Алексей Князев

Это было жаркое, жаркое лето

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Саша! — Испуганный вскрик молодой женщины нарушил идиллию теплого майского вечера.

Дорожку парка, по которой шли высокий, чуть сутуловатый мужчина лет двадцати пяти и элегантная женщина, державшая его под руку, перегородили три мрачные мужские фигуры, возникшие, казалось, ниоткуда. В наступающих сумерках их силуэты выглядели зловеще. Один из троицы выступил вперед и с кривой ухмылкой принялся не спеша изучать свои потенциальные жертвы. По мужчине его взгляд прошелся очень бегло и с откровенным пренебрежением, на женщине же он остановился с гораздо большим вниманием и даже с некоторым оттенком восхищения. Особенно долго он изучал ее ноги в черных чулках, открытые значительно выше колен. Пальцы эффектной шатенки нервно впились в предплечье спутника, который в эти минуты явно не выглядел героически. Мужчина растерянно молчал, не делая ни единого движения, которое могло бы переключить внимание впередистоящего верзилы на него, он даже забыл о сигарете, которая тлела в его пальцах. Ни один из встретившихся в поздний час на узкой тропинке, пока ничем не нарушил тишину, воцарившуюся после короткого женского вскрика. Легкий ветерок, дунувший со стороны троицы, донес до пары явственный запах водочного перегара. Двое, оказавшихся позади своего лидера, неспешно приблизились. Один слегка покачивался, его напарник держался на ногах более твердо.

— Испугались? — подал наконец голос верзила, одетый в мятый джинсовый костюм. Он явно кривлялся. — И зря. Мы люди мирные, никому ничего плохого не делаем. Верно, ребята? — Он оглянулся и подмигнул дружкам. — А всего-то навсего хотим попросить сигаретку — делов-то…

Он неожиданно сделал шаг вперед и резко ударил спутника женщины по корпусу. Тот, при упоминании о сигарете автоматически взглянувший на тлеющий в его руке огонек, о котором в эти минуты совсем позабыл и который уже начинал обжигать ему пальцы, болезненно ойкнул и согнулся, схватившись руками за живот. Второй — шустрый вертлявый тип — мгновенно подскочил к шатенке и грязной пятерней крепко зажал ее ярко накрашенные губы, с которых был готов сорваться пронзительный крик.

Третий, самый пьяный из троицы, зашел женщине со спины и крепко обхватил, не давая возможности пошевелиться, при этом его руки старательно нашаривали небольшую грудь, находящуюся под весьма условной защитой тонкой ажурной рубашки. Верзила же, ударив согнувшегося мужчину теперь уже по лицу и с удовлетворением проследив, как тот повалился в траву рядом с парковой дорожкой, с какой-то ленцой, имеющий оттенок брезгливости, как бы для проформы пнул его несколько раз под ребра. После этого, с чувством выполненного долга, развернулся и вновь обратил свой взор на женщину, пытавшуюся вырваться из вцепившихся в ее тело рук.

— Ну, давай, что ли, знакомиться? — процедил он, и обращаясь уже к своим, приказал:

— Тащите ее туда. — Он ткнул рукой в направлении зарослей кустов. Взглянув напоследок на лежащего без движения мужчину, сплюнул и неспешно пошел следом за дружками, азартно потащившими безвольно обмякшую женщину в указанное место.

В кустах вертлявый так и продолжал зажимать ей рот, его напарник держал тонкие руки жертвы, заведя их назад, верзила же зашел спереди и больше не тратя времени на кривлянья, коротким резким движением рванул на женщине рубашку. Послышался треск рвущейся материи, и из под клочьев некогда элегантной рубашки на него уставилась дерзкая в своей красоте белая грудь. Женщина неотрывно смотрела в глаза своего обидчика, словно умоляя его остановиться. Верзила достал из кармана нож и нажав на кнопку, сухим резким щелчком выбросил стальное лезвие, тускло сверкнувшее в полутьме. Сверлящим взглядом посмотрев ей в лицо, он раздельно произнес:

— Сейчас тебя отпустят. Если вздумаешь кричать — получишь это. — Он помахал перед лицом молодой женщины ножом. — Усекла? — Шатенка кивнула. — Хорошо. Отпусти ее, Колян, девчонка попалась понятливая, не то что некоторые… — От его циничной ухмылки у женщины поползли мурашки по коже. Стараясь не разреветься, она стиснула зубы. — Что ж ты без лифчика-то ходишь? Не холодно? — Главный вновь щелкнул лезвием, спрятал нож в карман. Вторая его рука потянулась вперед и крепко сжала упругую женскую грудь. Зверская ухмылка, не сходившая с его лица, навевала на беспомощную женщину бесконечный ужас, она чувствовала себя подобно кролику перед удавом. Не находя в себе сил на сопротивление, она с безнадежной тоской ожидала неминуемого продолжения, отчетливо осознавая, что вскоре должно произойти…

Резкий хруст треснувшей ветки заставил участников происходящих событий обернуться. Нападавших — с настороженностью; женщину — с надеждой. В слабом отблеске оставшихся далеко позади редких парковых фонарей появилась крепкая мужская фигура. Поджарый живот и мощные, широко развернутые плечи помешали сразу узнать в уверенно приближающемся к ним спортивном человеке с пружинистой походкой, недавно поверженного спутника молодой женщины.

— А-а-а, да это же наш герой, — приглядевшись, выдавил из себя главный, но в его голосе уже не было прежней уверенности — уж слишком разительными оказались перемены, произошедшие с избитым мужчиной. Кисть, испещренная наколками, вновь нырнула в карман, торопясь достать спасительный нож — что-то подсказывало ему, что справиться с внезапно изменившимся противником будет уже далеко не так просто, как это было всего минуту назад. — Ну иди… Иди сюда, падла… — бормотал он, пытаясь ухватить ускользающий из мгновенно вспотевших пальцев нож. — Получишь еще, это будет тебе на закусь…

Покрыв оставшееся до противника расстояние в два мощных прыжка, мужчина цепким взглядом ухватил всю обстановку разом — мгновенно отпустивших свою жертву и рассредоточившихся ублюдков, готовящихся отразить нападение, свою девушку, оторопело пытающуюся прикрыть оголенную грудь, — и властным голосом произнес:

— Оля, в сторону, живее!

Затем в прыжке, не давая опомниться так и не успевшему достать нож главарю, мощно пробил ногой по его солнечному сплетению и только краем глаза проследив, как тот кубарем отлетает в кусты, через мгновение уже был развернут в сторону его разом потерявших спесь подельников. Те замерли в оцепенении, не решаясь ни напасть, ни уносить ноги, очевидно звериным чутьем уловив, что этот невесть каким образом переродившийся мужчина пришел не просто их разогнать, но хорошо проучить.

— Что, теперь обмочились со страха? — Мужчина фыркнул.

— Ведь только что были такими смелыми!

— А-а-а, Колян, была не была! Мочи фраера! — Наиболее пьяный из троицы рванул вперед и тут же упал от молниеносной, профессионально исполненной подсечки. И уже в падении почувствовал боль сломанной челюсти от столь же молниеносного удара ногой по еще находящемуся в движении телу. В его голове словно разорвался заряд динамита и парень потерял сознание. Он уже не видел, что его закадычный дружок и главарь троицы по кличке Кувалда приходит в себя после удара в живот и болезненно морщась, предпринимает попытки встать, держась рукой за ушибленное место.

Колян же так и не кинулся на мужчину, обидевшего его дружков — он все же попытался удрать, но не успел повернуться, как удар по горлу и почти одновременно добавка по печени вывели его из строя, наверняка надолго отбив охоту куражиться над незнакомыми прохожими, которые, как оказалось, могут оказаться не такими безобидными, какими выглядят на первый, тем более пьяный, взгляд.

Молодая женщина широко раскрытыми глазами смотрела на происходящее и никак не могла поверить в увиденное, тем более, что все произошло очень быстро — на все про все ушло не более минуты.

— Что, Оленька, страшно было? — Мужчина подошел вплотную к только сейчас начавшей всхлипывать девушке. Та обняла его руками за шею и уткнулась лицом в грудь.

— Саша… Сашенька… — Она как бы пробовала это слово на вкус. Так ласково девушка называла его впервые. Обнимала тоже. Еще некоторое время они стояли, крепко обнявшись, и Сашины руки ласково поглаживали растрепавшиеся женские волосы. Он млел от неожиданно свалившегося счастья — Ольга наконец проявила нежность, что, впрочем, после всего произошедшего было неудивительно. Сейчас неплохо было бы выпить, чтобы дать организму необходимую разрядку. А еще лучше по-настоящему побыть с ней — как мужчине с женщиной…

— Саша! — Второй отчаянный крик Ольги он услышал одновременно с шорохом сзади и отреагировал мгновенно — резко оттолкнул ее от себя, затем последовал быстрый разворот, и вот уже рука оклемавшегося, наконец, и тихо подкравшегося сзади Кувалды, сжимающая нож, проносится мимо, лишь едва чиркнув Александра по ребру. Дальше все происходит будто заученно-автоматически — перехват кисти противника, стремительное выкручивание, и рука того с громким, режущим ухо хрустом сломана в локтевом суставе в упоре об колено. Этот зловещий хруст сливается с воплем боли теряющего сознание бандита…

— Саша… ты… ты что, спортсмен? Как тебе такое удается? — Оторопевшая Ольга никак не могла прийти в себя от увиденного. — Но почему я об этом раньше не знала? Ты мне ничего такого не говорил.

Не отвечая на ее вопросы, Александр бережно, но крепко взял Ольгу за руку и повел за собой. Только доведя ее до самого конца парка, а затем оказавшись на улице, среди редких прохожих, он заметил:

— Прикрылась бы, а то опять придется воевать — сейчас все мужики на тебя сбегутся.

Ольга охнула и попыталась хоть как-то привести себя в порядок — все эти события настолько выбили ее из колеи, что она забыла про святая святых для любой женщины — про свой внешний вид, к чему всегда относилась очень и очень трепетно.

На счастье, такси подвернулось почти мгновенно и, хотя ехать было не очень далеко, таксист не пытался протестовать или как-то по-другому выражать свое недовольство коротким рейсом, набавляя цену — наоборот, подсадил он их вроде бы даже весьма охотно, сразу зажег свет в салоне и всю дорогу пялился в зеркало заднего обзора на Ольгу, словно пытаясь поймать момент, когда ее грудь выпрыгнет из остатков некогда красивой рубашки. Александру показалось, что хитрый таксист специально совершает неоправданно резкие повороты и слишком быстро набирает скорость после подозрительно частых притормаживаний. В конце концов пришлось посоветовать тому повнимательнее следить за дорогой. Совет был принят к исполнению безоговорочно, тем более, что высказан был отнюдь не дружеским тоном. Таксист не обиделся, видимо уже на тот момент подсмотренное с лихвой оправдывало риск, а Ольга улыбнулась Александру и склонила голову на его плечо.

Расплатившись, тот отпустил машину и пара остановилась на крыльце двенадцатиэтажного дома в некоторой растерянности. Оба жили здесь — Александр на третьем, Ольга на седьмом этаже — заходили порой друг к другу в гости, но «тех самых» отношений между ними еще не было, невзирая на все старания Александра. Сейчас же, после совместно пережитого, между ними, казалось, должны были зародиться отношения новые, предельно близкие, которые только могут существовать между представителями противоположных полов. Оба это явственно чувствовали, и поэтому сейчас замерли, находясь в некотором смятении. После продолжительного молчания Александр слегка дрогнувшим голосом произнес:

— Оля… может… зайдем ко мне? — И, стремясь предупредить возможный отказ, чувствуя ее колебания, вовремя с пользой для себя припомнил:

— Я же вроде как раненый…

Нож, прошедший вскользь по ребру, не натворил особых бед — так, чуть серьезнее царапины, рана даже почти не кровоточила уже, но сейчас являлась весомым для него аргументом и заодно преотличнейшим оправданием для молодой женщины, чтобы решиться наконец сделать очередной и такой естественный шаг в развитии их отношений. Ольга вздохнула и смиренно произнесла:

— Ну что ж, пошли, ведь ты, оказывается, настоящий герой; и как я только раньше этого не рассмотрела? Ну, а поскольку героев требуется своевременно поощрять, чтобы вдохновить их на новые подвиги… Только мы пойдем не к тебе, а в мою квартиру — мне необходимо привести себя в порядок…

Антон Алексеевич Мышастый сидел в мягком кресле в кабинете своего роскошного офиса, расположенного в деловом центре города Мшанска и откровенно скучал. Скука эта преследовала его давно, с тех самых пор, как дело, которое он возглавлял, стало почти полностью автономным и приносило доход независимо от его непосредственного вмешательства. Лишь в исключительных случаях ему приходилось лично вникать в проблемы, возникавшие в его огромном хозяйстве весьма нечасто, давая своим заместителям необходимые для дела советы. Советы эти были большей частью общими и касались лишь стратегического управления многочисленными фирмами, созданными им в свое время; и давая их нуждающимся в помощи сотрудникам, он руководствовался в первую очередь своим чутьем. А оно было отменным, иначе им не была бы создана небольшая и очень жизнеспособная империя, расположившаяся по месту проживания. В его хозяйство входила сеть магазинов, несколько складов и оптовых баз, кафе, ресторанов, не считая множества коммерческих ларьков и прочих мелочей, которые, однако, исправно приносили деньги, ручейки которых сливались в средней мощности финансовый поток. Все это являлось предметом законной гордости Мышастого, ибо было создано им фактически на ровном месте, после возвращения из мест заключения, когда весь его капитал составляло то весьма незначительное, что удалось уберечь от конфискации и что за долгие годы его отсидки не было прожито неработающей женой — невероятно, но факт.

Иногда Мышастый, поддаваясь настроению, начинал размышлять, как сложились бы его дела, не живи он именно в Мшанске — обычном, ничем не выделяющемся городе с почти миллионным населением, — а, к примеру, в Москве или где-то еще, где ведутся гораздо более крупные игры. И неизменно приходил к выводу, что его вполне устраивает то, что он имеет здесь и сейчас. Более масштабный бизнес хоть и приносит значительно большие дивиденды, но является в свою очередь не в пример более опасным, а уподобиться очередному убитому банкиру, что в последнее время не являлось большой редкостью, ему не хотелось. В Мшанске, не являвшемся местом сосредоточения мощного промышленного потенциала, он чувствовал себя комфортно и безопасно, к тому же в этих краях преобладал умеренный мягкий климат, на котором сделать бизнес не представлялось возможным, но который для его пятидесяти с лишним лет являлся не последним по значимости фактором довольства местом проживания. Это помимо обычной для человека привязанности к местам, в которых прошло его детство. Что же касалось вопросов безопасности, то в свое время Антон Алексеевич сам себе ее обеспечил, и это также являлось предметом его законной гордости.

Начиналось все еще во времена бурно развернувшейся кооперативной деятельности, когда Мышастый, вернувшись после отсидки, с удивлением обнаружил, что отныне поощряется как раз то, за что он в свое время пострадал, работая директором плодово-овощной базы — то есть обычная предпринимательско-хозяйственная деятельность. Тогда же появились первые ростки явления, в дальнейшем обозначенного словом «рэкет» и он, имея вполне объяснимое нежелание бизнесмена, зарабатываюшего копейку своим горбом, делиться ею с теми, кто хотел бы отобрать часть заработанного лишь потому, что он сильнее, нахрапистее и имеет весьма слабые представления о таких понятиях, как честный труд или справедливость. Тогда и пришлось ему предпринять некоторые шаги для того, чтобы это свое заработанное оградить от загребущих, жадно протянутых к его добру лап. Он создал при своем кооперативе довольно мощную охранную структуру, с помощью которой удалось отвадить от своего детища обнаглевших сборщиков оброка. Тогда же, видя неплохой результат таких действий, к нему обратились многочисленные знакомые с просьбой о защите, предпочитая платить своему, нежели каким-то бритоголовым отморозкам. А потом, в какой-то момент, деятельность этого охранного подразделения, созданного Мышастым исключительно для защиты своего добра, претерпела весьма значительные изменения. Незаметно для самого себя он в итоге просто-напросто заменил тех самых незаконных сборщиков податей, которых еще недавно так презирал и даже ненавидел. Незаметно для себя он стал обыкновенным руководителем обыкновенных бандитов, не забывая, впрочем, и о законном бизнесе, который ему, обладающему в этой области определенным талантом и чутьем, весьма хорошо давался.

Естественно, он не стал каким-то почитаемым паханом, для чего нужно было иметь незапятнанную с точки зрения уголовного мира биографию, но приобретя необходимые знания, разобравшись в его, этого мира, законах, свою нишу нашел. В итоге под его руководством находилась одна из двух наиболее крупных бандитских группировок города, хотя относительно себя слово «бандит» он старался применять как можно реже, в случаях исключительных. Главарем второй авторитетной группировки был некто Александр Иванович Бодров, с которым Мышастый уживался относительно мирно, поделив территорию города примерно поровну и четко оговорив сферы влияния каждого из них. Более того, они считали себя кем-то наподобие друзей, нередко встречались, обменивались информацией, которой считали нужным делиться друг с другом, да и просто вели разговоры «за жизнь» в каком-нибудь приличном ресторане.

И, пройдя путь развития фактически с нуля, достигнув определенной вершины, Мышастый на каком-то этапе своего становления переболел многими сопровождающими развивающихся бизнесменов детскими болезнями. Посещал в свое время модные курорты, делал дорогие, не всегда нужные покупки, пробовал много чего еще… Перепробовав это многое, пощупав все своими сильными волосатыми руками, будучи далеко неглупым, он осознал, что вся эта мишура больше просто не лезет ему в глотку. Единственной отдушиной на данный момент оставалось общение с прекрасным полом, который он очень любил. Еще у него весьма котировалась охота, чуть меньше — рыбалка, и все это в компании старых, проверенных друзей. Новых знакомых он заводил крайне неохотно, по складу характера очень медленно сближаясь с людьми и вполне справедливо полагая, что прежде, чем начать считать кого-либо своим другом, с ним надо съесть не один пуд соли. В круг немногочисленных друзей Мышастого входило несколько человек примерно того же уровня финансовой и общественной значимости для города Мшанска, что и он сам.

В дополнение к схожим привычкам, мировоззрению и общности интересов, их объединяла некоторая «бывшесть».

Бывший мэр города Эдуард Константинович Воловиков — для друзей Эдик; бывший областной партсекретарь Желябов; и бывший же главпрокурор области Сидорчук. Эта «бывшесть» в качестве свидетельства заката карьеры либо жизни никого из них особо не тревожила, не порождала комплексов нынешней неполноценности; ведь составить себе кое-какой капитал успели все, побывать во власти — также, так что сейчас, оказавшись несколько не при делах, они воспринимали свое состояние скорей как некоторый, так порой необходимый, тайм-аут. Передышка необходима всем — в этом они сходились единодушно. И балуясь иногда шашлычком у кого-нибудь из их четверки на даче, с некоторой ленцой отвлеченно рассуждали, стоит ли делать еще одну попытку похода во власть. Вроде и не очень-то молоды, ведь всем уже под шестьдесят, хотя конечно и в старики себя записывать рановато — в такие годы какие же они старики? Вся их деятельность в сфере бизнеса, все их общение с прекрасным в виде девочек и коньячка, физическая нагрузка в виде тенниса, охоты, рыбалки, тех же девочек и коньячка — все это служило лучшим тому подтверждением. Единственным, кто совершенно определенно решил в последний раз вспыхнуть на небосклоне местной политики — оказался бывший мэр, а теперь, де юре, обычный пенсионер — Воловиков, который наметил годика эдак через два вновь пробиться в главы местной администрации и уже весьма небезуспешно готовил для этого необходимый плацдарм. Остальные сходились во мнении, что хватит, отвоевались, к чему лишняя головная боль? Сами обеспечены, дети их стараниями — тоже. Еще и внукам хватит, а ведь те в свою очередь должны не просто унаследовать, но и приумножить завоевания отцов, иначе для чего их по заграницам учиться отправляли, да и здесь никогда ни в чем с роду не отказывали…

Все это как-то мимолетно, не цепляясь прочно в сознании, пронеслось в голове Мышастого, набивая очередную оскомину, ибо было прокручено уже не единожды, а излишним самокопанием он заниматься не привык еще со времен славного комсомольского прошлого… Но вот он попытался поймать нечто ускользающее, хаотично мелькающее и не оставляющее следов, и вспомнить это самое «нечто» почему-то не было никакой возможности, подобно только что виденному и моментально забытому сну. Это было что-то зыбкое, вроде неуловимо-прекрасного образа, который все же необходимо было поймать и классифицировать подобно бабочке, нанизанной на булавку и помещенной под стекло, так как Антон Алексеевич привык доводить все до конца. Еще немного поднапрягшись, он оставил попытку вспомнить, поймать это ускользающее, закономерно полагая, что оно придет к нему само, без напряжения, которое в подобного рода случаях скорее даже мешает.

Единственное, что вполне определенно знал сейчас Мышастый — эта ускользающая, не дающаяся в руки мысль была связана с чем-то очень и очень приятным, и приятное это было явно эротического оттенка. Все это настроило его на определенный лад, да еще наслаивалась эта треклятая скука…

Внезапно он вспомнил, что давненько не предпринимал мужских действий вполне определенного толка. Как такое могло произойти? — задал Мышастый себе вопрос и тут же сам на него ответил. — Да ведь все, черт возьми, уже давным-давно приелось… Жена? Да смешно подумать, что эта толстуха в вечно почему-то несвежем халате и с бигуди на голове может у кого бы то ни было вызвать мысли, связанные с физическими взаимоотношениями полов. А кстати, почему все время в бигуди? Ведь она несколько раз в неделю посещает «Эдельвейс», этот модный, престижный салон красоты, который содержит ближайшая подруга жены Воловикова. Салон являлся чем-то вроде закрытого дамского клуба, естественно лишь для определенного круга лиц определенной степени значимости. В «Эдельвейсе» встречались с целью убить излишек свободного времени жены далеко не последних людей города, которые там парились, загорали, подвергались массажу, завивались, распрямлялись, маникюрились-педикюрились, распивали чаи-кофе — в общем, наводили лоск на свои в большинстве случаев давно начавшие увядать прелести, а главное, предавались своему любимому занятию: перемыванию косточек мужьям и обмену бесконечными сплетнями, сплетнями, сплетнями…

Единственным, пожалуй, плюсом этого замечательного заведения для Мышастого и ему подобных являлось то, что свой скопившийся пар их дражайшие половины по большей части выпускали именно там, и не существуй такой своеобразной отдушины, трудно даже было себе представить, что творилось бы по вечерам в некоторых с виду вполне благополучных и респектабельных домах. А уж когда все эти кумушки переходили с обычных сплетен на деловую стезю, то на какое-то время в таких семьях наступал просто сущий рай. Такое, например, происходило не так давно, когда они месяца два бегали с безумной идеей создания какого-то то ли АО, то ли СП — Мышастый точно не знал, да и знать не хотел, но времена те вспоминал с преогромнейшим удовольствием. Да, тогда он видел жену лишь каких-то полчаса перед сном, все же остальное время она висела на телефоне, ведя якобы деловые переговоры с такими же, наверняка бигудястыми и огромного самомнения подругами. Изредка ради интереса прислушиваясь, Мышастый улавливал что-то типа: «Надо проконсультироваться у юриста», «Где мы возьмем столько древесины», «Нет, на такие цены мы выйти не сможем», и тому подобную ересь. Точнее, сами по себе эти фразы ересью не являлись, таковой они звучали лишь вылетая из уст его жены, что вызывало у него искренний смех — не надо было даже смотреть по ящику своего любимого Жванецкого. А самое интересное, что ни за какого рода консультациями жена к нему подчеркнуто не обращалась, видимо доказывая тем самым, что и «у них» мозги устроены ничуть не хуже, чем у мужиков…

Да, в то время компания Мышастого получила редкостный домашний покой, и пользуясь отсутствием внимания со стороны жен, они провели несколько незабываемых загулов с молоденькими соискательницами титулов каких-то очередных конкурсов красоты, куда вездесущий Желябов влез зачем-то в состав жюри; пару-тройку удачных охот; да и просто несколько отличных пьянок, без боязни вызвать недовольство своих дражайших половин, которым в то время было определенно не до них. После завершения безумной затеи создания этого АО, закономерно окончившейся пшиком, Мышастый, с ностальгией вспоминая недолговременную свободу, несколько раз с невинным видом предлагал жене свою помощь при реализации очередных бизнес-идей, на что в ответ слышал лишь невнятное ворчание и откровенно подозрительные взгляды — ведь обычно он не проявлял никакого интереса как к самой жене, так и к ее времяпрепровождению…

Раздумья Мышастого прервал негромкий сигнал селектора внутренней связи на его столе. Нажав кнопку, он вяло произнес:

— Слушаю, Танечка.

— Антон Алексеевич… — Бархатный голосок его секретарши Татьяны Смирновой внезапно вызвал у него прилив внизу живота без всякого созерцания ее телесных прелестей. Такого рода неожиданности он замечал за собой уже давно. На его внезапно пробуждающееся желание — а что самое важное, подкрепленное, как в данном случае, и возможностью — могло повлиять что-нибудь незначительное, какая-нибудь маленькая деталь, для кого-то другого никакой ценности не представляющая. Мышастому врезался в память давнишний эпизод, ярко характеризующий его нынешнее состояние в области проявления мужской потенции: в финской бане, уединившись с восемнадцатилетней блондинкой — идеальной, словно созданной своими родителями специально по его заказу — он, однако, никак не мог как следует возбудиться. Ни созерцая ее танцы, исполняемые девушкой в костюме Евы, ни наблюдая, как она делает ему миньет, пытаясь настроить забастовавшую неожиданно аппаратуру, и выполняя свои обязанности, кстати, весьма профессионально, не заученно-механически, а с огоньком, с настоящим комсомольским задором, присущим разве что лишь временам его молодости… Все было напрасно, на него не действовало абсолютно ничего. И когда он совсем было отчаялся, нехотя отпуская девушку и протягивая руку за рюмочкой коньяка, произошло долгоожидаемое, и как все чаще бывало с ним в последнее время, не столь легко доступное… Увидев какой-то необычный, предельно поразивший воображение изгиб уже нагнувшегося за одеждой молодого тела, какую-то неожиданную, появившуюся от этого движения кожную складочку, у него вдруг вскочил немалых размеров член — предмет его законной мужской гордости, — да сделал это так резко, словно пробка выскочила из бутылки… Годы, — так философски рассудил тогда хозяин ставшего с некоторых пор весьма строптивым работника. А впрочем, и не только годы — просто наступила уже некая пресыщенность, и хотя до всяческих там плеток и подобных штучек дело пока не доходило, все чаще для возбуждения требовался какой-то фактор новизны. А где ее было взять, эту самую новизну, при его-то опыте?..

— Вам звонит Романов. Будете с ним говорить?

Мышастый поморщился. Никакого желания общаться с Романовым у него сегодня не наблюдалось. Тот являлся каким-то дальним родственником еще более дальнего родственника знакомого подруги чьей-то там жены — примерно так можно было охарактеризовать степень близости его знакомства с этим человеком — то есть ровным счетом никаких дел между ними не было и быть не могло. Тот вообще являлся слишком незначительной фигурой, чтобы им заинтересовался Мышастый. Но он знал, зачем ему сейчас звонит Романов. У того возникли какие-то напряги с бригадой Бодрова и ему взорвали дверь универсама в рамках бандитской программы вдумчивой работы с клиентом. Романов запаниковал и через десятые руки выйдя на жену Мышастого, каким-то образом задобрив, получил с нее обещание уладить это дело. Кстати, антикварные серьги, которые он недавно случайно заметил на столике в спальне жены, по-видимому являлись как раз подарком Романова. Мышастый же, в свою очередь уступив бурному натиску жены, обещал ей закрыть это дело, поговорив с начавшим дуреть в последнее время Бодровым.

В принципе, ему ничего не стоило это сделать, с последним у них было отличное взаимопонимание, да и Романов стал бы в свою очередь вечным его должником и того можно было каким-нибудь образом выгодно использовать в дальнейшем — как знать, когда может понадобиться тот или иной человек… Мышастый решил, что уладит это дело, но только не сейчас.

Просто не хотелось ему в данный момент заниматься подобными вещами, да собственно и вообще никакими. Кстати, делу это пойдет только на пользу — пусть этот самый Романов пока понервничает. В дальнейшем, когда в нем возникнет нужда, парень будет значительно покладистей, в чем бы эта нужда не проявилась…

— Танечка, скажи, что я сам ему перезвоню. Когда — не уточнять. Просто пусть ждет. А ты, пожалуйста, зайди ко мне.

Через минуту в дверях кабинета Мышастого появилась стройная фигура улыбающейся Татьяны.

— Все хорошеешь? — нарочито ворчливо поинтересовался хозяин, прекрасно понимая, что его секретарша, проработав с ним вот уже два года, отлично научилась разбираться во всех оттенках голоса своего шефа, а соответственно — имеет ясное представление о цели его вызова. Так неожиданно ее бархатный голосок породил некую интересную цепочку, которая, как он надеялся, весьма скоро приведет его к состоянию, которое неминуемо развеет одолевавшую сегодня скуку.

— А что, Антон Алексеевич, я слышала, будто у вас со стола упала ручка? — Татьянины щечки очаровательно зарделись.

Хотя Мышастый и подозревал, что краску на лице Таня каким-то неведомым образом, подобно профессиональным актерам умела вызывать искусственно, эта небольшая деталь неизменно подхлестывала в нем нарастающее возбуждение. Он почувствовал, что желание окрепло, в паху запульсировало уже совсем отчетливо.

— Да Танечка, ты не ошиблась, — проворковал он на манер токующего глухаря, — ну и слух же у тебя, девочка.

«Падение ручки со стола» какое-то время являлась самой любимой его игрой. Повторяясь, она, конечно, несколько приелась, но по-прежнему продолжала доставлять нехитрые радости психофизической разгрузки. Как порой случается, игра эта зародилась совершенно случайно, неким экспромтом, и как предполагал Мышастый, явилась озарением, ниспосланным ему свыше.

Как-то раз, когда секретарша сидела напротив, записывая его инструкции в своей папке с кожаной обложкой, со стола упала авторучка и, как ему показалось по звуку, откатилась в сторону Татьяны. Тогда он, никогда не причислявший себя к хамам, в весьма вежливой форме попросил ее поднять ручку и передать ему. Татьяна отложила папку и опустившись на колени, полезла под массивный дубовый стол, подобно массивному же фаллосу являвшийся предметом законной гордости хозяина кабинета. Через некоторое время Мышастый, сочтя, что пауза несколько затянулась, с легким нетерпением, несущим уже оттенок раздражения, заглянул под стол поинтересоватья — неужели эту самую ручку необходимо так долго искать. Стоило ему это сделать, готовая вырваться нетерпеливая фраза застряла у него в горле. Он увидел свою секретаршу, обшаривающую ковролиновое покрытие пола в весьма неподобающей для деловой обстановки позе, при которой юбка ее элегантного костюма высоко задралась, обнажив стройные ноги на такую длину, что уже отчетливо виднелся ажурный край черных чулок, а далее виднелся ажурный же краешек черных же трусиков, явно произведенных какой-нибудь престижной фирмой.

