проводил некоторые раскопки и нашел… Впрочем, это не важно. Важно другое. Если письмо ваше – не подделка и не провокация, встает вопрос, насколько оно действительно сейчас. С тех пор, как вам его вручили, прошло больше года и положение на фронтах серьезно изменилось. Колчак расстрелян, Каппель погиб, Войцеховский уехал, его армия рассеялась. Остается ли в силе предложение большевиков?

– Как вы понимаете, я не Троцкий и не Ленин и говорить за них не могу, – начал Нестор Васильевич. – Однако я полагаю, что намерений своих они не изменили. Несмотря на последние победы на фронтах, советская республика обескровлена, воевать ей трудно. А ваше положение здесь, в Забайкалье, очень прочно. К вам по-прежнему стекаются местные добровольцы, а ваше финансовое состояние может вызвать зависть у некоторых европейских монархов.

Семёнов неожиданно засмеялся.

– Мое состояние, – повторил он саркастически. – Неужели вы тоже верите в эти сказки про золото Колчака, которого якобы я оказался наследником?

– Я ничего не принимаю на веру, но по самым скромным подсчетом у вас в Чите оказалось что-то около сорока тонн золота, – сухо сказал Загорский. – Учитывая, что содержание вашей армии требует ежемесячно десятков, если не сотен тысяч рублей, очевидно, что золото это не лежит просто так. Вы вынуждены в той или иной мере к нему обращаться. Если я не ошибаюсь, поправьте меня, пожалуйста.

Атаман, не глядя на Загорского, пожевал губами.

– Разговоры о золоте пошли в последнее время, – сказал он. – Но я ведь и до этого содержал армию.

– И кто вас финансировал? – полюбопытствовал Загорский.

Атаман смерил Нестора Васильевича внимательным взглядом с ног до головы.

– Любого другого я за такой вопрос просто расстрелял бы, – сказал он. – Но в вас есть нечто, вызывающее симпатию. Точнее было бы сказать, что вы обладаете совершенно нечеловеческим обаянием. До вас я знал только еще одного такого. Вы слышали о бароне Унгерне?

Загорский коротко кивнул.

– В вас с Унгерном есть что-то общее, – продолжал атаман. – Вы с ним, если можно так выразиться, зеркальное отражение. Или, говоря в терминах фотографии, он – ваш негатив. Вы добры – он жесток, вы человечны – он свиреп. Но результат, как ни странно, один – вы оба нравитесь людям. Правда, он завоевывает сердца страхом, а вас любят потому… просто потому, что любят. Но имейте в виду – страх более устойчив, чем любовь.

– К чему этот разговор? – Загорский, кажется, был несколько удивлен.

– Я пытался объяснить, почему я вас не расстрелял на месте, когда вы спросили, кто меня финансирует. Впрочем, вопрос этот не такой и опасный. Финансируют меня русские патриоты, которым не безразличны судьбы отечества.

– В числе этих патриотов – и японское правительство?

Атаман помолчал, глядя куда-то в сторону. Лицо его сделалось хмурым.

– У меня странное ощущение, что вы хотите от меня чего-то добиться, – сказал он наконец. – То ли чтобы я вас расстрелял, то ли, напротив, дал вам под командование сотню.

Загорский отвечал, что сотня бы ему не помешала, ему ведь нужно ехать дальше, а ехать одному по воюющей России – дело неблагодарное. Они с Ганцзалином еле-еле выбрались из тайги, пришлось даже зимовать там, поскольку снег вокруг был непролазный. Именно поэтому, кстати, они добирались так долго. Потому что аэроплан, на котором они летели, потерпел крушение, помощник сломал ногу, и пришлось его тащить буквально на себе.

– Это все очень интересно, – сухо сказал атаман, не глядя на Загорского. – Однако я вот что думаю. Я отвечу на письмо Троцкого и отправлю его с оказией советскому правительству. А вы пока побудете у меня.

– В каком качестве? – удивился Нестор Васильевич.

– В качестве заложника, разумеется. Так сказать, гарантируете серьезность намерений красных. И если они изменили свои планы – ну, что ж, не взыщите.

Загорский пожал плечами. Каким образом он может гарантировать успех переговоров? Он всего-навсего принес письмо, он, так сказать, почтовый голубь.

– Вот и прекрасно, – засмеялся атаман. – Если на письмо мое не ответят, или ответят не так, мы голубя-то этого поджарим на обед. А если сговоримся, ваше счастье: дам вам чин полковника и почетный караул в сто казаков, поедете в свою Америку или куда пожелаете. Я не очень верю в чистоту намерений красных, и полагаю, что они могли просто завербовать вас и направить сюда под видом переговорщика. Настоящая же ваша задача состоит в том, чтобы шпионить. Уж слишком неподходящий момент выбрали большевики для своих предложений.

– Я же говорил вам, мы с моим слугой застряли в дороге, – начал было Загорский, но атаман махнул рукой: довольно, хватит разговоров.

– Я, – сказал он благожелательно, – сажать вас под замок или ограничивать ни в чем не буду. Шпионьте, если сможете, но не пробуйте сбежать. Вдогонку за вами я пошлю ангелов смерти. Слышали что-нибудь про харачи́нов?

Загорский удивился. Харачи́ны? А разве их не разогнали после мятежа? Атаман неприятно улыбнулся: разогнали, но не всех. Кое-кого оставили для особых случаев. Так или иначе, эти дикари жалости не знают и изрубят любых беглецов в капусту. Надеюсь, они поняли друг друга?

И атаман засмеялся необыкновенно благодушно. В этот миг в дверь постучали, и в комнату, где проходил разговор, проскользнул секретарь Семёнова. Вытянулся перед дверью, отрапортовал:

– Господин атаман, к вам журналисты!

– Что за журналисты? – удивился атаман.

– Британская «Дéйли Тéлеграф», – и секретарь умолк, как-то странно ухмыльнувшись.

Атаман пожал плечами – ну, зови.

Однако вместо ожидаемого репортера в клетчатом кепи (причудливая смесь джентльмена и карточного шулера) в комнату вошла русоволосая барышня. Вместо кепи на ней был берет, одета барышня была в темно-зеленый кавалерийский костюм без знаков различия. На плече у нее висел фотоаппарат в кожухе. Возраст барышни определить было трудно – что-то около тридцати. Правильный овал лица, прямой нос, чуть поджатые губы – все было в ней очень соразмерно, и она выглядела бы почти сурово, если бы не глаза – один из них был как будто чуть прищурен, что придавало ее лицу очаровательную асимметрию. Несмотря на русые волосы, брови были у нее черные, и это делало лицо чуть более строгим, чем хотелось бы. Осанка у барышни была свободная, но исполненная изящества – такое бывает у женщин, профессионально занимающихся танцами.

При взгляде на девушку атаман плотоядно улыбнулся. В этом, впрочем, не было ничего удивительного. Гораздо удивительнее, что неожиданно заморгал глазами и Загорский.

– Мэри Китс, – представилась барышня с фотоаппаратом, – репортер «Дейли Телеграф». Я хотела бы взять у вас интервью и написать цикл репортажей о гражданской войне.

По-русски она говорила с забавным акцентом, но довольно правильно.

– Ах да, – сказал атаман. – Я вспоминаю, мисс Китс, мне приходила телеграмма от вашей газеты. Я к вашим услугам сразу, как только господин Загорский нас оставит.

Репортерша метнула на Загорского мгновенный взгляд. За какую-то секунду она осмотрела его с ног до головы и тут же отвела глаза. Какой вердикт она вынесла после осмотра, понять было нельзя – лицо англичанки не изменилось.

– Благодарю за беседу, – сказал Загорский атаману, слегка поклонился девушке, которая никак на этот поклон не ответила, и вышел вон.

– Харачины, ваше превосходительство, не забывайте о харачинах! – послышалось вслед ему, и дверь за его спиной захлопнулась как бы сама собой… Спустя секунду из-за двери донеслось вкрадчивое мурлыканье атамана.

Неизвестно, о чем Семёнов мурлыкал с английской барышней, однако вскоре после ее ухода явился к атаману его особо доверенный командир, полковник Афанасьев. Семёнов попросил его тайно подготовить письмо к большевикам со следующим предложением. Он, атаман, вместе с верными ему частями покинет Забайкалье и уйдет воевать в Монголию и Маньчжýрию. За это советское правительство должно финансировать всю его деятельность на Востоке…

– В каких объемах? – спросил Афанасьев.

– В достаточных, – сухо отвечал Семёнов, но, подумав, немного смягчился. – Ну, скажем, за первое полугодие – 100 миллионов иен. Кроме того, Кремль обязуется оказывать мне помощь до вооруженной силы включительно, если моя деятельность будет совпадать с интересами Советов.

Афанасьев только головой покачал: однако! А мы что обязуемся?

– А мы, – торжественно отвечал Семёнов, – обязуемся полностью вышибить с материка Японию и создать независимую Маньчжурию и Корею.

– Утопия, – сказал Афанасьев.

– Это мы с тобой знаем, – отвечал атаман, – а им невдомек. Не забывай, что я не хрен собачий, а верховный правитель России, меня этим титулом сам Колчак наградил. И вот еще что. Письмо это подготовь без секретаря и машинистки, чтобы ни одна сволочь не пронюхала.

Тут он на секунду задумался.

– Мы вот как сделаем. Ты письмо составишь, я перепишу его своей собственной рукой. Пусть будет на бланке моей канцелярии, но без номера и печати…

– Кому адресовать? – спросил полковник.

– Никому, – усмехнулся атаман. – Пусть будет без конкретного адресата.

– А кому тогда доставить?

Атаман снова задумался. Потом сказал, что надо устроить так, чтобы письмо попало в руки руководству просоветской Дальневосточной республики. Те уже поймут, куда его направить.

– И вот еще что, – Семёнов смотрел на Афанасьева, прищурясь. – Пометим письмо задним числом, скажем, седьмым августа сего года. С той поры много воды утекло, и так оно будет лучше, когда придет пора торговаться…

Глава одиннадцатая. Британская барышня и вопросы языкознания

Ганцзалин сидел перед кружкой пива, хмурясь и кусая ногти. Эта противная гигиене привычка появилась у него в последние годы, причем происхождение ее понять было совершенно невозможно. Нестор Васильевич полагал, что все дело в расшатанных нервах, Ганцзалин – что ногти его с некоторых пор стали расти слишком быстро. Они расположились в небольшом кафе, попивая пиво с гренками и наслаждаясь лучами холодного предзимнего солнца.

– Что за харачины такие? – полюбопытствовал Ганцзалин.

– Есть одно монгольское племя, – отвечал Нестор Васильевич. – Мужчины его славятся необыкновенной жестокостью, точнее, не жестокостью даже, а безразличием к чужим страданиям.

– Подумаешь, – пожал плечами Ганцзалин, – китайцам тоже наплевать на чужие страдания.

– Может быть, – согласился хозяин, – вот только китайцы обычно не скачут на лошадях по степи, вооруженные винтовками и саблями, не грабят всех, кто попадется у них на пути, и не убивают всех, кто окажет им сопротивление. Вероятно, не все племя харачинов таково, однако хватает нескольких банд башибузуков, чтобы держать в страхе всю степь.

Ганцзалин сидел задумчивый. Ему казалось, что после принятия буддизма монголы потеряли весь свой боевой дух и максимум воинственности, который они себе позволяют – это зарезать барана к приезду гостя.

– Как видишь, нет правил без исключений, – заметил Нестор Васильевич. – В нашем случае харачины и составляют такое исключение. Я кое-что про них узнавал и, скажу тебе честно, – не хотел бы я стать у них на пути.

– Значит, Семёнов обещал натравить их на нас?

– Да, если мы попытаемся сбежать…

Они умолкли. Непонятно было, сколько придется ждать результата переговоров между большевиками и атаманом. Однако, по мнению Загорского, они и так потеряли слишком много времени. Им нужно ехать искать Унгерна, точнее, алмаз «Слеза Будды», а сидение в ставке Семёнова никак не приближает их к цели.

– Я слышал, что Унгерн атакует Ургу, – сказал Ганцзалин.

– Да, и пока, кажется, безуспешно, – кивнул Нестор Васильевич. – В Урге стоит многотысячный китайский гарнизон, Азиатская дивизия барона гораздо меньше. Как известно, Унгерн ничего не боится и лично ходит в кавалерийские атаки. Монголы считают его божеством войны: якобы именно поэтому пули его не берут. Я же полагаю, что барон – обычный смертный, хотя и безусловно храбрый человек. Я опасаюсь, что в одном из боев его могут убить, и алмаз будет утрачен для нас навсегда. Поэтому, с одной стороны, ждать мы не можем, с другой – стать жертвой харачинов я тоже бы не спешил.

– Нужен план, – сказал Ганцзалин важно.

Загорский засмеялся.

– Твоими устами, дорогой друг, глаголет истина. План нужен всегда, а лучше – несколько, про запас. План придумать не так трудно, однако требуется, чтобы он был хорошим. Плохой план выдумать легко, но трудно воплотить его в жизнь. Хороший же план, напротив…

Тут он неожиданно умолк, глядя куда-то в сторону двери. Ганцзалин, сидевший к нему лицом, обернулся и увидел, что в кафе вошла незнакомая русоволосая барышня. Впрочем, слово «барышня», под которым принято понимать нечто воздушное и кисейное, к посетительнице мало подходило. По виду это была чрезвычайно решительная молодая женщина. Если бы помощник Нестора Васильевича присутствовал при разговоре хозяина и атамана Семёнова, он бы сразу узнал корреспондента «Дейли Телеграф» Мэри Китс. Сейчас, правда, она была одета не в кавалерийский костюм, а в изящную бордовую пелерину, под которой, после того как ее сняли, оказалась белая блузка и красная юбка.

– Кто это? – спросил Ганцзалин.

– Мэри Китс, британский репортер, – отвечал Загорский, не отрывая взгляд от девушки.

– Тогда репортерка, – сказал помощник, – она же женщина.

Нестор Васильевич поморщился: у Ганцзалина совершенно нет чувства языка. Женщина – такой же человек, как мужчина, и попытки переделывать профессии, исходя из пола их носителя, оскорбительны. Женщина, как и мужчина, вполне способна быть поэтом, пилотом, репортером, а вовсе не поэткой, пилоткой и репортеркой. Впрочем, в нынешней России правят пролетарии и большевики, то есть люди, глухие к языку. Но Ганцзалин-то не пролетарий, за что же так унижать прекрасных – да и любых других – дам?

Однако помощник Нестора Васильевича не согласился.

– Ничего я не придумывал, – сказал он сурово. – В русском языке есть слово «журналистка», почему не быть слову «репортерка»? А что, например, плохого в словах «студентка», «медичка», «товарка»? Или «товарищ женщина» звучит лучше?

Загорский неожиданно задумался и вынужден был признать, что в словах Ганцзалина есть здравый смысл. Однако ему кажется, что эта самая «ка» придает слову некоторую легковесность, какую-то несолидность, что ли. Впрочем, об этом стоит подумать, наверняка тут все не так просто, как может показаться. В любом случае, язык их богат, и в нем не может доминировать только одна форма словообразования, как бы это ни хотелось Ганцзалину.

Впрочем, китаец уже забыл о лингвистических упражнениях, его интересовало нечто иное.

– Вы заметили, нам снова встретилась британка? – сказал он. – Кругом одни британцы.

– Ничего удивительного, – отвечал Нестор Васильевич, – Британия – величайшая страна на свете, империя, над которой не заходит солнце.

– Вы должны были еще сказать: «Правь, Британия!» и «Боже, храни королеву!», – заметил его помощник, – тогда бы вас самого точно приняли за англичанина.

Загорский усмехнулся: Ганцзалин отстал от современности как минимум лет на двадцать. Британией с тысяча девятьсот первого года правят монархи мужского пола. Сейчас, например, это Георг Пятый.

– Не нравится мне эта новая мода – на королей, – сказал китаец. – Я родился при королеве Виктории, и умереть бы хотел при ней.

– Увы, теперь это совершенно невозможно, – отвечал Нестор Васильевич, – о своевременной смерти тебе надо было позаботиться лет двадцать назад…

Загорский внезапно умолк. К Мэри, севшей за столик и сделавшей уже заказ, неожиданно подошел какой-то немолодой господин. Весьма развязно опершись ладонями о столик, он навис над девушкой и что-то говорил, судя по всему, довольно вызывающее. Загорский повернул к ним левое ухо, которое у него слышало лучше, однако все равно ничего не разобрал – слишком далеко стоял столик. Ясно было только, что говорят они по-английски и говорят на повышенных тонах.

– Кажется, девушку пора спасать, – заметил Ганцзалин.

– Сиди, – велел Нестор Васильевич. – Во-первых, мы не пожарные, чтобы всех спасать, тут должен быть вышибала. Во-вторых, думается мне, что девушка способна сама за себя постоять.

И в самом деле, не прошло и минуты, как британка поднялась из-за стола и без всякой паузы дала нахалу звонкую оплеуху. Видимо, рука у нее была тяжелая, потому что обидчик от удара попятился.

– Если бы добавить еще коленом в пах и ребром ладони по сонной артерии, она вполне могла бы его убить, – сказал Ганцзалин.

– Не всех надо убивать, запомни наконец эту простую мысль, – сказал Нестор Васильевич, задумчиво глядя вслед немолодому джентльмену, после постигшего его конфуза быстро покинувшему поле боя.

– Бешеной собаке хвост рубят по самые уши, – возразил очень довольный собой Ганцзалин.

Несмотря на одержанную победу, журналистка, кажется, никак не могла успокоиться и, видимо, чувствовала себя неуверенно. Взгляд ее блуждал по залу и внезапно столкнулся со взглядом Нестора Васильевича. Тот почему-то покраснел и опустил глаза.

– О, – сказал Ганцзалин, – опять на барышень заглядываетесь. Все как в старые добрые времена.

– Ты ошибаешься, тут не то, – сердито прошипел ему Загорский.

– А что? – удивился помощник.

Нестор Васильевич не нашелся, что ответить, и лишь бросил на китайца свирепый взор. Однако дискуссии все равно не суждено было состояться – журналистка уже подошла к их столику.

– Добрый день, господа, – сказала она по-русски со своим смешным акцентом. – Могу ли я вас немного побеспокоить?

Загорский пригласил ее присесть и даже любезно подставил стул. Со стороны никто не заметил бы никаких странностей, но Ганцзалин слишком хорошо знал хозяина. Его мысли на русский можно было бы, вероятно, перевести следующим образом: «Вот так барышня! Не припомню, когда в последний раз женщины приводили господина в такое смущение!»

«Иди к чертовой матери!» – отвечал ему Загорский сердитым взглядом, заметив удивленное лицо помощника. Но тут же улыбнулся и произнес несколько церемонно.

– Дорогой Ганцзалин, позволь тебе представить – репортер «Дейли Телеграф» Мэри Китс. Мэри, это мой помощник Ганцзалин.

То, что хозяин перепутал порядок представления и сначала представил даму, а уж потом мужчину, тоже говорило не в его пользу. Тем временем Мэри приветливо протянула руку китайцу. Он любезно оскалился и пожал маленькую крепкую ладошку.

– Как вы находите нашего любезного хозяина, атамана Семёнова? – спросила журналистка, глядя прямо на Загорского из-под черных бровей.

Загорский замялся, потом махнул рукой:

– Наш любезный хозяин мог бы быть несколько полюбезнее, – сказал он.

Мэри слегка удивилась.

– Надо же! А со мной он был весьма галантен. Знаете, я у многих спрашивала впечатление от атамана – все говорят разное. Это, наверное, потому, что он очень гибок и похож на хамелеона.

Тут она на секундочку задумалась, прикусив нижнюю губу, потом воскликнула:

– Нет, не так. Он похож не на хамелеона. Он похож на артиста. В нем как будто прячется много разных людей. И когда надо, на первый план выходит не он сам, а та или иная персона. Я понятно говорю?

Загорский пожал плечами и заметил, что, на его взгляд, дело обстоит несколько иначе. Все, что происходит в ставке Семёнова, напоминает ему кукольный театр, при этом Семёнов себя считает кукловодом, а всех прочих – куклами.

– Я бы рекомендовал вам не слишком доверяться этому Ма́нджяфуóко[13], использованных кукол он бросает в огонь, – завершил свою мысль Загорский. – Несмотря на внешность увальня, он сердцеед. Недавно бросил предыдущую пассию, певичку Марию Глебову и женился на Елене Терсицкой, что совершенно не мешает ему заглядываться на всех более-менее интересных женщин вокруг него.

– Что ж, постараюсь не опалить свои крылышки, – неожиданно весело отвечала Мэри.

– Это не так просто, – почему-то угрюмо заметил Нестор Васильевич. – Женщин часто привлекает власть, слава, военный мундир, деньги.

– Женщин привлекает все, – улыбнулась журналистка, – а чтобы они не соблазнялись, их надо бы посадить в средневековый замок и надеть на них пояс верности. Но, увы для мужчин, те времена давно прошли. И женщины по-прежнему горят на огне любви, как мотыльки.

– Именно об этом я и говорил, – нахмурился Загорский.

Но Мэри не пожелала продолжать сомнительную тему, вместо этого она решила заказать шампанского.

– Вы пьете шампанское, – спросила она, – или, как настоящие русские медведи, только водку?

– Настоящие русские медведи живут в Арктике и пьют, все, что горит, – отвечал Загорский. – Впрочем, после того, как власть взяли большевики и прекратили поставку спиртного на крайний север, медведи стали абстинентами, и я бы к ним носа не совал. Что же касается нас с Ганцзалином, мы способны поддержать любую компанию.

– В таком случае, позвольте, я вас угощу!

Принесли шампанского и шоколадных пирожных.

– На здоровье! – воскликнула Мэри, поднимая бокал, исходящий светлой пузыристой пеной.

Загорский мягко поправил ее: русские так не говорят. Во всяком случае, тостов таких не произносят. Можно сказать: «Будем здоровы!», или, например, «Ваше здоровье!». Вообще же обычно пьют за что-то более понятное. Например, за русско-китайскую дружбу между Загорским и Ганцзалином, за процветание дома Романовых, благополучно рухнувшего почти три года назад или за что-нибудь столь же эфемерное.

– Тогда за знакомство! – нетерпеливо сказала барышня и залпом осушила бокал. Перехватив внимательный взгляд Нестора Васильевича, очаровательно улыбнулась и пробормотала: «Ужасно хотелось пить!»

Вскоре завязался милый светский разговор. Мэри пытала Ганцзалина, сколько у него жен и сколько лягушачьих лапок он может съесть за один присест. Ганцзалин любезно отвечал, что жен он своих не считает, поскольку они разбросаны почти по всему свету, то есть везде, где они побывали с господином. Что же касается лягушачьих лап, то съесть их можно сколько угодно, надо только, чтобы их правильно приготовили.

– Будете в Китае – ни за что не ешьте пекинских лягушек, – наставлял Ганцзалин, – северяне совсем не умеют их готовить. Лягушек есть надо только на юге, лучше всего где-нибудь в Ханчжóу и Нинбó. На севере никакого удовольствия не будет, кроме поноса.

– Ах, как это экзотично, – говорила Мэри, лукаво поглядывая в сторону Загорского, на лице которого застыла вежливая улыбка. – Вы согласны с вашим помощником, мистер Загорский?

– Я не так глубоко знаю Китай, – отвечал Нестор Васильевич, – а впрочем, в вопросах питания Ганцзалину вполне можно доверять. Единственное, чего я не приемлю, так это живой еды.

Мэри удивилась: что такое живая еда? Ганцзалин важно объяснил ей, что в Китае есть традиция есть некоторых животных живьем. Это относится к рыбам, креветкам, крабам и мышам, но, впрочем, иногда живьем едят и более крупных тварей – нужен лишь хороший повар-распорядитель.

– Ах, как это ужасно! – переменилась в лице Мэри. – Какие все-таки звери эти китайцы!

Ганцзалин при этих словах улыбнулся чрезвычайно приятно, как будто услышал необыкновенно лестный комплимент.

Загорский поспешил переменить тему, спросив у Мэри, каким образом она выучила русский язык. Журналистка отвечала, что у них в доме был старый дворецкий родом из России. Он подолгу болтал с ней на русском, еще когда она была совсем ребенком. Став постарше, девушка решила усовершенствовать свои знания в университете, и вот теперь они ей неожиданно пригодились.

– А как родители отнеслись к вашему увлечению? – осторожно полюбопытствовал Нестор Васильевич.

– Я росла с матерью, отец погиб еще до моего рожденья, – отвечала Мэри.

Услышав это, Загорский почему-то вздрогнул. Некоторое время он как будто боролся с собой, потом все-таки решился.

– Скажите, а ваша мать когда-нибудь была в России? – спросил он, не глядя на Мэри.

– Увы, нет, – отвечала та, – она ужасная домоседка и никуда дальше лондонских предместий никогда не выезжала.

Услышав это, Нестор Васильевич вздохнул, как показалось Ганцзалину, с явным облегчением. Они выпили еще.

– Как же здесь прекрасно, – сказала Мэри. – Кругом война, разруха, голод – а здесь как будто кусочек рая. Как атаману удалось сохранить тут все?

– Деньги – это большая сила, – отвечал Загорский, ставший почему-то рассеянным. Он все чаще поглядывал теперь в сторону двери, очевидно, собираясь уходить. Мэри перехватила его взгляд и сделалась серьезной.

– Я слышала, господин Загорский, что вы собираетесь в Америку, – внезапно сказала она.

Загорский кивнул как-то неопределенно и посмотрел на нее, ожидая продолжения.

– Раз так, вы наверняка поедете через Гуанчжоу, – продолжала миссис Китс. – Я хотела бы попросить вас об одной услуге. Я понимаю, это не совсем удобно, мы ведь только познакомились. Однако мне некуда деваться и не к кому больше обратиться. Мне очень нужно передать кое-что одному человеку в Гуанчжоу. Местной почте я не доверяю, а сама окажусь там, видимо, еще нескоро. Так не могли бы вы отвезти от моего имени один пакет…

Загорский внимательно смотрел на нее и ничего не говорил. Она, видимо, истолковала этот взгляд по-своему и воскликнула:

– Честное слово, там нет никаких шпионских сведений, клянусь вам чем хотите!

– Не клянитесь, – улыбнулся Загорский, – мне это совершенно все равно. С тысяча девятьсот семнадцатого года Россия перестала быть моей родиной, меня держат здесь лишь некоторые личные обязательства.

– Вот и прекрасно, – глаза Мэри горели из-под темных бровей.

Какие же у нее глаза, думал Загорский, они какого-то неуловимого цвета. Снаружи как будто зеленые, а к зрачку превращаются в карие…

С трудом оторвавшись от ее лица, он с сожалением заметил, что выполнить ее просьбу он не может – атаман запретил ему выезжать из Читы. Мэри удивилась: как это – запретил? Всякий человек обладает свободой воли, которая дарована ему Богом и конституцией, и никакой атаман не может ничего ему запретить.

– Еще как может, – усмехнулся Загорский. – Более того, если мы только попытаемся покинуть город, харачины атамана догонят нас и изрубят в капусту. Теперь вы понимаете, почему я советовал вам держаться от атамана подальше? Что вам, собственно, от него нужно? Интервью и несколько репортажей о боевых действиях? Британия, вероятно, хочет понять, насколько хороши перспективы большевиков на Дальнем Востоке. Могу сказать совершенно определенно: большевики захватят и Дальний Восток, как до этого они захватили всю остальную страну. Может быть, это случится не завтра и даже не через год, но это обязательно случится. Большевики подобны болезненным клеткам, которые без конца размножаются и заражают все вокруг себя. Если Британия не хочет большой войны с Россией, ей придется смириться и вести дела с Советами – так, как если бы во главе страны до сих пор стоял Николай Второй.

– В чем же, по-вашему, сила большевиков? – спросила Мэри несколько боязливо.

– Их сила – в их низости, – отвечал Загорский. – Вам как британке должно быть известно выражение «не крикéт».

– Да, оно означает отсутствие благородства, попрание договоренностей, несоблюдение правил… – Мэри смотрела на него с каким-то странным напряжением.

– Именно. Так вот, все, что делают большевики – это не крикет. Нет правил, представлений, табу, которые нельзя было бы нарушить. Говоря совсем просто, над большевиками нет Бога. Нет ограничивающей их силы – и потому они побеждают. Впрочем, как видим, атаман Семёнов недалеко от них ушел.

– Куда ни кинь – всюду хрен, – вставил Ганцзалин, не изменивший своей любви к пословицам и своей привычке пословицы эти коверкать самым безбожным образом.

Мэри молчала, о чем-то думала. Потом взгляд ее посветлел, и она поглядела на Загорского с каким-то, как ему показалось, торжеством.

– Харачины, конечно, могут вас изрубить, – сказала она, – но только в том случае, если они вас догонят.

– О, в этом даже не сомневайтесь, ездят они быстро… – начал было Загорский, но она только досадливо махнула рукой: дайте досказать. Нестор Васильевич волей-неволей вынужден был умолкнуть.

Итак, харачины ездят, конечно, быстро, но они не могут ехать одновременно в две разные стороны. Так вот, Мэри совершенно случайно услышала – тут она слегка зарделась – разговор нескольких офицеров, которые служат Семёнову. Судя по всему, они последние из числа каппелевцев, оставшихся у атамана.

– Насколько я знаю, каппелевцы все ушли от Семёнова, – заметил Нестор Васильевич. – Они считали его вояк сбродом негодяев, а его самого – садистом.

– Может быть, – отвечала Мэри, – но, как видите, ушли не все. Что их держало до сего дня, я не знаю, однако нынче решили уйти и эти последние. А поскольку они присягали атаману, это будет не просто уход, а дезертирство. Семёнов же, насколько я понимаю, дезертиров не любит. Когда он узнает об их бегстве, пошлет следом харачинов. Как раз в этот момент вы и сможете сбежать. У вас хватит времени, чтобы ускакать достаточно далеко.

Загорский и Ганцзалин обменялись быстрыми взглядами.

– И куда поскачут каппелевцы? – спросил Нестор Васильевич.

– Насколько я поняла – на северо-восток, к Амуру. Вы же двинетесь на юго-восток, в Китай.

Некоторое время Нестор Васильевич молча размышлял, потом спросил, не смущает ли мадемуазель Китс тот факт, что за собственное спасение они заплатят жизнями нескольких молодых людей, с которыми, вероятно, даже незнакомы? Мэри отвечала, что ведь это не Загорский с Ганцзалином организуют побег офицеров, те решились на это сами. Они лишь воспользуются случаем.

– И тем не менее, тяжело думать, что их ждет верная смерть, – проговорил Загорский.

Мэри пожала плечами. Почему же сразу смерть? Они опытные офицеры, они вооружены, они могут дать бой кому угодно.

– Вы не знаете харачинов, – заметил Загорский.

– Но они-то знают, – возразила Мэри.

На это Нестор Васильевич не нашелся, что сказать. Он спросил, когда именно каппелевцы планируют дать деру. Выяснилось, что бегство назначено на сегодняшнюю ночь, где-то около двенадцати. Значит, им останется подождать немного, пока поднимется шум и харачины отправятся в погоню. После этого они с Ганцзалином оседлают коней и поскачут в сторону Гуанчжоу.

– Мне кажется, отличный план, – Мэри с трудом удерживалась, чтобы не захлопать в ладоши. – Вы оставите с носом атамана и доставите мое послание.

– Ах да, послание, – сказал Загорский, и лицо его омрачилось. – С посланием могут возникнуть трудности…

Однако в этот миг сидевший рядом с ним Ганцзалин наступил ему на ногу.

– Мы доставим послание госпожи, – кивнул китаец. – Давайте его сюда.

Но Мэри сказала, что письмо, разумеется, не при ней. Чуть позже она сходит за ним домой и принесет его Загорскому. Пусть только скажет, где они живут.

– Нас поселили в гостинице «Селект», – отвечал Нестор Васильевич.

– В резиденции Семёнова? – удивилась журналистка.

– Я же говорю, атаман желает держать нас под присмотром. Но не волнуйтесь: когда будет надо, мы сумеем покинуть ее незаметно.

Мэри кивнула: значит, договорились.

Глава двенадцатая. Монгольский бог

Все вышло примерно так, как они и планировали. Еще с вечера Загорский отправил Ганцзалина к казармам, где жили харачины.

– Мы двинемся в путь не тогда, когда уедут офицеры, а когда за ними погонятся харачины, – объяснил он помощнику. – В противном случае харачинов могут послать не за ними, а за нами: мы теперь более важные персоны, чем горстка дезертиров.

И действительно, хотя бывшие каппелевцы уехали ночью, харачинов вдогонку им пустили только утром, когда офицеров не обнаружили на утренней поверке.

– А вот теперь пора, – сказал Загорский.

Коней и поклажу они подготовили еще с вечера, однако ночевали в гостинице, чтобы не вызвать подозрений. Нестор Васильевич понимал, конечно, что за ними могут следить, однако полагал, что атаман не давал такого приказа. Семенов, скорее всего, думал, что Загорский даже не будет пытаться сбежать – слишком велик был страх, который внушали всем харачины.

Мэри со своим посланием почему-то так и не появилась.

– Это и к лучшему, – сказал Загорский, – мы ведь едем в сторону, противоположную Гуанчжоу. Наша цель – Урга.

Они спрятали дорожные сумки под попоны и выехали из Читы не торопясь: все выглядело так, будто они отправились просто прогуляться за городом.

– С какого момента считается, что мы в бегах? – спросил Ганцзалин.

Загорский пожал плечами: вероятно, с того, как атаман пошлет за ними харачинов. Но харачины пока заняты. Значит, у них есть некоторая фора.

Ехать решили вдоль реки Ингоды́, которая вела их как раз в нужную сторону. Она величественно несла свои волны мимо поросших лесом берегов. Близилась зима, и деревья уже засыпали землю, словно золотом, опавшими листьями. Река проложила среди невысоких горных хребтов самый надежный и удобный путь, и они им воспользовались.

– В реке рыба, в лесах – зверь, так что с голоду не умрем, – сказал Ганцзалин. – Тем более и ехать не так далеко – чуть больше тысячи верст.

– Я бы попостился на худой конец, лишь бы нас не догнали харачины, – отвечал Загорский.

– Пришпорим лошадей? – спросил помощник.

В этот миг кони их забеспокоились. Ганцзалин глянул на хозяина: погоня? Тот прижал палец к губам, и они направили лошадей в ближний лесок. Едва они успели скрыться за деревьями, как послышался топот копыт, и на опушку выехал одинокий всадник. При ближайшем рассмотрении он оказался всадницей, а именно – репортером «Дейли Телеграф» Мэри Китс.

– Не было печали, черти наворчали, – сказал Ганцзалин чуть слышно.

Мэри остановилась на месте, свесилась с коня, стала рассматривать следы на дороге. Потом выпрямилась и пустила лошадь как раз в сторону их леска.

– Примерно так нас найдут и харачины, – сказал Загорский помощнику. – Можешь считать, что песенка наша спета.

Мэри, вглядываясь сквозь деревья в глубь леса, закричала:

– Эй, господа! Не примете в компанию одинокую девушку?

Китаец глянул на хозяина: будем прятаться?

– Господин Загорский, – продолжала британка. – Ганцзалин! У меня есть для вас важные сведения.

– Надо выйти, – решил Загорский, – она не отстанет. Раз она нас догнала, значит, следила за нами с самого начала.

Он тронул поводья, и низкорослая бурятская лошадка его шагом вышла на опушку. Следом из зарослей появился и Ганцзалин. Мэри замахала им рукой.

– Слава Богу! – закричала она. – А то я уж подумала, что упустила вас.

Загорский заметил, что из нее вышел бы отличный следопыт из племени гуронов. Она отвечала, что если верить Фенимору Куперу, гуроны – подлые предатели, так что она предпочитает быть последней из могиканок. В крайнем случае – Натаниэлем Бампо в юбке.

– Вы шпионили за нами? – укоризненно спросил Нестор Васильевич. – Нехорошо, мисс Китс, совсем нехорошо.

Она отвечала, что всякий репортер обязан быть немного шпионом, иначе он просто не сможет выполнять свою работу. Да и вообще, шпионаж – главное искусство двадцатого века. Кто как не Загорский должен это понимать. Она уверена, что будущее – за книгами про шпионов, а вовсе не про добродетельных девушек, берегущих свою невинность для загадочного мужа, который еще неизвестно, появится ли на горизонте.

Затем Мэри сообщила, что Семёнов, обнаружив бегство офицеров, пришел в неистовство. И дело было даже не в дезертирстве, а в том, что они забрали с собой полковую кассу.

– Вот это они сделали напрасно, – покачал головой Загорский. – Это значит, что когда их догонят харачины, их не зарубят, а будут медленно отпиливать от них маленькие кусочки. Это традиционная китайская казнь, без сомнения, хорошо знакомая нашим друзьям монголам.

– Так или иначе, план ваш удался, – продолжала девушка. – Одного я не поняла, почему вы отправились не на восток, как говорили, а на юго-запад?

– Потому что у нас там дела, – отвечал Нестор Васильевич довольно сурово.

– Где это «там»? – спросила Мэри. – Куда вы направляетесь?

Загорский отвечал, что ей об этом знать совершенно не обязательно.

– Что ж, попробую догадаться сама, – притворно вздохнула журналистка. – Вы едете по берегу Ингоды. Если провести прямую линию вдоль выбранного вами курса, она упрется прямо в Ургу. А Урга сейчас – это расположившиеся там китайцы и пытающийся завоевать ее барон Унгерн.

Загорский выслушал барышню и вынужден был согласиться с тем, что она продемонстрировала вполне сносную дедукцию.

– Как бы там ни было, – сказал повеселевшая Мэри, – у нас есть некоторое время, чтобы ускакать от харачинов подальше.

Загорский отвечал, что слово «мы» тут не совсем уместно и речь идет только о них с Ганцзалином.

– Не бросите же вы слабую, беззащитную девушку одну на этих диких просторах? – обиделась Мэри.

– Не понимаю, почему вы хотите ехать с нами? – удивился Загорский. – Вас послали делать репортажи из Читы, зачем же вам Урга?

– Вовсе нет. В Чите я должна была только взять интервью у атамана, а дальше собиралась ехать на театр военных действий и делать репортажи оттуда. Урга мне вполне подходит для этой цели, именно там, как я понимаю, сейчас решается судьба Монголии.

Нестор Васильевич только головой покачал. Нет, он не возьмет на себя такой ответственности. Во-первых, это долгий и трудный путь, во-вторых, их могут нагнать харачины. Эти изверги не пощадят даже женщину. Поэтому он вынужден будет отослать мисс Китс назад, в Читу, благо они уехали еще не так далеко.

– Ах, вот как?! – надулась Мэри. – Но вы же понимаете, как вы рискуете? Наверняка отсутствие мое будет замечено, наверняка уже стало известно о наших с вами разговорах. Когда я вернусь, контрразведка атамана возьмет меня – как это по-русски? – за горло и начнет выбивать сведения. Я слабая девушка, и я не смогу соврать им, что вы едете не в Ургу, а в какое-то другое место. А контрразведчики – это настоящие параноики. Они сразу решат, что вы шпионы, и тогда вам не укрыться нигде, даже в Монголии.

Загорский от такой речи только крякнул. Обменявшись взглядами с Ганцзалином, он подчеркнуто равнодушно пожал плечами. Если мисс Китс так хочется, она вполне может ехать с ними. Вот только он за нее не несет никакой ответственности, и все трудности ей придется одолевать самой.

Мэри заявила, что такие условия ее вполне устраивают. Однако, на ее взгляд, следовало бы пришпорить лошадей – никто не знает, сколько времени понадобится харачинам, чтобы разделаться с дезертирами-каппелевцами.

– Плохо, что мы еще не в Монголии, – внезапно заметил Загорский.

– Почему? – удивилась журналистка.

– Там все еще действует система почтовых станций-уртóнов. Мы могли бы менять на них лошадей и двигаться почти без остановок. Тогда у нас были бы некоторые шансы, а так… Остается только надеяться, что русские офицеры окажут харачинам достойное сопротивление. Или хотя бы такое, которое позволит нам уйти достаточно далеко.

Нестор Васильевич напрасно опасался, что британка станет им обузой. Мисс Китс оказалась прекрасной наездницей. За день они легко делали около двухсот верст, на ночь устраивались в охотничьих домиках, и уже на пятый день путешествия пересекли границу Монголии.

– Монголы – прекрасный, гостеприимный и добрый народ, и совершенно не склонный к насилию, – сказал Загорский своим спутникам. – Возможно, они не смогут защитить нас от харачинов, но, во всяком случае, не выдадут путников на верную смерть.

– Ханьцев вы тоже считаете прекрасным и добрым народом, – сварливо заметил Ганцзалин.

– Да, и так оно и есть на самом деле, – кивнул Нестор Васильевич.

Помощник его на это ничего не сказал, только пришпорил свою лошадку.

Так или иначе, Загорский, похоже, оказался прав: оказавшись в монгольских степях, они и в самом деле почувствовали себя спокойнее.

На первом же уртоне, то есть почтовой станции, их окружили монголы, с большим интересом глядевшие на русоволосую британку, а бегавшие тут же монгольские дети пытались даже потрогать барышню руками. Нестор Васильевич тоже не остался без внимания, необычайный интерес вызвало его обмундирование пехотного офицера, которым он обзавелся еще по дороге в Читу.

– Они что, русских военных не видели? – удивился Ганцзалин.

– Кавалеристов видели наверняка, а насчет пехотинцев не уверен, – отвечал Нестор Васильевич.

Окружившие их монголы в своих широких синих, желтых и красных балахонах и конусообразных шляпах разительно отличались по виду и по манере от родственных им российских бурят. Некоторые были бриты наголо, некоторые буйно обросли, смешливые юные монголки носили длинные черные косы и улыбались весело и свободно.

Однако оживление путников быстро сменилось тревогой, когда они разглядели монгольские юрты, стоявшие в некотором отдалении от уртона. На двух из них развевались разноцветные флажки, еще перед одной юртой торчал кол, на котором висела шапка. Рядом с юртами не видно было ни людей, ни скота, только большие бродячие собаки несколько оживляли этот оцепенелый пейзаж.

– Мы не будем менять здесь коней, – решительно сказал Загорский.

Мэри поглядела на него непонимающе.

– Видите эти флажки на юртах? – продолжал Нестор Васильевич. – Это значит, что внутри – заразный больной. Болезнь может быть любая – проказа, черная оспа, чума. А вот там перед юртой – кол с надетой шапкой. Это означает, что хозяин юрты умер. Вероятно, как раз от этой самой болезни.

– Но что тут делают эти больные? – удивилась Мэри.

– Скорее всего, здесь поблизости есть какой-нибудь шаман или лама, способный, по мнению монголов, лечить смертельные болезни. Но если речь идет о чуме, единственный способ с ней бороться – это полная изоляция больных. Увы, ничего другого пока не придумано. Правда, русский ученый Владимир Хавкин еще в начале века создал противочумную вакцину. Однако ее эффективность, кажется, невелика, да и откуда здесь взяться русской вакцине? Впрочем, китайцы и индийцы знают универсальный способ борьбы с заразными болезнями.

– И это действенный способ? – заинтересовались Мэри.

– Весьма, – отвечал Загорский. – Они укрепляют сопротивляемость организма самым разным заболеваниям.

– Почему же этими способами не пользуется человечество?

– Потому что не хочет.

Тут он объяснил свою позицию более пространно. Люди, по мнению Нестора Васильевича, делают только то, что хотят делать, но пальцем о палец не ударят, чтобы сделать то, что делать надо. Русский поэт Пушкин написал когда-то: «мы ленивы и нелюбопытны», имея в виду жителей России. Однако это определение можно отнести к любому почти народу, да еще и усилить его. Он, Загорский, сказал бы так: «Люди смертельно ленивы и убийственно нелюбопытны». И потому ничем иным, кроме как милосердием Божиим, нельзя объяснить тот факт, что земля еще не опустела окончательно.

– А меня вы научите этим таинственным способам? – кокетливо спросила Мэри.

– Может быть, – отвечал Загорский не совсем уверенно.

Некоторое время он хмуро смотрел на зачумленные шатры, потом пробормотал: «Попробую хоть что-то сделать для этих несчастных». Однако с лошади слезать не стал, лишь сцепил пальцы в какой-то странный замок и прикрыл глаза. Терпеливая бурятская лошадка стояла под ним, не шелохнувшись.

– Что он делает? – спросила британка.

– Это защита от болезней, – отвечал ей Ганцзалин.

– Не может быть, – поразилась Мэри, – так просто?

Китаец в ответ только поморщился.

В медитации Нестор Васильевич сидел минут пятнадцать. Потом открыл глаза и дернул уздечку. Лошадь его направилась прямо к страшным шатрам. Доехав до ближайшего, Загорский спрыгнул на землю и что-то крикнул. На шум к нему вышел молодой монгол в пушистой шапке, в глазах его плескался страх. Загорский кивнул ему, улыбнулся, и они вступили в разговор. Одновременно Нестор Васильевич производил какие-то движения руками, но что именно он делал, с такого расстояния рассмотреть было трудно.

– На каком языке они говорят? – полюбопытствовала журналистка.

– На китайском, – Ганцзалин внимательно наблюдал за хозяином, – многие монголы говорят по-китайски, а некоторые – даже по-русски.

Наконец разговор Загорского и монгола закончился. Лицо молодого человека источало теперь надежду и воодушевление. Он сложил руки перед грудью и низко поклонился Нестору Васильевичу. Тот кивнул в ответ, прыгнул в седло и поехал прочь.

Спустя несколько минут они тронулись в дальнейший путь. Мэри, правда, не понимала, куда так спешить, если они знают, как бороться с любой, даже самой заразной болезнью. Нестор Васильевич, однако, объяснил ей, что проще не допустить заражения, чем потом с ним бороться. Это как в войне: гораздо проще спрятаться в окопе, чем потом выковыривать пули и осколки хирургическими инструментами.

Так и не поменяв изрядно уставших за время странствия коней, они поскакали дальше. Погода резко сменилась. До того они ехали в местах, где еще царила пусть холодная, но все же осень. Теперь же они окончательно вступили во владения зимы.

Степь зимой смотрелась голо и негостеприимно, здесь дули сильные ветра, казалось, выдувавшие душу из тела. Снега было еще немного, он, сухой, катился по земле, не задерживаясь, поднимался в воздух и, словно облако, осенял продрогших путников. Горы, высившиеся на горизонте, казались обиталищем злых духов. Время от времени встречались им монголы в теплых шапках, верхом на волосатых своих коньках, гнавшие мимо стада овец и верблюдов. Белые, черные и пестрые овцы топотали суетливо и бестолково, рыжие верблюды, навьюченные кочевым скарбом, вышагивали хоть и быстро, но важно, словно государственные деятели.

Первой не выдержала Мэри, одетая легче всех.

– Сколько до ближайшего уртона? – спросила она, лязгая зубами.

Загорский пожал плечами: может быть, двадцать километров, может быть, все восемьдесят.

– Восемьдесят? – взмолилась журналистка. – Я не выдержу. Мне надо хоть немного согреться.

Нестор Васильевич поглядел на Ганцзалина, тот кивнул, вытащил из подсумка маленький красный крючок, протянул его мисс Китс. Та удивилась: что это? Ганцзалин отвечал, что это красный перец. Нужно просто откусывать от него кусочки, жевать их – и тогда станет гораздо теплее.

Мэри попробовала, но тут же заплевалась, крича, что перец обжег ей гортань. Нестор Васильевич посоветовал барышне спрыгнуть с лошади и немного пробежаться рядом, но так согреваться Мэри тоже не захотела.

– Вы нарочно так говорите, чтобы я отстала от вас, – сказала она с обидой. – Я слезу, а вы хлестнете мою лошадку и вместе с ней умчитесь прочь.

– Хорошая мысль, – усмехнутся Загорский, – почему только она раньше не пришла мне в голову? Есть перец вы не хотите, бежать за лошадью – тоже. Я уж и не знаю, чем вам помочь.

Мэри, стуча зубами, сказала, что ее спас бы бокал шампанского или на худой конец стаканчик виски. Нестор Васильевич только руками развел: в таком случае надо было вам остаться в читинском кафе.

– Ладно, – сказала Мэри решительно, – ладно. У меня есть немного медицинского спирта, выпью его.

И вытащила из дорожной сумки маленькую флягу. Однако Загорский неожиданно отобрал у нее эту флягу. Мэри возмутилась и стала бушевать, крича, что это произвол и попрание ее прав как человека и женщины.

– Неразведенный спирт на морозе пить нельзя, – спокойно отвечал ей Загорский. – Во-первых, вы сожжете гортань. Во-вторых, это будет шоком и для вашего желудка, и для сосудов. Да, поначалу сосуды расширятся, и вам станет теплее. Но очень скоро сосуды снова сузятся, и вы быстро замерзнете.

– Так что же мне делать? – жалобно спросила журналистка.