После увиденного Мышастый действовал уже чисто по наитию. Зачарованно наблюдая за передвижениями девушки в замкнутом, ограниченном пространстве под пусть даже и немаленьким письменным столом, его руки уже сами собой лихорадочно расстегивали ширинку серых брюк, давая свободу рвущемуся наружу мужскому достоинству. С нетерпением дождавшись момента, когда Татьяна в бесплодных поисках ставшей уже, в общем-то, ненужной авторучки повернулась к нему лицом, Мышастый с неожиданным проворством поймал ее за розовые ушки и привлек личико к себе, бесцеремонно ткнув между расставленных в нетерпеливом ожидании ног…

Через несколько минут, побагровев, он уже хрипел что-то бессвязное, с восторгом ощущая нежные прикосновения к своей плоти ласково ее щекочущего женского язычка… Еще через некоторое, весьма непродолжительное время, так и не отпустив ни на мгновение крепко зажатых в руках ушек своей преданной секретарши, он уже бурно освобождался от неукротимо клокотавшей в нем энергии…

После этого, бессильно откинувшись на спинку кресла и чувствуя, что нить его деловых рассуждений безнадежно утеряна, но не испытывая по этому поводу никаких сожалений, он ленивым жестом отпустил уже выбравшуюся из-под стола также изрядно разгорячившуюся Татьяну и грузно приподнявшись, едва волоча налившиеся свинцом ноги, побрел к бару, вделанному в стену, чтобы принять незапланированную рюмку любимого коньяка. Уже наливая янтарного цвета жидкость, он внезапно обнаружил, что его руки трясутся в унисон дрожи в коленях и рассмеялся, только сейчас ясно осознав, до какой степени взвинтила его только что произошедшая сцена.

Только через полчаса, приняв еще пару рюмок, он окончательно пришел в себя, вновь вызвал секретаршу и с интересом глядя ей в лицо, отмечая, с какой стыдливостью отводит девушка карие глаза, продолжил диктовать какие-то, кажущиеся теперь далеко не столь важными инструкции своей ставшей внезапно еще более близкой и незаменимой секретарше. Мышастый даже поймал себя на неожиданном желании повысить ей оклад. В дальнейшем, по более спокойному размышлению, мысль эта была им признана недостаточно обоснованной и он ограничился разовым подарком ей комплекта дорогого нижнего белья, тем более что пользоваться бельем молодой женщины в какой-то мере приходилось и ему. Кстати, довольно нередко. Таким образом выходила экономия, и хотя к скрягам Мышастый себя не причислял, будучи бизнесменом ему приходилось придерживаться определенных правил. Копейка рубль бережет — не им сказано, но подмечено весьма справедливо…

Конечно, когда любая, пусть даже самая поначалу сладкая игра повторяется не единожды, она неизменно начинает приедаться, но под настроение и такая старая, опробованная, может показаться весьма и весьма милой…

Обо всем этом думалось сейчас Мышастому, который глядел с высоты своего положения на виртуозное исполнение секретаршей своего коронного «номера с авторучкой», автоматически одобрительно фиксируя аккуратный маникюр ухоженной женской руки, обхватившей его вспухшее начальственное естество и в очередной раз убеждаясь, что Татьяна определенно в полной мере отрабатывает свое немалое жалованье.

Хотя конечно и она в какой-то момент исчерпает себя в качестве объекта моего вожделения, — внезапно подумалось ему, — но до этого, пожалуй, пока далековато. Уж по-крайней мере, все получше жены. Стоп, — тут же испуганно оборвал он себя, — опять начинается!

В такие моменты лучше вообще ни о чем не думать, надо просто наблюдать за красивым, увлеченным своими действиями личиком с неплохо натренированными губками, и наслаждаться.

Уж слишком свежо было в его памяти ужасное воспоминание о том, как однажды не вовремя всплывший образ жены предотвратил подступивший было оргазм, в его годы вызываемый и так со все большим и большим усилием. У каждого, насколько он знал, на этот счет существовал свой пунктик. Тот же Воловиков, например, говорил, что ему для этого обычно нужна полная тишина, и даже неожиданно залаявшая за окном собака способна свести на нет всю проделанную работу, не говоря уже о работающем в такие минуты телевизоре. Наверное, и у остальных на сей счет имелось что-то свое, интимное, на Мышастого же именно воспоминание о жене действовало подобно орудийному откату. Приходилось проявлять изрядную осторожность, несмотря на то, что это являлось сложной задачей даже для его гораздого на выдумку серого вещества. Попробуй-ка не думать о зеленой или какой там еще обезьяне, не про любимую жену будет сказано…

Старательно удерживая себя в рамках установленной программы, Мышастому все же удалось благополучно завершить начатое, и, разрешившись от бремени, он отпустил Татьяну, которая отправилась приводить себя в порядок, что заключалось в чистке зубов и подновлении размазавшегося макияжа. Он же последовал к двери, находящейся в задней стене кабинета, за которой находилась скромно обставленная комната, окрещенная им как «кабинет психологической разгрузки». По сути, это была обычная жилая комната с видеодвойкой, баром и, конечно же, широким диваном, на котором его хорошенькая секретарша, некогда финалистка городского конкурса красоты, на коем и была замечена и оценена своим будущим шефом, частенько пребывала в самых интересных позах, какие только был способен придумать и воплотить в жизнь Мышастый. Он вообще любил импровизировать, разнообразить такого рода досуг и был этим весьма горд, потому что женщинам, как он знал в точности, это тоже нравилось.

Сейчас же диван понадобился ему по своему прямому назначению — отдыху после приятной любовной игры. Включив телевизор и максимально уменьшив звук, чтобы иметь возможность вполуха слушать местные новости, он погрузился в состояние полудремы. Но когда диктор принялся зачитывать сводку криминальных новостей, он с ленцой взял в руки пульт и чуть прибавил громкости — криминальные новости и без того порой бывали весьма интересными, но его они интересовали еще и как не последнего в городе человека, имеющего значительное в этой криминальной сфере влияние.

Вот как раз упомянули и про Лысого, то есть, небезызвестного Бодрова — автоматически отметил Мышастый. Конечно, не впрямую, не конкретно, а так, намекнули осторожненько, что такое-то и такое-то могло быть совершено ребятками, которые в свою очередь могли иметь к нему какое-нибудь отношение. И это было правильно, ведь не зря же тот взял на приличное денежное содержание — разве что без пищевого довольствия — едва ли не половину городской милиции и прокуратуры.

А вторую половину кормлю я, — усмехнулся Мышастый. И кто же тогда в итоге ловит преступников?.. Но коль уж ему напомнили о Бодрове, надо будет тому позвонить, договориться о встрече. Отобедать с ним, поговорить, да заодно и порасспросить, чем же ему так не угодил этот самый Романов. Да и вообще, давненько с ним уже не встречались, время от времени это необходимо было делать хотя бы из-за того, что на таких встречах порой рождаются очень интересные замыслы…

Из монотонного голоса диктора ухо Мышастого выхватило какую-то деталь. Ага, что-то там про изнасилования. Да, точно — три за прошедшую неделю… Ну, первое, — отметил он, — это действительно перебор. Какой-то мудак затащил девчонку на стройку; причем как это обычно бывает в последнее время, затащил средь бела дня, на виду у прохожих; та кричала, сопротивлялась, и никто, ясное дело, и бровью не повел. Классика… Ага, — опять автоматически отметил Мышастый, — оральным, анальным способом, да еще и голову ей чуть не проломил.

Да, мудак — он мудак и есть… Ну, а два других — это же просто смех! Этих бы подкатить роте изголодавшихся солдат, пусть бы поучили идиоток уму-разуму. Таких Мышастый недолюбливал. Этакие инфантильные недотроги, а ведь кобылам уже по двадцать с лишним лет! И вот как раз их-то совсем никто никуда не тащил как ту, по-настоящему пострадавшую девчонку.

История этих даже диктором, как ему показалось, была рассказана с плохо скрываемой усмешкой. История из очень занятной серии: «Я познакомилась на улице с тремя мужчинами кавказской национальности. Мы пили вначале в ресторане таком-то.

Потом поехали в ресторан такой-то. Там выпили столько-то.

Затем поехали в гостиницу такую-то. Там мы тоже пили, танцевали, после чего разделись, легли вчетвером в одну постель и вдруг они неожиданно начали ко мне приставать. И вот-то я вдруг и поняла, что…»

Тьфу! Мышастый, сам имея дочь и не желая ей подобного рода неприятностей, таких вот идиоток… ну, не расстрелял бы конечно, а вот продал бы в заграничный бордель, и пусть эти дурочки — а скорее, лишь прикидывающиеся таковыми — обслуживают каких-нибудь турок пожизненно. Кстати, про такие «изнасилования» было у кого-то из сатириков. У этого шустряка Задорнова, что ли…

И все же в услышанном определенно что-то крылось, ведь неспроста из всей массы новостей мозг расслабленного Мышастого зачем-то выхватил именно эти эпизоды. А своему мозгу он очень и очень доверял, и надеялся, что не без оснований. Какая-то существовала здесь взаимосвязь с непонятными томлениями последнего времени, с чем-то неизменно ускользающим от его разума в самые потаенные уголки подсознания. Но с чем?

Над этим еще предстояло крепко поразмыслить…

В субботний день с яркими утренними лучами весеннего солнца, в одной из квартир города Приреченска раздалась резкая трель телефонного звонка. Мужчина лет двадцати пяти, раскинувшийся на стареньком диване, открыл глаза и, придя в себя, снял трубку телефонного аппарата, чтобы избавиться от назойливых громких звуков.

Зевнув и в очередной раз лениво подумав, что давно следовало бы уменьшить уровень громкости сигнала, он протянул свою мощную, но сейчас несколько безвольного вида руку и треснутая, перемотанная изоляционной лентой трубка оказалась в его массивном кулаке.

— Алло! — сонно ответил он.

— Это номер 528839? — осведомился сухой старческий голос.

— Да, — неожиданно подобравшись, ответил мужчина, хотя номер его телефона вовсе не соответствовал названному собеседником.

— С вами говорит Мстислав Сергеевич Лось, — продолжил тот.

Имя инженера из фантастического произведения А. Толстого нисколько не удивило и не рассмешило теперь уже окончательно пробудившегося мужчину.

— Слушаю вас, Мстислав Сергеевич… — резко присев и подобравшись, произнес он. Его тело уже не выглядело безвольным, как это было в первые секунды после пробуждения.

Мощные, прекрасно развитые мышцы мужчины затрепетали, как бы предвкушая столь необходимую и полезную для них нагрузку.

— Слушайте внимательно, Гусев. — Старческий голос приобрел командирские нотки. — Ровно через два часа в парке имени Горького, на третьей скамейке слева от центрального входа. Вы меня поняли?

— Понял, — четко ответил мужчина, не удивившись также и тому, что его назвали именем еще одного персонажа «Аэлиты», хотя настоящая его фамилия была совсем иной.

— Отбой, — кратко скомандовал голос и в трубке зазвучали короткие гудки.

Дальнейшие действия мужчины отличались четкостью и экономичной быстротой. Через полчаса им была окончена весьма энергичная разминка и вскоре его тренированное тело с рельефной мускулатурой уже стояло под ледяными струями воды в слегка запущенного вида ванной комнате. Вообще, вся однокомнатная квартира, где проживал этот человек, никоим образом не производила впечатления уютного гнездышка, обихоженного хозяином. Даже после беглого взгляда любому бы стало понятно, что ремонт не производился здесь по меньшей мере лет шесть. Выгоревшие возле окон обои, протертая в местах наиболее частого хождения половая краска лишь подтверждали этот вывод. И хотя грязь как таковая отсутствовала — хозяин был человеком чистоплотным — чувствовалось, что квартира для него — это просто место для проживания и не более того. Место, где ест, пьет, спит, справляет естественные надобности, смотрит телевизор его тело, только и всего. Женщине, случайно заглянувшей в его холостяцкую обитель, не пришлось бы охать и хвататься за влажную тряпку, чтобы немедленно произвести уборку, но и взгляду остановиться было бы не на чем.

Стандартная, довольно старая мебельная секция, тоже старый, потертый диван, журнальный столик возле его изголовья, пара кресел, телефон, телевизор, магнитофон — не нищета, но и никакого намека на излишества или роскошь — место проживания весьма аскетичного человека.

Насухо обтерев тело махровым полотенцем, мужчина почистил зубы, тщательно выбрился и занялся приготовлением завтрака. Завтрак также не блистал разнообразием, но был стандартен, как и все в этой квартире — яичница, пара сосисок и чашка кофе. Покончив со всем этим, мужчина закурил сигарету отечественного производства и посмотрел на простенькие настенные часы. Отметив, что все идет с небольшим опережением графика, он принялся одеваться…

Спустя некоторое время мужчина, названный телефонным собеседником Гусевым, был уже в районе назначенной встречи и оставшиеся минуты не спеша прогуливался по улицам, прилегающим к парку, изредка меняя направление движения; порой поворачивая назад и автоматически фиксируя все происходящее вокруг себя взглядом внимательных синих глаз. Какой-нибудь опытный оперативник, наблюдая за ним со стороны, мог бы предположить, что действия мужчины весьма похожи на элементарную проверку агента с целью обнаружения за собой слежки.

Но за мужчиной никто не наблюдал. Лишь один раз на него явственно обратили внимание две девушки, пребывающие в состоянии легкой эйфории, вызванной употреблением пары легких алкогольных коктейлей на каждый из очаровательных ротиков. Одна из них, в мини-юбке, открывающей весьма недурные ноги, подтолкнула локтем свою подружку в брючном костюме:

— Смотри, Кать, каков, а? Да вон, вон, туда смотри, ничего, правда? Еще на актера похож, как его, забыла… Ну, который колошматил этого кривляку Сталлоне в «Рокки-4». А?..

Мужчина прошел мимо кокетливо посматривающих на него девиц, не обратив на них никакого внимания. Он действительно чем-то напоминал Дольфа Лундгрена, а вот если бы за ним наблюдал уже не оперативник, а опытный психолог, то наверняка заметил бы, что поведению прогуливающегося мужчины присущ некий автоматизм и предположил бы, что тот, возможно, находится под воздействием каких-либо психотропных средств, а тот факт, что он равнодушно прошел мимо столь очаровательных девушек, служит тому лишним подтверждением. Но и психолог за ним также не наблюдал. Лишь эти девушки — два юных и весьма приятных, разве что, может, чуточку легкомысленных, создания разочаровано вздохнули, когда высокий широкоплечий мужчина, не задержав на них взгляда и не переведя его на стройные девичьи ноги, как это делали другие мужчины, прошел мимо. Одна из девушек, достав из сумочки зеркальце, на всякий случай даже принялась себя разглядывать, предположив — может быть все дело в том, что какая-нибудь деталь ее миловидного личика нуждается в срочной подправке… Но уже через минуту два развязных молодых человека, пропавших пивом и несвежими подмышками, остановились возле них и возбужденно жестикулируя, принялись убеждать их в обратном. А еще через минуту мгновенно проникшаяся симпатиями друг к другу четверка направилась в сторону ближайшего бара, устремляясь навстречу приключениям; мужчина же, похожий на киноактера, взглянув на часы и напоследок оглядевшись, решительно зашагал в сторону центрального входа в парк имени Горького. Время настало….

Скамейка его собеседником была выбрана очень удачно.

Большой длины, она примыкала к детской площадке и являлась традиционным местом сбора молодых, и не очень, мамаш, усаживающихся небольшими группками и наблюдавшими за играми своих чад. На подобной скамейке всегда найдется местечко и такому благообразному старичку, который в данный момент сидел между двумя мамами и с улыбкой наблюдал за игрой маленькой девочки с ведерком и лопаткой в руках. Его нетронутая облысением голова была украшена жестким ежиком седых волос. Мужчина подошел к скамейке и без приветствий молча уселся рядом. Старичок тут же отвлекся от созерцания забавной малышки и слегка повернув к нему голову, заговорил без какого-либо вступления.

— Сегодня, в шесть часов вечера вы должны быть по адресу: улица Инженерная, дом 146. Это замороженная стройка стандартного высотного двенадцатиэтажного дома, аналогичного тому, в котором проживаете вы сами. На одиннадцатом этаже, в отсеке, соответствующему 64 квартире этого типа домов, на кухне, под грудой строительного мусора лежит сверток, в котором находится винтовка с оптическим прицелом. Забрав сверток и перейдя на 12 этаж, вы займете место на лоджии трехкомнатной квартиры, находящейся по левую руку от входа, и приведете винтовку в рабочее состояние. Лоджия выходит в сторону улицы Калинина, с нее четко просматривается вход в ресторан «Баку». Расстояние приблизительно 250 метров. С 19 до 19-30 у входа в ресторан остановится автомашина «Мерседес» красного цвета. Мужчина, которого вы должны ликвидировать, выйдет скорее всего из правой задней двери. Предположительно будет одет в костюм темно-серого или черного цвета.

Носит очки. Рост приблизительно 160 сантиметров, волосы вьющиеся, черного цвета, имеются обширные залысины. Ликвидация должна произойти до того, как он войдет в ресторан. В лиц, сопровождающих его, не стрелять, если только они не перекроют главный объект. Выполнив задание, вы оставите инструмент на месте и удалитесь по направлению к центру города. Проверясь на предмет возможной слежки, отправляйтесь домой. В районе 21 часа я вам позвоню. Вся операция проводится по второму уровню. В этом пакете лежит все необходимое. Все…

Старичок поднялся и оставив на месте, где только что сидел, небольшой пакет, стал неспешно удаляться по тенистой аллее. Со стороны, по походке и армейской выправке его можно было принять за отставного военного. Добротная, а главное — чистая и тщательнейшим образом выглаженная одежда лишь подтверждала это впечатление. Именно отставным майором ГБ он и являлся…

Мужчина взял пакет в руки и так же неспешно поднялся.

Взглянув на часы, он убедился, что в его распоряжении порядка двух часов свободного или условно свободного времени. Затем он направился в сторону, противоположную той, в которую удалился его собеседник. Пройдясь по улицам и найдя примерно подходящий для его замысла незапертый подъезд, мужчина ступил на пропахшую мочой, в пятнах засохших подтеков неубранную лестницу, и поднявшись на несколько пролетов вверх, остановился между вторым и третьим этажами. Здесь он аккуратно развернул газетный пакет, оставленный старичком, и обнаружил в нем небольшое зеркальце круглой формы, какие можно купить в любом киоске, тонкие хлопчатобумажные перчатки белого цвета, темные дешевые очки из пластмассы, жесткую щеточку накладных усов на самоклеющейся основе и мягкую матерчатую кепку неприметного серого цвета с защитным козырьком. Усики, пользуясь зеркальцем, он приклеил здесь же, затем надел очки, кепку и взглянув на свое отражение, остался удовлетворенным увиденным. Конечно, это не было бог весть какой маскировкой, но внешность стала более размытой, неопределенной, чего и следовало достичь. Уж теперь-то, по-крайней мере, его никто не додумается сравнить с Дольфом Лундгреном, как только что это сделала девушка, случайно встреченная на улице.

Мужчина прекрасно слышал произнесенные ею слова, адресованные подруге и частично предназначенные и для его ушей, также боковым зрением он отметил про себя, что та была очень и очень симпатичной, но в его планы не входило ничего, что могло бы отвлечь от выполнения инструкций, полученных по телефону. Никакие, пусть даже самые красивые девушки мира не могли увести в сторону этого человека, который в определенные моменты своей жизни становился неким наподобие зомби, с той лишь разницей, что подчинялся не какому-нибудь шаману с его грозным вуду, а скромному, ничем не примечательному с виду старичку в слегка поношенном легком плаще и являвшемуся отставным майором серьезной и могущественной по сей день организации, не подвластной времени и ветрам политических перемен.

Прежде чем подъехать на трамвае к месту выполнения своего задания, мужчина зашел в ближайшее кафе-пельменную и попросил двойную порцию пельменей. С размеренностью автомата, не спеша и не затягивая процесс поглощения пищи, через некоторое время он уже доедал свой заказ. Подцепив вилкой последний комочек начиненного мясом серого теста и отправив его в рот, он запил съеденное стаканом холодного компота с желтоватым оттенком и поднялся из-за стола. Наступило время добираться до места совершения акции. На наручные электронные часы мужчина поглядывал редко, видимо, чувство времени у него было развито прекрасно. Подойдя к трамвайной остановке пятого маршрута, который пролегал чуть в стороне от Инженерной улицы, он дождался трамвая и зайдя в полупустой салон, расположился на заднем сиденье. Подъезжая к намеченной остановке, он вытащил из кармана кепку, которую сунул в карман сразу же после примерки, и расправив, аккуратно натянул ее на голову с коротко остриженными волосами.

Выйдя из трамвая и сориентировавшись, мужчина прошелся по улице, параллельной той, что была ему нужна. Не заметив ничего подозрительного, что могло бы подсказать ему об интересе посторонних к своей персоне, он свернул на Инженерную.

Нужный ему дом — недостроенная высотка — был виден издалека.

Подойдя к забору, ограждающему стройку, и легко отыскав проем, подходящий для проникновения внутрь его габаритного тела, он оглянулся в последний раз и спустя мгновение уже находился на территории объекта. Здесь произошла первая накладка… Уже подойдя к крыльцу и вспрыгнув на ступеньку, он заметил какое-то шевеление, видимое через дверной проем.

Внутренне собравшись и четко фиксируя обстановку вокруг себя, готовый к любым неожиданностям и ничем не проявляя это внешне, он нарочито неторопливой походкой продолжил движение.

Мгновение спустя, все так же не позволяя себе расслабиться, он отметил, что опасности нет — внутри, разместив задницы прямо на лестнице, покрытой цементной пылью, песком, россыпями мела вперемешку с гвоздями и обломками кирпичей, мирно сидели две бомжеватые личности, похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы. Только один из «братьев» был одет в промасленный ветхий плащ, лишенный пуговиц, скроенный по моде пятидесятых, и сшитый, очевидно, тогда же; а второй являлся счастливым обладателем плаща более модного, современного покроя, имеющего весьма стильный вид благодаря напрочь оторванному воротнику, опять же полному отсутствию пуговиц и разошедшимся по швам рукавам. Их небритые, заросшие недельной щетиной физиономии излучали некую умиротворенность, причину которой зашедший мужчина понял, заметив стоящую возле их ног трехлитровую банку с неизвестной жидкостью фиолетового оттенка, заполненную на две трети, и грязную промасленную газету рядом, на которой громоздилась куча каких-то отбросов, среди которых можно было разглядеть яблочные огрызки, надкусанные огурцы, какие-то обглоданные кости, расплывшиеся томаты и прочую дрянь… Не иначе, как достали все это из мусорника, — автоматически отметил мужчина, — а пьют что-то наподобие политуры или стеклоочистителя. Разжились где-то на халяву, вот тебе и праздник…

Заметив в своей вотчине постороннего человека, «близнецы» прервали неспешно струящуюся речь и тупо уставились на непрошенного гостя, но тут же, словно спохватившись, один из них, видимо более шустрый и общительный, чем его напарник, вскочил на ноги и расплывшись в улыбке, обнажившей гнилые обломки зубов, радостно завопил:

— Братан! Давай к столу, мы сегодня угощаем!

Затем он проворно нагнулся и схватил помятый пластмассовый стаканчик, который, хоть и считался одноразовым, пережил не менее десятка употреблений. Наполнив его мутной гадостью из банки, он протянул его гостю, выставив одновременно и вторую руку, очевидно имея намерение того обнять. При этом его ноги в засаленных штанах и черных, стоптанных ботинках без шнурков, начали отбивать по цементному полу нечто дробное, отдаленно напоминающее чечетку Фреда Астера, отчего поднялось облако известковой пыли и захрустело битое стекло.

Дополняя некоторую незавершенность этой и без того весьма колоритной картины, со стороны вскочившего, опережая самого хозяина на несколько метров, до чувствительного носа вошедшего донесся запах давно немытого тела, мочи, гнилых зубов, псины и еще чего-то неопознанного.

Мужчина, чей мозг сейчас работал быстро и экономично, как компьютер, моментально оценил обстановку и сухо, сквозь зубы процедил:

— Я не братан, я прораб. Сейчас я вернусь, и если вы будете еще на объекте, устрою такое, после чего бомжатник или вытрезвитель покажется вам настоящим земным раем. — С этими словами он резко ударил по руке со стаканом, который к тому времени уже почти уперся ему в грудь, отчего светлофиолетовое содержимое обильным градом мелких капель выплеснулось на кирпичную стенку, источая запах чего-то ацетонового, и боком, стараясь не задеть грязную фигуру угощавшего, проскользнул мимо. — Вы меня поняли! — повернув к ним вполоборота голову, произнес он напоследок и принялся быстро подниматься по лишенной перил лестнице вверх.

— Ой-ой-ой! Какие мы грозные! — донесся ему вслед каркающий голос второго «близнеца», но мужчина даже не обернулся. — Прораб, мать твою так и этак!..

Путь до одиннадцатого этажа не занял у него много времени, а также, очевидно, и сил. Размеренным шагом ноги донесли мощное тело до нужного этажа и вскоре, сориентировавшись в мрачных коробках будущих благоустроенных квартир и вычислив 64-ю, однокомнатную, он уже стоял посреди небольшой кухни перед грудой строительного мусора.

Оглядевшись по сторонам, он поднял с пола обломок широкой доски и действуя ею как лопатой, принялся методично разгребать эту кучу. Кирпичи, осколки стекла, дощечки, обрезки арматуры, куски затвердевшего раствора, все это постепенно переместилось на новое место, открыв лежащий на полу продолговатый брезентовый сверток зеленоватого цвета. Прекратив свое занятие и отбросив ненужную теперь доску в сторону, мужчина взял сверток в руки и потянул за краешек плотной материи. Добравшись до снайперской винтовки, аккуратно обмотанной мягкой войлочной тканью, он вновь завернул ее в брезент и перешел на двенадцатый этаж.

Зайдя в трехкомнатную квартиру, он миновал небольшой коридор, свернул налево и, пройдя через комнату, вышел на лоджию. Постояв некоторое время и быстро оценив открывшуюся перед ним панораму, он нашел очертания ресторана «Баку».

Вход в него просматривался отсюда совершенно отчетливо. Внушительная высота, на которой находился мужчина, стоящий у самого края лоджии с недоделанным до конца ограждением, казалось, совершенно его не смущала. Наконец, внимательно рассмотрев все, что требовалось для будущей работы, он отступил назад в комнату и надев перчатки, приступил к более детальному осмотру оружия. Явно привычный к такого рода действиям, он проверил наличие в магазине патронов, заглянул в оптический прицел, установил необходимую дальность, внимательно осмотрел вход и подступы к ресторану и, кажется, остался удовлетворен увиденным.

Не снимая пока с предохранителя, он аккуратно положил винтовку на заранее расстеленный войлок. Затем нашел небольшой чурбачок для упора оружия и установил его почти на самом краю лоджии. Побродив по квартире, он отыскал с десяток осколков стекла размером с ладонь и разместил их возле входа в квартиру таким образом, чтобы любой вошедший сюда, не имея возможности бесшумно их миновать, сразу обнаружил бы свое присутствие. После этого мужчина взглянул на часы и убедился, что до назначенной акции оставалось еще какое-то время.

Достав из свертка кусок полиэтиленовой пленки, он развернул, аккуратно расстелил его на лоджии перед чурбачком и, взяв в руки винтовку, улегся на подготовленное место. Опять взглянув в окуляр оптического прицела, он еще раз убедился, что вход в ресторан виден как на ладони и различать людей, входящих и покидающих заведение, не составляет труда. Не проявляя внешне никаких признаков нетерпения, мужчина неподвижно лежал, рассматривал через оптический прицел каждый приближающийся к ресторану объект. Через несколько минут, заметив замедляющую скорость красную машину и убедившись, что это именно «Мерседес», он снял винтовку с предохранителя и приготовился к стрельбе.

Какое-то время машина стояла, словно сидящие в ней люди чего-то выжидали. Наконец открылась водительская дверь и оттуда вылез плечистый парень высокого роста, одетый в серый костюм с распахнутым пиджаком, который неспешно огляделся по сторонам. Еще через некоторое время через заднюю правую дверцу смеясь вышел мужчина небольшого роста, с залысинами, одетый в черный костюм. Обернувшись назад, он наклонился, возможно продолжая разговор с кем-то сидящим в салоне или желая забрать оттуда какую-то вещь. При этом его голова опустилась ниже уровня крыши автомашины. Снайпер сконцентрировался, отдавая себе отчет, что все решится в ближайшие секунды. Наконец мужчина выпрямился, протянул кому-то левую руку и из салона буквально выпорхнула изящная блондинка с высоким сооружением на голове, одетая в светлое вечернее платье. Мужчина засмеялся. Женщина, вцепившаяся в руку своего спутника, также весело захохотала, запрокинув голову кверху и на какой-то миг заслонила собой объект ликвидации.

Улучив момент, когда блондинка сделала шаг в сторону, снайпер затаил дыхание и плавно нажал на спусковой крючок.

Его плечо тут же сотрясла сильная отдача, а спустя секунду он отчетливо разглядел, что половина головы невысокого мужчины окрасилась красным. Мгновенно переведя перекрестие прицела на уровень груди как бы замершего перед падением объекта, он произвел два быстрых выстрела, успев еще отметить, как рот блондинки открылся в беззвучном крике ужаса.

Вся эта картина благодаря цене каждого мгновения и быстроте действий снайпера, напомнила ему замедленную съемку, все движения участников которой, видимые через оптику, производились словно под толщей воды. Наблюдать далее не было времени и смысла. Он мог почти со стопроцентной точностью сказать, что именно может происходить у ресторана в данный момент: шофер, выхватив из-под пиджака пистолет и спрятавшись за крыло автомашины, пытается определить место, с которого были произведены выстрелы. Блондинка, сопровождавшая жертву, все так же истошно вопит, возможно пребывая в состоянии, близком к истерике, а швейцар и остальные, кто в этот момент находился на улице, отталкивая друг друга локтями стремятся укрыться в безопасной глубине ресторана. Подобные сцены произведшему меткие выстрелы снайперу были отлично знакомы, и они же были ему абсолютно безразличны. Главным для него являлось то, что задание было выполнено. Или, по-крайней мере, была выполнена основная его часть, ведь еще предстояло незаметно покинуть место засады. Особой трудности это представить не могло, потому что, пока вызовут милицию, пока та приедет и определит, откуда стреляли, пусть им даже помогут в этом телохранитель убитого и прочие свидетели, пока они это место оцепят, пройдет столько времени, что можно будет скрыться, предварительно вскипятив и выпив кружку чая.

Поэтому, не проявляя никаких признаков поспешности или волнения, снайпер сначала ползком, не приподнимаясь, принял назад и только достигнув границы, за которой, как он был уверен, его не мог заметить уже никто, если бы даже у кого-нибудь на месте происшествия оказался бинокль, выпрямился во весь рост. Как бы там ни было, в этой игре существовали свои, определенные правила безопасности, и снайпер неукоснительно их выполнял. Затем, не убирая чурбачка, с которого производились выстрелы, он свернул полиэтиленовую пленку и вместе с отработавшей свое винтовкой, опять упаковал все это в брезент, сделав сверток, который, спустившись этажом ниже, оставил в квартире, расположенной аналогично той, из которой вел огонь. Чем больше будет подкинуто загадок для следствия, тем лучше. Затем он быстро, но не переходя на бег, спустился вниз и… был встречен восторженным ревом своих недавних знакомцев, которым был предоставлен шанс мирно уйти и которым они на свою беду так и не воспользовались.