Загорский снял с себя овечий полушубок и набросил на плечи девушке. Та расцвела и осыпала его благодарностями, правда, тут же обеспокоилась: а как же сам Нестор Васильевич? Загорский пустил лошадь шагом, сцепил перед грудью ладони так, что пальцы оказались скрещенными, и только один большой палец на правой руке смотрел вверх.

– Что это вы делаете? – удивилась Мэри. – Опять какие-то странные знаки?

– Помните, я говорил вам, что у индийцев и китайцев есть тайные методы борьбы с болезнями? – спросил у девушки Загорский. Та кивнула. – Так вот, методов этих много и они годятся на самые разные случаи жизни. Индийцы зовут их мýдрами, китайцы – шоуи́нь. Если говорить совсем просто, мудра – это определенное положение кистей и пальцев. Китайцы полагают, что, смыкая пальцы тем или иным способом, мы активизируем в теле некие каналы, через которые идет жизненная энергия. Так можно влиять на состояние тела и духа, а в некоторых случаях – даже на собственную жизнь и на окружающий мир в целом.

Мэри заинтересовалась: что значит – влиять на жизнь? Например, ей хочется стать главным редактором, или зарабатывать больше денег. Неужели существуют мудры и на этот случай?

– Разумеется, – отвечал Загорский. – Однако это уже очень тонкая материя. Во-первых, даже если ваше желание сбудется, вы не можете управлять всеми сопутствующими ему обстоятельствами. Например, вы будете получать больше денег, но работать вам при этом придется столько, что вы проклянете любые деньги. Или вы сможете стать главным редактором, но при этом все ваши сотрудники будут вас смертельно ненавидеть. Но главное даже не это. Главное – тот урон, который вы при этом нанесете своей душе. Есть разница в том, как именно вы используете мудры. Если вы пытаетесь просто улучшить состояние тела и сознания, то есть стремитесь к некоторой пользе, это одно дело. Если же вы пытаетесь извлечь из этого прямую выгоду, это уже превращается в магию. А магия отличается тем, что она пожирает душу человека, наносит ей урон, и часто непоправимый. Используя мудры, вы пробуждаете к жизни огромные силы, но управлять этими силами не способны. Вследствие чего силы эти разрушают ваше тело, ваше сознание и вашу судьбу. Да, у вас будет то, чего вы желаете, но какую цену придется за это заплатить?

– Вы пугаете меня, – сказала журналистка, со страхом глядя на Нестора Васильевича.

– Есть вещи, которых человек должен бояться, – отвечал ей Загорский сурово. – Повторяю, если вы держите мудры только чтобы укрепить здоровье – это одно. Но если вы пытаетесь добиться выгоды – будьте готовы ко всему. Одно и то же усилие может и спасти, и уничтожить.

Мэри заметила, что он ее ужасно разочаровал – она уже представила себя миллионершей и главным редактором всех лондонских газет. Нестор Васильевич засмеялся и сказал, что у нее еще все впереди, и она с ее умом и характером может достигнуть всего естественным путем.

– А для чего служит мудра, которую вы сейчас держали? – глаза барышни горели любопытством.

Загорский отвечал, что эта мудра производит разные эффекты, но один из наиболее простых – разогрев тела. Индийские йоги и китайские мастера ушу при помощи этой мудры могут высушивать на себе мокрую одежду зимой и даже растапливать вокруг себя снег. Растапливать снег он не собирается, но мудра эта вполне способна защитить его даже при сильном морозе.

Издалека послышался топот копыт. Путники обернулись назад и увидели, что их догоняет тот молодой монгол, с которым недавно беседовал Нестор Васильевич.

– Интересно, что ему надо? – прищурилась Мэри.

– Ох, чует мое сердце… – начал Ганцзалин мрачно, но, повинуясь взгляду хозяина, умолк.

Монгол действительно немного говорил по-китайски. Из его сбивчивых речей стало ясно, что спустя некоторое время к уртону, возле которого стоял лагерь зараженных, подъехал отряд харачинов. Они начали расспрашивать, куда двинулись двое всадников и описали Загорского и Ганцзалина. Монголы, смекнув, что харачины явились с недобрым делом, отправили их по ложному пути, а Тумэнбаата́р помчался, чтобы предупредить путников.

– Вам надо гнать коней, – сказал монгол, – харачины скоро поймут, что поехали не туда и снова пойдут по вашему следу.

Он хлестнул своего коня и умчался вперед, очень скоро скрывшись из виду. Трое путников последовали его примеру и пустили лошадей в галоп. Бешеная скачка продолжалась минут двадцать, потом пришлось перейти на рысь, чтобы лошади отдохнули. Загорский был мрачен.

– Признаться, я думал, что харачины потеряли наш след. Ехать за нами тысячу километров – это уж чересчур. Или атаман действительно посчитал нас шпионами?

Он поглядел на Ганцзалина, но тот только пожал плечами – пойди узнай, что у бешеного волка на уме.

Мэри предложила на время разъехаться в разные стороны, чтобы запутать следы. Но Загорскому такой план не понравился. Если разъехаться недалеко, толку от этого мало. Если разъехаться подальше, можно потерять друг друга и не встретиться потом. В конце концов, харачинов гораздо больше, они могут разделиться и преследовать их всех одновременно. Нет, тут нужен другой план. А пока плана не было, они всё гнали своих лошадей, то пуская их в галоп, то идя рысью, а то переходя на шаг.

– В конце концов, харачины тоже люди, – сказал Загорский. – Они не знают точно, куда мы едем, они могут ошибиться в направлении. Земля застыла, следов от копыт мы не оставляем, во всяком случае, не такие четкие, чтобы можно было нас отличить. Другое дело, что в степи всегда есть люди. И если одни монголы, питая к нам благодарность, обманули харачинов, то другим нет никакого резона это делать. Значит, рано или поздно харачины все равно выйдут на наш след. Впрочем, нас вполне устроит, если это будет поздно. За пару дней мы, я думаю, доскачем до Урги, а там можно будет скрыться под покровительством китайской армии. На территорию Урги власть атамана Семёнова пока еще не распространяется. Правда, надо быть осторожными – не хватало только попасть в лапы барона Унгерна. Если он узнает, что мы бежали в Ургу вопреки приказу атамана, нам придется несладко.

– Говорят, что барон поссорился с атаманом, что на Ургу он пошел против воли Семёнова, – робко сказала британка.

Загорский хмыкнул: это все сказки для детей, неловкий камуфляж. Если миссия барона завершится успехом и он возьмет Ургу, тут же выяснится, что у победы этой как минимум два отца – сам барон и атаман Семёнов. А если Унгерн провалится, Семёнов просто умоет руки. Нет, на снисхождение барона им рассчитывать не приходится, и менее всего он хотел бы оказаться рядом с ним без предварительной подготовки. Что они слышали про подполковника Сипайло?

Ганцзалин скорчил рожу, Мэри вопросительно подняла брови.

– Палач Унгерна, – коротко объяснил Нестор Васильевич. – Если атаман – садист природный, барон – садист идейный, то Сипайло переплевывает их обоих по всем статьям. Ему ничего не стоит отвернуть голову новорожденному младенцу на глазах у матери.

– Зачем же мы тогда вообще едем в ту сторону? – ужаснулась журналистка.

– Потому что мы – не младенцы, и отвернуть нам голову будет не так легко, – сухо отвечал Нестор Васильевич.

Они снова пришпорили коней. Но, видимо, фортуна в этот раз была не на их стороне. Спустя пару часов Ганцзалин, обернувшись, заметил далеко позади кавалькаду всадников в остроконечных шапках.

– Харачины, – обреченно сказал Загорский.

Мэри на скаку с любопытством заоглядывалась на быстро несущуюся конницу.

– Они, кажется, вооружены луками! – воскликнула она. – Во всяком случае, некоторые из них.

– Это нашей участи не облегчит, – отвечал Нестор Васильевич, погоняя свою лошадку. – Впрочем, винтовки у них тоже есть, так что можете выбрать наиболее приятный для вас вид смерти.

– Из лука, мне кажется, будет более романтично, – сказала Мэри. – Стрела, пронзившая сердце, кровь на груди…

Нестор Васильевич поглядел на нее с изумлением: барышня, кажется, не понимала всей серьезности положения. Снова оглянулся назад – конная лава скакала быстро, ровно, в жутком молчании – и постепенно настигала их.

– Нам от них не уйти! – на скаку крикнул Загорский девушке. – Поэтому поступим так. Мы с Ганцзалином остановимся и попробуем задержать их хотя бы ненадолго. А вы гоните как можно быстрее. Вы им не нужны, если поскачете прочь, за вами они не погонятся.

– Извините, господа, но я не могу вас бросить! – решительно отвечала Мэри. – Это было бы подло и не спортивно. А может быть, господин Загорский, вы знаете какую-нибудь мудру, рассеивающую врагов? Она бы сейчас очень пригодилась.

Нестор Васильевич только хмуро усмехнулся и бросил взгляд на Ганцзалина, скакавшего с ним рядом. Вид у того был затравленный: после смерти хозяина и падения самолета что-то надломилось в некогда отчаянном и свирепом, как дикий зверь, помощнике. И хотя хозяин потом воскрес, а сломанная кость срослась, но трещина в душе его не зарастала – Ганцзалин теперь и сам боялся смерти.

– Помните, как мы бежали от тибетской княжны? – вдруг сказал Ганцзалин. – Нас тогда спасли монахи.

– Помню, – отвечал Загорский.

– Вот бы и сейчас так, – проговорил помощник. – Здесь поблизости наверняка есть какие-то ламы и какие-то монастыри. Почему бы им не появиться и не спасти бодхисаттву и его спутников?

Загорский усмехнулся: такие чудеса бывают только один раз, рассчитывать на повторение не приходится. К тому же нет на свете такого ламы, которому подчинились бы харачины.

– Очень жаль, – искренне проворчал Ганцзалин.

Лошадки их обессилели окончательно, и волей-неволей пришлось перейти на рысь. Харачины тоже перешли на рысь, но кони их не казались уставшими и даже рысью шли быстрее, продолжая неуклонно сокращать расстояние между беглецами и преследователями.

– Ай! – вдруг закричала Мэри, глянув назад. – Они целятся в нас!

И в самом деле, харачины на скаку подняли луки и винтовки. Видимо, им надоела бессмысленная гонка, и они решили покончить с беглецами сразу.

– Остановимся, – решил Загорский. – Не годится умирать, как сусликам, от пули в спине. Смерть свою надо встречать лицом к лицу.

Они перешли на шаг, остановились, затем повернулись к харачинам лицом. Те проскакали еще сотню саженей, потом внезапно встали как вкопанные. Видимо, маневр Загорского сбил их с толку: харачины привыкли, что от них всегда бегут, как от оспы или чумы. В этот раз, однако, спасаться беглецы почему-то не торопились.

– Неплохо было бы их заболтать, – в голосе Ганцзалина звучала слабая надежда. – В конце концов, лично я не отказываюсь вернуться в ставку атамана Семёнова.

– Боюсь, что у них нет такого приказа, – негромко отвечал ему Нестор Васильевич. – Семёнов клятвенно обещал мне, что если мы сбежим, нас изрубят заживо.

– О чем вы там переговариваетесь? – спросила Мэри, которую вдруг начала бить нервная дрожь: кажется, она наконец поняла, что смерти им не избежать.

– Вы верите в Бога, мисс Китс? – спросил ее Загорский, не спуская глаз с харачинов, стоявших саженях в пятнадцати от них.

– Сложно сказать, – отвечала Мэри. – Трудно верить в то, чего никогда не видел. Бог, ангелы, жизнь после смерти – одни разговоры и никаких доказательств.

– Похоже, у вас скоро будет возможность убедиться в вашей неправоте. Вы человек молодой и не сильно грешивший, вас, наверное, отправят в рай. А вот куда попадем мы с Ганцзалином, об этом даже думать не хочется. Скажу вам по секрету, я однажды уже умирал и загробный мир мне очень не понравился. Впрочем, выбирать, похоже, не приходится.

Харачины снова подняли винтовки и луки и прицелились. Это было внушительное и пугающее зрелище, даже Ганцзалин дрогнул. Один только Загорский не потерял своего обычного хладнокровия. Он поднял руку.

– Минуту! – крикнул он по-китайски. – Я требую переговоров. Кто у вас главный?

Несколько секунд было тихо, потом от конного строя отделился крепкий монгол с разбойной рожей и подъехал поближе.

– Понимаешь по-китайски? – спросил его Нестор Васильевич.

– Понимаю, – отвечал харачин.

Беседа вышла недолгой. Загорский говорил, что они свободны ехать куда угодно, харачин отвечал, что велено их убить. Загорский говорил, что они готовы вернуться в Читу и довести спор с атаманом до конца, харачин отвечал, что велено их убить. Загорский объяснял, что убийство противоречит и закону Будды, и мирским законам, харачин отвечал, что велено их убить.

Загорский пытался было привести еще какие-то доводы, но харачин потерял всякий интерес к разговору и поехал назад к строю. Он что-то крикнул, и в тот же миг воины его клацнули винтовочными затворами. Десятки ружей и луков уставились на них, метя прямо в сердце.

– Не слишком ли много оружия для троих несчастных путников? – процедил Загорский сквозь зубы, нащупывая рукой в подседельной сумке револьвер. Он бросил на бледную Мэри быстрый взгляд и негромко сказал: – Как только я велю, прыгайте с коня, падайте на землю и закрывайте голову руками. Не надо вам видеть то, что здесь сейчас начнется.

– Да, – буркнул Ганцзалин, – барышне будет неприятно увидеть, как нас изрешетят.

– Не забывай, у нас есть два револьвера, – заметил Нестор Васильевич.

– Да, и в каждом по семь патронов, – кивнул Ганцзалин. – Если даже убить каждой пулей по два человека, все равно врагов будет больше.

– А кто нам помешает отбить у противника оружие? – спросил Загорский.

– Противник и помешает, – отвечал помощник. – До оружия этого метров тридцать, а то и больше.

Вожак харачинов поднял руку.

– Вниз! – рявкнул Загорский.

Мэри спрыгнула с лошади и распласталась на земле. Загорский и Ганцзалин развернули лошадей боком к врагу и тоже соскользнули с седел. Теперь от винтовок и луков их прикрывали их же собственные лошади – препятствие не слишком надежное, но другого не было.

Загорский с помощником целились из револьверов в строй харачинов.

– Первыми не стрелять! – велел Загорский.

– Кто не стреляет первым, тот не стреляет вообще, – огрызнулся Ганцзалин, но приказ хозяина нарушать не стал.

Секунды тянулись томительно, как часы, но враги почему-то не торопились открывать стрельбу. Загорский выглянул из-за крупа своей лошадки и увидел, что строй харачинов смялся. Некоторые бандиты пятились, не сходя с коней. На каменных лицах тех, что еще стояли в строю, выразилось смятение.

– Это ты их так напугал? – удивился Загорский, глянув на помощника.

– Если бы, – отвечал Ганцзалин и кивнул вправо.

Нестор Васильевич повернул голову и увидел сидящего на мощном белом жеребце невысокого, чрезвычайно крепкого человека в белой оленьей шубе и шапке с широкими, свисающими на грудь ушами. Всадник был перепоясан кушаком, на котором в зеленых ножнах висел кинжал. Другого оружия у него не было, во всяком случае, не видно было ни винтовки, ни пистолета, ни лука со стрелами. Лицом всадник больше напоминал не монгола, а киргиза или даже татарина. Все харачины неотрывно глядели прямо на него.

Похоже было, что именно всадник на белом жеребце так напугал разбойников. Он неторопливо переводил свои раскосые глаза с одного бандита на другого, и они отводили глаза или просто пятились под этим взглядом, как нашкодившие дети. Однако старший харачин, обладавший, видимо, наибольшим бесстрашием, не стушевался под взглядом незнакомца. Он что-то выкрикнул по-монгольски, указывая пальцем на путников. Всадник отвечал ему тоже по-монгольски. Видимо, убедить харачина ему не удалось. Тогда он уставил палец себе в нос и проговорил громко:

– Амурсана́!

Ряды харачинов дрогнули, и лошади под ними снова стали пятиться, словно даже лошади испугались слов незнакомца.

– Что он говорит? – спросила Мэри у Загорского.

– Я не знаю, – нахмурился тот, – но, кажется, у нас появился неожиданный защитник.

– Но что он может один против полусотни харачинов? У него даже оружия нет!

– И тем не менее, похоже, они его боятся… Возможно, это какой-то чрезвычайно почитаемый здесь лама или шаман – сложно сказать.

– Это не шаман, – сказал кто-то совсем рядом, – это Джа-ла́ма.

Они обернулись на голос и увидели, что к ним подъехал на рыжей своей кобылке их знакомый Тумэнбаата́р, тот самый, который предупредил беглецов о погоне.

– От харачинов не уйти, – сказал монгол, широко улыбаясь. – Тумэнбаата́р думал-думал: что делать? Придумал – поехал к Джа-ламе.

Нестор Васильевич поднял брови: не может быть! Может, отвечал Тумэнбаата́р, очень может. Мэри поинтересовалась, кто такой Джа-лама. Легендарная фигура в Монголии и Забайкалье, отвечал Нестор Васильевич. Джа-лама, он же Тушегýн, он же Сайд-нойóн-хутýхта[14], он же Догши́н-нойóн-хутýхта. Одни считают его злым духом-мангы́сом, другие – бурха́ном, то есть божеством и перерождением джунгарского князя Амурсаны́, жившего в восемнадцатом веке и бывшего главой освободительного движения монголов против маньчжýр.

Ганцзалин, внимательно наблюдавший за харачинами, заметил, что бурхан там он или не бурхан, а защитить их он все равно не сможет. И, словно в подтверждение его слов, старший харачин возвысил голос и отдал какой-то приказ. Его люди, косясь на Джа-ламу, нехотя стали поднимать винтовки и луки.

Улыбка с лица Тумэнбаата́ра сползла, лицо сделалось озабоченным.

– Не посмеют стрелять, – сказал он, – перед ними Амурсана!

Но харачины, похоже, уже оправились от первого страха, который внушал им загадочный лама. Все больше и больше бойцов выравнивали строй и поднимали оружие, которое они опустили с появлением Джа-ламы.

– Что ж, – сказал Нестор Васильевич, – лучше бы Джа-лама приехал сюда с отрядом штыков в сто, тогда наша земная жизнь, вероятно, могла бы продлиться немного дольше.

– Амурсана взял вас под защиту, он не отступит, – сказал Тумэнбаата́р.

– Ну, тогда его пристрелят вместе с нами, – пробурчал Ганцзалин.

И тут Мэри, не отрывавшая взгляд от загадочного Джа-ламы, вздрогнула. Она увидела, как, белый всадник поднял ладони вверх/ и небо стало быстро темнеть. Огромные свинцовые тучи стремительно наползли на небесный свод, сверху погромыхивало, из туч засверкали молнии. Среди харачинов раздались испуганные крики, одни как завороженные глядели вверх, другие показывали пальцем впереди себя. Журналистка обернулась и увидела, что за спиной Джа-ламы невесть откуда возникла огромная армия в несколько тысяч человек, вооруженных луками и копьями. Лица воинов были суровыми, словно каменными, они грозно смотрели перед собой.

Джа-лама хлопнул в ладоши, и с неба прямо в отряд харачинов ударила синяя молния. Бандиты, бросая винтовки и луки, в ужасе помчались прочь. За ними скакал, осыпая их проклятиями, старший харачин, но приказов его не никто не слышал – так велик был ужас перед могущественным Джа-ламой.

– Да что происходит? – недоуменно спросил Нестор Васильевич, переводя взгляд с Ганцзалина на Мэри. Помощник только плечами пожал – он и сам ничего не понял, но Мэри обернулась к ним, сияя белозубой улыбкой.

– Неужели вы не видели?! С неба ударила молния, а за спиной у Джа-ламы возникло целое войско древних всадников!

– Джа-лама призвал предков, – кивнул Тумэнбаата́р, внимательно слушавший их разговор. – Предки обратили врагов в бегство.

Нестор Васильевич только головой покачал: любопытно, очень любопытно. Вероятно, они имеют дело с очень редким случаем массового гипноза. Одним талантом тут не обойдешься, нужна отточенная техника. У них с Ганцзалином тренированная психика, но на людей более восприимчивых такая магия подействовать вполне способна.

Тем временем Джа-лама подъехал к путникам поближе и сложил руки перед грудью в знак приветствия.

– Рад видеть брата, – сказал он по-русски, – и от всего сердца рад был вам помочь.

– Я и мои спутники от души благодарим вас за наше спасение, – вежливо отвечал Загорский. – Если бы не вы, мы, вероятно, уже лежали бы мертвыми в степи.

Джа-лама усмехнулся в ответ и сказал, что бурхана убить не так просто. Ведь, насколько он видит, брат его тоже является воплощением одного из будд.

Загорский лишь вежливо улыбнулся, не подтверждая, но и не опровергая эту версию. Джа-лама пригласил их быть его гостями. Нестор Васильевич отвечал, что они с радостью принимают его любезное приглашение.

– Это не только любезно, но и безопасно, – заметил Джа-лама – Пока вы мои гости, никто здесь не посмеет тронуть вас даже пальцем.

Возглавляемый Джа-ламой их маленький отряд бодро двинулся в путь. По дороге их спаситель говорил с Загорским, все остальные молчали и крайне внимательно слушали этот разговор.

– Судя по всему, русский язык для вас родной, – заметил Нестор Васильевич.

– Я калмык и родился в Тобольске, – отвечал Джа-лама. – Правда, уже через пять лет семья переехала в Монголию, но язык я не забыл.

– Как бы там ни было, приятно встретить земляка, – заметил Загорский.

На это собеседник отвечал, что они, как все бурханы, земляки не по русской, но по Чистой земле, то есть по месту, где обитают будды…

Так, за разговором, они незаметно доехали до жилья Джа-ламы. Как всякий нормальный местный бог, Джа-лама со своими соратниками жил в лагере, составленном из шатров.

– После того, как мы поссорились с Бóгдо-гэгэ́ном, он лишил меня всех титулов и отнял все имущество. Теперь я вне закона и вынужден со своими людьми переезжать с места на место, – рассказывал Джа-лама за ужином.

Они поедали свежесваренного барана, в палатке было дымно от благовоний, и лицо воина и учителя казалось уже не таким каменным. Он говорил о своей борьбе за независимость Монголии, о кознях врагов и предательстве друзей, о том, как трудно быть буддой среди людей.

– Впрочем, вы это все знаете не хуже меня, – внезапно оборвал он сам себя. – Жизнь бурхана на земле полна лишений и страданий вне зависимости от того, как его зовут – Шакьямýни, Иисус, Моисей или еще как-то. Все это, в конечном итоге, лишь крестный путь, который зачем-то выбрало для себя наше предыдущее воплощение.

Нестор Васильевич наконец не выдержал и спросил, почему Джа-лама упорно зовет его бурханом, то есть буддой. Тот отвечал, что ему виден свет, исходящий от лица бурхана. И, кроме того, ему рассказывали про будду Дэ Ша́ня.

– Кто рассказывал? – удивился Нестор Васильевич.

– Тхуптэ́н Гьяцо́, тринадцатый далай-лама, – легкая улыбка показалась на устах собеседника.

– Так вы знакомы? – Загорский смотрел на него с интересом.

– Можно и так сказать, – развеселился Джа-лама. – Впрочем, лично с ним мы о вас не разговаривали, но у лам, вы знаете, есть свои способы обмена информацией. К слову сказать, проверить мою догадку легко, на вас должен быть особый знак, оставленный Далай-ламой как символ вашей принадлежности к пробужденным.

– Возможно, – сказал Нестор Васильевич, быстро запахнув ворот мундира, и перевел разговор на тему, которую полагал менее скользкой. – Знакомы ли вы с Унгерном?

– Знаком ли я с Унгерном? – задумчиво повторил собеседник. – С одной стороны, знаком достаточно, с другой – не особенно. Когда-то я пытался вовлечь его в нашу борьбу, но у него свое представление о будущем Монголии. Барон со своей дикой Азиатской дивизией произвел впечатление на мирных туземцев. Многие тут считают его воплощением Бога войны, вспоминают легенды о белом князе Иване, который придет с севера, чтобы освободить Монголию и восстановить империю Чингис-хана. Легенда эта смешивается у них с преданием о Цагаа́н-Хаа́не, Белом, то есть русском, царе. В последние десятилетия Цагаан-Хаана видели в Николае Втором. Я, надо сказать, скорблю о его безвременной кончине, хотя мне покойный государь очень осложнил жизнь. По его личному приказу меня арестовали, держали в Томской тюрьме, а потом отправили в ссылку, но, как видите, я жив и здоров, а император всероссийский кормит червей в могиле.

На несколько секунд Джа-лама задумался о чем-то, видимо, не очень приятном, но потом встрепенулся и продолжил.

– Так вот, Унгерн… Меня называют жестоким человеком, но моя жестокость объясняется греховной природой людей, которых я караю и наставляю на путь. Я мизантроп, но мизантропия моя имеет основание в окружающем мире. Люди тупы, злы, беспринципны и чаще всего понимают только плетку – отсюда и моя жестокость. Выбирая из двух путей спасения – кнута и пряника, я выбираю кнут. Однако жестокость Унгерна – это нечто совершенно отдельное. Он, если так можно выразиться, вместилище жестокости. В том числе и потому его называют Богом войны. Это чудовище, безоглядно пожирающее жизни. Вы знаете, в чем состоит его главная идея?

– В чем? – с интересом спросил Загорский.

– Он считает, что белая раса и вообще Запад прогнили. Он думает, что современная цивилизация катится в пропасть, в небытие. Единственный способ спасти мир – огнем и мечом принести Западу духовные ценности Востока, в частности, Китая и Монголии. Барон везде ищет себе единомышленников и буквально замучил всех сколько-нибудь влиятельных людей Азии своими посланиями, где живописует фантастическое будущее монгольской земли и планеты в целом. Признаюсь, я сам сначала попался на его удочку. Но позже разглядел, что идея его бесплодна и ничего хорошего не несет Монголии, кроме ненависти и страха со стороны других народов. И если я – пусть жестокий, пусть грозный, но бодхисаттва, то Унгерн – это определенно демон. Мы окончательно разошлись с ним, и теперь он распускает обо мне разные слухи, говоря, что я причиняю только вред. Ну, а я, как видите, не остаюсь в долгу и то же самое примерно говорю о нем.

Джа-лама засмеялся, но выражение лица его было совсем не веселым. Секунду они с Нестором Васильевичем без улыбки разглядывали друг друга, затем Джа-лама спросил:

– А зачем вам Унгерн? Что вам от него нужно?

Несколько секунд Загорский думал, потом сказал вполне откровенно:

– Рад бы ответить, но не могу. Это тайна между мной и Далай-ламой.

Собеседник покивал – все понятно, настаивать не буду. Потом продолжил:

– Как я уже сказал, с Унгерном мы теперь враги, и я не могу вас с ним свести. Однако я могу дать вам все необходимое и отправить в нужную сторону. Тем более что здесь совсем недалеко, верст полтораста, не больше. Унгерн сейчас сидит под Ургой, надеясь не мытьем, так катаньем ее взять и выкурить оттуда китайцев. Если это удастся, и он освободит владыку Монголии Богдо-гэгэна, я думаю, он станет вторым человеком в стране. Титулы разного рода ва́нов и гýнов[15] ему обеспечены. Впрочем, Богдо-гэгэн хитер, и на месте Унгерна я бы ему не доверял. Тем более что я уже был на месте Унгерна. Другое дело, что я не готов на любое преступление, а Унгерн готов. И это, боюсь, позволит ему добиться своей цели, какая бы она ни была…

Он умолк, о чем-то думал. Потом снова заговорил.

– Унгерн озлоблен неудачами последних месяцев, поэтому я бы не советовал появляться перед ним с бухты-барахты. Он может принять вас за шпионов, да, в конце концов, вы можете просто попасть ему под горячую руку. Был бы Унгерн другим человеком, хотя бы таким, как Семёнов, на него можно было бы повлиять – ну, хотя бы посредством вашей английской барышни. Однако барон ненавидит женщин…

– Значит, у него другие предпочтения? – поинтересовался Нестор Васильевич.

– Мне кажется, у него одно предпочтение – его маниакальная идея о продвижении желтой веры на Запад. И, может быть, в этом состоит ваш шанс. Я, как вам известно, – бурхан, божество, но ум имею скептический и если верю в мистику, то только потому, что видел чудеса, и даже сам являюсь источником некоторых из них. Унгерн же фанатик, приверженец высшей цели, со сложным отношением к иерархии. Если Будда его разочарует, он убьет и Будду. Однако пока пробужденный в его глазах соответствует своему высокому званию, он будет смотреть на него с пиететом. Помните, что в случае крайней необходимости вы можете предъявить ему знак, оставленный на вашем теле Далай-ламой. Тибетские ламы, которые его сопровождают, объяснят ему смысл этого знака, и вы в его глазах подниметесь достаточно высоко, чтобы исполнить свою тайную миссию. Вы, конечно, можете направиться прямо к барону, но я бы не советовал – по причинам, о которых говорил выше. Следить за ним с некоторого расстояния тоже рискованно – у него есть разведчики, которые могут вас обнаружить, да и сам он обладает сверхъестественной интуицией и вполне способен почувствовать слежку. Но есть и третий способ вступить с бароном в контакт…

Тут бурхан надолго умолк и некоторое время сосредоточенно о чем-то думал.

– Какой же? – не выдержал Загорский. – Какой третий способ?

Третьим способом, по мнению Джа-ламы, могло стать проникновение в осажденную Ургу. Его люди составили гороскоп, и выяснилось, что барон все-таки отобьет город у китайцев. И вот после этого вполне можно будет познакомиться с ним поближе, не вызывая лишних подозрений.

– К слову сказать, время у вас ограничено, – добавил Джа-лама. – Барону жить осталось не больше года, вероятно, даже меньше. Об этом совершенно определенно гласит гороскоп.

– Так, может быть, его убьют при взятии Урги? – спросил Нестор Васильевич.

– Нет-нет, в Ургу он войдет, более того, после Урги будет еще один поход. Однако барона предадут союзники, что не удивительно – кругом Азия.

Тут пришло время задуматься Загорскому. Джа-лама задал ему загадку. Попасть в осажденный город было задачей куда более сложной, чем просто отправиться на рандеву с бароном. Но если знающий человек говорит, что это смертельно опасно, стоит ему поверить. Возможно, они с Ганцзалином, используя свои навыки, смогли бы пробраться сквозь охрану. Но едва ли Мэри лазает так же ловко и бесшумно, не говоря уже о том, чтобы спрыгнуть с четырехметровой высоты без всякого ущерба для здоровья.

– Нет-нет, – решительно заявила англичанка, – я здесь не останусь, только с вами!

Джа-лама посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

– При других обстоятельствах я бы сам поехал в Ургу. Но китайцы, в руках которых сейчас находится город, ненавидят монголов. И особенно ненавидят они меня как борца за независимость Монголии. Так что для проникновения в город хорошо бы вам найти какого-нибудь ходатая среди влиятельных китайцев.

– Неплохая мысль, – заметил Загорский. – Более того, пожалуй, найдется у меня китаец, который замолвит за нас доброе слово перед властями Урги.

И Нестор Васильевич устремил задумчивый взгляд на Ганцзалина.

Глава тринадцатая. Бодхисаттва и барон

Ранним зимним утром китайская рота, стоявшая в дозоре на северных воротах Урги, заметила вдали странную процессию. По заснеженной дороге катилась богато изукрашенная повозка, которую влекла четверка лошадей. Впереди повозки ехал на коне важного вида немолодой китаец, сбоку скакал английский офицер, судя по виду, как минимум полковник. Повозку сопровождал конвой монгольских охранников.

Китайцы навели на конвой винтовки, старший дозора сержант Кунь зычно выкрикнул: «Стоять!» Конвой остановился, встала и карета. Из окошка показалась тонкая женская рука, державшая веер.

– Кто едет, к кому и по какому делу? – спросил сержант.

Немолодой китаец с превеликим достоинством выехал на несколько шагов вперед и, сохраняя на лице несколько брезгливое и одновременно важное выражение, торжественно объявил:

– Посольство от князя Цзи к наместнику Чэнь И!

Сержант встревожился. Князя Цзи, близкого родственника свергнутого китайского императора Пу И, здесь знали хорошо. Однако что нужно было от республиканского правительства князю, которого не без оснований почитали сторонником свергнутого монарха? И чего ради приехало в Ургу его посольство?

Эти вопросы судорожно обсуждали сейчас генералы Го и Ма, которые командовали стоявшей в Урге китайской армией. Так ни к чему и не придя, они решили посольство все-таки принять и посмотреть, что будет дальше. К этому моменту генералы уже отстранили от реальной власти Чэнь И, полагая его политику по отношению к монголам слишком мягкой, и теперь сами решали все важные дела. Однако посольство приехало именно к губернатору, и было решено, что примет его сам Чэнь И…

– Конвой остается за воротами, едет только посольство, – скомандовал сержант Кунь и повозка с загадочной женщиной, а также важный китаец и английский офицер въехали в город.

Наместник Чэнь И, разумеется, был оскорблен самоуправством генералов. Его уже отстраняли от власти год назад, но тогда это был могущественный Сюй Шучжэ́н, брат президента Китая Сюй Шича́на. Теперь же отстранили его обычные солдафоны, только в генеральском звании, люди, не понимавшие ничего в высокой политике и сложных отношениях между монголами и китайцами. Чэнь И на посту наместника Урги достиг многих успехов. Хитроумными неторопливыми шагами он практически восстановил между Китаем и Монголией отношения сюзерена и вассала, рухнувшие после Синьхайской революции. Но генералы, верящие только в силу оружия, не оценили его дипломатический подвиг. Более того, они до смерти испугались, когда Ургу осадила Азиатская дивизия бога войны барона Унгерна. Они немедленно ввели военное положение, а русских, живших в Урге, отправили под замок. И это вместо того, чтобы искать среди них союзников! Нет, положительно, когда милосердная Гуаньинь хочет наказать человека, она делает из него военного.

Впрочем, принять посольство опальный Чэнь И не отказался. Ему и самому было любопытно, что вдруг понадобилось князю Цзи от наместника Урги. Вообще говоря, посольство было довольно загадочным. Кроме главы посольства, доверенного лица князя Цзи некоего цзайся́на[16] Гана в Ургу явился также английский полковник Митчелл и неназванная дама. Ну, полковник пусть, китайская знать издавна любила окружать себя иностранцами, тем самым как бы подчеркивая свой политический вес, но при чем тут женщина?

Впрочем, в догадках теряться оставалось недолго: в гостиную вошел секретарь и объявил о приезде посольства. Чэнь И бросил быстрый взгляд на полуоткрытую дверь в библиотеку – там скрывались генералы Го и Ма. Что ж, пусть подслушивают, ему не жалко, лишь бы не громили тут все направо и налево.

Обе створки двери распахнулись, и в зал торжественно вошло княжеское посольство – впереди шагал цзайсян-китаец, за ним – англичанин. Женщины с ними не было, да и что делать женщине при дипломатических переговорах?

После представления – британец оказался военным советником князя Цзи – наместник предложил насладиться драгоценным ханчжоуским чаем Сиху́ лунцзи́н. Он как человек культурный и истинный китаец полагал, что нет беседы более содержательной, чем беседа, сопровождаемая чайной церемонией. А уж когда минует официальная часть, вполне можно обратиться и к более крепким напиткам.

После того, как были сказаны все положенные по ритуалу слова, послы перешли к сути дела. Разговор шел по-китайски, поскольку, как выяснилось, англичанин неплохо его знал.

– В знак высочайшего уважения к Урге и ее наместнику князь посылает вам свой скромный дар… – важно заявил цзайсян.

Наместник выразил положенный восторг и взял небольшую паузу, ожидая, что дар внесут, или он каким-то еще образом материализуется в зале. Однако тут церемония приняла совершенно неожиданный оборот.

– Губернатор, разумеется, знает, что мы прибыли в сопровождении женщины? – проговорил господин Ган.

Разумеется, губернатор знал.

– Так вот, эта женщина – дар князя, – произнес цзайсян.

От неожиданности наместник поперхнулся чаем. Да и кто бы не поперхнулся? Даже в цинском Китае было принято дарить разве что девочек-прислужниц, но чтобы взрослую женщину? Нет-нет, они же не какие-то там дикари. Да и для чего, помилуйте, такой подарок?!

Видя, что Чэнь И шокирован, в дело вмешался полковник-англичанин.

– Вероятно, мы выразились не совсем ясно, – сказал он. – Это не просто женщина. Это дочь князя.

У наместника и вовсе полезли глаза на лоб. Еще того не легче! Они притащили княжескую дочь! Зачем, и что он будет с нею делать? Тем более что она, кажется, замужем за этим безумным бароном Унгерном…

– Она была замужем, – отвечал полковник. – Недавно Унгерн прислал ей уведомление о разводе.

Всемилостивый Будда, все это печально, разумеется, но при чем здесь Урга и при чем здесь губернатор Чэнь И?!

– При том, – отвечал Митчелл, – что поступок Унгерна оскорбил князя Цзи. Князь горит мщением. Узнав, что барон осадил Ургу, князь решил послать сюда свою дочь. По его мнению это будет укор для барона и надежная защита для города. Унгерн не посмеет напасть на город, в котом находится его бывшая жена.

Милосердная Гуаньинь! Кто не посмеет напасть – Унгерн? Да есть ли на свете вещь, которую не посмеет сделать этот бешеный барон? Но и князь, простите, хорош. Как только в голову могла ему прийти такая дикая, извращенная мысль? Вот что бывает, когда много проводишь времени с иностранцами! Нет, это совершенно невозможно…

– Но как же невозможно? – возразил британец. – Ведь не погоните же вы прочь из города несчастную беззащитную женщину.

– Нет, мы никого никуда не погоним. Просто посадим и ее, и все ваше посольство под замок, – раздался из библиотеки суровый голос.

Это как бог из машины, а, точнее сказать, как черт из табакерки выскочил на сцену не кто иной, как генерал Го, все это время подслушивавший их разговор.

Он уже стоял на пороге зала, редкие усики его яростно топорщились, а взор полыхал злобой.

– Неужели вы подумали, что мы попадемся на такую простую удочку? – рявкнул генерал Го. – Никакое вы не посольство, а просто шпионы барона Унгерна. Мы видели привезенную вами женщину – она не княжна и даже не китаянка. Вы решили втереться к нам в доверие, но нас не так-то просто обмануть!

– Генерал, я все объясню, – английский полковник не терял присутствия духа, однако его уже никто не слушал.

– Взять их, – велел генерал вбежавшим солдатам…

* * *

– Это входило в ваши планы? – спросил Ганцзалин, когда дверь их камеры захлопнулась, и снаружи громыхнул запираемый засов.

– Разумеется, – отвечал Загорский спокойно. – Когда в город войдет барон Унгерн, нам будет гораздо легче говорить с ним как пострадавшим от его врагов, чем как обычным любопытным туристам или, что еще хуже, шпионам. Надеюсь только, что расчеты Джа-ламы верны и барон возьмет город в ближайшее время. Нас освободят, мы с благодарностью падем ему в ноги, узнаем, где алмаз, заберем его – и давай бог ноги!

Китаец хмуро кивнул.

– Надеюсь, они не обидят мисс Китс, – сказал он.

– Не говори глупостей, ты же сам китаец, – отвечал Нестор Васильевич. – Одно дело – мы, предполагаемые шпионы, и совсем другое – женщина, англичанка. Все знают рыцарское отношение англичан к их дамам, так кто же захочет ссориться с Великобританией? Таких самоубийц здесь нет, уверяю тебя. Ты видишь, что даже нас не посадили в общую камеру, а уж ее… Нет-нет, не волнуйся, с Мэри все будет в порядке. Вот увидишь, она еще всех их перехитрит и явится нас спасать. Чего лично я бы совсем не хотел, потому что это нарушит все мои планы.

– И как вы себе представляете наше будущее? – Ганцзалин испытующе глядел на хозяина.

– Очень просто, – беспечно отвечал тот. – Некоторое время нам придется посидеть под замком. Думаю, что раньше февраля барон на город не пойдет. И не потому, что не готов, а потому что суеверен. Новое дело надо начинать с какой-нибудь новой даты. Первое февраля вполне подходит. Я бы на месте Унгерна попытался перед началом штурма похитить Богдо-гэгэна. Он ведь не только первосвященник Монголии, но и законный ее правитель. Сейчас китайцы держат его в Урге в качестве заложника. Если послать отряд сабель в сто, который внезапно прорвется через охрану, Богдо-гэгэна вполне можно будет увезти из его резиденции, и спрятать от китайцев. Лихое это похищение может принести барону много пользы. Во-первых, благодарность великого пробужденного. Во-вторых, он наведет жуткого страху на китайцев, которые, как ты знаешь, суеверны и впечатлительны. В-третьих, он отвлечет внимание гарнизона Урги от главного удара.

– А потом? – спросил помощник.

– Потом или одновременно с этим начнется штурм города. Главные помощники барона – внезапность и страх. Я не знаю, сколько сейчас бойцов в Азиатской дивизии Унгерна. Слухи ходят о пяти тысячах, но вряд ли там больше двух. Гарнизон же города насчитывает по меньшей мере тысяч десять. С точки зрения традиционной воинской науки, когда нападающих гибнет больше, чем защищающихся, шансов у барона никаких. Но в нашем случае главным становится не число, а психологический настрой. Если китайцев напугать, они дрогнут и побегут. Именно этим и будет заниматься барон в ближайшее время. С одной стороны, он будет всеми силами преувеличивать число своих бойцов, с другой – выдавать себя за всесильного, неустрашимого и неуязвимого бога войны. Это тем легче, что сами монголы в это верят, следом за ними поверят и китайцы. Напуганный же китаец страшнее зайца – он побежит с такой скоростью, что у противника закружится голова. Прости, надеюсь, ты не обижаешься на мои слова, мы же знаем, что так оно и есть на самом деле.

– Я не ханец, – отвечал Ганцзалин, – я хуэй, а хуэй воюют не так, как ханьцы.

– Прекрасно, – кивнул Нестор Васильевич, – идем дальше. После того, как барон возьмет город, он, как и положено, начнет открывать темницы. И в одной из них он увидит нас с тобой. И тогда он спросит: «Так вы и есть тот самый храбрый британец, который сумел проникнуть в Ургу сквозь китайские посты?»…

Бесцветные глаза глядели на Загорского тускло и как-то обреченно.

– Так вы и есть тот самый британец, который осмелился заявить, что привез в город мою бывшую жену? – барон повторил свой вопрос тем же тусклым, безжизненным голосом, по-английски он говорил почти без акцента. Тут Нестору Васильевичу почему-то совершенно ясно сделалось, что ничего хорошего дальше тут не случится.

Он бросил быстрый взгляд на окно. Второй этаж, ничего особенно сложного. Но Ганцзалин, но Мэри?

– Нет, – отвечал Загорский как мог хладнокровно. – Я не британец, я…

Он секунду помедлил и внезапно перешел на русский:

– …ваш соотечественник, действительный статский советник Нестор Загорский.

Ни единая искорка не вспыхнула в мертвых глазах барона Унгерна. Желтая, тусклого золота борода его и усы смотрелись на худом лице как-то избыточно, без них, казалось, вполне можно было бы обойтись. Но без них, вероятно, лицо Унгерна казалось бы незначительным, как это иногда бывает у представителей старых дворянских родов, где вырождение уже берет свое в очередном голубокровном колене. Командующий Азиатской дивизией и бог войны смотрел на Загорского все так же тускло и неподвижно, в какой-то момент стало казаться, что он смотрит не на собеседника, а куда-то внутрь себя.

– Я действительно назвал себя британцем, – продолжал Нестор Васильевич, – но это была военная хитростью. Это нужно было…

– Для чего? – перебил его барон. – Чтобы укрыться за стенами города и сорвать мое наступление? Ведь если бы я поверил, что здесь моя бывшая жена, я должен был бы отложить штурм, не так ли? Таков был ваш расчет?

Нестор Васильевич после небольшой паузы отвечал, что в это должны были бы поверить китайцы, но никак не барон. Задача Загорского как русского патриота и монархиста состояла в том, чтобы помочь Унгерну.

– Вы не монархист и не патриот, – глухо проговорил барон, и глаза его стали медленно загораться адским огнем. – Вы большевик, вы подручный командарма Тухачевского. Харачины Семёнова явились ко мне и рассказали, кто вы такой.

– Это не совсем так, – начал было Нестор Васильевич, но Унгерн не дал ему и слова сказать.

– Вы предатель, и я убью вас, как бешеную собаку! – внезапно рявкнул барон и в руке его блеснул вороненый ствол револьвера.

Это со стороны Унгерна было ошибкой – в угрожающих обстоятельствах Загорский действовал мгновенно и не думая. Сделав два огромных скользящих шага, он на миг исчез из поля зрения барона и, согласно учению Кулака восьми триграмм[17], материализовался уже за спиной собеседника. Хрустнула вывернутая рука, барон взвыл, револьвер со стуком упал на пол. Стиснув зубы, барон напряг все свое худое, закаленное годами испытаний жилистое тело, но силы были не равны, его словно бы медведь взял в объятия. Казалось, легкое усилие – и позвоночник барона переломится, как тростинка.

– Роман Федорович, – увещевательно проговорил Загорский, – прошу вас успокоиться. Дайте мне минуту, и я все вам объясню.

– Ни минуты и ни секунды, – скрипнул зубами Унгерн. – Вы немедленно отпускаете меня, а я обещаю, что смерть ваша будет быстрой и сравнительно безболезненной.

Нестор Васильевич, продолжая держать барона железной хваткой, покачал головой. Его такие условия не устраивали, и он снова обратился к Унгерну с просьбой выслушать его.

– Дайте слово, что если я вас выпущу, вы не станете в меня стрелять, – сказал он.

Однако барон не собирался никому давать никакого слова. Напротив, он поднял правую ногу и с силой опустил ее на плюсну Загорского, крикнув:

– Ко мне! На помощь!

Спустя мгновение дверь распахнулась, и в комнату вбежали есаул Хоботов, капитан Дмитриев и два казака. Однако за недолгое это мгновение Загорский успел подхватить револьвер Унгерна и теперь упер его прямо в висок барону. На Нестора Васильевича глядели четыре пистолета, но лицо его даже не дрогнуло.

– Клянусь богом, – сказал он, прикрываясь бароном, – одно движение – и я убью его!

– Вы не убьете, – сказал барон, сохраняя удивительное хладнокровие, – иначе ваши сообщники умрут в страшных муках. Вы знаете, кто такой подполковник Сипайлов?

Загорский посоветовал ему не запугивать всех вокруг, а побеспокоиться лучше о себе. Не было ничего проще, чем за пару секунд разрядить револьвер в четырех врагов. Но давало ли это ему решающее преимущество? Двор полон казаков и бурят, его не выпустят живым.

– Стреляйте! – крикнул барон казакам. – Чего вы ждете, это приказ!

Лицо у есаула Хоботова дрогнуло, и Нестор Васильевич понял, что сейчас прозвучит выстрел.

– Стойте, – сказал он. – Я сдаюсь!

И бросил револьвер на землю. Секунду помедлив, отпустил барона. В тот же миг его окружили казаки и крепко взяли под руки. Унгерн повернулся к Нестору Васильевичу, с силой сгреб его за лацканы.

– Я вас… – сказал он, обжигая его тусклым огнем из глаз, – я вас собственными руками… Револьвер мне! Капитан Дмитриев сунул ему в руку револьвер.

Внезапно Нестор Васильевич легким движением стряхнул с плеч повисших на нем казаков, сбросил халат, рванул на груди сорочку. На плече его чернела причудливая ракушка.

– Что? – крикнул Унгерн, отступая. – Что это такое?!

– Позовите ваших тибетских лам – они скажут, что это, – отвечал ему Загорский. – Я действительно посланник, но не Тухачевского, а Тринадцатого Далай-ламы Тхуптэ́на Гьяцо́.

– Вы лжете! – скрипнул зубами барон.

– Позовите лам.

Несколько секунд Унгерн размышлял, потом велел увести Загорского, проводив его злобно-растерянным взглядом.

Спустя пятнадцать минут Нестор Васильевич и Ганцзалин уже снова сидели под замком в холодной каменной камере.

– Вот так освободили, – сказал помощник, усмехнувшись. – Видно, и на старуху бывает проруха.

– Если ты намекаешь на мой возраст, то намек неуместный, ты не моложе меня, – отвечал Нестор Васильевич. – Если же ты полагаешь, что мы потерпели неудачу, подожди еще хотя бы полчаса.

– А если нас просто расстреляют? – спросил Ганцзалин.

– Все равно это будет не раньше ночи. Но этого не будет, нужно просто подождать полчаса, в крайнем случае – час.

Ждать, впрочем, пришлось несколько дольше. Ламы заявились в темницу ближе к вечеру. Это были два бритых тибетца средних лет, беспрестанно кланявшихся, щуривших глазки и заискивающе улыбавшихся.