— Прораб! Давай к столу! Прораб, мать твою чтоб!

Удивительно, но эти двое не выглядели более пьяными, чем прежде, хотя с того момента, как он их оставил — все это опять чисто автоматически отмечал про себя мужчина — содержимое трехлитровой банки уменьшилось почти наполовину. Видимо на их проспиртованные организмы уже не могла подействовать никакая гадость. Картина повторялась… Вновь вскочил на ноги тот, что протягивал ему стаканчик, только на сей раз его пыльные башмаки, увы, уже не успели отбить фредоастеровскую чечетку по грязной сцене.

Молниеносно мелькнувшее ребро ладони подскочившего одним прыжком снайпера жестко встретилось с гортанью алкаша, который словно нарочно для такого вот случая имел великолепный ориентир для нанесения удара — остро выпирающее адамово яблоко на грязной цыплячьей шейке. С хрустом впечатав его внутрь, почти до соприкосновения с костяшками шейных позвонков, мужчина резко отбросил в сторону обмякшее, только начинающее падение, отжившее свой срок тело, развернулся к его дружку, не успевшему ничего толком сообразить, который с открытым ртом, по углам которого налипла непонятная субстанция органического происхождения, только бессмысленно таращился на разыгравшиеся на его глазах события, значения которых он не мог осмыслить. В следующую секунду подхваченный с лестницы беспощадной рукой увесистый — больше половины — обломок кирпича с хрустом, имевшим уже совсем другой оттенок звучания, опустился на голову бесплатного зрителя, перемешав осколки его черепа с серой массой, выполняющей функции головного мозга. И второй, не успев проронить ни звука, рухнул физиономией в груду так называемой закуски, а попросту в объедки, разложенные на скомканной газете. Затем его тело, качнувшись неуверенно, как бы прикидывая свои дальнейшие действия и возможности, медленно перекатилось и упало несколькими ступеньками ниже, закончив свой бесславный путь в свежей луже остро пахнущей ацетоном мочи.

Мужчина тут же вложил обломок кирпича в правую руку бомжа номер один, а второму в качестве оружия подобрал короткий обрезок водопроводной трубы. Может быть такой расклад сойдет для милиции, и они заведут и тут же закроют дело о безвестных дуэлянтах, передравшихся с перепоя и ушедших туда, куда невозможно захватить с собой трехлитровую банку с мутной жидкостью фиолетового оттенка. Во всяком случае будет неплохо, если менты не свяжут это простое дело со вторым, закончившимся тремя удачными — мужчина был в этом уверен — выстрелами. Впрочем, этот маленький экспромт насчет дуэли, предназначавшийся для органов, был исполнен просто так, скорее на всякий случай, на манер лисы, путающей свои следы даже без видимой угрозы — просто, чем больше всяческих хитросплетений, тем полезнее для ее здоровья.

Снайпер не оглядываясь преодолел короткое расстояние до лаза в заборе и миновав преграду, удалился в сторону от Инженерной улицы, через несколько кварталов выбросив в подвернувшийся мусорный бак отслужившее свое предметы, переданные ему в парке — очки, кепку, зеркальце, на ходу сорванные усы, снятые с рук перчатки, выбрав для этого момент, когда улица была пустынна. Вскоре он уже находился в своей квартире и ждал телефонного звонка, который, как и было оговорено, раздался ровно в 21-00…

— Товарищ Гусев? — Это был все тот же сухой старческий голос.

— Да, это я, Мстислав Сергеевич, — бесстрастным механическим голосом ответил мужчина.

— Все в порядке? Прошло без накладок? — осведомился собеседник.

— Все в порядке, — подтвердил снайпер.

— Хорошо, даю отбой по четвертому уровню, — внятно произнес Мстислав Сергеевич и в телефонной трубке зазвучали сигналы отбоя.

Положив трубку на место, мужчина не раздеваясь, широко раскинув руки завалился на свой видавший виды диван и тут же уснул мертвецким сном, исторгая при этом богатырский храп — сегодня ему выпал действительно тяжелый день…

— Чижик, ты что, опять уснул? — Удивленно-бодряческий голос коллеги Александра Чижа по работе вывел его из состояния, обозначаемому попросту как «витание в облаках».

— Чего там у тебя? — нарочито грубо огрызнулся он, немного злясь на себя за то, что уже второй раз нарвался на подобный вопрос, а ведь еще только утро и смена недавно началась.

Если таким образом пойдет и дальше, то ребята к концу дня просто заклюют, — подумалось Чижу, — ведь бригадка подобралась — палец в рот не клади. Молодежь, одно слово.

Ему самому едва стукнуло двадцать пять, да и остальные были примерно того же возраста, когда подкалывать друг друга — просто святое дело. Мигом начнут донимать: что да как, чем это он вчера занимался, если сегодня то ли спит на ходу, то ли мечтает неизвестно о чем. Все это он ясно прочитал в нагловатых, слегка выпученных глазах Шурки Волкова, стоявшего сейчас перед ним с кучкой металлических заготовок в руках, уложенных в деревянный некрашенный ящик. Шурка, однако, пока воздержался от каких бы то ни было комментариев, хотя чувствовалось, что парня прямо-таки распирает от желания как-нибудь его подковырнуть и Чиж был уверен, что для него все еще впереди.

— Я тебе говорю, бугор велел до обеда все сделать, — продолжил Шурка, кивая на детали. — Сейчас пойдем на наждак, надо снять фаску, потом сверлить, зенковать, в общем — дерьмо, нудятина. Не люблю я такую работу, когда одно и то же.

— А, мы, значит, люди творческие, да? А как бы ты работал на конвейере? — пробурчал Чиж, следуя за повернувшим к наждаку Шуриком. — Ведь люди там годами сидят и закручивают какой-нибудь винтик. Один и тот же. А?

— Ну, не знаю… — неуверенно протянул Волков. — Да ладно, хрен с ними, с винтиками, пойдем лучше перекурим. — Он громыхнул ящиком с заготовками о бетонный пол рядом с наждачным станком и ловко высморкался, приложив палец к носу. — Как говорится, любая работа начинается с перекура.

Чиж не улыбнулся, да этого от него и не ожидалось. Старую присказку повторяли и совету ее строго следовали по сто раз на дню, принимаясь за любую, пусть даже самую малозначительную и недолгую работу. Так что это уже давно было вовсе и не шуткой, а скорее железным правилом работников их ремонтно-механического цеха. Чиж нехотя поплелся за Волковым в курилку. Не то что бы ему не хотелось курить или хотя бы просто посидеть за компанию, но он чувствовал, что сейчас его сонный вид вызовет кучу насмешек, которые в любое другое время он принял бы со снисходительным равнодушием. В любое другое, но только не сегодня… Сегодня он может и вспылить, так как произошедшее вчера — та самая причина, из-за которой он не выспался — никоим образом не должна была стать предметом чьих-то плоских шуточек. Ведь вчера он провел первую ночь со своей любимой девушкой. Теперь Чиж был очень рад случившемуся вчера вечером в парке и с усмешкой подумывал — а может разыскать тех уродцев, да выкатить им всем по бутылке за столь своевременное нападение. Ведь если бы они с Ольгой не попали в переделку, ей бы не порвали блузку, а он не отличился как ее верный защитник, то до того, что произошло между ними вчера, ему бы было еще примерно как до луны пешком. Ведь его Ольга не из таких девушек, которые делают это с легкостью и которым безразлично, с кем. Которые лишь к утру спрашивают имя своего партнера, на следующий же день напрочь его забывая. Нет, она… А собственно, какая она? — задумался Чиж, мечтательно прикрыв глаза… Вот уж поистине на его счастье Ольга с мужем вселились в дом, в котором жил он сам, в точно такую же однокомнатную квартиру, что принадлежала ему, только находилась на другом этаже.

В один прекрасный день… Действительно прекрасный, ибо, как уверен был Александр, сама судьба велела Ольге переехать именно в этот дом, хотя сколько вообще жилых домов в городе с населением около миллиона человек?.. В тот день он возвращался с работы изрядно уставшим. Уже целую неделю ему приходилось выполнять работу кузнеца — такое иногда бывало, если последний болел, а точнее, попросту пил, и которого не выгоняли только потому, что эта отмирающая профессия давно являлась весьма дефицитной. И подходя к своей многоэтажке, думая только о том, как бы поскорее добраться до дивана, он неожиданно увидел крытую грузовую автомашину, из которой небритые личности выгружали мебель. Командовал ими, внимательно наблюдая за выгрузкой, молодой, модно одетый мужчина.

Да и мебель, как автоматически отметил про себя Чиж, была дорогой, явно импортного производства. Точнее он определить затруднялся, так как плохо разбирался в подобных вопросах и никогда не взялся бы отличить мебель чешскую от, к примеру, итальянской, да это было ему до лампочки, у него самого в квартире стояла старая рухлядь, которая его вполне устраивала.

Поняв, что это просто очередные новоселы, он собирался было равнодушно пройти мимо, обогнув перекуривавшего грузчика, выхлоп спиртного изо рта которого даже перебивал дым крепкой сигареты, которую тот держал в том же рту, как вдруг застыл на месте, словно его ноги приклеились к размякшему на жарком солнце битуму — знакомое еще с детства ощущение, когда одним из любимых развлечений дворовых мальчишек была игра на всевозможных стройках, притягивавших их словно магнитом… Из подъезда вдруг выпорхнула молодая женщина, сопровождаемая звонким перестуком своих высоких каблучков, окруженная облачком тонкого аромата каких-то духов, в марках которых Саша не разбирался, в точности как и в мебели. При виде незнакомки у него в буквальном смысле перехватило дыхание… Молодая женщина резко повернула свою головку с красиво уложенными волосами, гордо сидящую на длинной тонкой шее, к распоряжающемуся разгрузкой мужчине и приятным мелодичным голосом произнесла:

— Валера, поднимайся наверх и показывай, что куда ставить, а я здесь посмотрю.

Это ее муж, — как-то обреченно, словно у него отобрали что-то дорогое, уже ему принадлежащее, подумал Чиж и с трудом заставив двигаться разом отяжелевшие ноги, присел на скамейку, находившуюся у входа в подъезд. Он моментально забыл, что смертельно устал и что ему еще нужно что-нибудь приготовить поесть — работа кузнеца требовала дополнительных калорий. Нет, теперь он мог просидеть целую вечность, любуясь этой высокой стройной девушкой. Одета она была в простенькое ситцевое платье желтого цвета в белый горошек, оканчивавшееся чуть выше красивых коленок. Белый поясок туго перехватывал тонкую талию, выше которой вздымалась небольшая упругая грудь, чуть приоткрытая вырезом платья. Крутые бедра плавно переходили в длинные ноги с изумительно красивыми икрами, а легкие босоножки на высоких каблуках придавали всему облику девушки дополнительную грациозность и изящество, которого, впрочем, ей и так хватало с лихвой… Чиж машинально отметил, что совершенство этой красавицы подчеркивали тонкие ухоженные руки, коготки пальцев которых, равно как и ног, покрывал лак перламутрового цвета, красиво оттеняя кожу, слегка тронутую золотистым загаром. Он словно зачарованный, не отрываясь смотрел на ее ослепительной красоты лицо, на тонкие черные брови, длинные ресницы, прекрасной формы носик и слегка припухлые чувственные губы, с которых в данный момент слетали распоряжения грузчикам, касающиеся того, что следует выгружать в первую очередь, подтверждаемые грациозными движениями изящных рук. Но самым впечатляющим из ее облика, конечно же, были ноги, от которых Александр просто не мог оторвать глаз. Если б молодая женщина надела в тот раз колготки, его пылающий взгляд наверняка расплавил бы их начисто. Конечно, за свои годы Чиж повидал немало красивых женщин, да хоть бы даже и по телевизору или в журналах, но такую красавицу ему довелось встретить впервые…

Он так и просидел до самого окончания разгрузки, любуясь своей новой соседкой и лишь усилием воли заставлял себя отводить взгляд, когда женщина поворачивалась в его сторону.

Он не знал, убедительно ли у него получается изображать человека, бесцельно убивающего время, но искренне надеялся, что со стороны его затянувшиеся посиделки выглядят именно так. В самом деле, еще примет его за какого-нибудь маньяка, испугается, но… но что он мог с собой поделать! Хотя она все одно, наверняка заметила интерес к своей персоне, не зря ведь говорят, что у женщин на такие дела какой-то особый нюх — их не обманешь… Домой Александр пошел лишь после того, как вновь появился счастливец-муж этой молодой богини, расплатился с рабочими и увел жену в их новую квартиру. Чиж почувствовал одновременно укол ревности и бесконечную зависть к мужчине, обладавшим этим поистине бесценным сокровищем…

С того дня Чижа словно околдовали, хотя бабником он никогда не был. Естественно, случались в его жизни разные женщины, которых он иногда приводил к себе в квартиру — все же он здоровый мужчина, не дохляк какой-нибудь, и организм настойчиво требовал своего. Но, выпустив пар, он остывал и никогда не помышлял о каком-то продолжении отношений, ни одна не зацепила его настолько, чтобы думать о постоянных встречах или тем более о совместной жизни. А может, тут играло свою роль то, что женщин он никогда до конца не понимал, воспринимая их если не инопланетянками, то, по-крайней мере, какими-то загадочными существами и, если быть полностью откровенным, немного их побаивался. И вот, после такой неожиданной встречи Чиж потерял, что называется, покой и сон. То есть сон он как раз-таки не потерял. В снах все чаще и настойчивее являлась к нему очаровательная соседка, которая при этом совсем не была замужем и весьма благосклонно к нему относилась. Иногда, после такого ласкового к нему отношения этой восхитительной и увы, недоступной богини, Чиж, к своему стыду, просыпался разряженным и с ощущением липкой влаги в известном месте. Хорошо еще, что он был парнем начитанным и знал, что ничего противоестественного в этом нет — просто природа не терпит пустоты. На деле же, а не в снах, его богиня не обращала на него особого внимания, лишь по прошествию какого-то времени они, встречаясь в парадном, стали здороваться и Чижу только и оставалось, что провожать ее волнующие воображение ноги грустным взглядом. В своем замужестве соседка выглядела вполне счастливой, разводиться, на что втайне надеялся Александр, явно не собиралась, да и то сказать, если бы это и произошло, осмелился бы он на решительные действия? На этот вопрос он не мог себе точно ответить.

С некоторых пор, разведав, в какое примерно время Ольга — теперь он уже знал, как ее зовут — отправляется или возвращается с работы, Чиж старался будто бы случайно встретить ее возле почтовых ящиков или пройтись за ней до трамвайной остановки, завороженно глазея на ее стройную фигуру. Так продолжалось весьма продолжительное время, пока однажды он не встретил ее с заплаканными глазами, с появившимися под ними кругами, неожиданно поникшую и утратившую так нравившуюся ему задорную походку, заставляющую бедра соблазнительно покачиваться из стороны в сторону. Дом облетела страшная весть, что ее муж Валерий погиб в автомобильной катастрофе.

Через какое-то время Чиж, который не мог без жалости смотреть на так сильно нравившуюся ему женщину, увидел ее в траурном платье — в тот день состоялись похороны. С этого момента она стала юридически свободной, но радости Александр не испытывал, здоровое начало подсказывало ему, что на чужой беде ничего хорошего для себя не выстроишь. Видя, какой убитой ходила Ольга в последующие дни, Чиж преисполнялся к ней искреннего сочувствия и будь он с ней хоть чуточку ближе знаком, обязательно постарался бы найти какие-то слова утешения. К его удивлению и негодованию не все жильцы дома воспринимали произошедшее и думали как он. Стареющие женщины неопределенного возраста и такой же неопределенной внешности, которые, скорей всего, просто завидовали молодой обаятельной шатенке, перешептывались за ее спиной, что «не пройдет и месяца, как эта лощеная фифа найдет себе другого хахаля, а может даже и не одного, ведь по ней ясно видно, что она как раз из такой породы».

Подслушав случайно однажды возле лифта подобный разговор, Чиж только в бессильной ярости сжал кулаки — а что еще оставалось делать? Не бить же ему этих ограниченных людей, которых, кстати, оказалось не так уж и мало. Все эти разговоры, правда, несколько поутихли, когда прошло полгода, а затем год, а Ольга по-прежнему оставалась одна. Вопреки злорадным предположениям, к ней не кинулись вереницы мужиков, и в ее квартире не происходило никаких развеселых гулянок и оргий. Зато, как с удовлетворением отметил Чиж, к ней постепенно вернулась прежняя уверенность в себе, а также, к его радости, и задорная женская походка — жизнь брала свое. Но тем не менее, прошло еще немало времени, пока он не набрался смелости и не решился с ней заговорить, впоследствии весьма смутно и лишь приблизительно припоминая, что же он мямлил ей, встретив возле почтовых ящиков, настолько был тогда взволнован. А затем произошло чудо и они стали встречаться.

Если бы Чижу позволяло финансовое положение, он просто отлил бы памятник из бронзы тем бракоделам, что изготовили для ее крана преждевременно прохудившуюся прокладку, которая и послужила поводом их первой, уже неслучайной встречи. Последовавшие за ней и другие встречи принесли Александру немало, а самое главное — он, кажется, наконец понял, что такое настоящее счастье.

Помимо того, что он уже мог на правах знакомого или даже друга, запросто разговаривать с предметом своего обожания, он посещал с ней кинотеатры, всяческие выставки, театр, который Ольга просто обожала и любовь к которому пыталась привить и ему. С ней он расширил свой кругозор и вообще поднял интеллектуальный уровень, хотя тупицей и без того никогда не был. Так что, их отношения развивались как нельзя лучше, грех было жаловаться, тем более что Александр с радостью убедился, что он единственный мужчина, с которым она встречается, а ведь это много чего значило! Но кто знает, как долго пришлось бы ему еще мучиться от неосуществленных желаний известного рода, ибо Ольга пока ничего ему не позволяла, если бы к нему на помощь не пришел его величество случай.

Как думал теперь, после благополучного исхода дела, Чиж, эти поганцы как нельзя более кстати напали на них с Ольгой, хотя ему и пришлось пережить несколько неприятных минут — ведь в первый момент он здорово растерялся и, чего уж там темнить, просто струхнул. Да, сначала он стоял как валенок, разинув рот, поэтому и получил свою пару плюх вполне закономерно. Вообще, дело могло закончиться весьма плачевно для него, а еще больше для Оли, в особенности, если учесть, что те ребятки хотели с ней сделать. Но когда его крепко приложили по голове, в ней словно что-то замкнуло, сработал какой-то невидимый переключатель и Чиж стал совсем другим человеком. И хотя он довольно смутно помнил подробности, все же кое-что в памяти отложилось, да и Ольга потом ему обо всем подробно рассказала, когда они вспоминали о произошедшем уже с юмором, как это обычно бывает, хотя в тот момент им было совсем не до смеха. Он только помнил смутно, что в руки-ноги вселилась удивительная легкость, а самое главное — умение, знание, как ими махать-дрыгать, чтобы эти ребята попадали словно кегли от попадания шара. И страха в тот момент он не испытывал ровным счетом никакого, только какую-то абсолютную уверенность в себе, необычное спокойствие и легкость, ту изумительную легкость, с которой он наломал им костей. Здесь Чижу было о чем задуматься, получалось, что с ним происходило что-то неладное. Ведь это был уже не первый случай, когда он стал кем-то наподобие робота или инопланетянина, запросто ломающего мослы недружественно настроенным землянам. Взять, к примеру, тот эпизод в этой долбаной пивнухе, когда ему отломилось бутылкой по башке…

После того случая ребята на работе даже побаиваться его немного стали, хотя и смешно, конечно — чего его бояться. Да черт бы с ним со всем, но вот голова сегодня раскалывалась как никогда, и после того случая тоже. После вчерашней драки вроде даже поболее, чем после побоища в пивной. Чижу это совсем не нравилось — ведь оба раза ему досталось по кумполу и головная боль была нехорошим симптомом, особенно если учесть старую армейскую травму после неудачного прыжка с парашютом. Он твердо решил, что надо будет набраться смелости и непременно показаться врачу. Или даже спросить у Ольги совета; может, лучше обратиться к врачу не казенному, из поликлиники, а такому, чтобы делал свое дело с душой. Заплатить, конечно, придется, да голова-то — она ведь дороже, она у него одна. Да, теперь он всегда будет советоваться с Ольгой — об этом было просто приятно думать — теперь он может говорить с ней на любую тему, делиться с ней своими проблемами. Ведь они стали близки, очень близки…

При воспоминании о волшебной ночи у Чижа вдобавок к боли голова еще и закружилась — теперь он не в мечтах и предположениях, а совершенно точно знал, какая у нее нежная кожа, какая упругая грудь, как темпераментно она себя ведет с мужчиной — то есть с ним, Чижом! Как покорно изгибается ее тело, какие волшебные стоны она издает, звучащие самой сладкой на свете музыкой, которая только может существовать для мужчины…

Думать об Ольге он мог сутками напролет, но жесткий локоть, ткнувший под ребра, вернул Александра к суровой прозе жизни:

— Я говорю, Чижик, ты что, в натуре, охренел? Опять замечтался? — Гундосый голос Валерки Приходько неприятно резанул ухо.

— Что? — Чиж осоловелыми глазами обвел задымленное помещение тесноватой курилки, возвращаясь к действительности.

К сожалению, он находился не рядом с волшебной женщиной из своих сладких грез, а среди заводских ребят в перепачканных рабочих робах.

Грянул дружный хохот пяти жеребцов. Оказалось, пока он мечтал, здесь собралась почти вся их бригада. Не доставало только еще пары оболтусов.

— Ну я ж вам говорил, он сегодня просто спит с открытыми глазами! — Пучеглазый Волков умолк на мгновение, затем поерзав своей тощей задницей по деревянной скамейке, видимо все же принял решение доставать Чижа и дальше, поскольку передвинулся от него на более безопасное расстояние. — Так что, Чиж, завел-таки себе бабу, тихоня? — с невинным видом спросил он. — Ну и какова она в постельке? Или ты всю ночь просил, да она тебе не дала — оттого и не выспался? — И сам же первый гоготнул своей плоской шутке.

Сейчас я тебе придурку все расскажу, держи карман шире, — пронеслось в голове Александра. — Расскажу, как она обняла меня ногами в кульминационный для нас обоих момент… И как ласкала меня губами в самом интимном месте, заставляя от сладости закипать в венах кровь… И какой у нее оказался приятный узкий вход… И как, стесняясь своих слов, попросила меня полежать на ней еще немного, ведь она так отвыкла от приятной ей тяжести мужского тела… Сейчас, образина, жди, все тебе паскуднику выложу, как же! Да вы все тут кроме слов «трахаться», «подмахивать», да «сосать», про женщин и сказать-то ничего больше не способны. И уже за одно только то, что ты назвал мою богиню «бабой», можно было бы без угрызений совести раскроить кулаком твою ничтожную маленькую головенку — вместилище разной трухи, вроде массы всяческих дешевых баек и похабных анекдотов с бородой. Не хочется просто руки марать, да и ребята не поймут, ведь вроде ничего особенного он и не сказал. Это для них ничего особенного…

Вслух же Чиж произнес негромко, но с интонацией, заставившей этого шустрого мозгляка мгновенно прикусить язык, да и других сменить тему на более нейтральную — обычное нытье о вечной нехватке денег и как бы их половчее раздобыть:

— Заткнись, Волков. Лучше не напрягай меня сегодня…

Волков замолчал, да и другие на редкость дружно поняли, что Чиж сегодня не в духе и лучше его не доставать. После случая в пивной он слыл здесь за крутейшего парня и ни один человек с «Приреченских тканей» не рискнул бы связаться с ним, предварительно не помолившись. Слухи о той драке распространились по фабрике моментально. Это было несколько месяцев назад…

Большой пивной бар на Андроповской встретил их как всегда. Нестройный гомон пьяных голосов, клубы табачного дыма, на который впору было вешать топор, традиционно залитые пивом деревянные столы с открыто стоящими на иных водочными бутылками, хотя водка здесь не продавалась. Отыскав глазами свободный стол, они прошествовали к нему сквозь обширное пустое пространство в центре зала и расселись по тяжелым деревянным стульям с высокими спинками. Пустота посередине предназначалась для танцев. Как ни странно, этот вертеп к вечеру, после двухчасового перерыва на уборку, подвергшись основательной чистке, превращался в пивной же ресторан с более крутыми, естественно, наценками, и пользовался, как и пивная днем, немалой популярностью, потому что пиво здесь было всегда свежее и неразбавленное.

Единственное, что не нравилось Чижу, да и остальным ребятам тоже — в этом заведении частенько собиралась всякая полууголовная шушера, чувствуя себя здесь как в своей вотчине. Лишь искренняя любовь к пенистому напитку перевешивала у обычных клиентов опасения нарваться на неприятности. Периодически проносились слухи, что здесь опять происходили какие-то непонятные разборки и кого-то опять увозили в милицейском «бобике», а кого-то в карете «скорой помощи». А может, недобрая слава этого заведения нарочно преувеличивалась завсегдатаями, чтобы сюда похаживало как можно меньше народа и им всегда находилось свободное место. Во всяком случае, фабричная бригада, в которой работал Чиж, посещала это заведение с периодичностью не менее раза-двух в неделю и за все время пребывания в «Фениксе», как назывался этот бар, им всего два раза приходилось наблюдать потасовки, да и то, в обоих случаях между собой сцепились обычные алкаши — кто-то без разрешения увел стул у соседнего стола, а кому-то показалось, что пока он выходил в туалет, у него сперли бокал пива.

Разместившись с относительным комфортом, компания потребовала по две кружки пива на брата, сделав заказ довольно смазливой официантке Тоне, к которой прилипло прозвище «чистюля» из-за вечно замызганного, некогда белого передника и постоянно растрепанных волос. Тоня как всегда шустро притащила пиво и, переставляя кружки с залитого пивом пластмассового подноса на стол, рассеянно улыбнулась в ответ на какую-то шутку Волкова, который почему-то считал себя опытным ловеласом и записным остряком. Весь его опыт общения с прекрасным полом сводился к тому, что он периодически приводил в свою комнату в коммунальной квартире подцепленных в злачных местах неприхотливых спившихся бабенок, и за выпивку с незатейливой закуской завоевывал их благосклонность. Ни одной приличной женщины среди его пассий до сих пор отмечено не было. Обо всем этом бригаде поведал Рома Климов, которому Волков оказал честь, взяв его как-то раз с собой на промысел.

Вообще-то, как признавали некоторые из их бригады, один раз ему попалась довольно симпатичная девчушка лет восемнадцати, которую он хорошенько отмыл в ванне и даже расщедрился на покупку кое-каких дешевеньких шмоток, после чего стал с ней вроде как сожительствовать. Та даже приходила встречать его на проходную. Как предполагал Чиж, встречать Волкова заставлял ее он сам, дабы все воочию убедились, с какими клевыми девицами он имеет дело. Эта идиллия продолжалась примерно с месяц или около того, пока Настя — по-крайней мере именно так назвалась она Волкову, а паспорта он у нее, естественно, и не спрашивал — в один прекрасный день не собрала все мало-мальски ценное, в то время когда ее возлюбленный находился на работе и зарабатывал им на счастливую совместную жизнь, и не исчезла в неизвестном направлении, прихватив для кучи и паспорт своего возлюбленного. Как ни старался последний скрыть эту плачевную концовку так счастливо начавшейся истории, чтобы не уронить наработанного, как ему казалось, авторитета удачливого донжуана, все тайное рано или поздно становится явным — о случившемся узнали от соседей, которые приходили на фабрику, слезно упрашивая руководство удерживать из зарплаты этого раздолбая хоть какие-нибудь деньги для возмещения ущерба, так как милиции было на все начхать и эту Настю, естественно, никто больше и не надеялся увидеть, тем более — в зале суда. У одной старушки куртизанка изъяла что-то жутко дорогое из семейных реликвий, у отставника-майора — деньги и награды, у других еще чего-то по мелочам, никого не оставив в обиде от отсутствия внимания. Сам же Волков отделался легким испугом — у него и брать-то было нечего.

А вот для каких целей понадобился юной прелестнице его паспорт, он узнал очень скоро, после того, как его вызвали в милицию и потребовали вернуть взятые в пункте проката вещи, среди списка которых в том числе фигурировал и баян. Может, новый дружок Насти — какой-нибудь безвестный бомж, который ходил по пунктам проката, работая под Волкова — испытывал непреодолимую тягу к музыке и сейчас, сидя в каком-нибудь притоне в обнимку со своей пассией за столом, уставленным бутылками, растягивает меха этого замечательного инструмента, украшенного инвентарными номерами, и надрывно тянет что-нибудь задушевно-лирическое, лениво щуря глаз от дыма зажатой в зубах папиросы?.. Одним словом, на хрена бомжу баян — об этом, скорее всего, уже никто никогда не узнает…

Волков, как-то угомонившись на время и перестав даже травить свои идиотские байки, от которых Чижа давно попросту тошнило и в которых тот большей частью нудно перечислял, как, где, кого и в какие позы он якобы ставил, и рассказывал прочую галиматью, ходил какое-то время тише воды, ниже травы, и только в последнее время, чуток оклемавшись, стал опять совершать потуги по части восстановления своей репутации великого сердцееда. Поэтому он сейчас из кожи вон лез, пытаясь развеселить официантку и упорно пытаясь ущипнуть ее за неплохой, в общем-то, задок, скрытый под неопрятного вида юбкой. Таким образом события, которые вскоре развернулись, произошли не без косвенной вины этого дешевого шустрилы.

Через стол от них находилась еще одна рабочая бригада, только имевшая некоторое отличие от той, в которой работал Чиж. Как можно было понять из долетавших до него порой обрывков фраз, специализацией тех был сбор дани с продавцов на рынке, а судя по исколото-синим кистям рук, они имели весьма существенный опыт пребывания в помещениях закрытого типа, и помещения те являлись отнюдь не барами. Видимо, это оттягивалось пивком после своей нелегкой работы нижнее звено длинной бандитской цепочки, которая уже давно опоясала всю Россию, не миновав, естественно, и Приреченска.