– Однако, – шепнул Загорский Ганцзалину, – вот это лам нам сосватали. Боюсь, от этой публики большого толку не будет. Унгерн, похоже, довел их до состояния рептилий, они теперь кланяются всему свету.

Нестор Васильевич специально говорил по-английски, чтобы ламы не поняли, однако один, который помоложе и потолще, бросил на них быстрый взгляд. Ганцзалин, заметивший этот взгляд, отвечал, что просвещение – зло. Раньше все говорили только на своем языке, и был, если верить преданиям, золотой век. Теперь один проходимец знает кучу языков, но ничего, кроме забот, это не приносит.

Еще немного покланявшись, ламы обратились к Загорскому со смиренной просьбой показать им свою татуировку. Нестор Васильевич без лишних слов распахнул ворот. На левой стороне груди, ближе к плечу, красовалась загадочная ракушка. Ламы переглянулись.

– Где вы сделали эту татуировку? – спросил тот, который постарше.

– Мне сделали ее по приказу нынешнего Далай-ламы, – отвечал Нестор Васильевич. – После того, как я побывал в бардо абсолютной сути.

Младший лама не выдержал и бросил на Загорского восхищенный взгляд, Однако старший, напротив, нахмурился и попросил описать внешность Тринадцатого далай-ламы. Нестор Васильевич подробно описал ему, как выглядит тибетский первосвященник. При каждом его слове младший лама кивал, но лицо старшего оставалось неподвижным.

– Есть ли у вас какое-нибудь другое имя кроме вашего европейского? – спросил он.

– Китайцы и тибетцы знают меня под именем Дэ Шань, – отвечал Загорский.

Морщины на лбу старшего ламы разгладились, и он поклонился Загорскому, но это не был прежний льстивый и ничего не значащий поклон, этот поклон, как показалось даже Ганцзалину, был исполнен какого-то особого смысла.

Спустя полчаса после того, как ламы ушли, Загорского и Ганцзалина перевели из камеры в дом китайского купца, убитого при штурме Урги. На замок их больше не запирали, однако во дворе оставили караул из десяти казаков – для их же, как сказал казачий урядник, безопасности.

Ближе к ночи арестованным принесли не жидкую тюремную баланду, а хорошо прожаренную баранью ногу и картошку, печеную на углях. Сказали, что это подарок от барона Унгерна.

– Угощение скромное, но вкусное, – заметил Загорский, садясь перед огромным блюдом.

Не успели они закончить, как явился наконец и сам барон. Вид у него, как им показалось, был несколько смущенный.

– Добрый вечер, господа, – сказал он, постукивая себя тростью-ташýром по сапогу. Ташур этот, по слухам, он часто применял для наказания провинившихся солдат и даже офицеров. – Прощу простить за подозрения в ваш адрес. Вы, господин Загорский, действительно тот, за кого себя выдаете, это подтвердили мне и тибетские наставники, которым я полностью доверяю.

Нестор Васильевич вежливо наклонил голову.

– Судя по всему, вы действительно прибыли с миссией от Далай-ламы, – продолжал Унгерн. – Разумеется, я не спрашиваю вас о подлинной цели вашего приезда, хотя мне как новому хозяину Урги это, признаюсь, было бы чрезвычайно интересно и важно.

– Барон, вы все узнаете в свое время, – отвечал ему Загорский.

Унгерн раздраженно дернул усом: было видно, что ответ ему не понравился, но он все же сдержал себя.

– Я бы очень хотел знать, как обстоят дела у моей спутницы, английской журналистки Мэри Китс, – продолжил между тем Загорский.

Барон поглядел на него несколько недовольно и затем сухо объявил, что с ней все в порядке. Китайцы хоть и не давали англичанке свободы передвижения, но держали ее во вполне комфортных условиях, в доме одного русского офицера, которого незадолго до штурма Урги посадили в тюрьму.

– Чем же не угодил китайцам этот офицер? – удивился Загорский.

– Тем же, чем и все наши соотечественники, – отвечал барон. – Китайцы боялись, что здешние русские возьмут мою сторону и устроят восстание в самый неподходящий момент. По этой причине почти всех русских мужчин посадили под замок. Их почти не кормили, и когда я их освободил, выглядели они весьма скверно. Некоторые из них согласились пойти ко мне на службу. Другие, однако, выразили желание уехать. Они, видимо, считают меня просто бандитом.

– Это неудивительно, – отвечал Загорский. – Слава о вас идет весьма недобрая. Или на вас клевещут и вы человек не только образованный, но и гуманный?

– Я воин, – отвечал Унгерн сухо, – я живу и действую как воин. Я не щажу своих врагов, но не щажу я и друзей, если те ведут себя, как предатели.

Он оглядел почти уже пустой стол и пригласил Загорского совершить загородную верховую прогулку.

Загорский посмотрел за окно, где сгустилась ночная тьма, и спросил, не слишком ли поздно для прогулок.

– В самый раз, – отвечал барон. – Ночью на поверхность выходят силы зла, а я люблю смотреть врагу прямо в глаза.

Нестор Васильевич улыбнулся и пожал плечами: как будет угодно любезному хозяину.

Загорскому подали не мохнатую монгольскую лошадку, а благородного ахалтекинца гнедой масти. Сам барон восседал на черном арабском скакуне, которого почти не видно было во тьме, так что у посторонних наблюдателей могло возникнуть фантастическое ощущение, что Унгерн просто парит в воздухе. Нестор Васильевич мельком подумал, что так вот и возникают мифы и легенды.

На выезде из города Загорский заметил несколько фигур, сидевших на крышах домов.

– Это кто такие? – спросил он. – Дозорные?

– Нет, – отвечал барон односложно. – Это штрафники. Они будут сидеть там, пока не осознают свою вину. Женщины и выпивка – вот что способно погубить любую великую идею. И, надо сказать, с успехом губит. Однако я льщу себя надеждой, что моей идеи это не коснется.

– Какова же ваша идея, против которой бессильна даже выпивка? – улыбнулся Загорский.

– Запад прогнил, – отвечал Унгерн, не глядя на него. – Я полагал, что противостоять его разлагающим идеям сможет российская монархия. Однако зараза революции из Европы проникла к нам. Государь был расстрелян большевиками, армия разложилась. Западный либерализм и учение Маркса есть лишь две стороны одной отвратительной медали. В конце концов, мне стало окончательно ясно, что мир спасет Азия – ее обычаи, ее культура, ее верования. В первую очередь речь идет о кочевых народах – монголах, татарах, бурятах, калмыках, киргизах и племенах Туркестана. Политическое и идейное руководство в таком государстве мог бы осуществлять императорский Китай…

– Которого уже десять лет не существует, – заметил Загорский.

– Он будет, он восстанет из праха, и случится это гораздо раньше, чем можно подумать, – отвечал барон. – Духовно же окормлять это сверхгосударство мог бы Тибет с его Далай-ламой.

– Кем же вы видите себя в этом государстве? – спросил Нестор Васильевич. – Императором, регентом, премьер-министром?

Некоторое время Унгерн молчал, слышен был стук подкованных копыт по мерзлой дороге. Наконец он снова заговорил, как показалось, Загорскому, с трудом.

– Сейчас, увы, никем. Мой век измерен, мне осталось чуть больше полугода. Тибетские астрологи предсказали мне близкую смерть.

Нестор Васильевич пожал плечами: мало ли, кому и что предсказывают астрологи, неужели же верить всему? Барон отвечал, что консультировался не только с тибетскими ламами, но и даосскими гадателями, и с предсказателями разного рода, и даже с обычными гадалками. Все они едины в своих пророчествах.

– И вы им верите?

– И да, и нет, – отвечал Унгерн. – Я готов умереть, но мне мучительна сама мысль о том, что я умру до того, как реализуется моя мечта, до того, как Азия объединится в одно целое и двинет на Запад, огнем и мечом насаждая желтую веру.

– Под желтой верой вы имеет в виду тибетских желтошапочников-гэлýг[18]?

– Не только, – отвечал Унгерн. – Конечно, в основе будет тибетский буддизм, но я имею в виду не только его. Я имею в виду всю эту необыкновенную древнюю мощь, которая, восстав, как во времена Чингис-хана и его потомков, пройдет от океана до океана, одним своим именем сокрушая всех революционеров и прочих негодяев и вдохновляя народы на подвиг.

Барон, по его словам, пытался создать орден военных буддистов, который мог бы стать идейной и организационной основой для будущих побед, но он забыл, что живет в России. Крестьяне тут невежественны, озлоблены и подозрительны, у них нет святых идеалов. Что, кстати сказать, подтвердил ход революции в России, когда они жгли не только дома помещиков, но и храмы. Интеллигенция, по мнению Унгерна, способна только критиковать, на созидание ее не хватает. Аристократия выродилась, а та, что уцелела, гибнет в боях с красными. Когда он предложил обет безбрачия и отказ от жизненных благ, от него отшатнулись даже его братья по оружию, боевые офицеры. Зачем же жить, сказали они, если ты лишен всех радостей жизни? Он готов был даже разрешить выпивку, потому что, как известно, веселие Руси есть пити – но и это не помогло. Орден так и не состоялся, хотя барон привлек к себе триста отчаянно храбрых и беспощадных человек. Ныне уже почти никого не осталось в живых. И вот теперь, после оглушительной победы, он стоит перед пропастью, потому что не успевает выполнить свою миссию. Сейчас он, как древний китаец, ждет небесных знамений, которые отменили бы приговор судьбы, которые дали бы ему еще несколько лет, чтобы заложить твердую основу под его мечтой, которая, он верит, рано или поздно сбудется.

– И такой знак, думается, дан мне был с вашим появлением, – барон глядел на Загорского, тусклый огонь сиял в белесых его глазах. – Я давно хотел бы отправиться в Лхасу, к Далай-ламе и предложить ему мой полководческий талант. И вот появляетесь вы с этой своей татуировкой. Возможно, это знак, что судьба моя, а вместе с ней и судьба мира переменится.

– Об этом стоит поговорить, – внезапно сказал Загорский.

И в двух словах рассказал ему историю алмаза «Слеза Будды».

– «Слеза Будды», – задумчиво повторил Унгерн, – вот оно что… Бадмаев называл его камнем государственности. Клянусь, я чувствовал его силу, когда он был рядом со мной. Так он, получается, способен не только созидать, но и разрушать?

– Что значит – был рядом с вами? – Загорский встревожился. – А где же он сейчас?

– Я возил его в так называемом черном обозе, там были деньги и все золото моей дивизии. Однако незадолго до боя алмаз пропал…

– Пропал! И вы говорите это так легко? – Нестор Васильевич даже не пытался сдерживать досаду. – Величайшая святыня, не имеющая цены – и вы ухитрились выпустить ее из рук!

Лицо Унгерна внезапно обрело смущенное выражение и сделалось почти жалким.

– Видите ли, – сказал он, – я был оглушен. Сначала мыслями о неминуемой смерти, потом штурмом города, потом упоением победы. И когда мне сказали, что алмаз пропал, я не то чтобы не придал этому значения, но решил, что это тоже одно из роковых знамений. Решил, что не буду его искать, уж пусть все идет, как идет.

Черт бы тебя побрал с твоими знамениями, подумал Загорский, впервые за долгие годы почти потерявший самообладание. Алмаз был уже почти в руках, а теперь – ищи его свищи. Впрочем, не стоит пороть горячку. Если верить закону сохранения энергии, ничто не исчезает бесследно. Приходилось срочно браться за знакомое дело – расследование. И первым делом следовало допросить самого Унгерна.

Из разговора с ним стало ясно, что после исчезновения алмаза из Азиатской дивизии не дезертировал ни один человек. Это значило, что алмаз находится в зоне досягаемости, хотя и затрудняло дальнейшее расследование, Потому что беглеца можно было бы вполне заподозрить в краже, а кого подозревать сейчас? Оставалось молиться, чтобы вор не был убит в бою. Впрочем, имея в руках такое сокровище, наверняка он вел себя во время штурма Урги максимально осторожно – вот еще одна зацепка.

Опрос командиров и унтер-офицеров не дал результата: по их свидетельствам, во время штурма все вели себя храбро – от последнего бурята до ближайшего соратника Унгерна генерала Резухина. Исключение составляла японская конная рота, но потомки самураев никогда особенно в бой не рвались и исполняли при Унгерне функции скорее политические, чем военные.

На следующее же утро Унгерн и Загорский допросили охрану черного обоза. Кроме самих охранников, никто рядом с ним не появлялся. Впрочем, один из казаков вспомнил, что некоторое время возле обоза крутились, как он выразился, двое лам.

– Что за ламы, узнаешь их? – спросил, сверкая глазами, барон.

Оробевший казак сказал, что они похожи все, как одно яйцо, но если постараться, узнать, наверное, можно.

– Постарайся, братец, – зловеще сказал барон, – а не то Сипайлов за твою жизнь и ломаного гроша не даст.

При имени страшного подполковника казак стал белым, как мел, и руки у него задрожали. Привели всех монахов, которые состояли при Унгерне и, хотя они, с точки зрения русского человека, действительно были похожи друг на друга, как братья-близнецы, но среди них казак довольно уверенно опознал двоих. По иронии судьбы, это оказались именно те самые ламы, которые беседовали с Нестором Васильевичем.

Всех прочих отпустили, а двое подозреваемых остались с глазу на глаз с Загорским и Унгерном.

– Ну, достопочтенные, выкладывайте, зачем украли алмаз? – Унгерн смотрел на тибетцев, прищурившись, и глаза его метали молнии.

Ламы стали уверять, что ни в чем не виноваты. Заверения эти вызвали в бароне взрыв гнева. Он замахнулся было на старшего тибетца своим ташýром, тот побледнел, но не закрылся, и барон все же не решился ударить. Вместо этого он змеиным голосом стал перечислять, как теперь поступит с ворами.

– Сначала посадим на дерево, как я делаю с казаками… – говорил он, чудовищно скалясь сквозь бороду. – Сейчас зима, и на дереве вам будет хорошо, прохладно. Наверняка отморозите все пальцы. Чтобы не началась гангрена, придется их отпилить – медленно, не торопясь, по одному. Морфия у меня нет, так что будете визжать от боли и откусите себе языки. Если откусите не до конца, мы их сами подрежем. Затем мы отпилим вам семенники, вы ведь не мужчины, а монахи, и причиндалы вам ни к чему. Затем начнем выковыривать вам глаза…

Ламы совершенно побелели, слушая эти угрозы, но держались, как ни странно, мужественно и вину свою признавать не хотели.

– Позвольте мне попробовать допросить наших друзей, – прервал барона Загорский.

Тот посмотрел на него свысока: неужели он полагает, что умеет пытать лучше Унгерна?

– У меня свои методы следствия, – ответил на это Нестор Васильевич и повернулся к ламам.

Те смотрели на него со смешанным ощущением страха и надежды.

– Вы знаете, кто я такой, – сказал Загорский. – Я – перерожденный бодхисаттва Дэ Шань, полномочный посланец Его святейшества далай-ламы тринадцатого Тхуптэ́на Гьяцо́. Я прислан сюда, чтобы забрать алмаз и возвратить его туда, где он должен храниться. Вы, я уверен, действовали из лучших побуждений, вы тоже хотели вернуть алмаз. Однако вы не знаете того, что знаем мы с Далай-ламой. «Слезу Будды» нужно доставить в пекинский храм Юнхэгýн – и только туда. В противном случае алмаз будет действовать, как бомба, как разрушитель и принесет много бед не только народам Китая и Тибета, но и всему миру. Именно поэтому я должен отвезти алмаз в Китай – вы меня понимаете? Если да, то скажите, куда вы его спрятали?

Несколько секунд ламы стояли молча, потупив глаза. Когда Нестор Васильевич решил было, что пламенная его речь так и осталась втуне и ламы ни в чем не признаются, старший вдруг поднял глаза и проговорил:

– Мы отдали его Богдо-гэгэну.

Секунду Загорский смотрел на них, потом покачал головой – только этого им не хватало для полного счастья. Унгерн же лишь пожал плечами: на его взгляд, все обстояло как нельзя лучше. Богдо-гэгэн всем ему обязан – жизнью, здоровьем, властью. Он наградил барона всеми возможными и невозможными титулами, и он, разумеется, вернет алмаз. А если даже не вернет, у него, Унгерна, есть способы убедить владыку, а, в конце концов, даже и заставить.

Нестор Васильевич смотрел на барона с сомнением: он подозревал, что дело выйдет не таким легким, как думает Унгерн.

Бог войны повернулся к монахам, сверкнул на них тусклым оком и велел молчать, иначе вырвет им языки.

Глава четырнадцатая. Самый близкий человек

К живому будде монголов, его святейшеству Богдо-гэгэну или, как его еще здесь называли, Богдо-хану, Унгерн и Загорский отправились верхом, на тех же самых конях, что и во время ночной прогулки. Белый, словно только что выпавший снег, дом первосвященника стоял у подножия горного массива Бо́гдо-У́ла. Под лучами неяркого зимнего солнца черепичная крыша здания сияла зеленовато-синим цветом. Резиденцию живого будды окружали гробницы и небольшие дворцы.

– Говорят, весной и летом здесь очень красиво, – сказал барон, – вокруг все цветет и зеленеет.

Нестор Васильевич кивнул: нечто похожее видел он в Лхасе, в парке Далай-ламы.

Через реку Толу они проехали по мосту, который соединял жилище Богдо-гэгэна с Ургой. Рядом на плоскогорье раскинулся монастырь с огромным храмом из темно-красного камня. Среди прочего, монастырь этот славился огромной бронзовой статуей Будды, сидящего на позолоченном лотосе. Чуть дальше видны были другие храмы – поменьше, а также домики и юрты, в которых располагались несколько десятков тысяч монахов, от простых послушников до великих хутухт. Тут же по соседству стояли школы, архивы, библиотеки и даже гостиницы для почетных гостей из всех восточных земель, будь то Китай, Тибет или любая другая местность, которой достигло слово Благословенного[19].

Миновав красно-белую полосатую стену, окружавшую дворец Богдо-хана, барон с Загорским въехали во внутренний двор. Ламы в желтых и красных одеждах с поклонами провели их в просторный зал приемов, приговаривая при этом: «Бог войны почтил нас своим присутствием!»

От внутренних покоев зал отделяли высокие резные двери. В глубине зала высился позолоченный трон с красной спинкой, окруженный резными китайскими ширмами, затянутыми желтым шелком.

– Желтый, точнее, золотой – цвет высшей власти не только в Китае, но и в Монголии, – заметил барон. Нестор Васильевич лишь молча кивнул на это – о символике цвета на Востоке он и сам мог бы прочесть целую лекцию, но сейчас было не время и не место.

Несмотря на внешнюю уверенность, в Унгерне ощущалась какая-то нервозность. В зале было темно, казалось, что в углах скрываются мрачные тени – то ли демоны, то ли заблудшие духи.

– Занятный старик этот Богдо-гэгэн, – негромко рассказывал барон, пока они ждали появления этого самого «занятного старика». – Как ребенок увлечен техническим прогрессом, собирает автомобили, граммофоны, фото- и киноаппараты. Человек по своей природе жизнерадостный, даже завел себе жену, что, как вы понимаете, для монаха-желтошапочника нонсенс. Гедонист совершенно неудержимый, пил так, что допился до слепоты. В конце концов, объявил, что перерождаться больше не будет, а следующим Богдо-гэгэном назначит своего сына. Но при всем при этом он обладает поистине необъяснимыми способностями, имеет неоспоримую связь с миром богов и духов и фигура, безусловно, сверхъестественная.

– Как вы полагаете, долго нам придется ждать? – спросил Нестор Васильевич.

Барон лишь плечами пожал. По его словам, Богдо-гэгэн, вероятно, находился в молитвенном трансе, а иначе он бы наверняка поспешил их принять. Не успел Унгерн закончить фразу, как перед ними, словно из пустоты, явился монгольский старик с живым умным лицом и сердечно поприветствовал барона и его спутника. Глаза старика в полутьме сияли, словно драгоценные камни.

Старец перекинулся парой монгольских фраз с Унгерном и повел их куда-то во внутреннюю часть дворца.

– Это Джалхандза́-хутухта, – негромко объяснил Загорскому Унгерн, – премьер-министр Богдо-гэгэна. С виду старик как старик, но когда молится, над ним появляется нимб. Вроде как над головами христианских святых.

Хутухта привел их прямым ходом в кабинет Богдо-хана. Мебели здесь было немного. Обращал на себя внимание сундук с государственными печатями, на низком столике располагались письменные принадлежности – то, что китайцы называли «пять драгоценностей кабинета ученого». Рядом стояло мягкое европейское кресло, за креслом – небольшой алтарь с позолоченной статуей Будды. На полу лежал теплый желтый ковер. Температуру в комнате поддерживала бронзовая жаровня с выводной трубой.

В кабинете был только секретарь живого будды. Он сообщил барону, что его святейшество находится в молельне, примыкающей к кабинету, вход для посторонних туда был запрещен.

– Дело обычное, – заметил Унгерн негромко, – земной будда беседует с буддой небесным. Подождем немного, наверняка он скоро появится.

И действительно, из молельной доносились звуки, похожие на отдаленный гул. Нельзя было сказать, чем производился этот гул – человеческим ли голосом или каким-то инструментом. Может быть даже, он напрямую исходил из небесных или, напротив, адских сфер.

Оставив гостей наедине с секретарем, Джалхандза́-хутухта удалился. Прошло еще минут пять, которые они провели в полном молчании. Гудение за дверью, ведущей в молельную, стихло – и секретарь тут же повалился ниц и уперся лбом в пол.

Дверь молельной отворилась. Глазам присутствующих явился Живой Будда, восьмой Богдо-гэгэн Нгава́нг Лобса́нг Чо́кьи Ньи́ма Тензи́н Вангчу́г, он же Джебдзу́н-Да́мба-хуту́хта, он же хан Внешней Монголии. Это оказался средних лет тучный человек с бритым одутловатым лицом. Одет он был в монгольский халат из желтого шелка с черным поясом; слепые глаза его были широко раскрыты и, казалось, беспрестанно ощупывали стоявшую перед ним пустоту.

– Кто здесь? – спросил он глуховатым голосом почему-то по-английски.

Секретарь отвечал ему на монгольском, что явился барон Унгерн, которого сопровождает его соплеменник господин Дэ Шань. Богдо-гэгэн оживился, услышав китайское прозвище Загорского.

– Дэ Шань? – сказал он. – Это тот самый Дэ Шань, который…

– Да, ваше преосвященство, – перебил его барон. – Тот самый – и в этом не может быть никаких сомнений.

Живой будда велел секретарю выйти из кабинета, и они остались втроем – хозяин дома и два гостя.

– Так-так, – сказал Богдо-гэгэн по-английски, опускаясь в кресло, – так-так… Что же привело ко мне двух столь великих людей, как мой друг барон и Дэ Шань?

Нестор Васильевич в двух словах объяснил ему свою миссию.

– Так вы полагаете, что камень у меня? – искренне удивился Богдо-хан.

– Мы в этом уверены, – за Загорского отвечал Унгерн, поймавший хмурый взгляд Нестора Васильевича, который ясно говорил: ну, вот и начались сложности. – Нам об этом сказали ламы, которые вам его доставили.

– Ламы сказали, вот оно что, – покачал головой хитрый слепец. – Ну, с ламами, ясное дело, не поспоришь, даже я, великий гэгэн, следую их указаниям[20]. Так вы говорите, что за пределами Пекина «Слеза Будды» не укрепляет государство, а разрушает его?

– Именно так, – отвечал Нестор Васильевич.

– Почему же тогда барону удалось взять Ургу?

– Потому что в этих обстоятельствах камень действует всегда на бóльшую силу. В этом противостоянии китайцы были бóльшей силой – и сила эта была разрушена, а барон с тысячей сабель сумел разгромить китайцев и взять город. Первый удар алмаз нанес по китайцам, но если его оставить в Урге, он сокрушит только что восстановленную. монгольскую государственность.

Богдо-хан кивал головой: да, да, это будет печально, очень печально… Потом, глядя слепыми очами куда вбок, спросил у Загорского, будет ли Далай-лама настаивать на том, чтобы он, великий хан Халхи, вернул бы этот камень китайцам? Ведь если вернуть его китайцам, они укрепят свою государственность.

Загорский отвечал, что лучше иметь дело с единым Китаем, чем с множеством взбесившихся генералов, каждый из которых будет вести свою политику, и политика эта будет бить по Монголии.

– В конце концов, – добавил Нестор Васильевич, – вас перед лицом Китая будет отстаивать Россия.