Краем глаза Чиж отметил, что здоровенный детина с багровой рожей и волосатыми мясницкими лапами бросил косой взгляд в сторону их стола и что-то шепнул, склонясь к уху сидящего рядом маленького жилистого человечка, не снимавшего кепки, украшавшей маленькую, под стать телу, головку. Тот, видимо получив какое-то, как предположил Александр, указание главаря, через некоторое время словно невзначай обернулся и стрельнул живыми глазками в их сторону, явно что-то про себя прикидывая. За их столом, как и за столом Чижа, сидело пять человек. Когда впоследствии в фабричной курилке обсуждалось произошедшее, они пришли к выводу, что те пятеро скорее всего просто решили поразмяться, дать выход скопившейся энергии — может, день на рынке прошел слишком скучно, а может боевые подруги плохо их приласкали, кто знает…

Кроме Чижа кажется никто, кажется, не заметил того мимолетного, что произошло через стол от них. Волков беззаботно травил очередной дебильный анекдот, периодически, после каждого глотка вытирая мокрый рот пятерней в разводах отмытого отработанного машинного масла, а Приходько невнимательно его слушал, явно думая о чем-то своем. Еще двое — Быков и Рома — о чем-то спорили, размахивая руками. Через некоторое время, когда опустели кружки и потребовалась очередная порция живительной влаги, они решили выпить еще по две и со спокойной душой расходиться по домам. Чиж хотел было поделиться опасениями, что их дальнейшее нахождение здесь может окончиться для их здоровья плачевно и предложить сворачиваться уже сейчас, но в последний момент одернул себя, боясь прослыть дешевым паникером. Да и действительно, может он излишне мнителен и ему все померещилось? Мало ли о чем могли разговаривать эти пятеро, может и глядели-то те вовсе не на них. И все же какое-то неприятное предчувствие Чижа не покидало. Роман напомнил, что ему нужно отчаливать домой и предложил Волкову побыстрее сделать заказ своей подруге-официантке и закругляться. Тот, взбодренный таким лестным для него фактом, что Тоня официально признана его подругой, хотя произнесенное Романом было лишь шуткой и только такой ограниченный человек наподобие Волкова мог этого не понять, принялся оживленно вертеть головой, вычисляя ее местонахождение. Эта картина чем-то отдаленно напоминала «охоту на лис», где охотником несомненно являлся Волков. Наконец, отловив взглядом искомое неряшливое тело, он взмахнул рукой, подзывая его к себе. Тоня кивнула, но подходить не торопилась, обслуживая в этот момент столик на другом конце зала. И тогда, видимо, ее обязанности решил исполнить совсем другой человек, официантом явно не являвшийся.

Из-за стола, который Чиж теперь ни на мгновение не упускал из виду, исподтишка бросая туда короткие взгляды, поднялся, одновременно вытирая губы бумажной салфеткой тот самый, жилистый, который очевидно был в компании за шестерку. И хотя он пока находился к ним спиной и даже не смотрел в их сторону, Чиж каким-то шестым чувством обреченно понял, что встал тот именно по их душу. Жилистый неспешно обогнул разделяющий их стол и приблизился к Волкову со спины. Использованную салфетку он держал в руке.

— Ты чего, парень, руками размахиваешь? — как-то тягуче, с некоторой ленцой произнес он, слегка склонившись к заранее намеченной жертве.

— Что? Это вы мне? — повернувшись к подошедшему и одновременно пытаясь приподняться, испуганно пискнул Волков, как-то разом теряя свою спесь и самодовольство.

— Тебе, тебе, — обнадежил жилистый, одновременно надавливая ему рукой на плечо и тем самым мешая подняться.

— А в чем дело? — все так же растерянно спросил Волков.

— Я тебе говорю — руками не маши, да? — объяснил подошедший свою точку зрения на способ вызова официантки. — И вообще, я тут видел, как ты мою Тоньку за задницу щипал. Это как прикажешь понимать, а?

— Да я… Да она… Я просто заказал пива, — забормотал Волков, начиная соображать, что просто-напросто выбран первым объектом посягательств ищущей развлечений братвой.

Чиж в это время лихорадочно обдумывал свои действия и возможности в случае чего. В том, что этот случай уже, можно сказать, наступил, сомневаться не приходилось. Сам он хоть и служил вроде в десантных войсках, но так и не успел толком ничему выучиться, получив травму головы во время одного из первых же прыжков, попав при этом в госпиталь. Таким образом, его служба была закончена практически толком не начавшись — он был комиссован подчистую. Да и вообще, насколько он себя помнил, любви к дракам он не испытывал никогда, и опыта, соответственно не имел тоже. Из всей их бригады толковым в этом отношении являлся только Роман, который чем-то там занимался, ну и Приходько — тоже бугай вроде неслабый, во всяком случае, не мямля. Что же касается Волкова да Быкова, этих сразу можно было списать со счета — мелюзга. А сам?

Чиж решил, что выступить все же придется. Черт с ним, получит по мозгам, но не убьют же, в конце-то концов? Хотя, что-нибудь из арсенала ненавязчиво режущего-колющего у них наверняка имеется. В общем, у него были весьма неблагоприятные прогнозы относительно исхода предстоящего столкновения…

Далее, больше не тратя времени на пустопорожние разговоры, жилистый ловким движением припечатал к лицу Волкова использованную салфетку, которой недавно протирал себе губы и которую до сих пор держал в руке, и не давая ему опомниться, каким-то хитрым быстрым приемом скинул со стула ставшее безвольным от испуга тело. Как и предполагал Чиж, первым среагировал Роман. Он быстро, пока другие еще растерянно смотрели на происходящее, словно им демонстрировали какой-то интересный, слегка жутковатый фильм и они были сторонними наблюдателями, вскочил, и одним прыжком оказавшись рядом с жилистым, согнул того пополам мощным ударом своего увесистого кулака. Но Чиж видел и другое, чего не видел Роман. В тот самый момент, когда салфетка жилистого припечаталась к физиономии бедолаги Волкова, который, кстати, от падения со стула нисколечко не пострадал и сейчас извиваясь ужом, пытался залезть под стол, отталкивая локтями мешающие ему стулья, из-за стола зачинщиков как по сигналу — а может салфетка и служила этим самым сигналом — вскочили трое и рванули в направлении начавшейся заварухи. И лишь их предполагаемый главарь мясницкого вида поднимался медленно и обстоятельно, успев при этом опрокинуть остатки пива из кружки себе в рот и неспешно же возвратив на стол опустевшую посуду. Но через секунду и он уже двигался вслед за дружками.

Чиж медленно поднимался на ватных ногах, но не с уверенностью главаря, а лихорадочно прикидывая, что ему вообще делать. Однако все решилось еще до того, как он созрел для чего-то определенного. Пока Роман расправлялся с жилистым, тройка, подобно слаженной команде регбистов, уже достигла их стола, и кулак высокого, в джинсовом костюме, мордоворота впечаталась ему в челюсть. Роман упал, успев напоследок садануть упавшему зачинщику драки ногой по голове, отчего жилистый выбыл из строя, напоследок пустив изо рта тонкую струйку слюны. Кепка, словно влитая, так и продолжала украшать его голову. Приходько с Сергеем Быковым были атакованы двумя другими уголовниками одновременно и оба смогли оказать лишь чисто символическое сопротивление. Приходько, правда, довольно неслабо залепил по челюсти и в грудь одетому в черную кожаную куртку небритому противнику, но то ли кулак прошел немного вскользь, то ли тот хорошо держал удар, но от него тут же последовал ответ ногой в пах и завершил комбинацию сокрушительный удар двумя сомкнутыми в замок кулаками по затылку скрючившегося от боли Приходько. Быков, ни разу не успевший махнуть кулаком, хоть и встал было в классическую боксерскую стойку, сразу же нарвался на прямой левой еще одного бугая в кожанке, только коричневого цвета, и его отбросило назад, спиной прямо на уставленный пустыми бокалами стол. Чиж, оказавшийся немного сбоку от всей этой кутерьмы, попытался внести и свою лепту, произведя два размашистых удара, но те ушли в пустоту — от волнения его руки плохо слушались — и сейчас он обреченно смотрел на степенно приближавшегося мясника, угадав, что тот идет по его душу. Остальные к тому времени уже были выведены из строя. Приблизившись, красномордый главарь с неожиданной для его комплекции сноровкой ударил Чижа в солнечное сплетение и не успел тот почувствовать обычную в таких случаях боль, сопровождаемую катастрофической нехваткой кислорода, как сзади на его голову опустилась пустая пивная бутылка, под торжественный звон которой он и осел на пол. Последнее, что успело зафиксировать его меркнущее сознание — это такой простой факт, что красномордый абсолютно не ухаживает за своей дорогого вида обувью. Его тупоносые ботинки, с которыми поравнялись глаза Чижа, были покрыты толстенным слоем пыли…

Он пришел в себя, как-то разом вынырнув из небытия на манер поплавка, упрямо выскакивающего на поверхность воды.

Прошло, по-видимому, не более полуминуты с тех пор, как он упал в полной отключке, однако за такое короткое время зал уже почти полностью вернулся к своей обычной жизни, лишь мимолетно зафиксировав в своей истории такой малозначительный, обыденный факт, как несколько разбитых физиономий. Завсегдатаи, потеряв всяческий интерес к завершившейся драке, вновь вернулись к исследованию содержимого своих кружек; опять раздался нестройный и неспешный гомон голосов, обсуждавших свои проблемы, в том числе и только что завершившееся. То и дело можно было различить отдельные заявления наподобие: «А вот я бы на его месте…», произносившиеся тоном, который мог принадлежать по меньшей мере Майку Тайсону. Уголовники, также разом потеряв интерес к поверженным соперникам, но еще не вернувшиеся за свой стол, стояли, сбившись в небольшой кружок, что-то тихо обсуждая между собой. Лишь один из них прикладывал окровавленный платок к распухшему носу — видимо кто-то успел все же ему звиздануть, как с удовлетворением отметил Чиж, — да жилистого им приходилось удерживать: тот все порывался пойти кому-то накостылять. Видимо он тоже лишь недавно очухался, так и пролежав все время под столом, оказавшись первым вырубленным участником драки. Бригада Чижа начинала потихоньку подтягиваться к своему столу, кто прижимая руки к ушибленному боку, кто держась за голову и морщась от боли. Быков, к примеру, также держал у носа окровавленный носовой платок, Роман оглядывался, разыскивая взглядом Александра, исчезнувшего из его поля зрения, и морщась при каждом повороте головы, и только Волков чувствовал себя прекрасно — Чиж с удивлением, несущим оттенок какого-то даже восхищения, сообразил, что этот шустряк, видимо, так и просидел все время под столом, ни разу не схлопотав по своей наглой физиономии. Эта мысль промелькнула очень быстро, не найдя продолжения, потому что сейчас Чиж находился в каком-то странном состоянии. Он почувствовал непреодолимое желание пойти и вправить этим недоноскам мозги, и что самое интересное — он знал, каким образом это можно сделать…

Он встал, неспешно отряхнулся и двинулся в направлении мирно беседующей пятерки, по пути оттолкнув руку Приходько, которой тот, выпучив от удивления глаза, попытался его придержать. Очевидно Приходько пребывал в твердой уверенности, что Чиж просто сошел с ума, если сам добровольно двинулся навстречу неминуемой добавке, когда все так относительно благополучно для них завершилось. Видимо, что-то подобное решили и уголовники, когда кто-то, заметив направляющегося в их сторону Александра, заставил их обратить на него внимание, дернув за рукав и тем самым заткнув бубнящего скороговоркой жилистого. Но наверное, было в облике Чижа в этот момент нечто, что разом загасило расцветшие на их физиономиях ухмылки, так как уже в следующее мгновение их компания рассредоточилась, занимая выгодные для обороны позиции и воспринимая приближение Чижа уже на полном серьезе.

А тот, сделав хитрое обманное движение, резко подсек рванувшего ему навстречу небритого в черной кожанке, после чего тот рухнул переломившись в коленях, а предприняв попытку встать, с удивлением обнаружил, что не может этого сделать — его тело упрямо заваливалось на бок. Александр тем временем, крутанувшись вокруг своей оси, четко приложился пяткой к челюсти не успевшего среагировать второго бандита в коричневой куртке, и даже не проследив взглядом, как тот улетел под стоявший рядом стол — причем сидящие за ним алкаши дружно приподняли ноги, словно пропуская тряпку надоедливой уборщицы, — спокойно наблюдал, как жилистый с высоким амбалом в джинсовом костюме почти одновременно щелкнули выкидными лезвиями, словно по мановению волшебной палочки появившихся в их испещренных наколками руках. Жилистый сделал выпад первым — видимо потому, что находился чуть ближе к Александру — и первым же за это поплатился: спустя мгновение он жалобно взвыл и разом потеряв интерес к своей сверкающей сталью игрушке, описавшей широкую дугу и звякнувшей об пол где-то вдалеке от хозяина, прижал переломленную в запястье кисть к тощей груди, словно нянча маленького ребенка. Из его нагловатых глаз брызнули слезы.

Джинсовый амбал, видя какая участь постигла его напарника и поняв, что нож в его руке совсем не гарантирует того преимущества, в котором он только что был так уверен, в растерянности затоптался на месте, пока не решаясь ничего предпринять, дабы не повторить ошибки товарища. Со стороны, по мимике его перекошенной физиономии, было понятно, что в данный момент в нем происходит внутренняя борьба между желанием немедленно ретироваться, пока он еще в состоянии передвигаться самостоятельно, чего через какую-нибудь минуту может уже и не быть, и невозможностью такого варианта, потому что в этом случае он покроет себя позором, который, возможно, позднее придется смывать кровью, тем более что за происходящим, стоя чуть позади, наблюдал их главарь-мясник, чьи маленькие поросячьи глазки внимательно изучали неумолимо приближающегося Чижа. По взгляду красномордого можно было догадаться, что джинсового амбала он уже списал со счета — произойдет ли это минутой раньше или позже — и сейчас видимо обдумывал тактику ведения своего боя, настраиваясь на предстоящую схватку.

Тем временем все же решившийся амбал пошел по стопам жилистого — видимо у него просто сдали нервы. Он ринулся на Чижа первым, подобно тому как крыса, загнанная в угол, сама бросается на преследователей, не взирая на их физическое или численное превосходство. Чиж не суетясь, как будто у него в голове находился совершеннейший компьютер, снабженный многоразрядным быстродействующим процессором, подобно терминатору из популярного фильма, мгновенно просчитал траекторию движения куска отточенной стали и молниеносно перехватил руку соперника. Выворачивая ее в сторону с одновременной подсечкой ногой, он четко выдал удар по уже падающему телу противника, отчего тот потерял сознание, еще не коснувшись пола. А Чиж опять, подобно неуязвимой боевой машине, был готов к очередному раунду так неожиданно повернувшейся схватки.

Мясник, широко расставив ноги, ждал его приближения, не делая попыток продвинуться вперед самому. Свои могучие руки, обросшие черными жесткими волосами, он на борцовский манер приподнял до половины мощного бочкообразного туловища.

Чиж, сделав резкий выпад, произвел двойной удар руками: левой по печени, правой, чуть в полуприседе с уклоном влево — в пах. Мясник, видимо и впрямь имея за плечами борцовское прошлое, сумел среагировать с удивительным для его комплекции проворством — даже не поморщившись от удара в печень, он успел прикрыть пах и вытянутой рукой попытался схватить Чижа, сделав шаг за мгновенно отскочившим после проведенных ударов противником. Тот, совершив теперь нырок с полуоборотом, освободился от все же вцепившейся в его куртку руки, и немедля провел еще один удар по печени — теперь уже ногой — и не останавливаясь ни на долю секунды, сгруппировавшись, в стремительном прыжке ударил мясника ногой в его могучую грудь. Только теперь, после второго удара по печени, тот слегка пошатнулся и его руки чуть опустились; при этом одну из них он приложил к пораженному месту.

Поняв, что один из произведенных им ударов все же достиг своей цели, сумев потрясти противника, Чиж отскочил на шаг назад и без остановки, не давая мяснику опомниться, провел следующую атаку: очередной прыжок и его нога, поднявшись под немыслимым углом, достала красномордого до горла, а вторая тут же, после полуоборота, нашла старое излюбленное место — печень, пробив защищавшую ее руку. Лишь теперь мясник охнул и грузно шмякнулся на четыре кости, все же успев в падении отвернуться от Александра в попытке спасти лицо и таким образом оказавшись перед ним в позе игрока в чехарду, выпятив объемистый зад, обтянутый тренировочными штанами свободного покроя. При этом он коротко сблеванул очевидно внезапно показавшееся лишним пиво.

Последовал заключительный удар по копчику и Чиж, который ни на мгновение не выпускал из поля зрения окружающее его пространство, контролируя каждое движение возле себя, перегруппировавшись, мощным ударом ноги послал в нокаут первого из своих соперника, подсеченного им в самом начале схватки, который только сейчас, перестав наконец запрокидываться из-за поврежденных связок коленей назад, кое-как принял вертикальное положение. На самом деле между первым и последним, заключительным ударом прошло не так много времени, просто схватка происходила в таком быстром темпе, что зеваки даже не успели окружить танцевальную площадку в центре зала, где сейчас происходили эти показательные выступления, с привычными здесь танцами имевшие мало общего. Хотя, собственно, подходить было опасно — могло запросто перепасть и зевакам — Чиж и впрямь выглядел сейчас устрашающе, подобно герою из малобюджетного штатовского фильма: этакая боевая машина, от которой веет смертью…

И тут наступившую тишину неожиданно прервал боевой индейский клич Волкова, который, видя такую нежданно-благоприятную развязку столь плохо начинавшихся событий, решил внести и свою лепту в разгром недальновидно дерзнувшего покуситься на них врага.

Разогнавшись и стремительно перебирая своими тонкими ножонками, он подскочил к забытому всеми жилистому, который так и стоял, с выступившими на глазах слезами, баюкая сломанную руку и даже не предпринимая попыток под шумок незаметно ретироваться, и как-то потешно, по-петушиному на него наскочив, боднул лбом в перекошенную от боли физиономию. Жилистый упал. Теперь вся пятерка некогда грозных ухарей, будучи совершенно нетрудоспособной, в полном составе валялась на грязном полу второразрядной пивнухи с переломами, ушибами, сотрясениями и повреждениями внутренних органов.

Волков, сделав «птичку» — победно выставив вверх распрямленный средний палец руки при сжатых в кулак остальных, гордо возвышаясь над поверженными соперниками, пылью лежавшими у его ног — сияющим взглядом победителя искал официантку Тоню. Та, появившись из глубины подсобных помещений, пропустившая слишком быстро окончившуюся вторую половину схватки, попросту обомлела, недоумевая, как подобный недомерок мог расправиться с такой грозной кодлой. Только теперь Чиж смог позволить себе расслабиться, и оглядевшись, увидел, что его товарищи стоят подобно статуям и смотрят на него раскрыв рты. В их взглядах появилось что-то новое, никогда не виденное им раньше. Страх, что ли? Словно он действительно, подобно какому-нибудь запрограммированному на уничтожение терминатору, расправившись с врагами и не найдя больше потенциальных жертв, вот-вот перекинется на них — программа-то заставляет, а они просто неудачно для себя подвернулись ему под руку. Да, в их взглядах явно присутствовал страх, смешанный с удивлением, как если бы человек, проживший с женой почти всю жизнь, отметивший недавно золотую свадьбу, вдруг узнал, что она является агентом ЦРУ или вампиром, который на протяжении пятидесяти лет по ночам втихаря сосал из него кровь…

Первым пришел в себя Приходько. Подобно опытному распорядителю-мажордому, он, слегка подталкивая оторопевших друзей, заставил их быстренько собрать свои разбросанные по столу сигареты — не пропадать же добру, — забрать куртки, у кого они висели на спинках стульев, и понуканием направил к выходу… Только протискиваясь через дверной проем на свежий воздух, бригада вроде бы пришла в себя и ускорив шаг, поминутно оглядываясь, направилась к пересечению двух центральных улиц, удобному тем, что здесь проходили почти все виды нужного им транспорта. Как-то сухо, испытывая некоторую неловкость, ребята распрощались друг с другом и разошлись каждый в свою сторону, и только Роман вызвался зачем-то проводить Чижа. Решили пройтись пешком, благо что до дома Чижа было не такое большое расстояние — порядка пяти трамвайных остановок. По дороге оба молчали, думая каждый о чем-то своем, и только подходя к прямой аллее, в конце которой возвышалась высотка Чижа, Роман начал разговор, открывая свою истинную заинтересованность в совместной прогулке:

— Сашка, ты что, чем-то занимался? — спросил он осторожно.

— Ничем я не занимался… — нехотя буркнул в ответ Чиж, демонстрируя свое нежелание развивать эту тему.

— Да ладно тебе, — не поверил Климов. — Вот я, например… Вы же все знаете, что я три года хожу на занятия по ушу и вообще здоровьем не обижен, но ты сам видел: словил свое в момент и никакие ушу-мушу не помогли. Нет, я конечно понимаю, — развивал он свою мысль дальше, — тренер нам объяснял, что между тренировками и уличными потасовками существует огромная разница. Ты можешь иметь хоть серо-буро-малиновый пояс, на тренировках мочить всех подряд, бить кирпичи почем зря — хоть руками, хоть головой, хоть даже задницей, — а где-нибудь, в трамвае, например, приложит тебя какой-нибудь пьяный амбал по-простецки, и все, суши весла. А все почему? Психологический настрой — вот оно главное. И еще опыт реальных боевых действий. Практика. Но с другой стороны…

Что ж я, спортсмен, буду ходить по улицам и бить прохожих, чтобы создать себе боевую обстановку? А эти, сегодняшние, ребята тертые. Вот у них точно, постоянный тренинг — я слышал, они там на рынке шакалят, деньги с торговцев выколачивают, раздают кому-то по мордасам… Ну, чего молчишь?

— Да нечего мне сказать, — опять неохотно ответил Чиж.

— Ну не знаю я, поверь. Ничем я никогда не занимался. Ну, в десантуре служил… Так и то, меньше полугода. Потом комиссовали. С парашютом на дерево налетел, башкой о сук долбанулся, и закончилась на том моя служба. Дальше все по госпиталям, спасибо, врачи на ноги поставили. Да ты же сам видел — бутылкой по башке получил, и все, отмахался. А потом черт его знает, нашло что-то. Может злость какая взяла, а? — Он вопросительно посмотрел на Климова.

— Ну да, злость! — хмыкнул тот скептически. — Мне б так научиться злиться, вроде тебя. Разозлился и бац — безо всякой подготовки чемпион. Нет, ну кроме шуток, ведь я разбираюсь маленько, насмотрелся, да и сам не лапоть — в соревнованиях участвовал. Ты хоть знаешь, как здорово работаешь? Из наших тебе никто и в подметки не годится, разве что сам тренер… — Он задумчиво помолчал. — Да нет, ерунда. Ты и тренера нашего приложил бы так, что тот костей не собрал. Техника у тебя просто обалденная. Только вот что-то никак не пойму, что у тебя за стиль? Вроде ни на один из знакомых мне не похож. Может, какая смесь? Что-то один приемчик, которым ты того, в кожанке припечатал, мне боевое самбо напомнил — вроде кто-то показывал. А может и ошибаюсь я… — Роман замолчал.

— Рома, ну не знаю я, честно. Ничего не могу тебе сказать. После того удара я словно другим человеком стал. Ну хрен его знает…

— А может в тебя Брюс Ли вселился, а? — засмеялся Роман. — А что, читал, небось, про переселение душ? Говорят, некоторые так и бродят неприкаянными. Чуть подвернется какое тело в отключке или на последнем издыхании, они — бац, и занимают место. Вот Брюс и въехал в твое. А, Брюс? — Он шутливо пихнул Чижа в бок. — Хотя нет, — уже серьезно продолжил он, — чепуха все это. Но ты действительно изменился, погляди на себя. Обычно ты слегка сутулишься — это немножко тебя портит, ведь вообще у тебя фигура будь здоров. А вот сейчас ты и плечи распрямил и вообще какой-то стал подтянутый, что ли? И походка у тебя сейчас кошачья — ну чисто как у каратистов. Настоящих, я имею в виду, не доморощенных.

— Ну не знаю я, Рома.

— Ну, Чижик! — слегка обиделся Климов. — Заладил! Не знаю, да не знаю. Я ведь все равно от тебя не отстану. Все равно расколю, никуда не денешься. Это твой дом? — Разговор они вели уже остановившись возле подъезда Чижа. Тот кивнул.

— Ладно, в гости напрашиваться не буду, тебе после всего отдохнуть не помешает. Да и сам устал как собака. Знаешь, минута реального дела, когда все что хочешь может произойти — и пырнуть тебя могут, и башку проломить — выматывает, словно десяток тренировок… Ну, пока! — Он пожал руку Чижа и побрел прочь, опустив голову. Видимо, обдумывал состоявшийся разговор.

Чиж мельком глянул ему вслед и вошел в подъезд. Дома он поужинал и лег спать, причем у него начала жутко болеть голова. Несколько раз у него даже вырвался невольный стон…

Уже лежа в кровати ему чудилось, что кто-то должен позвонить, чтобы сообщить ему что-то невероятно важное, чтобы он, Чиж, был спокоен и продолжал свою обычную жизнь, что когда он понадобится, его позовут вновь. Но куда? — засыпая, еще смутно удивился он…

И вот сейчас, сидя в курилке, все отдавали себе отчет, что если Чижик не в духе, то от него лучше отвязаться. В конце концов, будут и другие дни, когда его можно будет подкалывать сколько влезет — вообще-то он парень свой в доску и совсем не обидчивый. Действительно, после той драки в «Фениксе» вся фабрика, благодаря в первую очередь длинному языку Волкова, мгновенно узнала о произошедшем. И теперь на него смотрели с уважением, хотя на следующий день Чиж явился как обычно, слегка сутулясь, тяжеловатой походкой, ничем не напоминая вчерашнего крутого супер-бойца, которому ничего не стоит замочить пятерку-другую бывалых уркаганов. Роман некоторое время еще внимательно к нему присматривался, пытаясь определить степень актерского мастерства Чижа — как это он может прикидываться обычным парнем при таких возможностях, о которых он, Климов, мог только мечтать. Потом махнул рукой, констатируя, что эта загадка ему не по зубам, и более разговоров, подобных тому, что состоялся сразу после побоища, он не заводил. А Волков, которого просто распирало от самодовольства и чувства собственной значимости человека, принимавшего участие в таком опасном для жизни предприятии, увлеченно расписывал всем желающим, в коих недостатка не наблюдалось, как происходила знаменитая драка. При этом он, конечно, не забывал и себя, постепенно все больше увлекаясь собственными фантазиями и отводя своей персоне в инциденте все более и более значительную роль, показывая слушателям расцарапанную кошкой руку и утверждая, что это след прошедшего вскользь бандитского ножа, и вообще договорившись до того, что он, Волков, отметелил добрую половину пивной, а Чиж под конец его немного подстраховал. В конце концов он заставил плеваться даже самых доверчивых слушателей, которые, впрочем, все равно догадывались, что к чему…

— Ладно, — сказал Роман, — не приставай к человеку. Захочет, сам расскажет, как провел ночь, а не захочет… — Он замолчал.

— Ты, Волков, лучше сам расскажи нам про какую-нибудь свою новую бабу. Как там, на вокзале, невест еще хватает? — с невинным видом поинтересовался Сергей Быков и Волков окончательно затих.

Весь дальнейший перекур он просидел, словно набрав в рот воды, чем изрядно удивил и обрадовал собравшихся, которым давно осточертело выслушивать его однообразные шуточки.

Быков, сам того не подозревая, случайно попал в самую точку, допустив ошибку лишь в мелочи — новая подруга была подцеплена Волковым не на вокзале, а возле винно-водочного магазина, где она стояла, пьяно покачиваясь и смущая прохожих видом мокрого пятна, растекшегося в районе лобка на грязной юбке, источая при этом запах мочи и немытого тела в надежде, что кто-нибудь по доброте душевной нальет ей сто грамм. И после проведенной с ней брачной ночи он чувствовал все нарастающий зуд в основной из двух своих маленьких головок в момент мочеиспускания и обреченно прикидывал, как скоро там все прорвет окончательно, уже заранее считая, сколько опять денег придется ухнуть на лечение гонореи, так неудачно обещавшей наслоиться на не до конца залеченную старую. Или, может, опять заняться самолечением — так ведь обойдется дешевле?..

На следующий день, после окончания смены к Волкову, уже стоявшему под душем, подошел Чиж и сообщил о своем желании поговорить, попросив обождать его на проходной. Уже ожидая того за воротами, прислушиваясь к зуду в паху, который становился уже просто невыносимым, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, Волков гадал, зачем он понадобился, перебирая при этом самые немыслимые варианты. Первый, самый неприятный и опасный для себя — что Сашка будет его бить за неотданные вовремя деньги, когда-то одолженные на бутылку — он отмел сразу, даже своим умишком, обладающим непомерно буйной фантазией, поняв всю его несостоятельность. А больше, как он ни старался, в голову ничего не лезло. Облегчил его страдания, уже дошедшие до крайней точки, внезапно появившийся Чиж, которого Шурка, увлекшись домыслами, сразу и не приметил.

— Слушай, Волков, — как-то нерешительно, кляня про себя обстоятельства, заставлявшие его обращаться за помощью к такому несерьезному человеку, начал Чиж, — ты вроде как-то говорил, что у тебя сосед по коммуналке какой-то там психиатр или психотерапевт?

— Да, да, точно, так и есть, — обрадовано зачастил тот, заранее довольный тем, что, кажется, имеет возможность оказать услугу Чижу, которого он уважал и с некоторых пор побаивался, а еще оттого, что ему не предъявляются претензии по поводу невозвращенных денег. У него даже появилась призрачная надежда, что кредитор про них просто забыл. — Психиатр, причем высшей квалификации — то ли профессор, то ли доктор, а может доцент, мне там в них еще разбираться… — Он пренебрежительно махнул рукой, чтобы как можно нагляднее показать свое отношение к «какому-то там доценту».

— А с чего ты взял, что он высшей квалификации? — недоверчиво спросил Чиж, ни на секунду не забывая, с каким пустобрехом имеет дело.

— Так он мне сам говорил! — даже приостановился Волков, оскорбленный недоверием собеседника. — Да и к тому же старый он уже. Ну, пожилой…

Чиж невольно усмехнулся — словно возраст имел отношение к профессиональным качествам человека. Ну, балбес!

— Ну, а если он такой прекрасный специалист, то у него, наверное, отбоя нет от клиентов? Практикует?

— Да нет, — снова махнул рукой Волков, — в том-то и дело, что не работает он. Пьет. Я про него все знаю, мы частенько поддаем вместе. Он рассказывал, что при коммунистах у него что-то там не сложилось, не продвигали его, в общем, ну, он и ушел на пенсию, обиделся. А сейчас, говорит, по нынешним временам мог бы и частную практику организовать, да не хочет. Перегорел, мол, все ему давно до лампочки. Денег на выпивку хватает, ну еще кому по знакомству поможет, отблагодарят, а большего, дескать, и не надо. Жуть какой на жизнь обиженный, — прояснил Волков ситуацию. — А у тебя что, какие-то проблемы? — У него даже загорелись глаза от предвкушения узнать какое-нибудь жуткое откровение. Например, что на самом деле Чиж — сексуальный маньяк и решил наконец излечиться, или еще что-нибудь в таком роде. — Так ты это… В общем, я с ним договорюсь. Тебе придется проставить ему хорошенько, ну, отстегнуть там немного денег…

— Да нет, — уклончиво ответил Чиж, — какие у меня проблемы? Так, один знакомый спрашивал. Где бы, говорит, хорошего специалиста найти. Так я ему передам?

— Да, конечно, стопроцентно, — уверено ответил Шурка, словно являлся если не коллегой, к мнению которого прислушивался профессор, то уж по-крайней мере опытным секретарем, лучше своего босса знающим все его привычки и желания. — Я с ним переговорю, а потом тебе скажу, когда можно будет. Лады?

— Лады, — подтвердил Чиж, в общем-то удовлетворенный исходом дела, к которому даже не знал, как бы аккуратней подступиться, чтобы избежать глупой ситуации, когда Волков станет бегать по фабрике с очередной сенсацией, что Чиж сошел с ума и ему требуется лечение. Вдруг он заметил, что маленькое личико собеседника напряглось в предвкушении чего-то несомненно весьма приятного, а быстрые глазки поглядывают на него с немым вопросом.

— Да, кстати, я тебе за это долг спишу. — Чиж сообразил, наконец, что от него ожидалось, и увидел, как разочарованно вытянулась физиономия Волкова, который уже окончательно уверовал в свое же предположение, что Чиж все-таки забыл про те деньги. Сейчас же эта надежда рухнула и он чувствовал себя так, словно эту сумму у него только что вынула из кармана чья-то проворная жуликоватая рука. — Ну, и проставлюсь еще, — добавил Александр, и Шурка опять воспрял духом.

Дальше говорить было не о чем, они какое-то время шли молча, и лишь перед самым перекрестком, на котором их пути должны были разойтись, Волков неожиданно спросил:

— Как думаешь, поймают того снайпера, или нет?

— Какого еще снайпера? — рассеянно спросил Чиж, задумавшись о чем-то своем.

— Ну, того самого. Ты что, газеты вчерашней не читал?

— Нет, — коротко ответил Александр.

— Ну, это целая история… — с воодушевлением начал Шурка, обрадованный тем, что нашел неинформированного слушателя, перед которым можно было вдоволь пораспинаться, беззастенчиво разбавляя факты своими домыслами и прочей отсебятиной.

— Только покороче… — буркнул Чиж, прочувствовав желание собеседника пересказывать битый час содержание какой-нибудь коротенькой статейки, обильно сопровождая ее своими нелепыми комментариями.

— А короче — так… — продолжил Шурка, ничуть не смутившись его тоном. — Застрелили какого-то бандюгу. Какого-то там Ахметова или что-то в этом роде. Авторитета. А стрелял снайпер из двенадцатиэтажки, метров с трехсот. Понимаешь…

— Азартно размахивая руками, он показывал месторасположение ресторана и высотки, откуда стрелял снайпер, причем безбожно перевирая и путая факты, приведенные в статье, воодушевленный тем, что Чиж слушает его с неожиданно вспыхнувшим интересом и даже не делает попыток приостановить словесный понос, неудержимо распиравший словоохотливого собеседника.

А Чиж действительно слушал очень внимательно, даже не имея ни малейшего представления, чем его так привлек этот весьма заурядный для последнего времени случай. Конечно, он сразу отметил про себя кучу несуразностей и противоречий, наплетенных Шуркой, и решил непременно купить эту самую газету, чтобы самому внимательно все прочитать. Удивительно, но то, что было пересказано Волковым с редкостной бестолковостью, каким-то образом нашло отклик в его душе. Ему внезапно почудилось, что все это ему каким-то странным образом знакомо, что ли, или как там еще можно было точнее определить неожиданно возникшее чувство «дежа вю»?..

Татьяна, дочь Мышастого, восседала на правом переднем сиденье шикарного белого «Мерседеса», томно откинувшись на спинку обтянутого кожей мягкого кресла, и чуть нервозно попыхивала тонкой сигаретой ментолового «More», зажатой в длинных пальцах с покрытыми красным лаком ногтями. Все чаще и чаще ее одолевала скука, и, что самое противное, злиться кроме как на саму себя, было больше не на кого. Она прекрасно отдавала себе отчет, что никакой возвышенной цели в ее жизни нет. В свои двадцать лет Татьяна Антоновна уже пресытилась всевозможными развлечениями, лишь о малой толике которых может всю жизнь бесплодно промечтать, так и не реализовав на практике, среднестатистическая россиянка и которыми с легкостью небедного человека обеспечивал девушку ее любимый, но изрядно надоевший своей мелочной опекой и ограничениями в некоторых вопросах отец. Все плюсы и минусы, которые предоставлял ей тот факт, что она являлась дочерью известного в городе коммерсанта-бандита Мышастого, Татьяна сейчас перебирала в своей голове. А будучи девушкой неглупой, она не могла не признать, что плюсов все же было гораздо больше, а те минусы, которые она бросила на противоположную чашу весов, являются скорее иллюзорными, нежели существуют на самом деле. Ну можно ли считать, к примеру, серьезным минусом то, что отец категорически запретил ей излишне часто влезать в кадр, когда местное телевидение снимает различного рода презентации и тусовки, большой любительницей которых она являлась? В конце концов, надо просто смириться с тем фактом, что она действительно не является эстрадной знаменитостью или кинозвездой и без этого можно обойтись, стараясь вести себя несколько скромнее. Отец ведь и впрямь фигура весьма неоднозначная, и светить лишний раз знаменитую не одними только славными делами фамилию совсем ни к чему. Или то, что отец запрещает ей открыто сорить деньгами… Нет, конечно он ей мало в чем отказывает и совсем не желает, чтобы она ездила в стареньком «Запорожце» вместо того же «Мерседеса», но и излишеств с некоторых пор тоже не позволяет. Например, когда в прошлом году она небрежно проиграла весьма крупную денег в казино и этот факт еще долго пережевывался местной желтой прессой, отец сделал ей строгое внушение и в назидание на несколько месяцев лишил привычных сумм карманных денег. В конце концов, — сказал он тогда ей, — хотя бы могла играть в казино, принадлежащем мне, тогда и деньги остались бы в семье, и, как ты об этом прекрасно знаешь, излишне говорливых газетчиков там не бывает. В общем, ладно, — решила Таня, — отец во многом прав, но то, что он приставил ко мне глуповатого шофера-телохранителя — это уже слишком. Против телохранителя как такового она ничего против не имеет — в конце концов надо быть безмозглой дурой, чтобы в наше время отказываться от подобных привилегий, — тем более, что ему уже несколько раз довелось выручить ее из сомнительных ситуаций, в которые она с необычной легкостью попадала благодаря своей безалаберности. Но ведь он не просто телохранитель, он еще и соглядатай по совместительству, докладывающий отцу о каждом ее шаге!..

Татьяна усмехнулась и покосилась на Толика — двадцатипятилетнего мужчину, имевшего за спиной опыт семилетней отсидки и кличку Молчун. Ну конечно, этот придурок опять исподтишка уставился на ее колени и проворонил зеленый свет, дождавшись сигнала какого-то нетерпеливого водителя, пристроившегося сзади. А может, его просто известным способом приручить? — лениво размышляла Татьяна, теперь уже в упор уставясь на своего опекуна и разглядывая его лицо — довольно интеллигентного вида, никак не соответствовавшее внутреннему содержанию этого человека — и его руки, цепко стиснувшие руль автомашины своими сильными кистями…

В общем-то, Анатолий очень даже ничего, — вынуждена была признать она, — и ростом вышел и фигурой, а этот шрам, пересекающий щеку, придает его довольно красивому лицу мужественность. Туповат, но тут уж ничего не поделаешь. И потом, разве это минус? Ведь им можно будет с легкостью манипулировать, если понадобится повести какую-нибудь свою игру… А ведь он, должно быть, очень груб в постели, — с внезапно вспыхнувшим интересом подумала Таня. В постели она любила крутых, жестких мужчин, не признающих сюсюканий, которые относились к ней просто как к самке, от которой требуется лишь покорность. К сожалению, большей частью ей попадались мужчины нелюбимой, прямо противоположной категории — этакие благовоспитанные мальчики из хороших семей, заглядывающие ей в рот и готовые исполнить любое ее желание или каприз. Нет, конечно это тоже было здорово, когда все твои желания принимаются к сведению и подвергаются немедленному исполнению, но только если это делается искренне, от души, а не в расчете на выгодную партию. К сожалению, такого мужчину ей пока встретить не довелось. Окружавшие ее кавалеры зачастую оказывались или обыкновенными льстецами, которые за щедрой россыпью цветастых комплиментов пытались скрыть свой истинный интерес к ее предполагаемому приданому — то есть связям и влиянию отца, — или неуверенными в себе маменькиными сыночками, ее отца откровенно побаивающимися, а уж трусов она вообще терпеть не могла.

Хотя, если признаться, для такого осторожного с ней обращения имелись кое-какие основания — еще свеж был в памяти людей случай, когда Мышастый расправился с одним горе-фотографом, недавно обосновавшимся в городе, открывшим здесь свою студию и завлекшим Татьяну на съемки откровенного порно.

Познакомились они на одной из презентаций и фотограф к несчастью для себя не сумел вовремя разобраться, что она является дочерью одного из двух главных бандитов города, которому он, кстати, исправно платил назначенную дань. Впоследствии парень, наверное, еще долго проклинал тот злополучный день, когда попал на эту дурацкую презентацию черт знает чего. А вот часть денег, вырученных от принудительной продажи своей студии и милостиво выделенная ему Мышастым на лечение, действительно весьма ему пригодилась, будучи использованной по прямому назначению — на оплату опытных врачей и быстрейшее заживление переломанных костей. Вылечившись, неудачник-фотограф моментально исчез из города, вполне закономерно полагая, что еще сравнительно легко отделался. Татьяна тогда крупно поругалась с отцом. Не будучи девушкой вконец испорченной, она четко осознавала, что вина фотографа здесь была чисто условной — ее никто не обманывал и не заманивал какими-то посулами, — она сама с удовольствием согласилась с деловым предложением этого понравившегося ей молодого человека, закрепив их соглашение приятно проведенным в постели временем. Кстати, именно после того случая и появился телохранитель Толик…

— Тань, ты решила, куда ехать? — повернув к ней слегка взлохмаченную голову, спросил тот.

— В «Эдельвейс», — коротко скомандовала Татьяна, загасив сигарету в пепельнице.

Она давно там не появлялась и сейчас намеревалась заехать послушать последние сплетни. Сама не являясь сплетницей, и в общем-то недолюбливая людей, без удержу предающихся этому занятию, ценность сей альтернативы радио и газетам Таня прекрасно осознавала. Среди кучи бесполезной ерунды, обладая неким гипотетическим ситечком, размещенным в голове, всегда можно было отсеять что-нибудь полезное. Несколько раз Татьяне удалось выудить здесь информацию, представившую определенный интерес для отца и оказавшую ему помощь в решении некоторых своих проблем. Оказав в первый раз ему эту случайную, в общем-то услугу, Татьяна неожиданно для себя получила от него деньги в качестве поощрения, плюс предложение и впредь делиться с ним тем интересным, что она случайно может разузнать. Таким вот образом, как поняла Татьяна, отец пытался приучить ее к общественно-полезному труду…

Но заехав сейчас в «Эдельвейс», несмотря на свое долгое отсутствие в этом многоголосом вертепе, она прямо с порога почувствовала настоящее отвращение. Сегодня здесь было просто вавилонское столпотворение. Мастера-парикмахеры, маникюрши, педикюрши, массажистки — все были заняты, все работали не покладая рук, обслуживая свою избалованную клиентуру. И все равно, в так называемом зале ожидания сидело, перелистывая дамские журналы, потягивая кофе и дымя сигаретами, еще множество женщин, дожидающихся своей очереди. Разбившись на небольшие группки, они без умолку тарахтели, пытаясь перекричать друг друга, подобно уличным торговкам. Среди непрерывной трескотни уши Татьяны различили отдельные слова: диета, эпиляция, депиляция, аэробика, фитнесс, калланетика, еще что-то подобное со столь же отвратным, режущим слух звучанием. Услышав про калланетику от неопрятной, увешанной непомерным количеством золотых украшений дородной женщины, она усмехнулась. Уж этой-то никакая калланетика не поможет. С ее фигурой только в шпалоукладчицы и идти — она уже неисправима. Интересно, а доводилось ли этой даме бывать стройной вообще когда-нибудь? Хоть в молодости?.. Внезапно она услышала громкий призыв с другого конца зала:

— Танечка, иди к нам! — Ей махала рукой жена Сидорчука, приятеля ее отца.

Татьяна, жестами выразив сожаление и показав на часы, дала понять, что увы, не может, про себя же подумав, что в подобной компании уже через полчаса можно запросто рехнуться. Пройдя к своему мастеру, у которой регулярно делала маникюр — к Людмиле Пахомовой, красивой ухоженной женщине лет сорока пяти, которая сейчас полировала ногти какой-то незнакомой Татьяне женщине весьма заносчивого вида, — она договорилась о сеансе на завтра, во второй половине дня, когда у Людмилы будет «окно». Окинув взглядом зал и не найдя, за что ему можно было бы зацепиться, Таня с облегчением покинула это заведение — сегодня находиться здесь у нее не было настроения… Усевшись в машину, она с неожиданным для самой себя неудовольствием поймала Анатолия за разглядыванием через приопущенное боковое стекло какой-то молоденькой девушки в мини-юбке, стоящей через дорогу и разговаривающей с молодым человеком. Придирчиво разглядев девушку и найдя, что ноги у той, пожалуй, чуть тонковаты, она с удовлетворением сообщила об этом Молчуну:

— А на мои не хочешь посмотреть?

— На что? — прикинулся непонимающим тот, хотя по легкой краске, появившейся на его щеках, оттенившей более светлый шрам, делающий его смазливое лицо еще более притягательным, было видно, что он прекрасно сообразил, о чем идет речь.

— Я говорю про ноги, — пояснила Татьяна, чуть подтянув вверх свою юбку, и без того не прикрывавшую коленей.

Анатолий молчал, не зная что ответить.

— Что, — продолжала дразнить его девушка, — совсем никакого интереса? Неужели они такие корявые? Ну посмотри же.

— Видел уже, — буркнул телохранитель, не поворачивая головы, злясь на себя за то, что позволил острой на язычок чертовке застать себя врасплох — ведь она даже заставила его покраснеть, чего с ним не случалось уже очень давно.

— Да что ты видел-то? — Татьяна уже не хотела или просто не могла остановиться, хотя отдавала себе отчет, что вот-вот переступит ту грань, после которой отступать будет поздно — просто не позволит самолюбие. — Когда ты мог их видеть? Или ты имеешь в виду «косяки» в мою сторону в то время, когда обязан следить за дорогой?

И на этот вопрос ответа не последовало. Анатолий упрямо смотрел прямо перед собой.

— Куда ехать? — наконец выдавил он.

— Подожди ты со своим «ехать»! Заладил! Ведь рядом с тобой сидит молодая красивая девушка, — продолжала подзадоривать его Татьяна, — а ты даже не желаешь с ней пообщаться.

Скажи честно, ведь я тебе нравлюсь? Правда, я красивая?

— Ну нравишься… Ну, красивая… — нехотя процедил Анатолий, так и не повернув к ней головы. — Что мне с того толку?

— А какой тебе нужен толк? — вкрадчиво спросила девушка, одновременно снимая с руля сопротивляющуюся мужскую руку и притягивая ее к себе. — Может такой? — Она положила его ладонь на свое горячее бедро.

Теперь Анатолий уже не предпринимал никаких попыток сопротивления, наоборот, его кисть крепко стиснула женскую плоть и после короткой паузы неуверенно двинулась по нежной коже дальше, вверх. Он повернул, наконец, к собеседнице голову, посмотрел ей в глаза. Таня, преодолевая сопротивление уже совсем другого рода, теперь с трудом оторвала мужскую руку, убрав ладонь со своей ноги.

— Дразнишь, стерва? — В голосе Анатолия прорезалась легкая хрипотца.

Татьяна нисколько не обиделась на «стерву», хотя согласно табеля о рангах, так ее называть он не имел никакого права; наоборот, она почувствовала знакомый прилив возбуждения, прокатившийся волной по телу. Нет, все-таки он действительно хорош! — в очередной раз подумала она и принимая окончательное решение, пояснила:

— Никто тебя не дразнит, дурачок! — Она потрепала рукой волосы попытавшегося отстраниться Анатолия. — Я готова показать тебе гораздо большее… Но ведь не здесь, — она кивнула головой по сторонам, — и не сейчас, — добавила, заговорщически понизив голос.

— А когда? — тут же загорелся Анатолий, также чувствуя нарастающее возбуждение, даже заставившее слегка оттопыриться ткань его джинсов на уровне ширинки. — И где?

Татьяна, от внимания которой не ускользнуло доказательство охватившего мужчину желания, служащее подтверждением тому, что она нравится и желанна, снисходительно пояснила:

— Понимаешь, я ведь не сучка какая, чтобы все делать наспех, да еще черт знает где. В машине, например… — Тут она совершенно точно угадала желание Анатолия немедленно отвезти ее куда-нибудь подальше — например, в лес — и там показать, на что он способен как мужчина.

Собственно, ей пришлось слегка покривить душой, говоря, что она не такая, чтобы делать все наспех — именно так и приходилось ей зачастую заниматься любовью, да и мест было перепробовано ею немало — от салона автомашины до кабинки мужского туалета в ресторане, где не так давно ей довелось делать миньет какому-то нетерпеливому кавказцу. Особенное наслаждение и дополнительную остроту этому столь приятному для нее и случайного партнера занятию придавала опасность быть застигнутой врасплох кем-нибудь из посторонних. Анатолию, впрочем, о подобном знать вовсе не обязательно — его полезно было некоторое время подержать в томительном ожидании, тем самым сильнее подогревая желание.

— В общем, вот тебе мое первое ответственное поручение… — с нарочитой назидательностью, понимая, что парень уже никуда от нее не денется, произнесла Таня. — Подыщешь какую-нибудь квартирку, где мы могли бы встречаться. Деньги на это я тебе выделю… Не спорь, не спорь, — упредила она возражения, заметив, что Анатолий открыл было рот, чтобы что-то произнести, — у меня денег хватает, да и достаются они мне полегче, чем тебе. В общем, объясняю конкретно: особые хоромы мне не нужны, пусть это будет обычная однокомнатная квартирка. Главное, чтобы было чистенько, не после алкашей или еще кого… Да чтобы мебель кой-какая была. Особое внимание можешь уделить кровати. — С лукавой многозначительностью она глянула на ухмыльнувшегося в ответ Анатолия. — Ну, чтобы широкая была и вообще… Небось понимаешь, о чем я. В общем, все ясно?

— Яснее не бывает! — уже совсем весело ответил тот, радуясь, что все так удачно повернулось и заранее предвкушая море удовольствия, которое он наверняка вскоре получит. Девчонка наверняка темпераментная, по ней это чувствуется, да и собой недурна — ноги у нее действительно классные, да и фигурка… И уж гораздо свежее тех случайных женщин, с которыми ему в основном приходилось иметь дело в своей беспутной жизни, да еще и платить им за это деньги. В общем, он был уверен, что сегодня вытащил счастливый билет, хотя давно ничего хорошего от жизни не ожидал. О том, как воспримет Мышастый тот факт, что он имеет его любимую доченьку, Анатолий предпочитал не думать — он вообще жил только одним днем. Сегодняшним.

Татьяна тоже осталась вполне довольной таким поворотом событий. Если откинуть в сторону, как несущественное, некоторую присущую Анатолию туповатость, он являлся почти идеалом ее мужчины — сильный, жесткий, симпатичный и, наверняка, жадно-нетерпеливый в постели — что она вскоре проверит. Что это произойдет очень быстро, Татьяна ничуть не сомневалась — судя по тому, как загорелся этот самец, он перероет весь город, расшибется в лепешку, но квартира может даже уже завтра будет перед ней на блюдечке. Таня обожала таких нетерпеливых. А уж исполнитель ее воли из него выйдет преотличнейший, здесь его тугодумие только ей на пользу. Татьяна давно мечтала завести преданного ей человека. Пока никакого конкретного плана действий у нее не было, но прекрасно осознавая свою склонность к авантюризму, была уверена, что вскоре что-нибудь, да закрутит. Что-то неясное уже маячило перед глазами — какой-то смутный образ золотого тельца. Она подмигнула включившему зажигание и повернувшемуся к ней Анатолию и достала из пачки очередную ментоловую сигарету. Оба пассажира тронувшегося с места белого «Мерседеса» остались весьма довольны друг другом…

В беседке, деревянные стены которой были испещрены всевозможными матерными надписями, дающими ясное представление об умственных способностях лиц, выцарапавших их гвоздем или нанесших краской, собрались пятеро молодых людей в возрасте от восемнадцати до двадцати трех лет. Они сидели на полуразломанных скамейках некогда веселого салатового цвета, расположившихся по периметру, в центре которого стоял металлический сетчатый ящик из-под бутылок, какие можно встретить почти в любом продовольственном магазине. Его покрывал лист фанеры с неровными краями, на котором лежала колода мятых, грязных карт с полустершимися картинками, стакан, наполовину наполненный прозрачной жидкостью, именуемой в народе «круткой» и несколько надкушенных неспелых яблок, выполняющих роль закуски. Под импровизированным столом разместились четыре полулитровых бутылки, три из которых были уже пусты.

Пачка «Примы», в которой оставалось три или четыре полурассыпавшихся сигареты, довершала выразительный натюрморт. Пятеро, сидевшие в клубах сизого табачного дыма, оживленно обсуждали какую-то важную для них тему:

— Итак, — явно подводя итог, произнес старший из собравшихся, Сергей Голованов по кличке «Голова», — кто еще хочет выступить?

— Ну ты даешь! Прямо как на собрании шпаришь! — восхитился восемнадцатилетний парень по кличке Мелкий, данной ему по причине невысокого роста, в дополнение к имени Станислав, которым его нарекли родители.

— А ты как думал, — важно ответил Голова, — не семечки лузгаем, а важное дело затеяли. — Он сплюнул себе под ноги, где множественные отметины плевков местами уже образовали небольшие лужицы. Подобные лужицы были под ногами почти всех участников беседы, за исключением Сергея Колесникова, получившего кличку «Умник» за то, что он, единственный из собравшихся не просто окончил школу, но даже закончил ее почти без троек. Его родителями были интеллигентные люди, имеющие высшее образование, дома у них была целая библиотека книг самой различной тематики, которые Сергей прочитал если не все, то большую их часть. Из всей компании он единственный имел опрятный вид, старался по возможности обходиться без крепких выражений и вообще производил впечатление человека, оказавшегося в подобном обществе случайно, хотя на самом деле попал в эту компанию вполне осознанно. Живя во дворе, культурным центром которого являлась эта самая беседка, Сергей пережил множество неприятных моментов, связанных со стычками с вездесущими хулиганами, и в один прекрасный день предпочел просто влиться в их дружные ряды в противовес перспективе находиться с ними в состоянии постоянной конфронтации. А через какое-то время он с удивлением обнаружил, что с этими примитивными ребятами, мнящими себя «крутыми», довольно интересно общаться и хотя их интеллект оставляет желать много лучшего, они могут предложить ему то, чего он никогда не изведал бы, находясь в компании примерных мальчиков, к которым недавно принадлежал и сам.

К примеру, проводя с ними свой досуг, он впервые изведал женщину. И пусть это произошло в состоянии сильного алкогольного опьянения, так как пьянки являлись непременным атрибутом их времяпрепровождения; пусть эта женщина по возрасту годилась ему в матери и внешним обликом лишь чуть-чуть не дотягивала до спившихся привокзальных бомжих, все это не смогло затмить радости от постижения того, к чему он так давно стремился в своих юношеских грезах. Даже несмотря на то, что в тот раз он был как раз пятым, что не могло у нормального человека не вызвать чувства брезгливости и отвращения, все равно радость, переполнявшая его после случившегося, перевесила все остальное. Постепенно он принял тот образ жизни, который предлагали ему новые друзья и уже давно не переживал неприятных минут на манер тех, запомнившихся ему на всю жизнь, когда в первый раз взятый на «дело» и поставленный на «шухер», он чувствовал, как колотится сердце, стремясь вырваться из заточения грудной клетки, как онемели от страха ноги и пересохло во рту, что в целом наверняка помешало бы ему при необходимости выполнить возложенные на него функции. А ведь в тот раз они «всего-то» раздели какого-то пьяного прохожего. Далее последовали другие мелочи, наподобие ограбления коммерческого ларька, избиение такой же как и они, компании, только с другой улицы, окончившееся порезом одного из участников драки; изнасилования и многое другое, после чего кража из библиотеки понравившейся ему книги, совершенная в пятом классе, могла вызвать теперь только улыбку, хотя в то время казалась ему вершиной криминального грехопадения, хуже которого могло быть разве что ограбление банка, про которые он читал в любимых детективах.

Особого уважения среди своих новых товарищей он пока не снискал, но к его мнению иногда прислушивались, отдавая дань его светлой голове.

Оставшиеся двое — Сокол и Дрын — были такими же серыми, как и Мелкий с Головой. Отличалась эта четверка только степенью накачанности мышц, ростом и возрастом. Ну, еще наглостью, нахрапистостью, умением драться или отстоять свое мнение. Здесь вне конкуренции были Голова и Дрын, а Мелкий был замыкающим, вполне оправдывая свое прозвище.

Желающих возразить Голове или высказать какое-то особое мнение не нашлось, значит обсуждаемый этим вечером вопрос был принят единогласно.

— Мелкий, дели! — распорядился Голова и тот принялся разливать последнюю бутылку, пуская по кругу единственный стакан. Из всех заглотивших свою дозу поперхнулся только Умник, за что был немедленно удостоен нескольких насмешливо-презрительных взглядов. Что с него взять — маменькин сынок. Впрочем, за полгода, проведенных в компании, он исправлялся прямо на глазах… Неожиданно Дрын, плотный парень с коротким ежиком белесых волос, тыча пальцем куда-то в сторону, возбужденно произнес:

— Вон, секите, Парфеныч!

Все пятеро стали глазеть в сторону, указанную Дрыном.

По двору неспешно прогуливался пожилой человек пенсионного возраста, одетый в плащ коричневого цвета и серую шляпу, а маленькая дворняжка в черном кожаном ошейнике с отстегнутым поводком, который держал в руке этот мужчина, путалась у него в ногах. Это был их злейший враг, именуемый во дворе Парфенычем. Пенсионер старой формации, правдоискатель, которому до всего есть дело и который не может себе позволить пройти мимо любого рода безобразий, он неоднократно ругался с дворовой командой, разместившейся сейчас в беседке, порой вызывая при этом милицию, если заставал их за более-менее значительными правонарушениями наподобие чистки чужих подвалов или порчи почтовых ящиков. Они взаимно вызывали в отношении друг друга эмоции, подобные тем, что красная тряпка вызывает у быка.

Вот и сейчас Парфеныч пристально вглядывался в глубину беседки, но далекое расстояние не позволяло ему рассмотреть водочные бутылки, иначе в случае их обнаружения он непременно вступил бы в перебранку с веселой компанией, указывая, что они пьют в общественном месте, к тому же в непосредственной близости к детской площадке. Несколько раз они намеревались избить этого наглого пенсионера-общественника, подкараулив его в темном местечке, но все как-то не доходили руки, да и возмездие наступило бы незамедлительно, ведь в своем дворе подобную расправу не скроешь от бдительного взора других жильцов… Дрын, захмелевший сегодня почему-то больше остальных, немедленно предложил:

— Давай отметелим его, как он только за кусты зайдет!

— Ты что, дурак? — возразил Сокол, — на сутки хочешь загреметь или того почище…

— Прекрати, Дрын! И вообще, чей-то ты сегодня так нажрался? — ехидно заметил Мелкий. — Вроде поровну пили.

— Заткнись, — буркнул тот, обиженный непониманием со стороны верных соратников. — Зря вы так. Навалились бы, поразмялись маленько.

— Ша! — прекратил бестолковый спор Голова, с наигранной ленцой расправляя широкие плечи. — Я вижу, вы олухи, так ничего и не поняли, мать вашу… Мы о чем здесь весь вечер талдычили?

— О чем? — тупо переспросил Сокол.

— Ну, придурки! — не выдержав, разъярился Голова. — Вбиваешь вам в тупые мозги, вбиваешь… Вы же только что подписались! Теперь… — Он назидательно поднял вверх грязный указательный палец с обкусанным ногтем. — Теперь мы не просто шантрапа какая уличная, мы — банда! А значит, что?

— Что? — опять глуповато переспросил Сокол.

— А это значит, — с нажимом сказал Голова, — что теперь мы эти самые… Как их… — Он замялся, припоминая нужное слово. — Профессионалы! Во! Понятно?

— Понятно, — ответил Сокол, но по неуверенности, ясно читаемой в его голосе, угадывалось, что он ничего не понял.

— Вот, — развивал свою мысль новоявленный Дон Карлеоне из обшарпанной беседки, — мы профессионалы, а значит, глупостями заниматься отныне не должны. Профессионалы работают только за деньги, а не ради всякого там баловства!

— Это как же? — спросил теперь уже Мелкий.

— А так, — объяснил свою концепцию Голова, — теперь просто так мы никого бить не должны, — он кивнул в сторону продолжавшего подозрительно к ним приглядываться Парфеныча, — даже вот его, например.

— Это как же? Он нам тут будет нотации всякие читать, борзеть вообще, а мы его пальцем не тронь, так что ли получается? — заволновался Мелкий.

— Ну почему, — снисходительно, с видом взрослого, объясняющего ребенку прописные истины, ответил Голова, — если нам заплатят, то мы его изобьем.

— Это кто же нам заплатит, чтобы мы Парфеныча избили?

— пьяно заржал Дрын. — Тетя Зина, что ли? Дворничиха? — Он уже просто захлебывался от смеха.

Собака Парфеныча, услышав его ржание, залаяла и попыталась рвануть к беседке, но бдительный хозяин ловко поймал ее на полпути, нацепил поводок и, так и не разглядев ничего подозрительного в их тусовке, стал неспешно удаляться в сторону своего подъезда, на всякий случай периодически настороженно оглядываясь. Голованов выписал Дрыну сильный подзатыльник:

— Перестань ржать, идиот! Тут базар серьезный идет, а ты… Еще раз услышу, сильнее получишь!

Дрын затих, почесывая ушибленный затылок и злобно поглядывая на главаря, но открыто выступить против все же не решился.

— На чем же я остановился? — силился вспомнить тот.

— Что мы изобьем Парфеныча за деньги, — услужливо подсказал Мелкий.

— Да при чем здесь Парфеныч?! — уже всерьез взъярившись, заорал Голова. — Вы что, совсем охренели? Тупые, да?

Или нарочно? — Он сделал угрожающее движение в сторону испуганно отшатнувшегося Мелкого. — В общем, это… Объясняю последний раз… — Голова озабоченно нахмурился, пытаясь собраться с мыслями — кажется, он действительно совершенно забыл, о чем шел разговор. — Да! Так вот, — начал он опять издалека, — значит, я и говорю… Мы теперь профессионалы, — чувствовалось, что это слово ему нравилось, оно явно ласкало слух, — а это значит, что глупостями заниматься мы больше не будем. Вот к примеру, мы сейчас можем пойти и выписать звиздюлей любому прохожему, но на хера нам это надо? Вот если избить его и забрать деньги — это другое дело.

— Но мы же и раньше чистили прохожих, — возразил Сокол, — в чем разница-то?

— Разница в том, что раньше мы могли просто так, от нечего делать или по пьянке дать кому-нибудь по мозгам и это для нас являлось главным. А если у него еще и деньги в карманах окажутся — вообще клево. Ну а если нет — и то ладно, что хоть повеселились. А теперь нам нужно сначала точно выяснить, что у него есть монета и только после этого перекрывать ему кислород. Правильно я говорю? — Умник решил прийти на помощь своему пахану.