– Да, Россия не дала нас в обиду, – снова закивал владыка, – Россия не раз уже нас спасала. С другой стороны, что это будет за Россия? Россия ведь тоже не едина. С одной стороны, это белые генералы, с другой – наш друг барон и генерал Семёнов, с третьей – большевики. Кто возьмет верх, и как поведет себя победитель, когда дело дойдет до нас?

Нестор Васильевич отвечал, что, как он надеется, белое движение все-таки победит, но, или, во всяком случае, победит барон Унгерн со своей небольшой, но всесокрушающей Азиатской дивизией, которая теперь, после столь славных побед, наверняка пополнится тысячами добровольцев. Но даже если вопреки здравому смыслу победят большевики, они все равно будут защищать свободную Монголию, в этом нет никаких сомнений. Надо только остановить царящий в этой части света хаос. Доказательством его слов служит тот факт, что когда алмаз попал из Азии в Европу, там началась великая война. Стоило же переправить алмаз в Монголию, барону Унгерну, как европейская война остановилась, зато военные действия обострились в Азии.

– Да, да, – кивал слепец, – совершенно очевидно, что другого выхода нет и камень надо отдать. Но как же жалко, всемилостивый Будда, как жалко. Алмаз исполнен такой великой силы, я чувствую эту силу день и ночь…

Сказав это, он внезапно беспокойно заворочался в своем кресле.

– Что-то случилось? – спросил Унгерн с тревогой.

– Случилось, – забормотал светлейший гэгэн испуганно, – случилось. Я больше не чувствую его, я не чувствую камня…

Спустя пять минут Загорский с бароном ворвались в библиотеку. За ними два секретаря вели неуверенно ковылявшего владыку. Они остановились посреди огромной библиотеки, чтобы живой бог, отличавшийся тучностью, смог немного отдышаться.

– Знаете, почему завоеватели всегда разносят наших кумиров? – спросил внезапно Богдо-гэгэн. – Потому что все наши статуэтки полые, и в них часто прячутся сокровища. Но я схитрил, я спрятал алмаз не в старую статуэтку, а в новое, дешевое изображение будды Майтрейи. Это просто китайский болванчик, он должен стоять там, рядом с книгами по медицине.

Однако сколько ни искали, никакого болванчика так и не нашли. Лицо владыки сделалось белым.

– Меня обворовали! – взвизгнул он. – Великого Богдо-хана обворовали! Эти мерзкие крысы проникают всюду и всюду они что-то воруют! О Áди-Будда, накажи их самым неблагим перерождением, которое только существует в десяти тысячах миров!

Унгерн взглянул на Загорского: старый хитрец устроил спектакль, а сам прячет алмаз? Нестор Васильевич покачал головой – не похоже. Видимо, алмаз действительно украли. Другой вопрос: кто мог это сделать? Ограбить Богдо-гэгэна – святотатство просто неслыханное!

– Здесь не бывает посторонних, – заметил один из секретарей, – только монахи.

– Вот монахов для начала и допросим, – решил Загорский.

Во дворце Богдо-хана крутились десятки, если не сотни монахов. Однако, к счастью, всех допрашивать не пришлось: охрана вспомнила, что во внутреннем дворе кто-то из братии заметил рано утром незнакомого юного послушника. Но, когда его позвали, тот куда-то исчез. Больше его никто не видел.

– Послушника? – переспросил Загорский, и хмурая морщина перерезала его лоб.

Дальше расспрашивать монахов он не стал, наскоро распрощался с бароном и Богдо-гэгэном, вскочил на коня и помчался в Ургу, к дому китайского купца, где они жили с Ганцзалином. Ганцзалин терпеливо ждал его на месте.

– Ты знаешь дом, где держат мисс Китс?

Еще через минуту они скакали по улицам Урги, едва не сбивая с ног разбегавшихся из-под копыт монголов. Кто-то из казаков барона пытался преградить им путь, но Ганцзалин так огрел его плеткой, что незадачливый вояка покатился в канаву. Они так толком и не видели Ургу после штурма. То, что они увидели сейчас, могло привести в ужас кого угодно: по всем дорогам бродили огромные черные собаки и доедали трупы убитых китайцев и евреев, ставших жертвами погрома, устроенного Азиатской дивизией Унгерна.

Спустя пять минут они уже входили в дом русского офицера, где поселили британскую журналистку. Как и ожидал Загорский, в доме никого не было. Он опросил соседей. Выяснилось, что никто не видел англичанку выходящей из дома, однако несколько часов назад из него вышел молоденький буддийский монашек, вскочил на лошадь и был таков.

– Ах, дурак, – процедил Загорский сквозь зубы, – как же я мог прозевать очевидное! Мэри не просто репортер, она шпионка. Впрочем, я сразу догадался об этом, вот только не понял, что она охотится за тем же самым, что и мы.

– Значит, это она украла алмаз? – спросил Ганцзалин. – Тогда чего мы ждем – в погоню!

Глаза у него горели, как у волка, почуявшего добычу.

– Нет-нет, – остановил его Загорский, – мы не знаем точно, насколько она нас опередила, в каком направлении едет и как долго продлится погоня. Нам надо собрать хотя бы самое необходимое. Едем домой, а по дороге я подумаю, куда она могла двинуться.

И они с той же почти скоростью поскакали обратно.

– Нет, но какова лиса, – сокрушался Нестор Васильевич. – Пока мы сидели под замком, она провела все расследование сама. Вероятно, Мэри хотела обворовать черный обоз, но ее опередили ламы. Предположим, она запугала их или подкупила. Но даже зная, что «Слеза Будды» находится во дворце Богдо-хана, исхитриться проникнуть туда, понять, где и под каким прикрытием спрятан алмаз, украсть его и не попасться – нет, это мастер высочайшего класса. Прошу тебя, Ганцзалин, когда мы настигнем мисс Китс, не убивай ее.

– Даже и не думал, – пробурчал Ганцзалин.

Сборы заняли не более десяти минут. Затем они выехали из дома и мерной рысью поскакали к городским воротам.

– С бароном Унгерном мы так и не попрощались, но, признаюсь, меня это не слишком тяготит, – заметил Нестор Васильевич. – Человек он по своему интересный и даже с идеями, но кроме своих идей ничего вокруг не видит. Именно поэтому он так жесток и неразборчив в средствах. Знаю, нехорошо желать ближнему смерти, но Унгерн, похоже, не числится по разряду рода человеческого. Может, он и правда воплощение бога войны, может, просто демон, но надеюсь, что астрологи, предсказавшие ему скорую смерть, правы и мы с ним больше никогда не увидимся.

– Я таких выродков иногда понимаю, – вдруг сказал помощник. – Люди творят столько зла, что хочется их наказать. Причем не одного кого-то, а весь род человеческий.

– Убив человека, лучше ты его не сделаешь, – заметил господин. – В конце концов, для дурных людей есть свои наказания – неблагие перерождения, ад, наконец, полное забвение.

Ганцзалин некоторое время ехал молча, потом поднял глаза на Загорского.

– Я иногда думаю: а что, если нет ни ада, ни рая? – сказал он вдруг. – И нет других наказаний, кроме тех, которые человек претерпевает на земле, в этой единственной жизни. Может быть, если не наказать грешника здесь, его никто и никогда больше и не накажет?

Нестор Васильевич ничего на это не ответил.

Наконец они подъехали к городской стене. Из разговора с дозорными выяснилось, что никаких дам из города не выезжало, и послушников тоже. Однако пару страж назад[21] из ворот выехал молодой миловидный европеец, сопровождаемый немолодым английским господином.

– Господином? – Нестор Васильевич сдвинул брови. – Значит, она была не одна?

Он посмотрел на Ганцзалина.

– Англичанин, с которым у нее была ссора в Чите, – сказал помощник. – Наверняка это он.

Караул на воротах запомнил, что юноша с пожилым господином поскакали на юго-запад.

– Отлично, – сказал Загорский, – значит, мы поскачем на юго-восток.

– Почему туда? – спросил Ганцзалин.

– Им нужна Британия. Они понимали, что я пущусь за ними в погоню, и решили запутать следы. Причем сделали это хитро. Юго-западный путь, которым они поехали, ведет через Тибет в Индию. Учитывая, что Индия – британская колония, это кажется самым очевидным выбором. Но, во-первых, как мы с тобой знаем, путешествие по Тибету может длиться сколь угодно долго. Во-вторых, зимой перебраться через перевалы Северного Тибета совершенно невозможно. Они это отлично знают и на юго-запад поехали, чтобы нас запутать. Вопрос только в том, куда они повернут на самом деле. Ехать на северо-запад, надеясь из европейской России попасть в Британию, смысла нет: там большевики, которые терпеть не могут английских шпионов, особенно же – перевозящих с собой алмазы неслыханной стоимости. На северо-востоке им тоже делать нечего. Во-первых, там сейчас красная Дальневосточная республика, во-вторых, едва ли из Владивостока ходят пароходы в Англию. Таким образом, остается только один вариант: добраться до Пекина, оттуда по железной дороге до Гуанчжоу, там сесть на пароход и южным морским путем плыть до британских берегов. Однако ехать прямо на юго-восток тоже нельзя, там пустыня Гоби, почти непроходимая в это время года. Думаю, они поедут на восток, чтобы, объехав Гоби, повернуть на юго-запад, и оказаться в Пекине. Так же поедем и мы. Пришпорим коней!

Они помчались по заснеженной дороге так быстро, как только способны были их коренастые монгольские коньки – унгерновского аргамака Загорский оставил в городе. Перекрикивая ветер, Нестор Васильевич объяснил Ганцзалину, что Мэри, вероятно, была специально присланным агентом, а пожилой – главным британским шпионом, скорее всего – дипломатическим резидентом. Теперь жизнь журналистки зависит от того, не захочет ли резидент просто забрать алмаз себе. В этом случае, разумеется, он убьет Мэри, а в Британию доложит, что агента ликвидировали монголы и операция сорвалась.

– Впрочем, может быть я и ошибаюсь, и никто никого не тронет, – сказал Нестор Васильевич. – В любом случае, теперь нам надо быть готовым к серьезному отпору.

Лошади галопом несли их сквозь заснеженную зимнюю степь. Поначалу погода им благоприятствовала, но потом задул ветер, поднялась пурга, уже в двадцати метрах было ничего не видать. Чтобы не потерять дорогу, пришлось перейти сначала на рысь, а потом и вовсе пойти шагом.

– Ничего-ничего, – прокричал Нестор Васильевич, одолевая метель. – Они ведь в точно таких же обстоятельствах. Для нас это даже и лучше. Стража сказала, что у них европейские лошади. При хорошей погоде они бегут быстрее. Зато наши монгольские коньки незаменимы на длинных дистанциях и в метель – они более выносливы. Я надеюсь, что из-за своих хитростей наши беглецы потеряли час-другой, так что мы к ним гораздо ближе, чем они думают.

Пурга окончилась так же внезапно, как и началась. Бескрайнюю равнину, по которой они ехали, озаряло бледное зимнее солнце.

– Я наделся успеть нагнать их до ночи, но, похоже, придется заночевать на ближайшем уртоне, – сказал Нестор Васильевич. – Гнаться за ними зимой в темноте смерти подобно, да они и сами не поедут ночью через степь.

Они проскакали еще с десяток верст, и вдруг Загорский остановил конька. На снегу выделялось затоптанное место. Нестор Васильевич спрыгнул, наклонился к земле, изучая следы. Несколько секунд он рассматривал снег, потом отбросил ладонью верхний, легкий его слой и переменился в лице – на земле ясно отпечатались капли крови. Кровавый след тянулся на несколько метров, потом вдруг исчез. Рядом с ним сохранились следы копыт.

– Так, – сказал Загорский. – Тут разыгралась драма или трагедия, точнее пока сказать сложно. Судя по следам, здесь были не местные, монгольские кони. Очень может быть, что тут проехала Мэри с ее таинственным спутником. Полагаю, между ними произошел конфликт и кто-то применил оружие. Мне бы очень хотелось поставить на мисс Китс, но, похоже, первым выстрелил пожилой джентльмен. Если, конечно, можно называть джентльменом человека, который первым стреляет в женщину. После этого он уехал, уведя с собой в поводу коня Мэри. Однако на этом история не закончилась, иначе мы бы имели перед собой хладное тело. Очевидно, появилось третье лицо, судя по отпечаткам копыт, местный житель. Он погрузил Мэри на лошадь и увез ее с собой. Вот здесь пути убийцы и спасителя расходятся.

– За кем поедем? – спросил помощник.

– Ты меня удивляешь, Ганцзалин, – Нестор Васильевич пожал плечами. – В эту сторону уехал похититель алмаза, который мы начали искать еще восемь лет назад и ради которого объехали почти всю Азию, а в эту – барышня, с которой нас связывает недолгое случайное знакомство. Разумеется, поедем туда, где Мэри. Вор никуда не денется, а мы, может быть, успеем еще помочь девушке.

И они поскакали по следам тяжело груженного монгольского конька. Ехать, по счастью, пришлось недалеко. Вскоре они обнаружили стоящую в заснеженной степи одинокую юрту, рядом с которой бродили две монгольских лошадки. Кони путников поприветствовали своих товарок энергичным ржанием. На шум из юрты тут же выглянул небольшой узкоглазый старичок с седой бородкой и вислыми усами. Увидев Загорского с помощником, монгол всполошился и суматошно замахал на них руками.

– Похоже, это и есть похититель юных дев, – заметил Загорский, спрыгивая с коня.

То же самое проделал и Ганцзалин, только молча. Видя, что незваные гости явно идут в его сторону, старичок на миг скрылся в юрте, а выглянул уже с ружьем. Он мгновенно навел его на Загорского и выстрелил. К счастью, за секунду до этого Нестор Васильевич упал в снег. То же самое проделал и помощник.

– Это не просто старый ловелас, это какой-то огнедышащий дракон, – заметил Загорский, смахивая с разгоряченного лица тающий снег.

– Что делать будем? – спросил Ганцзалин, не высовываясь из сугроба, чтобы не подстрелил его недружелюбный монгольский дракон.

– Ползти, разумеется, – отвечал господин. – Я буду отвлекать врага учеными разговорами, а ты зайди с тыла и возьми его в плен. Только умоляю, не навреди.

– Проще было бы расстрелять его из пистолета, – проворчал китаец, уползая куда-то вбок.

– Проще, но не лучше, – отвечал вслед ему Загорский.

Старик между тем все бегал вдоль юрты и потрясал ружьем, гневно выкрикивая в пустоту что-то неразборчивое.

– Сразу видно, монгол старой формации, – неизвестно кому сказал Загорский. – Не боится отнять жизнь у живого существа. Именно такие воины когда-то завоевали с Чингис-ханом полмира.

Монгол тем временем остановился и стал смотреть туда, где зарылся в снег Загорский. Он ничего не говорил, стрелять не пытался, а просто смотрел. И Нестор Васильевич в старых его глазах разглядел такую тоску и безнадежность, которой до того не видел даже в глазах каменных архатов, то есть людей мудрых и напрочь разочаровавшихся в человечестве.

– Эй, друг! – окликнул Нестор Васильевич старика по-китайски. – Эй, друг, мы ищем раненую девушку! Не у тебя ли она часом?

Монгол опустил ружье и смотрел на него так же безнадежно. Загорский уже думал, что он ничего так и не скажет, но тот все-таки открыл щербатый рот и грустно произнес – тоже по-китайски:

– Девушка убивай. Злой белый человек стреляй девушка, убивай совсем. Старый Очирба́т девушка бери, лечи, спасать нельзя.

Загорский на миг застыл: не может такого быть!

– Ганцзалин! – зычно крикнул он в пустоту, – Ганцзалин, не трогай старика. Я сам.

Он поднялся из снега, поднял руки, показывая, что в них нет никакого оружия.

– Я друг, – сказал, – можно мне подойти? Я помогу, я друг.

Монгол махнул рукой: делай что хочешь. Сам понурил голову, пошел прочь.

Словно ветер ворвался Нестор Васильевич в юрту, огляделся по сторонам. В дальнем углу, прикрытая овечьими шкурами, недвижимая, с закрытыми глазами лежала мисс Китс. Он подошел, склонился над ней, взял за руку. Пульс прослушивался, хотя и слабый. Загорский откинул овечью шкуру – грудь девушки была перевязана какой-то тряпицей, из-под серой ткани выступило большое темно-красное пятно.

– Мэри, – сказал он, – Мэри, это я, Загорский.

Девушка с трудом приоткрыла веки, несколько секунд смотрела на него, вымученно улыбнулась.

– Я хотела вас убить, – сказала она, – так долго хотела. А когда увидела, не смогла… Не убила в первый момент, а потом уже не смогла. Все думала, закончу с камнем и убью. Но не смогла.

– За что же, – спросил Загорский растерянно, – за что вы хотели меня убить?

Она молчала, смотрела куда-то вверх. В юрту неслышно вошел Ганцзалин, опустился у входа на корточки.

– Вы помните, что вы сделали с моей матерью?

– С вашей матерью? – Загорский внезапно побледнел, на миг сравнявшись в бледности с самой Мэри.

Она молчала, лежала с закрытыми глазами, дышала тяжело, прерывисто. Снова заговорила, не открывая глаз и не глядя на Нестора Васильевича.

– Ее звали Элен, – голос девушки звучал слабо, но отчетливо. – Элен Болдуин. Вы ударили ее камнем по голове и бросили умирать в башне молчания… Не вы сами ударили – ваш Ганцзалин. Но вы бросили ее умирать.

Ганцзалин неожиданно пошевелился.

– Она хотела нас убить, – сказал он угрюмо.

– Но не убила, – отвечала Мэри, глаза ее по-прежнему были закрыты. – А вы бросили ее умирать, совсем одну, без всякой помощи и без надежды на спасение.

С минуту Загорский молчал.

– Я сожалею, – сказал он срывающимся голосом, – все эти годы я горько жалел, что так вышло. Это то, что не давало мне жить нормальной жизнью, лишало меня душевного спокойствия и обычного человеческого счастья. И я не стал бы сопротивляться, если бы вы решили меня убить.

– Я знаю, – отвечала Мэри. – Но я не смогла убить отца.

Загорский застыл, как громом пораженный. Несколько секунд он молчал, потом выговорил хриплым голосом.

– Вы хотите сказать… Что вы… Что я…

Он умолк. По-прежнему не открывая глаз, она слабо улыбнулась. Да, он все верно понял. Она его дочь.

– Кровь, – печально сказал Ганцзалин, – родная кровь. Вот почему вас так тянуло к ней. Отец и дочь. Эта тяга сильнее любви, сильнее самой жизни.

– А как же… – пролепетал Загорский, – как же фамилия? Ведь вы… ведь ты – Мэри Китс.

Ганцзалин с неудовольствием поглядел на хозяина: как же все-таки бывают глупы эти так называемые гениальные люди!

Мэри с трудом открыла глаза, но смотрела не на Загорского, а куда-то на полог юрты.

– Как она могла дать мне твою фамилию, когда ты сначала провалил ее задание, а потом бросил ее умирать? Нет, это было невозможно… Она вышла замуж за очень хорошего человеке, тот удочерил меня. О том, что он мне не отец, я узнала в шестнадцать лет, уже после того, как он погиб в автомобильной аварии. Я решила пойти стопами матери – только для того, чтобы в один прекрасный миг пересечься со своим настоящим отцом, переиграть его и потом убить. Но ты… При всем своем уме ты такой наивный и такой добрый. Убить тебя было бы все равно, что убить ребенка. И я не смогла.

С минуту они молчали. Потом Нестор Васильевич заговорил, и в голосе его звучали одновременно растерянные и торжествующие нотки.

– Значит, у меня есть дочь… У меня есть – взрослая дочь.

Она перевела на него взгляд, исполненный нежности и тоски, и сказала:

– У тебя была дочь…

Он глядел на нее растерянно: что, что она говорит? Нет, нет-нет, это невозможно. Но она права, она тяжело ранена, ей надо молчать, ей нельзя говорить.

– Уже можно, – сказала она угасающим голосом. Из уголка рта вытекла тонкая струйка крови. – Как мне нравится русский язык… Как мне нравится в нем слово «ты»… И я наконец при последнем миге могу сказать «ты» отцу.

– Мэри, – проговорил он хрипло, беря ее за плечи. – Не смей! Не умирай! Я спасу тебя! Я вылечу… Я бодхисаттва, для меня нет невозможного. Я спасу тебя, ты будешь жить…

Она закрыла глаза, стала хватать воздух ртом. В груди у нее что-то клокотало. Ганцзалин с содроганием услышал, как горестно вскрикнул Загорский, увидел, как обнял он дочь, прижал ее к себе: – Не уходи, прошу! Не уходи!

Но в трагических обстоятельствах хотя бы один человек не должен терять головы. И таким человеком оказался Ганцзалин.

– Кто в тебя стрелял? – спросил он грозно. – Имя человека, который убил тебя?!

Мэри открыла рот, но сказать ничего не смогла. Она задыхалась, кашель сотрясал все ее маленькое, ослабевшее тело. Загорский сжимал дочь в объятиях, чудовищным напряжением сил отгоняя витающую над ней смерть.

– Как хорошо… – вдруг сказала она, открывая глаза. – Как же хорошо…

– Имя! – прогремел Ганцзалин. – Его имя!

Девушка собралась с силами и вместе с кровью выплюнула все-таки имя убийцы.

– Áртур, – прохрипела она. – Это Áртур Дэ́вис…

Имя это произвело эффект разорвавшейся бомбы. На миг Загорский оцепенел, глядя на Мэри с каким-то мистическим ужасом.

– Не может быть, – прошептал он. – Этого просто не может быть.

Но с еще большим ужасом глядел на Мэри Ганцзалин.

– Артур, – сказал он, – Артур. Эта змея давно должна была быть в аду! Как вышло, что вы оказались рядом с ним?

Но Мэри уже ничего не ответила. Безжизненная и холодная, она лежала на руках Загорского и статский советник, сделанный из железа, захлебывался над ней в рыданиях, как ребенок.

Глава пятнадцатая. Вор, шпион и убийца

Поезд Ханько́у-Гуанчжо́у свистнул, выпустил столб пара и окончательно остановился. На перрон, не торопясь, сошли два джентльмена. Один, повыше, манерами и одеждой напоминал англичанина. Впрочем, человек, повидавший на своем веку англичан, вероятно, усомнился бы в его британском происхождении – уж больно буйной выглядела седая шевелюра, а каре-зеленые глаза под черными бровями слишком много излучали страсти для среднестатистического жителя туманного Альбиона.

Второй джентльмен, пониже ростом и с глазами не просто раскосыми, а именно косыми, сильно смахивал на китайца, хотя одет был тоже на европейский манер. Строго говоря, он и был китайцем, но сами китайцы имели некоторые основания, чтобы в этом сомневаться. Нет, не исключено, что косой джентльмен был гражданином Поднебесной, но явно не принадлежал к главной китайской народности хань. Иностранец, повидавший разные китайские племена, возможно, разглядел бы в нем представителя народности хуэ́й. Однако, судя по всему, представитель этот хуэйский давно не жил на своей родине и совершенно, как сказали бы те же китайцы, оевропеился.

– Похоже, мы успели, – сказал своему спутнику тот, который повыше. – Об одном прошу тебя: не убивай Дэвиса, пока я с ним не поговорю.

– Ничего обещать не могу, – буркнул Ганцзалин (ибо это, разумеется, был он, так же как и высокий англичанин не англичанин был никакой, а чистокровный русак Нестор Васильевич Загорский). – Когда отходит наш пароход?

– В два пополудни, – отвечал Загорский. – Я еще из Пекина послал телеграмму в здешнее пароходство, нам надо выкупить билеты и оказаться на пристани до того, как начнется посадка.

– Мерзавец может нас узнать, – заметил Ганцзалин, знаком подзывая носильщика и показывая ему на два кожаных чемодана, которые кондуктор вынес из поезда.

– Может, – согласился Загорский. – Но на этот случай я кое-что приготовил…

Они взяли рикшу и спустя час стояли уже на пристани реки Чжуцзя́н[22], любуясь круизным лайнером «Звезда Востока». Если бы кто посмотрел на них в этот миг, никогда бы не распознал в рыжебородом носатом британце, одетом в пробковый шлем и белый костюм, Загорского, а в стоявшей неподалеку пожилой леди в капоре его верного помощника. Теплое весеннее солнце провинции Гуандýн припекало так, что хотелось раздеться до исподнего, но такую роскошь могли себе позволить только китайцы. Вскоре по пристани забегали носильщики и рикши, подвозившие пассажиров.

– Внимание, – негромко сказал рыжебородый, – не пропусти момент, когда он взойдет на борт.