Тот одобрительно посмотрел на неожиданного помощника и кивнул, решив про себя, что ему весьма кстати может прийтись начитанность неплохо соображающего парня и что того следует приблизить к себе. Возможно даже сделать своей правой рукой, кем-то наподобие советника:

— Правильно, молодец, Умник! Все слышали? — Он оглядел уже начавших схватывать новую мысль ребят. — Вот только как узнать, есть ли у этого прохожего деньги? Значит, для этого нам нужен наводчик. — Он вдруг хлопнул себя по лбу. — Или наводчица! Как это я раньше не подумал? А хотя бы наша Светка с почты! Будем запускать ее в ресторан… Ну, этот, Золотой Якорь, что возле парка, пусть она там немного хвостом покрутит, найдет какого-нибудь дяденьку при деньгах и вытаскивает его в парк, на свежий воздух. А тут и мы, здрасьте!

Дядьке — по мозгам, и все дела! Пусть только повнимательнее присматривается и цепляет лишь тех, у кого точно бабки есть.

— Только нам все равно сначала нужно денег раздобыть, — вновь подал голос Умник, ободренный тем, что Голова одобрил его первое выступление. — Ну, чтобы приодеть ее, на косметику там, — развил он свою мысль, — а то выглядит она не очень. Нет, внешность у девчонки ничего, клевая, а вот одевается… В общем, нужен стартовый капитал.

Голова внимательно слушал. Молодец этот Умник, не зря он надумал его приблизить. Котелок у парня варит, он и сам не смог бы так быстро до всего додуматься.

— Да, оборотный капитал нам нужен, точно… — медленно, как бы смакуя пришедшееся по вкусу выражение, задумчиво произнес он. — Так вот… Насколько я понимаю, денег все равно ни у кого нет. — Он сделал короткую паузу и не услышав возражений, продолжил:

— Скоро зарплата на «Электроприборе».

Если не ошибаюсь, то в среду — там у меня сосед работает, он про среду говорил. Вот и покрутимся возле проходной, они в этот день всегда в пивнуху идут. И мы пойдем туда же. Попасемся, а потом кого-нибудь по делу и проводим. Деньги сделаем, — он решил опять ввернуть понравившееся ему словцо, — оборотный капитал будет, а там и Светку подпишем присоединяться к нам. А че, шмотья ей подкинем, по кабакам вон ходить начнет, неужели откажется?.. Ну все, давайте по домам, — после слегка затянувшегося одобрительного молчания решил он, — а завтра соберемся, еще покумекаем….

Собравшись в среду в этой же беседке, они распили две бутылки водки и поехали на дело. К четырем часам с проходной завода «Электроприбор» повалили первые группки окончивших смену рабочих. Прислушавшись к их возбужденным голосам, ребята поняли, что зарплату сегодня все-таки выдали.

В пивной, заказав по кружке пенистого напитка, компания с трудом протиснулась к столику, где было чуть посвободнее, и не обращая внимания на чьи-то недовольные возгласы вскоре неспешно смаковала пиво, внимательно поглядывая по сторонам. Никто не знал точно, как долго им придется так простоять, поэтому приходилось экономить, денег оставалось еще только на один повтор. С завистью посмотрев на соседей, заказавших по шашлыку, Голова тихо прошептал, склонясь к уху Сокола:

— Вон за тем смотри, видишь, в серой кепке? Тебе отсюда удобнее. Он вроде бы уже набрался. Если будет еще заказывать или просто достанет лопатник, просеки, сколько у него там.

Понял?

Сокол кивнул и отодвинувшись, принялся наблюдать за лысоватым толстяком в серой кепке, которого и впрямь уже слегка покачивало. Заметив, что опустошив бокал, тот намеревается повторить заказ, он проскользнул вслед и пристроился в очередь за его мощной спиной. Когда толстяк оказался напротив продавца и достал из кармана бумажник, Сокол, осторожно выглянув из-за его плеча, убедился в наличии в нем толстой пачки купюр различного достоинства. Сделав вид, что передумал что-либо покупать, он вернулся к своему столу и тихо доложил командиру:

— Все нормально, у него там достаточно.

Голова удовлетворенно кивнул и коротко приказал всем идти к выходу. В пару глотков осушив остававшееся в бокалах пиво, боевая пятерка вышла на свежий воздух. Облюбовав скамейку, с которой просматривался вход в пивную, они закурили и стали нетерпеливо ожидать появления намеченной жертвы.

Бесплодно просидев полчаса, Сокол уже в который раз спросил:

— Ну где он там, чтоб его?

— Может, он там и отрубился? — Мелкий засмеялся.

— Не выступай, тут дело серьезное. — Дрын заехал локтем ему в бок и Мелкий обиженно засопел. Наконец, когда ожидание совсем затянулось и Голова собрался вновь отправить Сокола на разведку, появился толстяк, которого качало гораздо сильнее прежнего. Он отошел от входа, и расстегнув ширинку, принялся шумно мочиться, не обращая внимания на прохожих.

— Эдак его скорее в ментовку заберут, чем мы с него что-нибудь поимеем, — разочаровано заметил Дрын.

Голова коротко бросил: «Пошли», и они двинулись вслед за толстяком, бормотавшим что-то себе под нос, стараясь при этом держаться от него в некотором отдалении.

— Жалко, что он через лесополосу не пошел. — Дрын кивнул в сторону раскинувшегося неподалеку леска. — Но ничего, если он по железнодорожным путям попрет, тоже нормально.

Но толстяк свернул совсем в другом направлении. Вскоре стало ясно, что он идет к группе пятиэтажек, уже показавшихся вдали.

— Ничего, — успокоил подельников Голова, — в крайнем случае мы его прямо в подъезде достанем. Лишь бы в тот момент рядом никого не оказалось.

Но им и тут не повезло. Едва толстяк поравнялся с первым домом, из-за угла вылетели две небритые личности и обрадовано взметнув вверх руки, восторженно заорали:

— Семеныч! Вот так встреча! Ну нормалек!

И тут же подхватив толстяка под руки, куда-то его поволокли. Судя по хитрому виду мужиков, хвостовики намеревались выдоить Семеныча до упора, и при этом в помощниках явно не нуждались.

— Да, не повезло. Этого Семеныча сейчас и без нас обчистят как надо. — Дрын зло сплюнул на землю. — Что делать будем, Голова?

— Валим обратно, — решил тот. — На пиво пока осталось, попасемся еще чуток. Не возвращаться же с пустыми руками.

Вернувшись, они увидели, что количество посетителей уменьшилось, теперь им легко удалось найти свободный столик, но от разочарования, которое принес неудачный заход, они слишком быстро выпили пиво, взятое на последние деньги. Далее оставаться в пивной, не привлекая к себе внимания, было опасно и они вновь вышли на улицу. Вернувшись на знакомую скамейку, предварительно согнав с нее каких-то мелких пацанов, компания нервно закурила и притихла, все ожидали решения пахана.

— Будем сидеть! — провозгласил тот, заметив устремленные на него взгляды. — Конечно, уже не подпасешь, у кого больше денег, но ничего, выберем так, наобум.

Тем временем уже стало потихоньку темнеть. Каждый покидающий пивную немедленно подвергался оценке пяти пар внимательных глаз на предмет степени алкогольного опьянения, словно их обладатели являлись внештатными сотрудниками медвытрезвителя, но до сих пор в качестве предполагаемого денежного донора ребят никто не устроил. Наконец, когда окончательно стемнело и вход различался уже не совсем отчетливо, а сигареты стали подходить к концу, появился пьяный мужичонка небольшого роста, которого мотало из стороны в сторону как во время десятибалльного шторма.

— Все, — вынес приговор Голованов, решительно отбросив в строну окурок, — больше высиживать нечего, вряд ли подвернется кто получше.

— А деньги-то у него хоть есть? — произнес, сомневаясь, Сокол. — Что-то он одет не очень.

— Поди к нему, спроси, есть ли у него деньги, — с раздражением ответил Голова. — Я-то почем знаю? А одежда — ерунда. Что ж ему, на завод во фраке, что ли, ходить?

Мужичок, неуверенно перебирая ногами, в точности повторял путь, проделанный до него толстяком, видимо группа домов, к которой он направлялся, принадлежала заводу. Когда они вышли на пустырь, раскинувшийся возле железной дороги и до домов оставалось метров двести, Голова скомандовал:

— Все, будем мочить здесь! Один хер, темно уже! — Он пошарил глазами по сторонам. — Дрын, вперед!

Дрын ускорил шаг, на ходу засунув руку в карман и нашаривая в нем тяжелую связку ключей. Сжав их в кулаке, он поравнялся с мужичком и негромко спросил, не будучи оригинальным в замысловатости вопроса:

— Слышь, дядя, у тебя закурить не найдется?

Едва тот повернулся к спрашивающему его юнцу, как не успев даже раскрыть рот, был сбит с ног мощным ударом. Кулак Дрына, утяжеленный ключами, угодил прямехонько в челюсть человека, которого угораздило оказаться в ненужное время в ненужном месте — именно сегодня пресечься в пивной с шантрапой, возомнившей себя гангстерами. Остальные четверо мгновенно подбежали к распластавшемуся на земле телу и наклонившись, в восемь рук, больше мешая друг другу, нежели ускоряя процесс поиска, стали шарить по карманам своей жертвы. Дрын стоял, морщась и потирая костяшки пальцев. Наконец Мелкий извлек пачку мятых купюр из заднего кармана брюк неподвижно лежащей жертвы, и протянул их Голове. Тот не считая сунул их уже в свой в карман и прошипел:

— Все, рвем когти!

Через мгновение он дернул за ворот свитера Мелкого, собравшегося было напоследок ударить ногой мужичка, не подававшего признаков жизни. Мелкий уже примеривался, чтобы попасть тому точно по голове.

— Ты чего? — негромко вскрикнул МЕлкий, пытаясь отодрать руку главаря от своего ворота. — Задушишь ведь!

— А то… — Не взирая на вынужденно тихий тон, в голосе Голованова ясно читалась назидательность:

— Без моей команды, находясь на деле не сметь и пальцем пошевелить! И вообще, — добавил он, чувствуя необходимость как-то обосновать справедливость своего утверждения, — все помнят, о чем мы говорили? Мы теперь профессионалы!..

Вернувшись в свой двор, дружная пятерка спустилась в подвал пятиэтажного дома, где проживали Дрын с Соколом и где клетушка Дрына была самовольно объединена с отсеком ничего не ведавшей об этом соседки-пенсионерки, все равно подвалом не пользующейся. Теперь клетушки были переоборудованы в довольно уютное помещение со стенами, обшитыми листовой фанерой, служащей защитой от посторонних взглядов, исправно работающей лампочкой и дверью, запирающейся на шлеперный замок. Внутри находились два самодельных топчана, разместившиеся вдоль стен, и завершал обстановку сколоченный из деревянных досок прочный стол, установленный в центре. Когда компания расселась, с нетерпением поглядывая на своего предводителя и ожидая дележа законной добычи, Голова встал со своего места и приказал Соколу:

— А ну-ка, встань, Соколик!

Едва парень с недоумением приподнялся, как кулак Головы смачно моприкоснулся с его носом, отчего тот мгновенно отозвался брызнувшими по сторонам кровавыми соплями.

— За что, сука? — с обидой в голосе завопил тот, пытаясь пальцами остановить обильно потекшую кровь.

— Сейчас за суку еще добавлю, — угрожающе пообещал Голова и добавил уже нормальным тоном:

— А ну-ка дружок, выверни карманы.

Сокол обреченно, наконец догадавшись в чем дело, свободной рукой достал из кармана куртки мятую бумажку и бросил на стол:

— На, подавись!

— На первый раз прощаю, — уже совсем добродушно сказал главарь, — но впредь чтоб все зарубили себе на носу — если кто утаит хоть копейку из общей добычи, разговор с ним будет не такой, как сейчас. — Он кивнул на Сокола. — Ишь ты, орел-сокол, — усмехнулся Голова, — хорошо, я заметил — шасть по карманам и зажал что-то в кулаке, думал нас всех нагреть.

И из-за чего страдал, спрашивается? — Он приподнял со стола потрепанную купюру. — Ха, из-за такой мелочи! Вот я тебя сейчас вообще выкину из нашей шоблы, хочешь?

— Ладно, — виновато буркнул Сокол, — в последний раз.

Больше не буду, обещаю. — Ему уже удалось остановить кровь и теперь он шмыгал носом, напоминая обиженного ребенка.

— Может, кто желает добавить что-нибудь еще, — огляделся Голова, — может, кто-то другой хочет облегчить душу и карманы?

Мелкий осторожно, словно взялся за раскаленный уголек, который нещадно жег руку, достал из кармана дешевенькие электронные часы и отводя взгляд от пахана, аккуратно положил их на самый краешек стола.

— Ну вот тебе! — разозлился Голова, который просто на дурака закинул крючок, не очень-то надеясь на улов. — И ты туда же, говнюк. Садануть бы и тебе тоже, да хрен с тобой, живи. — Он великодушно махнул рукой. — Но чтоб все запомнили, если при дележе кто-нибудь надумает что-то утаить, то пусть пощады не ждет!

— Тебя самого это тоже касается? — ехидно спросил вновь осмелевший Сокол.

— Да, меня тоже! — твердо ответил Голованов, будучи убежденным, что в случае чего, все равно не найдется желающих призвать его к ответу и поэтому с легкостью произнесший эти ни к чему не обязывающие слова.

— Мог бы и Мелкому тоже двинуть, — буркнул напоследок Сокол и на этом тема была окончательно закрыта.

Затем Голова медленно, наслаждаясь производимым эффектом, достал из кармана тощую пачечку банкнот и с напускной небрежностью, словно подобную процедуру ему приходилось проделывать чуть не каждый день, кинул ее на стол, приказав:

— Считай, Умник!

Тот вспотевшими от волнения пальцами, под внимательными взглядами сотоварищей, пересчитывающих деньги одновременно с ним — причем Мелкий даже беззвучно шевелил при этом губами — пересчитал пачку и бросая последнюю бумажку на стол, огласил результат.

— Ого! — уважительно произнес Дрын, чуть привстав от возбуждения. — Такого навара у нас еще ни разу не было! На эти бабки такую пьянку закатить можно!

Голова, который судя по заблестевшим глазам тоже был доволен прозвучавшей цифрой, произведя над собой усилие, как можно небрежнее заявил:

— Ерунда, это только начало. Скоро у нас таких бумажек будет завались, это вам не на заводе пахать!

— Ты что, придумал что-то еще? — оживился Дрын.

— Да идей навалом, только успевай собирать бабки, — соврал Голова, решив про себя, что надо будет срочно посоветоваться с Умником, пусть тот что-нибудь придумает. Затем он отложил половину денег в сторону, разделил оставшуюся часть награбленного между всеми участниками поровну и запихивая отложенное за пазуху, торжественно объявил:

— Отныне у нас будет касса. Кассиром я назначаю себя. — И сразу же отметая возможные возражения, пояснил:

— Эти деньги общие и будут тратиться на подготовку различных операций. О всех расходах я буду строго отчитываться перед вами, не бойтесь. Например, завтра мы с Умником будем одевать Светку, чтобы начать с ней работу по кабакам. Понятно, что для этого нужны деньги. Все… — И уже запирая дверь, не обращая внимания на недовольные физиономии расходящихся подельников, имевших все основания не доверять такому кассиру, Голова крикнул в темноту:

— Умник, завтра после двенадцати заходи ко мне!..

Сидя с Колесниковым на скамейке и потягивая бутылочное пиво, купленное на деньги из «общака», Голова, похлопав собеседника по плечу, доверительно произнес:

— Короче так, Серега, будешь моим замом. Ну, вообще-то мой зам — это Дрын. Он здоровый и вообще… Толковый, короче, пацан. А ты у меня будешь по этой части, ну, думать головой, в общем. Советовать там чего… Усек?

— Усек, — подтвердил Умник.

— Ну, а раз усек, давай займемся делом. Сейчас мы с тобой сгоняем на почту и поймаем Светку, а потом прошвырнемся по магазинам, купим ей шмотья, косметики — в общем, дерьма всякого — и объясним, что от нее требуется. Я с ней буду базарить, а ты сиди и поддакивай. В общем-то она баба ничего, понятливая, но уж если упрется… Тут-то и начинается твое дело — ты и соображай, как ее уломать, какие привести эти…

Как их?

— Аргументы? — подсказал Умник.

— Во-во, и аргументы и факты! — довольно заржал Голова.

— Ладно, отчаливаем. — Он отбросил в сторону пустую бутылку.

— На почту пойдешь ты, а то бабка там работает вреднющая, меня что-то сильно невзлюбила. Всю дорогу бочки катит, сука.

Когда они на трамвае доехали до почты, Голованов остался на улице, а Сергей Колесников, зайдя в зал, постучал в служебную дверь. Спустя довольно продолжительный отрезок времени та отворилась и на пороге возникла пожилая женщина с колючими глазами и почему-то заранее недовольным лицом, подозрительно оглядевшая его с головы до ног.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Сергей и не дождавшись ответа, продолжил, — мне бы Свету Портнову…

Так и не ответив, только брезгливо поджав губы, старушенция развернулась и пошла прочь, бормоча себе под нос что-то неразборчивое. Еще через минуту в дверном проеме появилась девушка, одетая в синий халат, измазанный фиолетовой штемпельной краской. Увидев Сергея, она слегка удивилась и не очень-то приветливо спросила, тоже не поздоровавшись:

— Чего пришел? Мне работать надо.

— Свет, мы тут с Головой… Он на улице остался, а я вот… Ты когда заканчиваешь работу?

— Да что вам от меня надо-то, спрашиваю? — ответила та вопросом. — Было бы что дельное, могла б и пораньше отпроситься, а так, дурака с вами валять…

— Голова велел передать, разговор есть серьезный. — Сергей избегал смотреть ей в глаза. После некоторых действий, что их компания предприняла в отношении этой девчонки и в которых принимал участие и он сам, парень не очень-то уютно сейчас себя с ней чувствовал. Судя по натянутости, возникшей сейчас между ними, Светлана также чувствовала себя при общении с ним не в своей тарелке.

— Разговор… Знаю я ваши разговоры! Опять в подвал потащите, или придумаете еще что-нибудь в этом роде. — Однако взглянув на разом покрасневшего Сергея, она испытала некоторую неловкость от своей резкости — как раз этот парень был виноват перед ней гораздо меньше других, и к тому же он ей немножко нравился. — Ладно, — продолжила она уже мягче, — передай своему Голове, что скоро приду. Но повторяю: если он опять со своими глупостями… С полчасика примерно подождите! — крикнула она уже на ходу.

Не успев ей возразить, что «Голованов вовсе не его», Сергей вернулся к приятелю, уже начавшему проявлять признаки нетерпения.

— Ну что там эта шалава мозги парит? — Он сплюнул под ноги, едва не попав себе на ботинок.

— Сейчас придет, ей еще отпроситься надо. Полчаса сказала подождать, — мрачновато ответил Сергей. После встречи со Светой он вдруг почувствовал некоторую антипатию к лидеру их компании. Это было для него несколько неожиданным, но сейчас он не стал разбираться в непонятно почему возникшем чувстве.

— Ну, полчаса, так полчаса, — неожиданно покладисто согласился Голова и внимательно посмотрел на Сергея. — А что, Умник, может она тебе нравится, а? — Присмотревшись к переменившемуся в лице парню, он понял, что попал в точку. — Ну, дела! Брось, скоро у тебя знаешь сколько таких появится?

Деньги заведутся — сами прибегут! Тебе только выбирать, да пальцем тыкать придется. И еще в сто раз лучше Светки найдутся. — Он поморщился и кивнул в сторону почты.

Сергей ничего не ответил и оставшееся время они провели в молчании. Наконец, на ступеньках почты появилась Светлана.

Голова несколько скептически ее осмотрел и хмыкнул. Действительно, выглядела девушка не лучшим образом. Высокая, симпатичная, с красивыми черными бровями и высокими скулами, которые предполагали в ее роду какого-нибудь татаро-монгольского предка, с неплохими, слегка тонковатыми ногами, одета она была не лучшим образом. Одежда была чистой, свежеотглаженной, но чувствовалось, что носится девушкой далеко не первый сезон. Подойдя к молча наблюдавшими за ее приближением приятелям, заметив ухмылку на физиономии Голованова и сразу догадавшись что она означает, Света, не здороваясь, грубо спросила:

— Ну, чего приперся? Что за разговор у тебя? — И еще раз решительно предупредила:

— Если с глупостями какими, то я пошла, у меня дел навалом!

— Не суетись, дура, — Голова крепко схватил ее за локоть, — у нас приятная для тебя новость. Сейчас прошвырнемся по магазинам, приоденем тебя слегка. А то смотреть тошно, что напялила — все это немодно давно.

Светлана, вспыхнув, резко вырвала свой локоть.

— Ты, придурок, на себя бы лучше посмотрел! Тоже мне, модельер выискался! Тебе бы мать алкашку, да двух сестренок мелких без отца, так я б посмотрела, как ты с ними покрутился и на кого бы стал похож. — Видно было, что она не на шутку разъярилась. Девушка уже развернулась, собираясь уходить, но Голова опять схватил ее за руку:

— Ладно, не пыли! Ну брякнул не подумавши, с кем не бывает… — Его тон неожиданно стал до противности приторно-ласковым — он понял, что действительно слегка переборщил, а ведь эту суку надо было во что бы то ни стало уломать, без нее в задуманном деле никак было не обойтись. — Ты бы слушала лучше, что я тебе говорил. Сейчас поедем в центр, пройдемся по магазинам.

Светлана начала потихоньку отходить, кажется, она не умела долго сердиться.

— С чего это ты вдруг таким добреньким стал? — Только сейчас до нее дошло, что щедрые посулы Голованова звучали весьма подозрительно. — Шмоток, он видите ли, накупит… Что затеваете-то?

— Потом объясню. — Голова потащил ее к трамвайной остановке.

— Нет, или говори сейчас, или валите оба к чертовой бабушке.

Голова тяжко вздохнул, но решил подчиниться:

— Пошли, побазарим. — Он кивнул в сторону скамейки.

Когда все трое уселись, главарь в общих чертах набросал Светлане то, что их команда надумала сделать и о ее роли в предстоящих операциях. Слушая Голованова, Светлана не особенно удивилась тому, что тот предлагал — ничего хорошего от такого подонка она и не ожидала. Она смотрела, как Голова, размахивая руками, расписывает ей выгоды предстоящего сотрудничества, и припоминала, как попала в компанию этого отморозка. Собственно, там и вспоминать-то было нечего. Это не она — ее подруга откликнулась на предложение встреченных на улице парней познакомиться. Потом той удалось улизнуть, а ее не отпустили, заставляя пить вино стакан за стаканом, а закончилось все так, как и должно было закончиться. Мрачный подвал, жесткий дощатый лежак, грубые руки, пьяные лица…

Потом угрозы расправы, если она вздумает на них жаловаться, мелькающий перед глазами нож; пощечины Голованова для закрепления результата… Самое противное, что на этом все не закончилось — убедившись, что она не заявила в милицию, парни, встретив ее на улице, запросто повторили все вновь. Потом вроде бы на какое-то время отстали, потом вспомнили о ней снова, а еще через некоторое время она и не слишком отказывалась от приглашений провести досуг — дома порой бывало гораздо хуже, чем в компании с этими уродами…

Сейчас, слушая бодрые разглагольствования этого недоумка, первой же мыслью девушки было послать их ко всем чертям, пусть ее даже потом изобьют, как это бывало уже не раз, но возможность что-то заработать притягивала. Все деньги, заработанные однообразным трудом на почте, она тратила на своих маленьких сестренок, в то время как алкоголичка-мать постоянно пропивала все принесенное Светланой в дом, включая купленные детские вещи, даже еду ухитряясь выменивать на алкоголь. За квартиру тоже не было плачено несколько месяцев; и все это, острой занозой сидевшее в ее голове и не дававшее покоя, заставило сейчас Светлану выслушать предложение, не оборвав Голованова с первых же слов. И тем не менее, ей было страшно, дать свое согласие она пока не решалась.

— Ты что, хочешь, чтобы меня посадили? — сразу после окончания его речи задала она свой первый вопрос.

— Дурочка, — ласково ответил тот, — да за что же тебя сажать?

— Как за что? Я должна идти в ресторан, искать там денежных мужчин, затем, якобы соглашаясь продолжить с ними вечер, выводить их на улицу, в парк? Так?

— Ну да, — удовлетворенно кивнул Голова, — ты все ловишь на лету.

— А потом появляетесь вы и… — тут Света запнулась, подбирая слово помягче, — отбираете у них деньги?

— Ну да.

— А если он не отдает, что тогда?

— Ну, тогда мы его немножко помнем, и все дела. — Чувствовалось, что Голове не хотелось касаться неприятной темы, которая к тому же, как он знал наверняка, не понравится Светлане, а ведь ее нужно было убедить во что бы то ни стало, без нее все их стройные планы рушились.

— Но вы же можете его случайно и… — Девушка не смогла произнести этого слова.

— Чего? Убить? Да брось ты! — с оптимизмом заверил ее Голова. — Никто ничего подобного делать не собирается. Ну, стукнем может разок — всего и делов то, говорю ж…

— Все равно я боюсь, — упрямо заявила девушка.

— Чего? Чего ты боишься? — Голованов стал проявлять первые признаки нетерпения.

— А если нас поймают?

— Да кто поймает-то?

— Известно кто, не валяй дурака. — Светлана посмотрела собеседнику в глаза. — Я что, буду тогда… Как это называется… наводчицей, да? И сколько же мне тогда дадут?

Голова не зря взял с собой именно Колесникова. Они успели заранее предусмотреть и обсудить все возможные со стороны девчонки вопросы, чтобы половчее запудрить ей мозги.

Стараясь не отводить взгляда от ее испытующих глаз, он ответил:

— Если… Я подчеркиваю, если, — он сделал ударение на этом слове, — нас поймают, то всю вину мы возьмем на себя.

Ты просто сходила в ресторан и познакомилась с парнем. Потом просто вышла с ним прогуляться. Тут подлетели какие-то бандиты и отобрали у него деньги. Ну, приложили его при этом чуток… Кстати, — он натянуто рассмеялся, — можем и тебе фонарь поставить, если ты так уж желаешь правдоподобия. Вот и все. Ну, и при чем тут ты?

— А если узнают, что мы знакомы?

— Да откуда узнают-то? Мы же им не скажем?

— Ну а вдруг? Мало ли… — Девушка имела все основания не доверять благородству Головы, весь его облик вообще никак не вязался с этим словом.

Голова опять не растерялся, так как в числе других они с Умником предусмотрели и такой вопрос Светланы.

— Даже если мусора догадаются, что мы знакомы, можно будет всегда отвертеться, что напали мы вовсе не из-за денег, а просто приревновали и решили кавалера маленько проучить. Да вот взять хотя бы его… — Голованов ткнул пальцем в сторону Колесникова. — Ну вот любит он тебя, к примеру, и все тут. Увидел с другим и тормоза отказали. Идет?

— Идет, — неожиданно для себя ответила Света. — И кстати, он мне действительно нравится, — добавила она больше для того, чтобы позлить Голову. — Из вас, козлов, он единственный нормальный. — И с удивлением заметила, как просияли глаза Сергея, в тот момент смотревшего на нее.

— Ну, ты не очень-то, за козлов ведь и ответить можно, — больше для порядка проворчал Голованов, довольный тем, что трудный разговор остался позади. Помолчав, он добавил:

— Ну что, тронули?..

Пройдясь по магазинам в центре города, они с разочарованием обнаружили, что с нынешними ценами на обновки не хватит и вдвое большей суммы. Тогда, по предложению Светланы, они направились на базар и вскоре, обойдя огромное количество коммерческих киосков и выбрав все необходимое, увешанные свертками, уже ехали в «штаб-квартиру» веселой компании; как выразился Голова — на инструктаж.

Рассевшись на топчанах и откупорив купленную по дороге бутылку, они принялись в деталях обсуждать план предстоящей операции. Точнее, говорил в основном Голова, Умник лишь иногда добавлял какую-нибудь упущенную главарем деталь, а Светлана внимательно слушала, порой задавая уточняющие вопросы. Когда бутылка опустела, а Света крепко уяснила свою роль в будущем деле, Голова послал Колесникова еще за одной бутылкой и оставшись с девушкой наедине, предложил:

— Ну что, давай скрепим наш договор?

— Как это? — вроде бы не поняла та, хотя по загоревшимся глазам Головы прекрасно догадалась, о чем идет речь.

— Ладно, не прикидывайся девочкой, — заявил он, запустив одну руку ей под юбку, а второй крепко прижимая к себе.

— Кстати, ею ты не была уже тогда, еще в первый раз.

— Ну, знаешь… — попыталась возмутиться Света, но Голова уже стягивал с нее блузку.

С легкостью преодолев сопротивление девушки, он удовлетворил свою похоть, и вернувшийся с водкой Колесников застал Голову застегивающим ширинку, а Светлану пытающуюся привести себя в порядок.

— Ага, вот и Умник пришел! — обрадовался Голованов. — Погоди одеваться, Светка… Давай Серый, разомнись тоже немного. — Он кивнул на девушку, которая, отвернувшись, натягивала колготки и, кажется, несколько раз негромко всхлипнула.

— Ну, что стоишь столбом? Не хочешь, что ли? Ну и зря, я ведь ее неплохо разогрел.

— Прекрати, сейчас же! — Девушка повернула к нему лицо, и Сергей убедился, что в ее глазах блестят слезы.

— Все, все! — словно сдаваясь, поднял руки Голова. Он вдруг сообразил, что если Светлана разъярится и уйдет, то они потеряют самого необходимого в предстоящем деле работника, а замены ей не предвидится. — Больше не буду. — И тут же, желая как-то сгладить свой промах, схватил бутылку и с преувеличенным усердием принялся свинчивать пробку…

Когда закончили вторую бутылку, Голова принял окончательное решение и назначил общий сбор в субботу, в восемь часов вечера возле ресторана. В этот день, как объяснил он, там собирается больше всего народа. Затем он вызвался помочь Светлане донести до дома свертки с покупками, но та, после случившегося просидевшая все время молча, лишь едва пригубив одну рюмку, с отвращением произнесла:

— Видеть тебя больше не могу, пусть лучше Сергей проводит.

Голованов, спокойно восприняв отказ, только хмыкнул.

Затем, заперев дверь, спокойно произнес:

— Ладно, в общем, мы обо всем договорились. Я пошел. — И первым покинув подвал, сунул руки в карманы и, не оборачиваясь, зашагал к дому напротив, в одной из квартир которого проживал.

Колесников провожал Свету, неся в руках кучу свертков, и не знал, с чего начать разговор. Три троллейбусные остановки, отделяющие от ее дома, они прошли пешком, так и промолчав всю дорогу, лишь иногда обмениваясь короткими односложными репликами. Уже подойдя почти к самому дому девушки, Сергей предложил покурить на лавочке, попавшейся по пути, недалеко до ее двора. Та согласилась и они уселись, разложив тут же свертки. Закурив и собравшись, наконец, с духом, Сергей кое-как выдавил из себя:

— Света, ты извини меня за прошлое…

— За что? — спросила она, отводя глаза в сторону.

— Ну, за те случаи, когда я… — Он запнулся. — Ну, когда я вместе с ними… Те несколько раз, когда мы так с тобой… Я не хотел! — уже быстро заговорил он, радуясь, что первые, самые трудные фразы остались позади. — Они тогда заставили меня, понимаешь? То есть я хотел, но… — Он опять замолчал, понимая, что окончательно запутавшись, противоречит сам себе, и теперь не знал, как выбраться из создавшейся ситуации.

Девушка неожиданно улыбнулась и повернувшись к собеседнику, осторожно взяла его за руку:

— Хотел, но не хотел. Интересная загадка. Если я правильно тебя поняла, ты хотел, но только если бы был один.

Так?

— Да… — выдохнул Сергей, обрадовавшись, что она так верно все поняла.

— Слушай, а ведь это здорово смахивает на признание в любви, а? — Глаза Светы лукаво смотрели на пытающегося выдержать ее взгляд парня. — Ну, или почти признание.

— Да, — опять коротко ответил Сергей, вспомнив то чувство негодования, которое охватило его совсем недавно, при виде нагло ухмыляющегося Головы, застегивающего ширинку и отпускавшего непристойности в адрес только что в очередной раз униженной им девушки. Когда он, вернувшись в подвал с бутылкой водки, увидел эту картину, то готов был убить своего главаря, обрушив на того всю скопившуюся внутри себя ярость.

— Сергей, ты мне тоже нравишься, — призналась Света, — и если хочешь, я согласна с тобой встречаться. А с остальными — все. Покончено. С них хватит! — решительно произнесла она, высказывая давно созревшее решение. — Если кто-нибудь из этих подонков еще хоть раз ко мне прикоснется, я не знаю, что сделаю… — Сергей почувствовал, как пальцы девушки почти до боли стиснули его руку.

Вспомнив, что дома ее ждут наверняка голодные сестренки, Света легко вскочила на ноги и сказала просто:

— Ну что, до встречи? — И неожиданно поцеловав растерявшегося от радости парня в щеку, подхватив свертки, побежала к дому…

В субботу вечером, неподалеку от входа в популярный Мшанский ресторан «Золотой Якорь» собралась слегка нервничающая перед делом пятерка ребят. Главарь, вертя головой по сторонам и поминутно бросая взгляд на часы, недавно отобранные у пьяного мужичка и сейчас красовавшиеся на его мускулистой руке, уже в который раз спрашивал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ну где эта шкура? Без опозданий никак не может, проститутка хлебаная!

— Да брось, Голова, — посоветовал ему Дрын, — еще пять минут до назначенного, просто мы сами слишком рано пришли.

Кстати, не проститутка она. Проститутки за это дело деньги требуют, а она так дает.

— Все равно, сука. — Тот вдруг с интересом уставился куда-то в сторону, даже перестав на время ворчать:

— Смотрите, смотрите! — ткнул он пятерней в том же направлении. — Ничего лярва, а? Засадить бы такой по самые помидоры… — В стороне, куда он тыкал, стояла стройная девушка в туфлях на высоких каблуках, судя по наряду, явно собирающаяся посетить ресторан. Кто-то присвистнул, а Мелкий протянул:

— Да-а, неплохая… Да только с нашими бабками к такой и соваться нечего.

Вдруг Сокол оглушительно заржал и Голова тут же сильно пихнул его в бок:

— Тише, мудак! Внимание к нам привлекаешь! Чего ржешь?

— Ой, умора! — Тот все никак не мог остановиться. — Вот придурки, так придурки, Светку не узнали!

Приглядевшись повнимательнее, остальные присоединились к его смеху.

— Да… — смущенно почесал затылок Голова, — кто бы мог подумать… А ведь я сам ей с Умником все эти шмотки покупал. Нет, вы только на нее посмотрите…

Светлана, довольная произведенным эффектом, медленно приближалась, не в силах сдержать улыбки. На ней были одеты купленные недавно вещи: полупрозрачная белая рубашка, пышная юбка из светлой ткани, открывающая ноги выше коленей и туфли-лодочки на высоких каблуках. Она умело подкрасилась, выгодно оттенив красивые глаза, а элегантная кожаная сумочка, которую она держала в руке, удачно завершала ансамбль. Компания даже слегка оробела, не зная как себя вести с девушкой, внезапно оказавшейся столь шикарной. Сейчас все то, что они столь запросто проделывали с ней раньше, казалось нереальными мальчишескими фантазиями, в такое теперь было трудно поверить. Первым опомнился Голова. Нарочито грубо, чтобы скрыть свою растерянность, он спросил:

— Ну, готова?

— Готова, — посерьезнев, подтвердила девушка.

— Ладно, не дрейфь, все помнишь, как уговаривались? Ведешь его туда, ясно? — Он ткнул пятерней в дальний конец парка, раскинувшегося недалеко от ресторана. Место, в которое он указал, было самым темным на всей его территории. — Скажешь, плохо тебе вроде, подышать бы и все такое…

— Помню, помню… — Голос Светланы прозвучал слегка напряженно. — Ладно, не тяни, пока не передумала. Давай монету, и я пошла.

Голова отсчитал ей какое-то количество денег, необходимое, чтобы сделать первоначальный заказ, и шлепнув девушку по заду, напутствовал:

— Все, вали! И смотри не напивайся, дело завалишь!

Когда Света скрылась за стеклянной дверью ресторана с неожиданно появившимся откуда-то умением покачивать на ходу бедрами, Мелкий, проводив ее похотливым взглядом, произнес:

— Ну, шкура! Слушай, Голова, давай после дела отдерем ее во все щели?

— Кончай трепаться, потом разберемся, что с ней делать, — недовольно отрезал тот. — Пошли на место. Ты, Умник, дежуришь первым.

Когда все удалились, Колесников, который готов был прибить Мелкого за его слова относительно Светы, остался контролировать вход. Прохаживаясь поодаль и стараясь не привлекать внимания поджидающих кого-то на ступеньках заведения людей, он с отчаянием думал, как поступить в том случае, если они действительно захотят в очередной раз поиздеваться над девушкой. Теперь уже его девушкой… Сергей, хорошо изучив своих дружков, склонялся к мысли, что вряд ли те забудут о своих намерениях, так как красота Светы после внезапного преображения произвела на них слишком сильное впечатление.

На него, кстати, тоже. Теперь он уже ничуть не сомневался, что к нему пришло первое настоящее чувство и был в отчаянии, что вряд ли сможет защитить ее от своих дружков — он был реалистом и понимал, что со всеми ему не справиться. Задумавшись, он даже не заметил, как к нему подошел Сокол:

— Чего спишь на ходу? Не прозевал нашу красотку?

— Нет, — ответил Сергей. — Пришел меня сменить?

— Да, полчаса прошло. Иди к нашим. Следующий Мелкий…

И передай ему, пусть не опаздывает!

Меняя друг друга каждые полчаса, они с нетерпением ждали появления Светланы и гадали, кого она подцепит.

— Хорошо бы бизнесмена какого-нибудь, — мечтательно произнес Мелкий, — чтобы бабок побольше огрести.

— Бизнесмена бы неплохо, конечно, — согласился Дрын, — вот только если он не захочет идти в парк… Возьмет, да повезет ее сразу в какую-нибудь гостиницу. — При этих словах у Колесникова застучало сердце. Он тоже боялся подобного исхода, но боялся совсем по другим причинам. На деньги ему вдруг стало наплевать.

— А если она бомжа приведет? — не унимался Мелкий. — Что тогда делать будем? У них же денег не бывает.

— Бомжи по кабакам не ходят! — не выдержав, заржал Голова. — Ну че мелешь-то! Во придурок…

В подобных пустопорожних разговорах прошло несколько часов и когда компания, утомленная ожиданием, уже начала ругаться, гадая, не напилась ли их боевая подруга, веселясь напропалую и напрочь забыв о своих обязанностях, вдруг бегом примчался Мелкий, наблюдавший в тот момент за входом:

— Идет, мужики! Тащит какого-то черного. Тот пьян в дупель! На вид небедный!

Компания мигом вскочила с полуразваленной скамейки, на которой они коротали время, и стараясь не шуметь двинулась навстречу показавшейся вдали парочке, как раз проходившей в этот момент под фонарем, норовя зайти тем сбоку. Вскоре они уже тихо крались метрах в двадцати параллельно Светлане, которую обнимал мужчина кавказской наружности. Он был широк в плечах и такого громадного роста, что нависал над девушкой, которая тоже была довольно высокой.

— Че амбала-то такого привела? Поменьше никого не нашлось? — испуганно прошептал Мелкий — При его росте кавказец казался ему каким-то сказочным исполином.

— Ничего, завалим, — также шепотом ответил Дрын. — Нас пятеро — ему хватит.

— Тихо! — прошипел Голова. — Действуем как договорились. Дрын, приготовься.

Парочка уже приблизилась к тому месту, где только что сидели новоявленные бандиты. Кавказец, пьяно покачнувшись, внезапно узрел скамейку и громко произнес:

— Вот, дарагая! Скамэйка! Ты хатэла пасидэт, падышат.

Давай присядем.

Подойдя к скамейке, они уселись и Светланин спутник без долгих предисловий одну руку положил ей на грудь, а вторую запустил под юбку. Девушка, пьяно хихикая, пыталась ему помешать.

— Дрын, вперед! — тихо скомандовал Голова и тот, чуть помедлив, не торопясь вышел в направлении парочки. Поравнявшись с ними, он спросил:

— У вас закурить не найдется?

Кавказец освободил занятые приятным делом руки и внимательно осмотрел фигуру, столь неожиданно возникшую перед ним из темноты — видимо, появление в глухом месте случайного прохожего его явно насторожило. Не сводя с Дрына подозрительного взгляда и предпринимая попытки протрезветь, он достал пачку «Мальборо» и протянул в его сторону:

— Чего ж не дать? Жалко, что ли?

Дрын что-то медлил, слишком долго ковыряясь в пачке сигарет — видимо, в последний момент он немного струхнул. Затем все же переборов себя, отдал пачку обратно и быстро сунув руку в карман, достал газовый баллончик. Нервно-паралитическая струя с шипением ударила прямо в лицо Светланиного спутника, она же, наперед зная, что должно произойти, загодя отшатнулась в сторону. Прошло несколько томительных мгновений, после чего стало понятно, что кавказец и не думает отрубаться. Напротив, взревев от ярости, он вскочил на ноги и громко заорал:

— Ах ты казиол! А ты падставила меня, тыварь! — Это уже было брошено в сторону стремительно уносящей ноги Светланы.

В следующее мгновение он, коротко размахнувшись, так ударил Дрына громадным кулаком, что тот отлетел на несколько метров в сторону, будучи нокаутированным еще до своего падения на землю. Голова негромко скомандовал: «Вперед!», — и остальные бросились на помощь поверженному товарищу, только Мелкий замешкался, затоптавшись на месте, видимо не желая разделить участь Дрына. Кавказец яростно размахивал кулаками, в основном промахиваясь, но если удар достигал цели, то кто-нибудь из его противников неизменно оказывался на земле.

Вскакивая и снова бросаясь в драку, прекрасно понимая, что если они не одолеют этого страшного амбала, то он их попросту поубивает, четверка нападавших изо всех сил старалась переломить ход сражения. Первым удачно попавшим оказался Голова — от его точного удара правой у противника лопнула губа, но тот, не обращая внимания на такие мелочи, продолжал яростное сопротивление. Правда, дыхание у него явно сбилось, а скорость кулаков несколько поуменьшилась — одному против четверых даже такому здоровяку было тяжеловато.

Вскоре Мелкий, все же ввязавшийся в драку, прекрасно понимая, что в противном случае его потом изобьют свои же, удачно проскользнул в тыл оборонявшегося и бросился ему под ноги. Сокол вовремя нанес еще один результативный удар по лицу южанина и тот, перекувыркнувшись через Мелкого, упал на спину в густую траву. Пытаясь достать его ногами и постоянно промахиваясь в возникшей сутолоке, нападавшие зло матерились и подбадривали друг друга, стараясь при этом не слишком шуметь. Все же мужчине, несмотря на множество пропущенных ударов, почти удалось подняться с земли и неизвестно, чем бы закончилась затянувшаяся схватка, если бы Сокол не ударил его по голове вовремя подвернувшемся под руку камнем. Неудачливый кавалер захрипел и упал навзничь. Тут же, не теряя ни секунды времени на передышку, его принялись обшаривать нетерпеливые, трясущиеся от перенапряжения руки, стараясь не пропустить ни одного кармана. Дрын, только сейчас придя в себя, с трудом присел на корточки и застонал, обхватив голову руками. Когда все было закончено, Голова, вскочив, негромко крикнул:

— Все, конец, роем! Где Светка? — И мельком глянув на Дрына, скомандовал:

— Мелкий, Умник, тащите его вдвоем!

Быстро! — Компания принялась поспешно удаляться, оставляя неподвижно лежащее на земле тело…

Позже, сидя в подвальной штаб-квартире, участники подводили итоги. На столе лежали престижные часы «Омега», золотая цепочка, золотой перстень с маленьким бриллиантом, ключи с брелоком, записная книжка и бумажник, в котором оказалась незначительная сумма российских рублей и тысяча двести долларов США. Голова удовлетворенно потер руки:

— Неслабо! — Но в его голосе сквозь радость прорезались тревожные нотки.

Светлана сидела как на иголках. Чувствовалось, что она сильно переживает.

— А вы его не убили? — задала наконец девушка мучивший ее вопрос.

— Что с этим черножопым аферистом сделается? — пренебрежительно отмахнулся Голованов, но особой уверенности в его голосе не было. — Сама, кстати, виновата — на хрена такого амбала подцепила? Да он сам нас чуть не поубивал! Что, не видела? Тебе еще ноги за такой сюрприз повыдергать не помешало бы.

— А я виновата? Он сам ко мне приклеился, как только увидел. Да так, что не оторвать. Не нравится, иди сам снимай в следующий раз, может у тебя лучше получится… — Света еще не протрезвела и потому нисколько не боялась гнева Головы. — А что, подкрасим тебя — и вперед! — даже развеселилась она.

— Поговори мне еще, — проворчал Голованов больше для порядка. Он был доволен добытой суммой, а все остальное являлось ерундой. Правда, какое-то сомнение все же не покидало его, поэтому и было слегка тревожно на душе.

— А если он какой-нибудь крутой? — Дрын, еще не до конца пришедший в себя, будто прочитал его мысли. — Ведь нам тогда может и звиздец настать.

— Если найдут, — возразил ему Голова, убеждая заодно и себя, — только вот хрена им всем. Но в этом кабаке светиться больше нельзя, согласен. Что-то у нас не очень-то гладко получилось… Да, Дрын, а чего ты с баллончиком-то телился? — вспомнил он. — И отчего он не подействовал?

— А черт его знает. Может бракованный какой попался?

Или, еще я слышал — на некоторых не действует, особенно если пьяный… Ну и приложил же он меня, до сих пор в башке гудит. Здоровый, падла, — уважительно добавил Дрын.

— Так что будем делать дальше? — напомнил Сокол.

— Сменим кабак, — решил Голова. — Хотя жаль, «Якорь» был самым клевым, да и недалеко… В общем, там посмотрим. А сейчас, — он потер руки, — будем делить добычу…

Швейцар-охранник из заведения Бодрова, моментально признав приятеля своего патрона, предупредительно распахнул дверь. Мышастый посмотрел на часы — до встречи оставалось пять минут. Зная, что Лысый любит точность и появится минута в минуту, он не спеша вошел в зал ресторана и двинулся к отдельной кабинке, где они обычно сидели во время нечастых в последнее время встреч. Едва, оставив своего телохранителя снаружи, он уселся за покрытый белоснежной скатертью стол, появился Бодров. Точь-в-точь, — отметил Мышастый, вставая.

По нему можно часы сверять. Широко расставив руки, они заключили друг друга в объятия.

— Не часто ты меня балуешь своим появлением, — радостно провозгласил Лысый. — Что, дела одолели? Или завел себе молоденькую любовницу?

— Да какие там дела, — отмахнулся Мышастый, — так, ерунда, одна текучка.

— Ну, а насчет второго? — подмигнул Бодров. — Не злоупотребляешь?

— В наши годы не особо-то разгуляешься, — с наигранной грустью вздохнул Мышастый, глядя на собеседника с хитрецой.

— Что, какие-то нелады с этим делом? — заинтересовался тот. — Ты смотри, мы тебе его в миг на ноги поставим. Есть у меня на примете один старичок — знахарь; или, как сейчас модно говорить — экстрасенс. Тот, говорят, руками вокруг этого дела покрутит, побормочет — и настоящий Ванька-встанька получается. Так что скажи, если надо, вмиг организуем.

— Да нет, — отмахнулся Мышастый, — с этим делом пока все в порядке, не жалуюсь. Да и откровенно говоря, было б что, так я лучше не старичка-целителя пригласил бы, а молоденькую целительницу, и она не заговорами да рукомаханиями, а язычком да губками быстро бы мне все в порядок привела.

Откинувшись на мягкую спинку стула, Бодров оглушительно захохотал:

— Ты, я вижу, Антон, все такой же острый на язык! Тебе пальца в рот не клади!

Хорошо вышколенный официант почтительно, но без излишнего подобострастия принял заказ и моментально удалился. Через непродолжительное время стол был уставлен всевозможными аппетитно выглядевшими блюдами, закусками, выпивкой. Неспешно смакуя действительно вкусный обед, не забывая и о выдержанном коньячке, к которому оба были неравнодушны, если только не было появлявшегося порой настроения пить именно водку, они вели обстоятельный разговор, стараясь по возможности избегать деловых тем — оба пришли сюда просто повидаться друг с другом, отдохнуть, расслабиться, поделиться новостями. Лишь перед самым окончанием застолья Мышастый извлек из закоулков памяти просьбу жены и произнес:

— Слушай, Александр Иванович, совсем вылетело из головы… Что там у тебя с неким Романовым? Он тебе где-то дорогу перебежал?

— Романов, Романов, — наморщил Лысый свой ленинский лоб, пытаясь вспомнить, — а ну, освежи в памяти, в чем там дело?

— Да дверь его универсама что-то вдруг вылетела, огорчен парень.

— А, этот… — вспомнил Бодров. — А с чего ты, Антон, взял себе в голову, что это моих рук дело? А?

— А чьих? Ребятишки, балуясь, новогоднюю хлопушку рванули? — засмеялся Мышастый.

— Ладно, ладно тебе! — тоже рассмеялся Бодров. — Сдаюсь. Признаю, был грех, перестарались мои ребята немного. Он там просрочил какие-то выплаты, ну они напомнили, да как это водится на Руси, переборщили… Знаешь ведь сам, как все бывает? — Он посерьезнел. — А что, у тебя в этом деле имеется какой-то свой интерес?

— Да какой там интерес? — недовольно скривился Мышастый. — Жену мою кто-то попросил… Он там чьим-то дальним родственником оказался. Так, седьмая вода на киселе.

— Ну и хорошо, — расслабился Лысый. — Еще не хватало нам с тобой ссориться из-за какого-то там… Короче, скажу ребятам сегодня же, чтобы они его успокоили; тем более, что все платежи он уже давно произвел. К тому же просьба жены — святое, по себе знаю. — Он усмехнулся. — Лады?

— Ты знаешь… — Мышастый на мгновение задумался, потерев переносицу кончиками пальцев. — Повремени-ка ты с этим, я сам потом ему скажу.

— Подоить хочешь? — догадался Бодров. — Подержать его в напряженке? Ну да хрен с тобой, делай что хочешь — не больно-то он мне нужен. Дашь мне вместо него кого другого, конечно. В порядке компенсации… Да, а ты знаешь, какая недавно история произошла? — перескочил он на другую тему, заранее предвкушая удовольствие от своего рассказа. — Наказал я тут недавно одних приезжих молодцов. Совсем оборзели, кинуть хотели.

— Слышал кое-что, — уклончиво ответил Мышастый, хотя на самом деле ничего об этом не знал.

— Ну так вот, слушай… — Лысый отхлебнул из чашечки глоток только что принесенного дымящегося кофе и закурил. — Недавно провел я одну весьма выгодную сделку — купил кое-что по дешевке. Тебе подробности знать ни к чему, да и суть вовсе не в этом. Суть в том, как именно все происходило. А происходило очень просто — меня решил нагреть один партнер с Кавказа, понимаешь? Просто кинуть, и ищи-свищи его там в горах, сам знаешь, что у них там сейчас творится… Ведь достать его на ихней территории даже воспользовавшись помощью местных авторитетов было бы весьма проблематично. А узнал я о том, что меня хотят нагреть, от одного верного мне человечка — есть в тех краях мой пожизненный должник, он меня и информирует: как да что, в общем, держит в курсе. Вот он весточку мне и прислал: так мол и так, подробностей узнать не удалось, но что-то затевается, держи ухо востро, по всему видать, хотят тебя на чем-то кинуть… Ну, дождался я этих посланцев, поговорил, хотели они мне товар сбросить, причем очень дешево, чтобы я сразу клюнул. По этой, да по еще кой-каким деталям убедился я, что все сходится — в итоге ни товара, ни бабок мне не светит, в общем, все классически.

Тогда и задумал я тоже кое-какую комбинацию…

Лысый смачно затянулся и расплылся в улыбке, видимо освежая в памяти приятные подробности.

— И представляешь, во время заключения сделки всех неожижанно вяжут мусора и увозят в свои подвалы. Там и подтвердилось, что основного товара у них не было, но и тех образцов, что они привезли, хватало, чтоб десяток лет провести у хозяина. Ну, посидели они в подвале, отведали допросов с пристрастием и раскололись как миленькие — что да как, кто их надоумил и прислал. В общем, получился хороший компромат на их пахана-вдохновителя. Моего, кстати, дружка закадычного. Ну я и послал к нему гонца с этим компроматом железным… Все задокументировано, на видик записано, его ребята там все подчистую рассказывают, в общем, все дела. Короче, пригрозил я дружку третейским судом — как мол к этому делу наша общественность прогрессивная отнесется? Аксакалы, опять же, их местные… Он и просек, что те его съедят с потрохами, сдадут, чтобы имидж свой не подпортить — и пошел на попятную. Короче, пришлось ему обещанный товарец отдать мне по обещанной цене — той самой, что первоначально лишь приманкой служила, чтобы я наживку заглотил побыстрее. Да еще извинения принес, подарки прислал… — Лысый опять улыбнулся. — Потом покажу тебе мой новый «Вольво» — ничего штучка… — Он подозвал официанта и заказал еще кофе. Мышастый последовал его примеру, и все еще не до конца понимая смысла только что услышанного, спросил, нахмурившись:

— Ну, а менты что же? И тебя почему не тряхнули? Не тяни, Александр Иванович, удовлетвори любопытство.

Бодров, запрокинув голову, раскатисто рассмеялся, видимо давно ожидая этого вопроса. Вероятно, весь рассказ был им тщательно срежиссирован и ко всей этой истории еще прилагался весьма эффектный финал.

— В том-то и дело, Антон Алексеевич, — принялся разъяснять Бодров свою хитрость, — и все эти менты, и подвал, и даже сокамерники — все это было мое, мои люди. Соображаешь?

— Он опять засмеялся, довольный произведенным эффектом — Мышастый от восхищения разве что рот не раскрыл, начиная наконец осознавать гениальную хитрость Лысого. Если только Бодров не жрал водку, от чего его природная вспыльчивость повышалась до крайности, он действительно мог работать с выдумкой, разыгрывая неплохие комбинации — Мышастый знал кое-какие тому примеры. Дальнейшие его объяснения это лишь подтвердили.

— Так вот, Антоша… Предполагая во всей этой истории весьма значительный куш, я решил не скупиться на расходы — если дело того требует, нечего экономить на мелочах, потом все окупится сторицей. В общем, у меня случайно оказался небольшой особнячок в одном тихом местечке, отданный в счет погашения долгов. Особнячок — так себе, откровенное дерьмо.

Недостроен, отделка там и прочее, не в этом дело… Что с ним делать, я даже не представлял, сам понимаешь, жильем я вроде как обеспечен… — Он взял в руку очередную чашечку кофе, принесенного официантом. — А тут как раз эта история и развернулась. Вот я и занялся по-быстрому перестройкой да ремонтом, только в соответствии уже с моим личным планом, а не первоначальной задумкой архитектора. Короче, в этом самом особнячке ускоренными темпами была воспроизведена обстановка нашего Мшанского ИВС. Так, лишь примерно. Точность деталей была особо ни к чему, потому как мне в точности было известно — те ребята у нас в городе не парились, с интерьером незнакомы. Так что, главным было воспроизвести сам дух этого славного учреждения. Чтобы все было как полагается — кабинет следователя, менты в настоящей форме, камеры, баланда, параша, тюремные коридоры — в общем, все как надо, чтобы ребятки разом убедились — курорт еще тот.

Бодров в очередной раз довольно усмехнулся, заметив с каким неподдельным интересом слушает его рассказ собеседник.

— Ну, ну… — подбодрил его тот.

— Вот тебе и «ну»… Повязали их, в общем, якобы омоновцы, понял? В черных масках, все как положено. Закинули в автобус, а там натянули мешки на голову, чтобы те видеть ничего не могли. Это для того, чтобы фасад не переделывать, к чему лишние затраты? — пояснил Бодров. — В общем, дали очухаться им только в камере, а там уже компания развеселая сидит, сокамерники якобы парятся. Ну, уж в этом-то материале затруднений не возникло, сам понимаешь! — весело гоготнул Лысый. — Сам знаешь, у меня весь контингент как раз оттуда… Вот и получилось все настолько правдоподобно, что ребятам даже играть не понадобилось, только майку сними и видно, что не из пионерского лагеря. Пришлось, правда, за вредность им доплатить. — Он усмехнулся. — Александр Иванович, говорят, нам бы на молочко за вредность полагается, мы и так только что оттуда, а здесь такое дело. Тягостно, мол, давит… Единственная трудность была, — тут Бодров опять развеселился, — это кого на роль ментов поставить, чтоб ни наколок там и вообще… Ну, нашли нескольких, менты вылитые! — с удовольствием живописал он, — морды красные, пропитые, животы за ремень вываливаются — одно слово, настоящие мусора.

На допросах их помяли, конечно, не без этого, но все равно не хватало какой-то малой толики, какой-то детальки, чтобы они колонулись, ну буквально самой малости. И тут…

Лысый выдержал паузу и торжествующе посмотрел на Мышастого, по чему тот заключил, что сейчас последует кульминация и в своем предположении не ошибся, убедившись мгновением позже, что помимо всего прочего, в собеседнике скрывается и незаурядный актерский дар.

— И тут, — наслаждаясь повторил Бодров, — им устраивают очную ставку… со мной. Да-а-а-а… — Он мечтательно закрыл глаза, видимо вспоминая в очередной раз произошедшее и вновь смакуя свой триумф — некий момент истины. — Ввели меня в кабинет, как полагается, по всей процедуре, в наручниках, вот тут-то они и поплыли, раскололись как миленькие. Думали-то сначала, что я их прикрою, не последний все же в городе человек, — он с нарочитой скромностью потупил глаза, — ну, а раз меня тоже повязали, то все, крышка. А мне, собственно, даже интересно стариной было тряхнуть, когда-то ведь в художественной самодеятельности в лагере выступал, да и вообще, для разнообразия. Развлекся, в общем, разогнал скуку…

Ну и мастак! — подумал Мышастый, наконец полностью оценив гениальный замысел и немалый труд, проделанный своим коллегой. — У него порой можно кое-чему поучиться…

Позже, после дружеского прощания, уже сев в свою машину, Мышастый, глядя на проносящиеся мимо дома, все думал о только что состоявшемся разговоре, интуитивно чувствуя, что только что получил какую-то очень важную для себя информацию и не осознавая пока до конца, как же ему доведется ею воспользоваться. Но придется, точно…

Ольга Скрипка, проснувшись в одиннадцать часов дня, какое-то время нежилась в постели, стараясь как можно дальше оттянуть момент окончательного пробуждения и пытаясь удержать настроение, навеянное чем-то прекрасным, только что ей снившимся. Но хотя виденный сон был очень приятным, восстановить его в памяти не было никакой возможности, какие усилия она к этому не прилагала. Наконец, приняв твердое решение подниматься, Ольга присела, сунула ноги в мягкие комнатные туфли и посидев еще немного, решительно поднялась и проследовала на кухню, захватив по дороге белый шелковый халат, лежавший на тумбочке рядом с широким диваном, на котором она только что спала. На кухне она зажгла газ под красным в белых яблоках чайником и пошла в ванную комнату приводить себя в порядок.

Проходя по коридору мимо большого зеркала, автоматически бросив взгляд на свое отражение, Оля вспомнила бывшего мужа Валерия, с которым ей довелось прожить чуть меньше года и который погиб в автомобильной катастрофе. Так иногда бывавало, ведь именно он купил и установил это красивое зеркало.

Вспомнив Валеру, она испытала легкую грусть, которая не шла ни в какое сравнение с тем, что с ней творилось сразу после его нелепой гибели. Однако всю жизнь не прогорюешь, боль постепенно ушла глубоко внутрь, потеряв остроту первого времени, и это было хорошо, так как с ее впечатлительностью и отзывчивым сердцем, переживая, можно было окончательно себя загнать.

Ольга приехала в Приреченск после окончания института пищевой промышленности и ей выделили комнату в общежитии, где она и проживала долгое время с соседкой, девушкой примерно ее лет. Жизнь без строгих родителей, оставшихся в небольшом поселке, где она родилась и выросла, не ударила Ольге в ее молодую голову. Она отказалась принимать участие во всяческого рода увеселениях, до которых были охочи некоторые ее подруги по общежитию и через некоторое время ее уже прекратили приглашать во всяческие сомнительные компании с веселым времяпрепровождением, предполагающим в основном один и тот же стандартный набор — много спиртного и мужчин.

С Валерой они познакомились в кинотеатре, куда она зашла, чтобы скоротать один из вечеров как раз в стремлении избежать участия в одной из вечеринок. Ей он понравился как-то сразу и Оля без присущих ей, в общем-то, кокетства и легкого манерничанья приняла предложение встретиться на выходные с поездкой на пикник. Как оказалось, Валера с друзьями недавно зарегистрировали свою фирму и на данный момент довольно сносно зарабатывали. В местном политехническом институте он окончил факультет прикладной математики и работал программистом — Ольга, к сожалению, в этом совсем не разбиралась.

Вскоре после их знакомства он смог приобрести девятую модель «Жигулей» и отложить деньги на покупку однокомнатной квартиры, чтобы отделиться от родителей, с которыми пока жил. Потом, когда финансовые дела окончательно наладились, он сделал Ольге предложение, будучи уверенным, что второй такой девушки ему уже не встретить, потому что такой, какой была Ольга, попросту нет на свете. А была она замечательно красивой, неглупой, молодой обаятельной женщиной, и женщиной любящей, отчего Валерий испытывал чувство превосходства перед окружающими. Вполне законное.