Немолодая леди только прорычала в ответ что-то неразборчивое. Время шло, лайнер наполнялся пассажирами, которые, разместившись в каютах, выходили на палубы бросить последний взгляд на причудливые очертания Гуанчжоу, где колониальная архитектура мирно соседствовала с исконно китайской.

Мимо рыжебородого в сторону лайнера, оживленно беседуя, прошли муж с женой – богатая местная пара, одетая тоже по-европейский.

– Нгы-мгы, мгой-нгой, – передразнила их пожилая леди. – Никогда не понимал этого чертова кантонского[23] диалекта.

– Не ты один, мой милый, не ты один, – хладнокровно отвечал Нестор Васильевич и озабоченно оглянулся по сторонам. – Однако скоро отплытие, а мистера Дэвиса до сих пор нет. Что это значит, хотел бы я знать?

– Это значит, что либо мы пропустили его и он уже на борту, либо он по каким-то причинам не плывет на этом лайнере, – сказал Ганцзалин. – Между прочим, он тоже мог закамуфлироваться, чем он хуже нас?

– Ты всегда найдешь способ испортить мне настроение, – поморщился Нестор Васильевич.

Ганцзалин только плечами пожал и поинтересовался, что им делать теперь.

– Если мы сейчас упустим лайнер, мы упустим Дэвиса навсегда, – сказал Загорский. – Поднимаемся на борт.

Они взбежали по сходням на палубу в самый последний момент. Матрос вытаращил глаза на пожилую леди, прыгавшую по ступеням с проворством обезьяны, однако ничего не сказал и лишь проводил ее изумленным взором.

Наконец сходни были подняты, судно снялось с якоря и двинулось вниз по течению Жемчужной реки. Из трех пароходных труб вверх потянулся дымок, пассажиры оживленно переговаривались, глядя, как мимо них неторопливо проплывает пристань.

Тем временем Загорский с Ганцзалином осваивали каюту второго класса.

– До Лондона плыть не меньше месяца, – говорил Нестор Васильевич. – Если Дэвис на борту, мы все успеем. Но если он не сел на пароход, времени у нас совсем мало – примерно до Мака́о. Дальше «Звезда Востока» выйдет в открытое море и уже там покинуть пароход будет крайне затруднительно. Таким образом, у нас в запасе примерно пять часов. За это время мы должны выяснить, плывет ли с нами Дэвис. Если нет, придется возвращаться назад и браться за его розыски на континенте.

– Могу я снять эту старушечью амуницию? – с отвращением спросил Ганцзалин.

Нестор Васильевич подумал немного и махнул рукой: снимай.

– Он вряд ли опознает тебя спустя столько лет, – заметил Загорский. – Тем более, китайцев здесь полно, и ты ничем особенным среди них не выделяешься. А мне все-таки лучше остаться в этом камуфляже.

Так и порешили. Разбили пароход на зоны, поделили между собой. Нестор Васильевич должен был обойти каюты первого и второго класса, а также все публичные места, за Ганцзалином оставался третий класс и служебные помещения.

– Вряд ли, конечно, он будет прятаться на камбузе или в машинном отделения, – сказал Загорский, – однако чем черт не шутит, ставки уж больно высоки. И будь осторожен: если Дэвис поймет, что мы уже на борту, он может так затаиться, что мы никогда его не найдем.

И они отправились на поиски. Пароход был огромен, и даже просто обойти его казалось делом непростым. И тем более было нелегко за несколько часов заглянуть во все каюты, предварительно вскрыв их или хотя бы постучавшись, и сунуться во все служебные помещения. Однако благодаря многолетнему навыку обыск все-таки был проведен. Но британского шпиона Артура Дэвиса на корабле так и не обнаружилось.

Тем временем за окном стемнело.

– Макао по правому борту, – сообщил Ганцзалин. – Высаживаемся или плывем дальше?

– Какова вероятность того, что мы пропустили его сначала, когда он всходил на корабль, а потом – когда мы обыскивали лайнер? – спросил Нестор Васильевич и сам себе ответил: – Очень низкая. Он, вероятно, допускает, что мы за ним гонимся. Но он, скорее всего, думает, что мы пошли по ложному следу, ведущему через Тибет в Индию. И уж наверняка он не знает, что мы поговорили с Мэри, и она нам рассказала, кто он такой. Таким образом, вряд ли бы он вел себя слишком осмотрительно и принял все возможные меры предосторожности. Из этого я делаю вывод, что Артур Дэвис по неизвестным нам причинам не сел на «Звезду Востока». Следовательно, мы возвращаемся в Гуанчжоу. Но для начала надо покинуть корабль.

– И как мы это сделаем? – спросил Ганцзалин.

– Очень просто. Под покровом темноты спустим на воду спасательную шлюпку и доберемся до Макао.

Ганцзалин проворчал, что это опасно, и их могут застукать. Нестор Васильевич отвечал, что есть другой вариант – прыгнуть в реку и плыть до берега самим. Здесь всего километров семь-восемь, часа за три доплывут.

– Я китаец, – сказал на это Ганцзалин, – а китайцы не плавают.

– Небольшое уточнение – не умеют плавать, – заметил Загорский. – Если столкнуть китайца в воду, он поплывет как миленький. Правда, продолжаться это будет не очень долго – точно до того времени, как он потонет. Ну так что, воруем шлюпку или плывем так?

Обратный путь от Макао до Гуанчжоу занял у них почти целый день. Впрочем, возвращение, по мнению Ганцзалина, не сделало положение более ясным. Искать англичанина в Гуанчжоу – все равно что иголку в стоге сена. Правда, можно попробовать порыскать в иностранном сеттльменте[24], но…

– Что – «но»? – полюбопытствовал Загорский, с интересом оглядывая пеструю колониальную архитектуру центра, где они поселились. Вечером воздух очистился, стал свежим и гулять по городу было одно удовольствие. – В чем заключается твое «но», дорогой мой Ганцзалин?

«Но» заключалось в том, что Дэвис старался покинуть Китай как можно более незаметно. Это значит, что вряд ли бы он отправился в сеттльмент, где обнаружить его гораздо проще.

– Прекрасно, – улыбнулся Загорский, – я доволен твоей дедукцией. Однако сделай следующий шаг и пойми все-таки, как искать эту иголку.

Ганцзалин немного попыхтел, после чего выложил Загорскому ход своих рассуждений. Британский шпион хотел покинуть Китай не только незаметно, но и как можно скорее – все-таки на его совести по меньшей мере убийство английской журналистки. Это значит, что только очень серьезные обстоятельства могли заставить Дэвиса изменить планы и остаться в Гуанчжоу. Но вот что это за обстоятельства? Вероятно, непреодолимой силы?

– Горячо, – одобрительно заметил Нестор Васильевич, – очень горячо. Как мы знаем, ни землетрясений, ни наводнений, ни других стихийных бедствий в последнюю неделю здесь не случилось. Тогда как понять, что за обстоятельства помешали Дэвису выехать из Гуанчжоу?

Ганцзалин еще немного подумал и сказал, что, может быть, с Артуром Дэвисом что-то случилось. Что-то не очень приятное и даже криминальное. А поскольку иностранцы в Китае на виду, то происшествие это вполне могло попасть в газеты.

– Блестяще, – сказал Загорский, смеясь, – ты вполне созревший детектив, и я, таким образом, могу умирать спокойно: мне есть на кого оставить этот мир. Итак, можно считать, что мы уже обнаружили Дэвиса.

Ганцзалин почесал в затылке и возразил, что неприятности с британцем могли случиться в любой день, а газет, скажем, трехдневной давности в продаже не найдешь, не говоря уже о давности недельной.

– Ну, во-первых, все номера имеются в редакциях, – не согласился с ним Нестор Васильевич. – Во-вторых, есть публичные библиотеки, где хранится подписка. И, наконец, есть недельные дайджесты. Вот с них, пожалуй, и начнем. На всякий случай купим и англоязычные, и на китайском языке.

План Загорского полностью оправдался. Выяснилось, что за три дня до этого состоялась вооруженная стычка между двумя иностранцами. Некий грабитель неустановленного подданства напал на пожилого британского джентльмена в его гостиничном номере – очевидно, с целью ограбления. Британец был ранен и доставлен в больницу при католическом соборе Святого сердца на улице И́дэ́лу́. Похитителя ищет полиция. Что именно было украдено, осталось тайной.

– Так-так, – нахмурился Нестор Васильевич, – я почти уверен, что пожилой британец и есть наш Артур Дэвис. Надеюсь, грабитель был банальным налетчиком и алмаз в целости и сохранности. В любом случае, шпиона мы нашли, и в первую очередь надо встретиться именно с ним.

– Встретиться и попрощаться, – сказал Ганцзалин, и глаза его вспыхнули адским огнем.

Был уже вечер, и больница, разумеется, закрылась для посещения, однако Загорского с Ганцзалином это не остановило.

– Надо ковать железо, пока горячо, – объявил Загорский. – Ждать мы не можем, наш шпион уж больно склонен попадать в разные передряги, того и гляди случайно вывалится в окно или покончит жизнь самоубийством. Судя по карте, улица И́дэ́лу́ здесь недалеко, дойдем пешком, рикшу брать не будем.

Запертые на ночь двери больницы они преодолели без всяких затруднений. Дежурная сестра милосердия, внезапно обнаружив перед собой двух незнакомых мужчин, изумилась невероятно. Однако Загорский, пустив в ход все свое обаяние, быстро ее успокоил, после чего перешел к расспросам о здоровье своего любимого дяди Артура Дэвиса, который недавно был помещен в их госпиталь…

– Вот тоже вопрос, – сказал он Ганцзалину, пока они шли к собору Святого сердца, – под каким именем Дэвис ездит по Китаю? Будем надеяться, что именно под этим, которое назвала нам Мэри, то есть под своим собственным.

Он угадал – и сейчас ни о чем не подозревающая сестра давала подробный отчет о здоровье дяди любящему племяннику: Загорский благодаря своей моложавости вполне подходил на эту роль.

– Но как же вы прошли? – сестра умолкла и глядела на Загорского с удивлением. – Ведь двери-то закрыты изнутри.

– Ничего подобного, двери открыты, – уверил ее Нестор Васильевич.

– Это очень странно, – пробормотала она, – пойду посмотрю.

И побежала к дверям. Загорский сказал, что ждать ее возвращения они не будут и пойдут проведать дядю прямо сейчас. Ганцзалина он оставил у дверей – на тот случай, если появится сестра милосердия и захочет узнать, о чем это беседуют дядя и племянник.

– Отвлеки ее чем-нибудь, убеди, что это крайне трогательная встреча после долгих лет разлуки и посторонние тут не нужны, – велел Нестор Васильевич.

– Жить в разлуке – хуже муки, – оскалился Ганцзалин. – Не беспокойтесь, уж я ее развлеку.

Нестор Васильевич начал было говорить, что он не затем привел Ганцзалина в госпиталь, чтобы тот соблазнял монашек, но потом махнул рукой и вошел в палату.

К счастью, в палате размещался только один человек, так что соседей у Дэвиса не было. Британец лежал в больничной постели, на тумбочке рядом горел ночник, тускло освещая лицо пациента. В этот раз Нестор Васильевич узнал его сразу, хотя со времени их последней встречи прошло больше сорока лет. Годы пощадили британца гораздо меньше, чем Нестора Васильевича, даже в профиле его видно было что-то стариковское. Однако, судя по всему, физически он был еще крепок. Да и сейчас пребывал во вполне удовлетворительном состоянии – во всяком случае, сиделки рядом не было. Это означало, что следует быть осторожным – раненая гадюка становится еще опаснее.

Как ни тихо вошел в палату Загорский, англичанин что-то почуял: легкое движение воздуха от раскрытой двери, колебание теней на стене, что-то еще.

– Кто тут? – спросил он.

Загорский, стоявший на пороге, в один миг переместился на несколько метров вглубь палаты и оказался возле кровати. И когда раненый шпион сунул руку под подушку, рука эта оказалась зажата, словно тисками, железными пальцами Нестора Васильевича. Ослабленный ранением Дэвис не мог бороться с врагом, да он и не думал.

– Отпустите, – попросил он негромко, – отпустите. Даю слово ничего не делать.

Загорский вытащил из-под его подушки револьвер и уже только после этого позволил себе отпустить Дэвиса.

– Черт, – сказал тот, потирая запястье, – вы мне чуть руку не сломали.

– Это самое меньшее, что я мог для вас сделать, – отвечал Нестор Васильевич с какой-то пугающей любезностью. – Надеюсь, вы меня узнали?

– Как же, – отвечал тот издевательски, – великий русский сыщик Нестор Загорский собственной персоной.

– Вы мне льстите, – сказал Загорский, – а, впрочем, все так и есть. Вы, конечно, догадываетесь, зачем я тут?

– Ну откуда же мне знать… – усмехнулся Дэвис.

– Не валяйте дурака, – перебил его Загорский, – иначе мне придется сжать обе ваши руки, и отпущу я их нескоро.

– Вольнó же вам издеваться над несчастным раненым стариком… – пробурчал шпион.

– Мы ровесники, – заметил Нестор Васильевич, – так что ваши стенания тут никого не тронут. К слову, о ране: кто вас подстрелил?

– Пес его знает, – отвечал мистер Дэвис после некоторой паузы. – Я даже лица его не разглядел.

– Лица не разглядели? – удивился Загорский. – Может быть, вы не разглядели и того, что он украл у вас «Слезу Будды»?

– Идите к черту, – грубо отвечал британец.

Загорский кивнул: ну, вот мы и подошли к самому главному. Он догадывался, что грабитель появился не просто так. Более того, он знает, что грабитель пришел именно за «Слезой Будды», которую мистер Дэвис самым бесстыжим образом украл у бедного Богдо-гэгэна. Алмаз этот, однако, принадлежит не Богдо-гэгэну и даже не Далай-ламе. Алмаз этот принадлежит народу Китая. И алмаз этот придется возвратить, что бы там ни думал на этот счет сам мистер Дэвис. Он, Загорский, не уверен, что алмаз действительно исчез. Поэтому для начала все-таки придется обыскать мистера Дэвиса.

И Нестор Васильевич склонился над раненым. Забегая вперед, нужно сказать, что это было грубейшей ошибкой со стороны такого опытного человека, как Загорский. Не меняя положения, британец с силой выбросил обе ноги вверх. Загорского от такого толчка буквально подбросило к потолку. Когда он, повинуясь закону всемирного тяготения, опустился-таки на пол, старый шпион уже спрыгнул с кровати и ринулся к выходу. Он рванул на себя дверь – и замер. Секунду стоял, замерев, потом сделал шаг назад. Дэвис пятился, бормоча «нет-нет», прямо до самой кровати, лицо его стало безумным.

– Прошу тебя, Ганцзалин, зайди в палату и раздели наше веселье, – сказал Загорский, поднимаясь с пола. – Мы тут предаемся ностальгическим воспоминаниям. Я вижу, вы вспомнили Ганцзалина, мистер Дэвис? Вы должны хорошо помнить и его невесту, которая погибла по вашей милости. Впрочем, время стирает даже самые яркие воспоминания, тем более у таких циничных людей, как вы. Но помощника моего вы наверняка не забыли – он ведь уже пытался вас убить. Правда, неудачно. Но с тех пор прошло много лет, и он сильно усовершенствовался в смертоносных навыках. Поэтому ваша дальнейшая судьба будет зависеть только от вашей искренности. Итак, «Слеза Будды» все-таки не у вас?

– Нет, – еле слышно отвечал Дэвис.

– Вижу, вы говорите правду. А кто забрал камень?

– Я говорил вам уже, я не знаю этого человека, – пробормотал Дэвис, не сводя глаз с китайца.

Нестор Васильевич пожал плечами: а вот этому заявлению он почему-то совершенно не верит. И даже знает, почему. Неожиданно Загорский взялся двумя руками за ворот больничной рубашки Дэвиса и сильно дернул ее. Ткань затрещала и распалась, обнажив торс шпиона.

– Я так и думал, – сказал Нестор Васильевич. – Вы подозрительно хорошо себя чувствуете для тяжело раненного человека. И это понятно. Даже из-под бинтов видно, что пуля хоть и попала в грудь, удивительным образом не задела ни одного важного органа и прошла навылет. Немного пролитой крови – вот и весь ущерб. Надо было очень хорошо целиться, чтобы так попасть. Позвольте-ка…

И он сорвал бинт с груди мистера Дэвиса. Тот взвыл было, но тут же и умолк, увидев, что в лоб ему глядит револьвер Ганцзалина.

– Так-так, – продолжал Нестор Васильевич, при тусклом свете ночника всматриваясь в рану, – так-так… Что мы видим, господа присяжные заседатели? А видим мы ни много ни мало пороховой ожог на коже нашего героя. Даже если грабитель застал его врасплох, неодетым, чтобы получить такой ожог, надо было очень близко поднести пистолет к груди. Вот вам и объяснение необыкновенной меткости стрелка. Встает вопрос: неужели мистер Дэвис не попытался даже увернуться, а просто хладнокровно стоял и смотрел, как его убивают? Немного зная характер нашего друга, я никак не могу в такое поверить. Какой из этого следует вывод? А вывод тот, господа присяжные и высокий суд, что стреляли в нашего друга с его безусловного согласия.

Загорский внезапно взял Дэвиса за горло и сжал так, что глаза того выкатились на лоб.

– Тот, кто унес алмаз, не был грабителем, он был вашим сообщником! – рявкнул Нестор Васильевич. – Имя, или я убью вас своими собственными руками…

Мистер Дэвис захрипел. Загорский разжал пальцы.

– Вы… – британец закашлялся, – вы не сможете… Я знаю вас, вы не убийца. Вы не сможете просто так убить человека.

– Да? – спросил Загорский шелестящим шепотом. – А вы смогли убить Мэри Китс?

– При чем тут Мэри? – шпион потирал шею, лицо его постепенно приобретало нормальный цвет. – При чем тут Мэри, я вас спрашиваю?

– При том, что Мэри была моей дочерью, – как-то тускло отвечал Нестор Васильевич.

При этих словах лицо британца обвисло и потеряло форму, оно теперь походило на аэростат, из которого частично выпустили воздух. Дэвис переводил испуганный взгляд с Загорского на каменное лицо Ганцзалина, в глазах которого поблескивали желтые искорки.

– Не может быть, – сказал он наконец, – но как же тогда…

– Я сам не знал до поры до времени, – отвечал Загорский, не глядя на него. – Я всю жизнь жил один. И вот на седьмом десятке я вдруг узнаю, что у меня есть взрослая дочь. Узнаю перед самой ее смертью. А еще я узнаю, кто ее убил. Как вы полагаете, может мой гуманизм выдержать такое испытание?

Несколько секунд длилось тягостное молчание.

– Я не хотел, – сдавленно выговорил Дэвис. – Не хотел… Я думал, мы договоримся. Но она… Она слишком буквально понимала слова «служебный долг». В конце концов, у нас очень опасная, грязная и малооплачиваемая работа. Все сливки собирают те, кто сидит в штабах и конторах. А мы – расходный материал. Да что я рассказываю, вы и сами все знаете.

– И вы решили, что раз вы расходный материал, можно пускать в расход и всех остальных?

– Нет, – он поднял руки, протестуя. – Нет… Я просто хотел получить свое. Заслуженное мною за много лет беспорочной службы. Я хотел достойной жизни для себя, своих детей, внуков.

– Да, – сказал Загорский все тем же тусклым голосом, – а у меня теперь нет ни детей, и внуков тоже не будет. И все по вашей милости.

– Говорю же вам, я не хотел! – нервно выкрикнул мистер Дэвис. Потом, словно испугавшись, что его услышат через толстые каменные стены, понизил голос. – Если бы она согласилась на мое предложение, все были бы живы и богаты. Но она не захотела, она грозила доложить обо мне начальству. Конечно, я не мог… Столько лет беспорочной службы и такие маленькие доходы. Вы должны понимать, вы же, в конце концов, джентльмен.

– Кто ваш сообщник? – спросил Загорский сухо.

– Вы обещаете, что не будете меня убивать? – голос шпиона подрагивал.

– Я спрашиваю, кто ваш сообщник?

Мистер Дэвис замотал головой.

– Этот мерзавец обманул меня. Он обещал мне деньги, огромные деньги, однако просто выстрелил в грудь и ушел, забрав алмаз. Но… но если я скажу, кто он, вы найдете его, и для меня алмаз будет потерян навсегда.

– В таком случае, – раздельно проговорил Нестор Васильевич, – в таком случае я вынужден буду отдать вас на растерзание Ганцзалину. У него к вам не меньший счет, чем у меня. Вот только платить по этому счету вы будете необычайно мучительно.

Британец бросил на китайца быстрый взгляд и, видимо, прочитал в его лице что-то настолько страшное, что дрогнул.

– Хорошо, – сказал он, – хорошо. В конце концов, если вы найдете его и ликвидируете, это будет заслуженная кара. А вам нет никакого смысла меня убивать, разве что из мести. Но месть – это ведь варварское чувство, а мы с вами цивилизованные люди, мы должны исполнять нашу миссию среди варваров. Вы же помните, господин Загорский, – бремя белого человека. Если уж мы поддадимся дикарским обыкновениям, кто понесет это бремя вместо нас?

– В последний раз спрашиваю, кто ваш сообщник? – голос Загорского звенел колокольной медью.

– Он из ваших…

– Что значит – из наших?

– Из ваших, русских. Он, видимо, тоже агент. Он говорил, что представляет интересы советского правительства, даже показал удостоверение советского полицейского комиссара. Я, впрочем, не разбирался, для меня главное – соглашение, я свято чту договоренности.

Голос Дэвиса срывался, он то звучал громко, то превращался в какое-то бормотание.

– Как его имя?

– Имени я не знаю, он не говорил.

Несколько секунд Нестор Васильевич молча разглядывал шпиона, потом повернулся к помощнику.

– Ганцзалин, он твой… Прошу только, помни, что ты человек.

И молча вышел из палаты. Дэвис в страхе глядел на каменное лицо китайца. На нем лежала черная тень, и нельзя было понять природу этой тени. Может быть, так отражались на лице Ганцзалина его чувства, может, страшную тень отбрасывала слабая лампочка ночника.

– В Бога веруешь? – внезапно спросил Ганцзалин.

– Что? Я не понимаю, – залепетал несчастный. – При чем тут Бог, зачем это?

– Затем, что самое время тебе помолиться…

Сестра милосердия, пришедшая утром в палату британца, обнаружила мистера Дэвиса бездыханным. На теле его не было признаков насильственной смерти, а на лице лежала печать умиротворения.

Глава шестнадцатая. Сокровище юрисконсульта

Бывший следователь петроградской ЧК, а ныне юрисконсульт Наркомпроса Александр Миронович Потапов сидел за письменным столом и взирал на деловые бумаги безо всякого вдохновения. И какое, помилуйте, может быть вдохновение, когда под рукой у тебя – сокровища царя Соломона, а ты вынужден разбирать косые почеркушки Луначарского и Крупской. Да и ладно бы только их – всё же видные революционеры и люди интеллигентные, охулки на руку не кладут. Но помимо начальнических бумаг приходилось окунаться в такие полуграмотные отчеты, от которых выпускнику Тенишевского училища, злым ветром истории заброшенному прямо в красную Россию начала двадцатых, хотелось немедленно повеситься.

Дался же ему этот большевистский рай! Надо было остаться в Китае, а еще лучше – отправиться прямиком в Британию, в Америку, во Францию – да куда угодно, мир велик. Но нет, испугался, поосторожничал. Документы, выправленные с огромным трудом, с неимоверным напряжением всех сил, знакомств и связей, позволяли ему посетить только Китай – и не более того. Ну и черт бы с ним, все равно надо было рискнуть. А теперь что? Теперь сиди в этом советском бедламе и жди, пока явится родимое ВЧК и возьмет тебя тошно сказать за какое место!

Решись он остаться за границей, уже бы, вероятно, был он Рокфеллером или Вандербильтом, а в скорбях его мировых утешали бы Потапова самые красивые западные куртизанки. Впрочем, почему обязательно куртизанки? Неужели не отыщется честных женщин – юных, нежных, красивых, – готовых притом любить его не за страх и не за совесть даже, а на вполне понятной деловой основе? Так сказать, на базе общественного договора, предусматривающего взаимный обмен деньгами и услугами.

Понятно, что куртизанки, а равно и честные женщины в изобилии существовали и в красной России. Но тут, увы, не было у Потапова никакой возможности предаться их живительным ласкам, поскольку главный его авуар[25] никак нельзя было пустить в ход в советской России. А если бы он сошел с ума и решился все-таки обнаружить свое сокровище, непременно ждал бы его суд, скорый, но справедливый, и еще более скорый расстрел.

Однако ничего, ничего! Нынешний порядок вещей не может длиться вечно, вот уже и большевики не выдержали, объявили новую экономическую политику, а там, глядишь, и до цивилизованного рынка недалеко. Правда, как ни старался Александр Миронович, никак он не мог представить в России такой цивилизованный рынок, чтобы на нем свободно продавались алмазы миллионной ценности. Вот потому и ругал он себя сейчас нещадно, и оплакивал свою не слишком-то молодую уже жизнь. Впрочем, на избыток лет жаловаться пока, слава Богу, не приходилось, но сколько еще предстояло ему сидеть тут и ждать у моря погоды? Хорошо если год или два, а что как десять, двадцать, тридцать лет? Вырваться на оперативный простор, или, проще говоря, за границу, когда тебе стукнет шестьдесят – радость невелика. Куда в таком случае потратит он все предполагаемые миллионы – на врачей и на каши? Нет, нет, так дело не пойдет, Потапов – человек решительный и рано или поздно найдет лазейку…

Неожиданно в дверь позвонили. Потапов встал из-за стола и неслышно подошел к двери. Жизнь в одной квартире с алмазом необыкновенной ценности сделала его человеком крайне осторожным, почти невротиком.

– Кто там? – негромко спросил он, не торопясь открывать дверь.

– Срочная записка от Анатолия Васильевича, – отвечал ему приятный баритон из-за двери.

Записка? От Луначарского? А почему не по телефону?

– Телефон ваш не работает, товарищ, видно, сломан, – в голосе курьера послышались нотки нетерпения.

Потапов глянул на черный аппарат, стоявший тут же в прихожей на тумбочке, поднял трубку, послушал, дважды сказал: «барышня, барышня». В трубке действительно царила глухая тишина. Наверное, опять обрыв. Черт знает что, пролетарии рвут провода чаще, чем собственные шнурки.

Он осторожно приоткрыл дверь, чтобы взглянуть на курьера: дверь на цепочке, в случае чего – выдержит. В образовавшуюся щель ему открылась удивительная картина – элегантного вида седовласый господин с черными бровями и стоявший за его спиной китаец с лицом злым и неприязненным.

Руки Потапова действовали быстрее, чем его мозг, но захлопнуть дверь он все равно не успел. Пушечный удар сотряс дверной косяк, цепочка лопнула с неприличным звуком – хорошо хоть дверные петли выдержали. От удара Александр Миронович полетел спиной вглубь квартиры и безропотно распластался на полу.

Незваные гости быстро вошли внутрь и заперли дверь за собой. Потапов, оглушенный падением, возился, на полу, как жук, и все никак не мог дотянуться до револьвера, который лежал у него в заднем кармане.

– Однако здесь холод собачий, – заметил седовласый, оглядывая квартиру.

– Это потому, что у них нет хорошего истопника, – отвечал его спутник. – Ничего, сейчас здесь будет жарко.

– Думаешь, дойдет до стрельбы? По-моему, наш гостеприимный хозяин настроен крайне миролюбиво.

– Добрые люди не ждут милостей от природы, они устраивают стрельбу сами, – и китаец скорчил страшную рожу.

Потапов наконец вытащил револьвер, однако выстрелить не успел – китаец пнул его ногой в руку, и оружие полетело через всю комнату.

– Да кто вы такие, черт бы вас подрал?! – не выдержал юрисконсульт.

– Вы уверены, что хотите услышать наши имена? – спросил седовласый. – Мы, конечно, можем назваться, но после этого нам, скорее всего, придется вас убить. Так что давайте-ка лучше сохраним наше инкогнито. Тем более, что речь пойдет не о нас, а о вас. Вы действительно Александр Миронович Потапов, бывший следователь петроградской ЧК?

– А если я скажу нет, тогда что? – огрызнулся Потапов.

– Тогда я вам отвечу, что лгать нехорошо. Впрочем, мне все равно – можете зваться хоть императором Нероном. Ваша скромная персона нас не интересует, нас интересует алмаз «Слеза Будды», который вы похитили у британского агента Артура Дэвиса.

При этих словах Потапов насупился необыкновенно сурово и заявил, что никакого Дэвиса он не знает и никакого алмаза не крал.

– Врете, – сказал седовласый, в котором, хоть он и не назвался, легко было узнать Загорского. – Алмаз у вас, мы это знаем точно. Более того, он здесь, в квартире. И спрятан в этом вот китайском болванчике.

И Нестор Васильевич медленно указал пальцем на подоконник. Там действительно стоял толстый фарфоровый будда Милэ́.

Белый свет померк перед глазами Потапова. Не помня себя, он вскочил с пола и бросился на Загорского. Много лет Александр Миронович занимался английским боксом и какое-то время был даже чемпионом петербургского уголовного сыска. Однако в этот раз он наткнулся на серьезного противника. Не подпуская Потапова на расстояние удара, Нестор Васильевич быстро и больно пнул врага в колено, после чего юрисконсульт снова обнаружил себя лежащим на полу, только на этот раз лицом вниз.

– Надеюсь, вы по достоинству оценили нашу гуманность, – сурово проговорил Загорский, – мы ведь могли и из пистолета выстрелить. Что говорить – можно было просто убить вас и забрать алмаз, а мы тут стоим и ведем длинные увещевательные беседы.

– Кто может убить – убивает, а не точит попусту лясы, – проворчал Александр Миронович в пол.

Загорский с ним согласился: тоже верно. Кто может убить – убивает, кто не может – просто ломает ноги.

После этих слов за дело взялся китаец. Он поднял Потапова в воздух и весьма убедительно сжал пальцы на его горле, совершенно прекратив приток воздуха в легкие. После такой экзекуции Александр Миронович вынужден был сменить тон и запросить пощады, которая была ему тут же дарована.

– Ладно, – прохрипел он, растирая шею и откашливаясь, – ладно, ваша взяла. Но как вы меня нашли? Я ведь ничего не говорил Дэвису.

Загорский весьма любезно отвечал, что достаточно было понять, что алмаз украл русский. Об алмазе в России никто не знал, ну разве что Бадмаев и Распутин, да сам Загорский с его помощником. Они с помощником никому об алмазе не говорили, Распутин умер еще до революции, следовательно, оставался Бадмаев. Кому и как мог проговориться тибетский целитель? Чтобы понять это, дедукция потребовалась совсем несложная. В последние месяцы перед смертью Бадмаев оказался в ЧК, потом – в Чесменском лагере, где и умер при довольно странных обстоятельствах.

– Логично было предположить, что Бадмаев не выдержал жестоких допросов и, надеясь облегчить свою участь, проговорился следователю о необыкновенно ценном алмазе, – сказал Нестор Васильевич.

Потапов угрюмо кивнул, и Загорский продолжил. Следователь, узнав о «Слезе Будды», решил во что бы то ни стало до нее добраться. Однако он, как человек алчный и недоверчивый, решился обстряпать все дело сам. Чекист добрался до ставки Семёнова, где познакомился с журналисткой Мэри Китс и опекавшим ее английским шпионом. Сопоставив некоторые очевидные факты, он понял, что и шпион, и Загорский с Ганцзалином охотятся за известным ему алмазом. Можно было, конечно, встать в очередь из желающих завладеть камнем, но он разумно решил предоставить дело профессионалам, надеясь, в конце концов, перехватить инициативу. Однако важно было не упустить алмаз из виду. И тогда он решил соблазнить мистера Дэвиса огромными деньгами, которые якобы готово отдать советское правительство за «Слезу Будды». В доказательство своих полномочий он даже продемонстрировал ему свое чекистское удостоверение. В конце концов, Дэвис, как и следовало ожидать, соблазнился выгодным предложением. После чего следователь отправился в Гуанчжоу – ждать благоприятных известий. Когда же пришло время расплачиваться, он, как они и договаривались с британцем, выстрелил в него и забрал алмаз, так, чтобы в глазах английского начальства все выглядело как ограбление. Но это и оказалось ограблением, поскольку денег шпиону чекист не заплатил, да и не было у него никаких денег.

С минуту Потапов подавленно молчал.

– Да, – сказал он наконец, – примерно так все и было. Но как вы узнали, что этот следователь – я?

– Нет ничего проще, – Загорский был сама любезность. – Мы уточнили, кто из работников петроградского ВЧК отправлялся в длительную командировку в Китай. Таковых не нашлось, однако мы узнали, что один из следователей, работавших с Бадмаевым, уволился из чрезвычайки. После этого все стало на свои места. Вычислить вас было нетрудно, гораздо труднее было отыскать ваше новое место жительства. Но, как видите, мы справились и с этим.

Потапов сидел и только покорно кивал, слушая объяснение Загорского.

– Ладно, – сказал он, – ладно. Тогда давайте договоримся. Я отдаю вам половину стоимости алмаза – разумеется, когда мы сможем его продать. По рукам?

Загорский вздохнул.

– Вы на редкость туго соображаете, – сказал он грустно. – Вы могли бы понять, что ни о каких сделках относительно алмаза речи быть не может. Во-первых, вы уже предлагали сделку Артуру Дэвису – для него это плохо закончилось, а я умею учиться на чужих ошибках. Второе же и самое главное – это то, что алмаз безраздельно принадлежит китайскому народу и ему должен быть возвращен без всяких предварительных условий.

Потапов опять умолк и молчал, наверное, несколько минут.

– Ну, а если, – сказал он наконец, – если все же я не соглашусь – что вы сделаете? Все-таки убьете меня? Ведь за вами пойдут органы, вас найдут рано или поздно.

Загорский нахмурился.

– Вы верно заметили, что мы не убийцы. От этого принципа мы отступаем только в исключительных случаях, как правило, для спасения жизни. Но ваш случай не такой, вас убивать нам бы не хотелось. Однако…

Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза Потапову, который успел уже подняться с пола и уселся на краешек стула.

– Однако, – продолжил Загорский, – тут кроме нас полно желающих до вас добраться. Взгляните в окно. Во дворе вы заметите дворника. Что он делает здесь в столь неурочный час? Поверните голову направо и увидите торговца газетами, который отродясь здесь не стоял. Теперь поглядите налево. Видите чистильщика обуви – его тоже здесь никогда не было. Если вы выглянете на лестницу, то увидите двух подозрительных господ – этажом выше и этажом ниже. Все перечисленные мной люди – это китайцы, и все они здесь исключительно ради вас. Точнее, ради алмаза. Это мы с вами миндальничаем, они же ради своей святыни, не моргнув глазом, убьют не одного юрисконсульта, а десять, двадцать, сто. Если понадобится, они убьют всех юрисконсультов советской России и даже всех студентов-правоведов. Поэтому вам крупно повезло, что вы имеете дело с нами, а не с ними.

На лице Потапова отобразилась мука, и он опустил голову. Потом вдруг поднял ладони вверх, как бы сдаваясь на милость победителя.

– Вы не представляете, – сказал он с горечью, – какие были с этим связаны надежды, какие упования. И вот такой удар, такая несправедливость.

– Жизнь, если вы не заметили, вообще несправедлива, – отвечал Загорский, разбирая Милэ и вытаскивая оттуда огромный плоский розовый алмаз. Он ощупал его пальцами, поглядел сквозь него, потом удовлетворенно кивнул и повернулся к Потапову. – Но вам еще повезло. Вы живы, вы здоровы, у вас есть работа, жалованье и крыша над головой. Если вы подумаете, сколько людей лишены даже этого, вы поймете, что вы богаты и без всякого алмаза.

– Могу ли я вас попросить, – неуверенно начал Потапов, – могу я попросить вас оставить хотя бы этого китайского болванчика? Пусть мне останется хоть что-то от сокровища, которое я держал в своих руках и которое так глупо утратил.

Загорский переглянулся с Ганцзалином, потом кивнул.

– Хорошо, – сказал он, – Милэ, насколько мне известно, никакой ценности не представляет. Пусть хранится у вас. И вот еще что. Я надеюсь, этот разговор останется между нами. Не в ваших интересах, чтобы всей этой историей заинтересовалась чрезвычайка. Вы же понимаете, что грозит лично вам за перемещение через границу предметов такой необыкновенной ценности, как этот алмаз?

Не дожидаясь ответа, Загорский улыбнулся необыкновенно обаятельно, Ганцзалин тоже оскалился в силу данных ему природой мимических возможностей, и оба покинули квартиру Потапова.

Соглядатаев на лестнице уже не было, однако, когда они вышли во двор, к ним приблизился знакомый им уже посланец мировой китайской закулисы Ли Сяосюн и без лишних церемоний потребовал отдать ему «Слезу Будды».

– Не так сразу, – спокойно отвечал Нестор Васильевич. – Мало ли по Москве шатается китайцев, желающих разбогатеть? Вы не предъявили ни верительных грамот, ни рекомендательных писем. Как же я отдам вам величайшую национальную ценность Китая?

Обычно выдержанный, Ли Сяосюн после таких слов почернел от гнева.

– Я полагал, что мы достигли договоренности, – процедил он сквозь зубы.

– Я обещал только найти алмаз, и я свое обещание сдержал, – Загорский казался совершенно спокойным. – Но, согласитесь, с моей стороны было бы чистым ребячеством отдавать алмаз первому попавшемуся китайцу.

Господин Ли несколько секунд молчал, буравя взглядом невозмутимого Нестора Васильевича.

– Хорошо, – сказал он наконец, – от кого и какие вам нужны рекомендации?

– Никакие, – отвечал Нестор Васильевич, – нет таких рекомендаций, которым бы я сейчас поверил.

– Значит, вы решили оставить алмаз у себя? – неприятно осклабился китаец.

– Тоже неверно.

И Загорский как мог доступно объяснил, что алмаз в Китай доставит не Ли Сяосюн, а человек, которому он доверяет безраздельно, то есть Ганцзалин. И отвезет он его не Чжан Цзолиню, не главарям чжили́йской клики, не японцам, и даже не президенту Китая. Он отвезет его прямым ходом в пекинский монастырь Юнхэгун и отдаст («Под расписку», – уточнил Ганцзалин), да, отдаст под расписку настоятелю монастыря.

– Но как ваш Ганцзалин доберется до Китая? – растерялся Ли Сяосюн. – Он ведь советский гражданин, а у нас даже нет официальных дипломатических отношений с Россией.

– А вот это уже ваша забота, – беспечно отвечал Загорский. – Придумайте что-нибудь.

И повернулся, чтобы идти прочь.

– Постойте, – сказал вслед ему китайский эмиссар. – Вы же понимаете, что с тех пор, как алмаз оказался у вас, вы подвергаетесь огромной опасности?

– И это тоже ваша забота, – невозмутимо заметил Нестор Васильевич. – Организуйте нашу охрану так, чтобы ни один волос не упал с нашей головы. И, кстати, если мы вдруг погибнем, алмаз вам не достанется. Мы так его спрячем, что никто не найдет. Так что поспешите.

Ли Сяосюн только желваками поиграл в ответ на такое нахальство. А Загорский вместе с Ганцзалином покинули двор знаменитого здания страхового общества «Россия», в котором жил и работал злополучный Потапов.

– Мы неплохо встречаем новый, тысяча девятьсот двадцать второй год, – сказал Нестор Васильевич. – Не знаю, было ли дело со «Слезой Будды» самым трудным, но оно точно было самым длинным в нашей практике. Ради такого случая не грех и в ресторан заглянуть. Большевики не зря объявили НЭП, теперь порядочные люди могут хотя бы Рождество прилично встретить.

– А хватит ли у нас денег на ресторан? – засомневался Ганцзалин.

– Должно хватить, – беспечно отвечал Загорский. – В крайнем случае, продадим алмаз.

Он подмигнул оторопевшему Ганцзалину, и они двинулись по свежевыпавшему, совершенно белому еще снегу, громко скрипевшему под толстой подошвой желтых американских ботинок, которые подарил Загорскому, прощаясь, самарский купец второй гильдии Ливерий Николаевич Покидышев…»

Эпилог. Нестор Васильевич Загорский

«Сейчас, как мне кажется, пришло время обратиться к читателю (а автор этих записок все-таки надеется, что рано или поздно у них найдется читатель, иначе чего ради было бумагу марать?)

Итак, дорогой читатель! Так случилось, что предыдущий фрагмент моего дневника обошелся без предисловия. Да и, согласитесь, странно было бы, если бы покойник писал предисловия к повествованию о собственной смерти – науке, во всяком случае, такие случаи неизвестны. Хотя, оговорюсь, в литературе они вполне возможны. Особенно если учитывать высокую чувствительность господ литераторов к трагическим поворотам своей судьбы и склонность их предсказывать по поводу и без оного свою собственную гибель.

Мой случай, однако, не совсем вписывается в привычный механизм писательского мазохизма: я своей смерти не предсказывал и, признаюсь, ее не ждал и даже, если можно так выразиться, весьма был ею огорчен. Но из песни слова не выкинешь – меня убили, причем самым бесстыжим и предательским образом. Более того, если бы не высокое мастерство Его святейшества Тхуптэна Гьяцо и его лам-заклинателей, боюсь, эта смерть оказалась бы для меня последней и окончательной. Но, по счастью, меня удалось вернуть буквально с того света, причем вернуть без всякого ущерба для моего интеллекта – во всяком случае, мне бы очень хотелось на это надеяться.

Так или иначе, я посчитал, что предисловие покойника к истории о том, как его убили, нарушило бы художественную целостность повествования, а саму историю – вполне документальную – превратило бы в фантастический роман в духе, может быть, Герберта Уэллса или позднего Конан Дойла, любившего вызывать духов усопших и вести с ними нравоучительные беседы. В сложившихся обстоятельствах у меня было два варианта. Первый – изложить всю историю какому-нибудь знакомому литератору и попросить его на этой основе создать самостоятельное повествование. Второй – стать этим сторонним литератором самому и писать о самом себе в третьем лице. Я остановился на втором варианте. Во-первых, он проще и не требует вмешательства посторонних, во-вторых, рассказ о себе самом в третьем лице неожиданно открыл для меня богатые возможности. Когда я пишу свои записки в виде дневника от первого лица, я оказываюсь ограничен временем и сюжетом, то есть могу рассказывать только о том, что вижу я в описываемый момент. Однако же настоящий дневник обычно пишется с некоторого расстояния, когда автор знает не только то, что происходило с ним, но и то, что происходило вокруг, за пределами его прямого восприятия. Это чрезвычайно обогащает сюжетную палитру, позволяет рисовать психологические портреты действующих лиц – словом, служит к вящей пользе для повествования в целом. Так случилось, что в этом и предыдущем фрагментах дневника обошелся я без предисловий, держа моего читателя в понятном напряжении и даже недоумении относительно моей собственной судьбы.

Исходя из всего вышеизложенного, в дальнейшем я полагаю также рассказывать о себе в третьем лице, а предисловия и послесловия писать только в тех случаях, когда без них никак не обойтись.

При сем остаюсь искренне Ваш, действительный статский советник Нестор Загорский».

Заключение

Когда Волин отложил последнюю страницу дневника, за окном уже сгустилась ночь.

– Да, – сказал Волин, – теперь наконец все стало совершенно ясным. Загорский умер, воскрес, пережил невиданные приключения и нашел-таки «Слезу Будды». Ее удалось вернуть в Китай, и самое многонаселенное на Земле государство продолжило свое существование. Загорский молодец, чего нельзя сказать обо мне.

– Ну, прости, мой милый, у тебя и опыт совсем другой, – усмехнулся Воронцов.

Волин на это возразил, что у него и задачи другие, и человечество спасать ему никто не поручал. За этот день он провалил сразу два расследования: по рыбинской коллекции и по поджогу квартиры Московкина. Генерал, однако, с ним не согласился.

– Это не называется «провалил», – сказал он, – это называется обстоятельствами непреодолимой силы. Или ты всерьез рассчитывал в одиночку противостоять второму по силе государству на Земле?

Волин отвечал, что все это – разговоры в пользу бедных. Его начальство, которое не посвящено в такие нюансы и не знает, что оба дела связаны, посчитает, что он все провалил.

– Во-первых, по рыбинской коллекции ты сделал все, что мог, и даже больше, – возразил Воронцов. – Не твоя вина, что китайцы оказались такими скопидомами и не захотели вернуть хотя бы часть похищенного. Во-вторых, я думаю, дело о поджоге будет закрыто – Московкин, сам заберет свое заявление.

Волин пожал плечами: с чего вдруг? Генерал отвечал, что вовсе не вдруг. Московкин, увидев высаженные напротив его окна маки, так испугался. Очевидно, он понял, кто подает ему сигналы, и вряд ли будет настаивать на дальнейшем расследовании. По прикидкам Воронцова, он уже должен был позвонить Волину.

– Может, он звонил уже, а ты не услышал? – сказал Воронцов. – Проверь-ка журнал звонков.

Волин вытащил телефон, проверил – никаких пропущенных звонков не было, однако имелась новая непрочитанная эсэмэска от Московкина. Волин открыл ее.

«Добрый день, Орест Витальевич, – гласил текст. – Завтра я заберу свое заявление о поджоге, больше меня по этому поводу прошу не беспокоить».

Генерал засмеялся, довольный.

– Вот видишь, – сказал он, – я же тебе говорил. А насчет китайцев не волнуйся, они от тебя отстанут. Я тебя сам в эту историю втравил, сам же из нее и вытащу…

Конец.

Примечания

1

СК – Следственный комитет Российской Федерации.

2

Сансара – круговорот рождений и смертей в буддизме, индуизме и ряде других религий. Пребывание в сансаре сопровождается страданиями, каждое живое существо стремится выйти из этого круга.

3

Нирвана – освобождение от сансары, прекращение всех страданий, слияние с Абсолютом.

4

Дхарма – устои, основы.

5

Карма – причинно-следственный закон бытия.

6

Бардо – промежуточное состояние, в том числе между жизнью и смертью.

7

Бодхисаттва – пробужденный, вставший на пусть спасения всех живых существ.

8

Махасаттва – великий бодхисаттва, достигший вершин понимания всего сущего.

9

Пять татхагат – пять аспектов высшей мудрости изначального Будды.

10

Дакини – женские дýхи, богини, носительницы тайных учений.

11

Гаури – восемь гневных богинь.

12

Mon ange (фр.) – мой ангел.

13

Манджяфуоко (итал.) – Огненная Глотка, прототип Карабаса-Барабаса в сказке Карло Коллоди «Приключения Пиноккио».

14

Хутухта – (монг. «святой») – один из двух, наряду с гэгэном, важнейших титулов, которые жалуются в Монголии буддийским перерожденным.

15

Ваны и гуны – князья в китайско-монгольской иерархии.

16

Цзайсян (кит.) – канцлер, первый министр при императоре или князе, в более широком смысле – советник.

17

Кулак восьми триграмм, или Багуа-чжан – один из стилей китайского ушу.

18

Желтые шапки, гэлугпа – наиболее известная школа тибетского буддизма, к которой принадлежит и Далай-лама.

19

То есть Будды Гаутамы.

20

Лама в тибетской традиции – это не просто монах, это наставник, учитель. Ламы, таким образом, могли наставлять даже религиозных первоиерархов, таких как далай-лама и богдо-гэгэн.

21

В китайской системе координат сутки делятся на 12 страж или часов. Час мыши, час быка, час петуха – и так далее. Таким образом, одна стража или один час составляют примерно два европейских астрономических часа.

22

Чжуцзян (кит.) – Жемчужная река.

23

То есть гуандунского.

24

Се́ттльмент (от английского «поселение») – обособленные кварталы в китайских городах, на рубеже XIX–XX веков сдававшиеся в аренду иностранным государствам. Сеттльменты пользовались правом экстерриториальности и хорошо охранялись.

25

Авуар – достояние, актив.

Content

АНОНИМYС
Приключения бодхисаттвы

Пролог. Старший следователь Волин

Глава первая. Пленник бардо

Глава вторая. Купец второй гильдии

Глава третья. Новый китайский друг

Глава четвертая. Французский бокс в действии

Глава пятая. Визит с того света

Глава шестая. Разговор с командармом

Глава седьмая. Дорога дурака найдет

Глава восьмая. Приговоренные к расстрелу

Глава девятая. Ночной полет

Глава десятая. Почтовый голубь для жарки

Глава одиннадцатая. Британская барышня и вопросы языкознания

Глава двенадцатая. Монгольский бог

Глава тринадцатая. Бодхисаттва и барон

Глава четырнадцатая. Самый близкий человек

Глава пятнадцатая. Вор, шпион и убийца

Глава шестнадцатая. Сокровище юрисконсульта

Эпилог. Нестор Васильевич Загорский

Заключение

Примечания