Поскольку дела в фирме шли все лучше и лучше, он уже строил большие планы на будущее, намечая и свою жену пристроить работать в филиал, который предполагалось вскоре открыть. Для этого он собирался отправить ее на множество всевозможных курсов, включая бухгалтерские, автовождения и прочие, но судьба внесла в их жизнь свои страшные коррективы — через некоторое время Валерий погиб в автокатастрофе. Друг и коллега, с которым они ехали и который находился за рулем, отделался переломом руки и легким сотрясением мозга, а Валерий умер по дороге в больницу. Пьяного водителя самосвала, виновного в аварии, посадили на четыре года, но Ольге от этого легче не стало — мужа было уже не вернуть. Почти полгода она провела как в кошмарном сне — спасали отчасти бывшие друзья Валеры и их жены, давно ставшие и ее друзьями.

Они пытались хоть как-то ее растормошить, внушить, что жизнь продолжается, что нельзя всю жизнь убиваться. Предлагали работу, материальную помощь, от чего она отказалась — до того ей все вокруг стало безразлично. И вот спустя около полутора лет после смерти мужа в ее жизнь вошел Чиж…

Этот скромный парень жил здесь до того, как они с Валерием въехали в этот дом, и поначалу она его почти не замечала. А выделила его Ольга, когда при редких встречах в подъезде все чаще и чаще стала замечать его заинтересованный и как ей показалось, с некой долей обожания, восторженный взгляд. Внимание мужчин ей в своей жизни приходилось встречать очень часто, скорее даже чересчур, и она привыкла к взглядам большей частью липким, жадным, откровенно раздевающим. И если на каком-то этапе ее жизни они ей нравились, служа верным доказательством ее красоты, то впоследствии, особенно после замужества, в основном просто раздражали.

Этот же парень смотрел на нее совсем по-другому. Он смотрел на нее с восхищением, как на некое божество, чем вызывал не раздражение, а скорее снисходительность со стороны Ольги, которая уже прочно воспринимала его как своего обожателя и совсем не раздражалась его явно влюбленным видом. Иногда она размышляла, как ей поступить, если он с ней заговорит и не могла себе ответить на этот простой вопрос, но знала точно, что чем-то ей этот молодой мужчина, всего на пару лет старше ее, определенно нравился. И один раз тот все-таки решился…

В тот день они встретились лицом к лицу возле почтовых ящиков. Ольга как раз забыла ключ и Чиж предложил ей свой, благо что ко всем этим однотипным замкам подходил один и тот же, стандартный. Достав газету и поблагодарив его за оказанную любезность, она собиралась подняться к себе в квартиру, когда этот высокий сильный парень, помявшись, неожиданно ей представился и слегка покраснев, предложил свою помощь в житейских проблемах, если вдруг ей придется менять замок, чинить кран или делать что-то подобное. Как узнала от него Ольга, он работал на фабрике «Приреченские ткани». В тот раз она, лишь не желая обидеть его своим отказом, позволила уговорить себя принять клочок бумаги с накарябанным им тут же, впопыхах, номером домашнего телефона, и некоторое время спустя почти забыла об этом случае, только улыбаясь порой про себя при воспоминании о его засветившихся счастьем глазах, когда она положила этот клочок к себе в сумочку, словно уже дала ему какое-то обещание.

А по прошествии нескольких месяцев у нее начал протекать кран и с каждым днем течь все усиливалась, пока, наконец, в ванную с завидным постоянством не била уже довольно мощная струя горячей воды, наполняя тесное помещение паром, отчего стены моментально покрылись мелкими капельками водного конденсата. Пик этой неприятности пришелся по закону подлости как раз на воскресенье, когда в домоуправление звонить было бесполезно, даже если бы Ольга и нашла нужный телефон.

Да еще неизвестно, прислали бы они водопроводчика и когда бы это произошло. Перебрав в уме всех соседей, Ольга только сейчас с удивлением обнаружила, что никого, собственно, толком и не знает. В свое время они с Валерием были так увлечены друг другом, что им и в голову не приходило сближаться с кем-либо из своего дома, а тем более приглашать в гости…

Вот тогда-то и вспомнила Ольга о том сильном и застенчивом мужчине, который предлагал ей свои услуги. Больше на всякий случай, пребывая в полной уверенности, что выкинула бумажку с номером его телефона — ведь именно так она и собиралась поступить — Ольга все же перерыла свою сумочку и с удивлением извлекла с самого дна тот самый мятый клочок, которого, по ее мнению, просто не могло там быть. Но ведь она вроде бы отчетливо помнила, что давно выкинула эту бумажку, неужели память ей так изменяет?

С некоторым непонятным для нее самой волнением, хотя чего, спрашивается, было волноваться молодой красивой женщине, звоня соседу-слесарю с просьбой починить ей неисправный водопроводный кран, и все же справляясь с этим волнением с большим трудом, она набрала номер его телефона. После серии длинных гудков, означавших, что хозяина, по-видимому, нет дома, потому что за это время можно было добраться до телефона хоть из туалета или ванной, она уже собиралась с непонятным себе облегчением положить трубку — хотя опять же, чего тогда было звонить, если обнаружив отсутствие абонента испытываешь облегчение, — как вдруг раздался щелчок и сквозь негромкое шуршание и еще какие-то помехи, чем-то напоминавшие звуки компьютерных игр, раздался спокойный и почему-то удивительно знакомый, хоть и ни разу не слышанный по телефону мужской голос:

— Алло!

Переборов постыдное побуждение немедленно бросить трубку, более подходящее какой-нибудь девочке, звонящей своему школьному кумиру, но никак не двадцатитрехлетней женщине, которой самой излишне часто приходилось отшивать назойливых поклонников, Оля несколько неуверенно, хотя и пытаясь придать голосу твердость, спросила:

— Это вы, Александр?

— Ольга? — тут же обрадовано, как ей показалось, ответил вопросом на вопрос мужчина, как будто только вчера дал ей свой телефон и вообще, кроме нее звонить ему было больше и некому. — У вас что-то произошло?

Молодая женщина с удивлением для себя отметила, что появившиеся в его голосе радостные нотки, если они ей только не померещились, радуют почему-то и ее.

— Александр, — продолжила она уже более уверенно, испытывая облегчение оттого, что он ее не забыл и ей не придется униженно напоминать ему о обещании помочь в случае возникновения каких-либо житейских неурядиц технического плана, — у меня возникла небольшая проблема с домашней сантехникой.

— Что? Ага, кран? В ванной? — деловито закидал ее вопросами новый знакомый. — Инструментов у вас, конечно, нет, — скорее утвердительно, нежели в форме вопроса произнес он.

Узнав, что у нее целый чемодан каких-то инструментов, когда-то принадлежавших мужу, он, все же не доверяя ей, как она поняла, чисто по мужски — мало ли что она говорит, может там вовсе не инструмент, а к примеру, запчасти от стиральной машины — произнес с оттенком легкого превосходства или снисходительности, если ей этого, опять же, не показалось:

— Ладно, на всякий случай я все равно прихвачу свой…

Ольга спохватилась, что не указала номера квартиры, но не прошло и минуты, как в коридоре раздался звонок и она опять с каким-то непонятным себе удовлетворением, оттого что он примчался, видимо, бегом и прекрасно знал ее квартиру без всякой подсказки, пошла открывать дверь. Да, на пороге стоял Саша Чиж собственной персоной и Ольга заметила, что под маской напускной деловитости его счастливая физиономия с трудом сдерживает радостную улыбку. Едва удержавшись от непреодолимого желания улыбнуться самой и боясь, что голос выдаст ее с головой, она только молча махнула рукой в сторону ванной комнаты. Александр, моментально вытерев ноги о коврик за порогом квартиры и скидывая на ходу кроссовки, уже рванул на звук льющейся воды с деловитостью служебной собаки, учуявшей наркотики в одном из чемоданов на конвейерной ленте багажного отделения аэропорта. При этом он едва успел буркнуть что-то неопределенно-приветственное и спустя мгновение был уже весь в работе. Моментально сориентировавшись, он уже перекрыл общий кран, отчего назойливый гул низвергающегося водопада наконец-то перестал отдаваться в ее ушах и, разложив на кафельной плитке пола захваченные с собой инструменты, принялся откручивать кран газовым, что ли, ключом. Кое-что и она в этом понимала.

Остановившись в дверях ванной, Ольга в упор разглядывала своего гостя, пользуясь тем, что он занят краном и не может перехватить ее откровенно изучающий взгляд. Это ее изучение вскоре закончилось в пользу Чижа. Она отметила чистоту и непомятость его спортивного костюма, чисто выбритое и весьма приятное лицо, короткую аккуратную стрижку, и с удивлением припомнила, что когда он минуту назад вихрем проносился мимо нее, от него пахнуло каким-то знакомым и очень приятным ароматом мужского одеколона явно не из дешевого ширпотреба. В следующее же мгновение она одернула себя — что еще за замашки великосветской дамы или даже господское отношение госпожи к плебею? Что же, если этот симпатичный парень работает слесарем, то от него должно пахнуть не утонченным ароматом дорогого мужского одеколона, а запахом застарелого пота и давно немытого тела? И одет он должен быть не в красочный импортный спортивный костюм, а в какую-нибудь неказистую грязную рабочую робу? Или в безвкусную рубашку вкупе с помятыми и непременно чуть коротковатыми брюками, пузырящимися на коленях и приоткрывающими несвежие носки? Это было бы по отношению к нему весьма несправедливо. Кстати, этот молодой мужчина своим ростом, стрижкой, чертами лица и статью напоминал ей какого-то известного актера, только вот какого, Ольга никак не могла вспомнить, как ни напрягала память. Была только уверенность, что актер этот спортивного толка, на манер Шварценеггера или кого-то в этом духе, в общем, героя боевиков с видеокассет.

Тем временем Александр почти справился со своей задачей и сменив, как он объяснил, прохудившуюся прокладку на новую, запасливо захваченную с собой, уже прикручивал все на свои места. Сейчас он уже смог частично оторваться от своего занятия и теперь искоса бросал на Ольгу короткие взгляды, в которых сквозило некоторое, что ли, смущение… Может, — подумалось ей, — теперь стесняется того, что ворвался как вихрь, чуть не сметя ее в сторону от избытка своей радости или силы, явное наличие каковой не мог спрятать даже свободный спортивный костюм? Хотя, вернее всего, это смущение было от первой причины — от избытка радостных чувств, — что появилась возможность помочь нравившейся ему женщине. Да, именно так, тут нечего было играть с собой в прятки. То, что она ему определенно нравится, мог бы увидеть любой, не обладающий дефектами зрения и, кстати именно сейчас, после завершения работы, как с волнением почувствовала Ольга, должно было многое для них обоих решиться. Ей следовало дать ему понять вполне определенно — может ли он на деяться на что-либо в отношении нее в дальнейшем, или нет. Но что она могла ему сказать, или тем более, обещать, если для нее самой это было еще непонятно?..

Александр заканчивал свой ремонт, его движения становились все медленнее, словно его мощные мускулы вдруг потеряли свою силу или же изначально были дутыми, бутафорскими, и работали на последнем издыхании, а теперь, завинтив кран, выдохлись, наконец, окончательно. На деле же это, естественно, было не так — просто теперь он, равно как и хозяйка квартиры, чувствовал определенную неловкость и лихорадочно обдумывал, как бы завести с ней разговор и вообще, будет ли Ольга с ним говорить. А вдруг просто скажет «спасибо» и «до свидания»?

Наконец, тянуть стало дальше некуда, обороты резьбы подошли к концу, и если только он не собирался окончательно сорвать этот несчастный — или счастливый для него? — кран, нужно было заканчивать. Сделав последнее движение, он распрямился, не спеша открыл и закрыл кран, проверяя качество своей работы, убедился, что все сделано на совесть, и только тогда поднял на Ольгу свои пронзительно синие, как она с удивлением обнаружила, глаза:

— Вот и все, — просто сказал он. — Может, где-нибудь еще протекает? — Ольга с каким-то радостным волнением отметила, с какой явственной надеждой прозвучал этот вопрос.

Парню настолько явно не хотелось от нее уходить, что он, кажется, даже не собирался этого скрывать. Или не мог.

— Нет, нет, — зачем-то глупо засуетилась она, — везде полный порядок, спасибо вам за помощь.

— Чего там… — смущенно пробормотал Александр, не зная, что делать дальше. Затем он отвернулся, не спеша помыл руки с мылом, и приняв протянутое Олей полотенце, вытер их более тщательно, чем того требовали обстоятельства. Молодая женщина с удовлетворением отметила, что у него коротко остриженные ногти без каких бы то ни было намеков на траурные рамки и внезапно устыдившись того, что рассматривает его слишком уж пристально, словно своего будущего жениха, предложила:

— Саша, во-первых, для простоты я предлагаю перейти на «ты», все же мы с вами, как-никак, соседи. Во-вторых, сантехникам вроде бы традиционно принято предлагать за работу бутылку, но я почему-то не думаю, что вы выпиваете, поэтому предлагаю просто попить чаю. Или я не права?

Саша рассмеялся:

— Оба предложения полностью принимаются. И вы… — он мгновенно и с нескрываемым удовольствием поправился:

— Ты права, я действительно не пью. Ну, во всяком случае, не так много и часто, — уточнил он. — В меру.

После этого все сразу стало как-то легко и просто. Все сложности, скорее надуманные и вызванные фантазией Ольги, нежели существовавшие в действительности, отошли куда-то в сторону, растворившись без следа в последовавшей во время чаепития на кухне теплой дружеской беседе. Уже всего через полчаса, отрезая Саше новые порции домашнего пирога собственного приготовления, которые, как она с гордостью хозяйки отметила, гость с аппетитом и без стеснения уничтожал, Ольга уже не могла поверить, что какой-нибудь час назад они не знали о чем разговаривать и между ними все было так натянуто и неестественно. Сидя в легком домашнем халатике на кухонной табуретке, Оля тоже пила чай с кусочком того же самого пирога, разве что значительно тоньше, и так подробно рассказывала о своей жизни, словно перед ней находился не малознакомый человек, с которым они всего полчаса назад перешли на «ты», а старый проверенный друг, которому не таясь можно доверить любые сокровенные тайны своего бытия без боязни быть непонятой или, того хуже — оказаться осмеянной. Саша оказался весьма благодарным собеседником. Он слушал ее очень внимательно, не перебивая и не задавая неуместных вопросов, выдавших бы его праздное любопытство к подробностям жизни своей молодой красивой соседки, и, как заметила Ольга с облегчением, его лицо не перекосила гримаса напускной жалости или фальшивого сочувствия, когда она зачем-то излишне подробно рассказала о нелепой смерти своего мужа…

И когда она закончила свой рассказ, начал говорить Саша, который после неожиданной исповеди молодой женщины почувствовал потребность раскрыть и свою душу. Как узнала Ольга из его не такого уж длинного рассказа, биография парня была довольно обычной для нашего времени. Детский дом, школа, служба в десантных войсках, закончившаяся травмой после неудачного прыжка с парашютом, долгий период лечения и работа на ткацкой фабрике. Словом, как выразился сам Саша — ничего особенного, только вот после травмы у него начались неожиданные провалы в памяти и даже свое детство он помнил очень и очень смутно, какими-то нелепыми обрывками. Что же касается всего остального, — поспешил добавить он, заметив по лицу Оли, что она ему сочувствует, — то с ним все в порядке, он вполне трудоспособен и со здоровьем сейчас все отлично, о какой-либо инвалидности и речи идти не может. Слесарить же он пошел просто потому, что в тот момент ему подвернулась эта работа, а вообще он хочет стать водителем-дальнобойщиком, чтобы начать нормально зарабатывать и крепко встать на ноги. Тогда можно будет и создать семью, застенчиво добавил он и как-то по особенному, как ей показалось, посмотрел на Ольгу, тем самым заставив ее смущенно отвести взгляд.

Нельзя сказать, что намек парня, если это только ей не показалось и таковой действительно скрывался в его словах, пришелся ей не по душе. Вообще, она оценила его корректность и уважение к ней как к женщине. Несколько раз, когда во время затянувшегося разговора она вставала вскипятить уже который по счету чайник воды и у нее случайно распахивался халат, открывая ноги, вид которых, как она знала по своему опыту совершенно точно, никогда не оставлял мужчин равнодушными, то Саша не вперивался тут же похотливым взглядом в это приоткрывавшееся перед ним женское сокровище, наоборот, он как-то смущался и старался отвести глаза в сторону, что давалось ему, как с долей чисто женского ехидства не преминула отметить молодая женщина, с огромным трудом…

В тот раз они засиделись до самого вечера, Оле даже пришлось приготовить на скорую руку что-то поесть, ибо их желудки стали настойчиво требовать уважительного к себе отношения.

Когда Саша ушел, на что ему понадобились поистине титанические усилия — так как, если Оля поняла правильно, он был не прочь остаться у нее навсегда уже сейчас, прямо с этого самого момента, — она даже не стала включать телевизор. Что бы там сейчас не показывали и не говорили, любое прозвучало бы после состоявшегося между ними серьезного разговора обычной пошлостью, а ей еще многое необходимо было осмыслить…

И уже расстелив диван, улегшись спать, она долго неспокойно ворочалась, а забыться сном ей удалось только под утро…

С этого момента они стали встречаться по-настоящему.

Ольга тоже дала ему свой номер телефона и теперь Саша мог позвонить в любой момент, что он, собственно, и делал порой по десять раз на дню, над чем она беззлобно подтрунивала, говоря, что такому большому и сильному мужчине не мешало бы позаимствовать немного выдержки у одной весьма слабой и хрупкой женщины, и не догадывается ли он, кого она имеет в виду. Но звонки его, конечно же, были ей очень приятны, Ольга на него совсем за них не сердилась, наоборот, она слишком часто подлавливала себя на том, что с нетерпением этих звонков ожидает, хотя разговор в основном велся, в общем-то, ни о чем. Когда Саша делал очередную паузу, пытаясь придумать какую-нибудь важную тему для продолжения разговора, она уже испытывала удивительно нежное чувство к этому, как ей представлялось, большому ребенку, занимавшему с некоторых пор в ее мыслях все большее и большее место. Раз или два в неделю они встречались, как выражалась Ольга, на нейтральной территории. К себе в гости она его больше не приглашала и к нему не шла тоже, несмотря на все его уговоры. Как откровенно признавалась себе молодая женщина, часто задумываясь об их отношениях, принимающих все более конкретную форму, она просто боялась, что оставшись с ним наедине в домашней обстановке, все закончится именно так, как ей подсознательно уже давно хотелось, но с чем она не хотела пока спешить. Хотя это и произойдет рано или поздно, пусть все случится хоть несколько позже — говорила в ней целомудренная женщина, ведя спор с нетерпеливо-страстной сестрой-близнецом, настойчиво требующей своего…

Так прошло примерно полгода с момента их дружеского пока сближения. За это время Ольга немного подтянула интеллектуальный уровень этого увальня, хотя и серым его ни в коем случае назвать было нельзя, что не могло ее не радовать. Он прекрасно разбирался во многих вещах, порой даже превосходя ее в некоторых знаниях и все это не считая таких чисто мужских тем, вроде спорта или техники. Например, на удивление Ольги, он оказался неплохим знатоком классической музыки и… танцев! Да, оказывается Александр просто профессионально исполнял бальные танцы, как с удивлением обнаружила она во время их совместного посещения ресторана, где они скромно отмечали ее день рождения. Он настолько прекрасно двигался, что Оля, всегда не без оснований считавшая себя неплохой танцовщицей, вынуждена была признать, что не идет с ним ни в какое сравнение. А посетители ресторана — к счастью, в тот вечер не было откровенных бандитов или другой неприятной публики, — просто буквально заставили их исполнить еще раз, на бис, прекрасно станцованное ими танго. В тот вечер Ольга была просто в восторге, испытывая огромную гордость за своего будущего — теперь у нее оставалось в этом все меньше сомнений — мужа…

После того запомнившегося ей дня она долго допытывалась, где Саша научился так прекрасно танцевать и что удивительно, он не мог ей сказать ничего определенного. Пытался что-то припомнить, и… и не мог. Тогда он неуверенно предположил, что возможно в его детдоме был танцевальный кружок, но Ольга высказала весьма справедливые сомнения, что в детдоме мог быть кружок такого уровня. И вообще, она твердо решила показать его врачу — не дело ходить с провалами в памяти и мучиться, пытаясь вспомнить такие элементарные вещи, — оставалось только как-нибудь потактичней ему об этом сказать…

В общем же и целом своим избранником Оля была вполне довольна. Конечно, ее скрупулезно-пытливым женским взглядом, от которого не могло укрыться ничто, отмечалось, что он немножко сутулился, что весьма ему не шло, и еще был чуточку нерешителен. Кстати, и поцеловались они всего-то два раза, тут опять ее страстное желание вступало в чисто женское противоречие с собой же — не торопить события. Но в одну из их встреч ее возлюбленный преподнес очередной сюрприз, своей неожиданностью даже превзошедший его умение танцевать. Ольга никогда не забудет тот вечер, когда они проходили по темному парку, и тот инцидент, который произошел с пьяными хулиганами, выявивший еще один неизвестный ей доселе талант Саши, в одиночку расправившегося с тремя настолько грозными на вид подонками. И после чего и произошло то, что уже давно должно было произойти. Саша остался у нее на ночь…

Тогда, нерешительно потоптавшись на крыльце в разорванной блузке, она наконец решилась на то, что самой давно отчаянно хотелось, не говоря уже об этом милом ее сердцу мужчине. Она пригласила Сашу к себе. После только что произошедшей стычки с этими отвратительными рожами, при воспоминании о которых, а главное — осознании того, что они хотели с ней сделать, ее до сих пор колотила дрожь. И хотя Ольга понимала, что ее жизни и женской чести ничего больше не угрожает, что самое страшное осталось позади, все равно после пережитого ей не хотелось оставаться одной, да и Саша, который спас свою любимую женщину от неминуемого надругательства, заслужил такое поощрение, которое во все времена было основной и самой желанной наградой, какую только могла дать мужчине женщина и которая превосходила своей значимостью любые сокровища мира…

Саша принял душ первым и, стоя под мягкими теплыми струями, открыв до отказа кран, Ольга даже сквозь шелест воды, бьющей по ее коже, явственно слышала, как нетерпеливо переминается под дверью ванной комнаты ее мужественный защитник и просто желанный мужчина. Слушала и не могла сдержать радостной улыбки…

Когда, закончив приводить себя в порядок, она вышла из ванной, то при виде Саши, которого сама же обрядила в свой старый халат, девушка невольно засмеялась. Он едва доходил ему до колен, не скрывая мощных голеней; широкие мужские плечи при малейшем движении грозили заставить треснуть тонкую ткань по всем швам, а так и не сошедшиеся края халата открывали мощную грудь атлета, покрытую густыми зарослями черных волос.

Едва дверь ванной приоткрылась и улыбающаяся Оля появилась на пороге, Саша в один прыжок оказался рядом и, мгновенно подхватив ее на руки, словно она была не женщиной из плоти и крови, а невесомой пушинкой, рванул в комнату. Ольга пыталась отбиться, впрочем, прилагая к этому не слишком много усилий, старалась внушить парню, что ей надо причесаться и сделать много чего еще, но ее некогда галантный кавалер, а ныне просто возбужденный до предела самец, не слыша ее слов уже бережно клал женщину на расстеленное ложе. Затем он не без добровольной помощи своей жертвы быстро снял с нее халатик и зачарованно застыл при виде открывшегося его глазам восхитительного зрелища женской наготы. При всем этом он не произнес ни единого слова, и лишь спустя, наверное, целую минуту, словно очнувшись, неуверенно протянул свою мощную руку, оказавшуюся неожиданно нежной, и медленно провел вдоль всего ее тела, пробуя наконец то, в чем давно хотел убедиться — упругость ее груди и гладкость ее атласной кожи. У Ольги только и хватило сил прерывисто вздохнуть и закрыть глаза…

Саша оказался таким неутомимым любовником, что по прошествии этой волшебной ночи, в течение которой им обоим ни на минуту не довелось сомкнуть глаз, она оказалась совершенно измотанной и не знающей точно, на каком свете находится, но при этом невероятно счастливой в своей приятной усталости — это было совершеннно точно. С мужчиной она не была со времени смерти своего мужа, а это было уже так давно… Но все это время стоило ждать и терпеть, не размениваясь на пустые физические увлечения, чтобы в конце концов встретить своего единственного мужчину, такого, как Саша. Он показался ей весьма неискушенным в любви и, как ей казалось в некоторые моменты, может она даже была у него первой женщиной, но какой-то недостаток опыта и умения он с лихвой компенсировал неиссякаемой мужской энергией, напором и одновременно такой ласковостью, какую трудно было ожидать от этого грубоватого на вид мужчины…

В короткие минуты не таких уж частых передышек Ольга, уткнувшись губами в его волосатую грудь, шептала какие-то детски-бессвязные ласковые слова, сама плохо понимая, что говорит… И когда она после первого раза с трудом разомкнула глаза, буквально силой заставляя себя вернуться из того неведомого прекрасного мира, в котором только что побывала вместе с Сашей, он продолжал лежать на ней сверху, все еще стискивая ее тело в своих железных и одновременно нежных объятиях, не выходя из нее по прежнему твердым, не желающим терять свою силу налитым мужским естеством. Ольга робко заглянула ему в глаза, боясь увидеть в них победный огонь получившего свое самца и выражение хамского превосходства над изведанной им уже самкой, с отчаянием думая, что не переживет, если ее опасения сбудутся, но увидела в них только бесконечную любовь, обожание, преклонение перед ней и еще желание, желание, желание… Тогда молодая женщина еще крепче обвила своими тонкими руками его мощную шею и вновь закрыла глаза, засветившиеся в ответ женским счастьем обладания любимым мужчиной, а он, словно получив от нее давно и с нетерпением ожидаемый сигнал, мягко тронувшись, снова отправил вздрогнувшую Ольгу в бесконечно долгое, сладкое путешествие…

Лишь под самое утро, буквально силой выпроводив Сашу, который все никак не мог от нее оторваться, за дверь, Ольге удалось уснуть. И произошло это не сразу — сон подкрался незаметно, с трудом потеснив ее бесконечно счастливые мысли о произошедшем, и уже выстраиваемые ею планы на будущее. В самый таинственный момент бытия, находящийся на зыбкой грани бодрствования и сна, ей неожиданно пришла в голову весьма забавная мысль: А что же, выходит, скоро я стану Ольгой Чиж?.. Фамилия, доставшаяся от покойного мужа, не доставляла ей большой радости, слишком уж много шуточек и каламбуров отпускалось по этому поводу коллегами по работе и еще некоторыми доморощенными остряками. А Чиж? Хорошо это или… Она все-таки уснула, так и не успев додумать до конца эту бесспорно интересную мысль…

— Что предлагаешь, Умник? — задал вопрос Голова…

Компания опять собралась в своей штаб-квартире. Сидя за столом, уставленным бутылками водки и несколькими — лимонада для запивки, они проводили нечто вроде военного совета. Водка, которая и раньше частенько сопутствовала их сборищам, теперь уже стала непременным атрибутом, неизменно сопровождающим любые их поступки и действия, так как обладала замечательной способностью давать столь необходимое организму расслабление. Правда, после нее обычно раскалывалась голова, но эта проблема решалась столь же просто, сколь и радикально — на следующий день надо принять очередную дозу, и все как рукой снимет — всего и делов-то. А расслабление компании на данный момент являлось вещью очень необходимой — дела шли все хуже и хуже. Идея с ресторанами полностью себя исчерпала. Оказалось, что сейчас не старые добрые времена, когда всем все было до лампочки. Теперь в большинстве заведений, давно перешедших в частные руки, стояли бдительные охранники, запоминающие каждого, кто проводил там свой досуг. Поэтому после очередного ограбления потерявшего бдительность клиента приходилось незамедлительно менять место действия.

Число подходящих для их целей ресторанов и кафе, несмотря на масштаб города, было все же не безграничным, а в совсем уже приличные места Светлану могли и не пустить, приняв ее за девушку вполне определенной профессии — там и своих хватало, все места были давно поделены, или, как это практиковалось в некоторых заведениях, незнакомым дамам без спутников вход туда был заказан. И если Света благодаря своей внешности котировалась достаточно высоко, то ни один из ее дружков со своими весьма специфическими физиономиями и повадками ей в спутники явно не годился. К тому же девушка все более и более неохотно занималась доверенным ей делом, а в один прекрасный день решительно заявила, что с нее хватит, в конце концов ее везение не беспредельно. А то, что ее до сих пор не вычислили вместе со всей гоп-компанией, действительно было именно везением. Некоторые из пострадавших и на самом деле оказались весьма крутыми, и уже прошел неприятный для них слушок, что кое-кто усиленно разыскивает не в меру расшалившихся юнцов. При современном изобилии всевозможных «крыш» и телохранителей такие розыски могли оказаться не таким уж безнадежным занятием. А Светлана после начала всех этих игр была уже далеко не той запуганной девчонкой, способной безропотно терпеть все издевательства, учиняемые ее дружками, и подчиняться их указаниям, если те покажутся ей заведомо дурацкими…

После первого же проведенного совместно дела, когда компания ограбила пьяного кавказца, девушка решительно заявила, что теперь, выходит, она полноправный член их банды, или как они там себя называют, а раз так, то имеет равное со всеми право голоса. Сделав такое заявление и не встретив возражений от опешившей от такой «наглости» компании, ибо возразить, собственно, было и нечего — она была полностью права, — девушка объявила следующее: отныне, если кто-нибудь из этих давно осточертевших ей подонков хоть раз прикоснется к ней, преследуя определенные цели, это будет иметь самые неприятные для них последствия. Пытавшемуся было запугать ее Голове она четко сказала, что прибьет его при первой же возможности или просто сдаст милиции, а в ответ на его доводы, что в таком случае и сама сядет вместе с ними, четко дала понять, что лучше сядет в тюрьму, чем ляжет еще раз под таких ублюдков, каковыми являются они все.

Компания, как ни странно, сразу смирилась с этим новым положением безотказной до сей поры девчонки, смиренно проглотив ее оплеуху, хоть и скрипя при этом зубами от бессильной злобы. Тому, что молодой банде пришлось смириться, посодействовал в какой-то мере и Умник, теперь уже официально признанный парень Светланы. Его тоже затронули произошедшие за последнее время перемены — он заматерел, после участия в ограблениях стал гораздо жестче — ведь такие действия требовали некоторого мужества и умения проявить характер в любой ситуации: взять хотя бы тот случай после «Золотого Якоря».

Неслучайно уже несколько раз именно ему вместо Дрына Голова поручал нанести первый, самый ответственный удар, служащий сигналом к общей атаке. А когда Сокол, однажды придя раньше всех на очередное сборище в подвале и оказавшись со Светланой наедине, не вняв предупреждению девушки, попытался завалить ее на топчан, то появившийся неожиданно Умник так избил незадачливого любовника, что вдобавок к царапинам, нанесенным отчаянно защищающейся девушкой, тому пришлось зашивать в больнице разбитую голову и лицо. В тот день его спас только пришедший следующим после Колесникова Голованов, заставший упавшего на пол и пытающегося прикрыть лицо руками Сокола, и с трудом оттащивший с остервенением топтавшего его Умника.

После этого случая на последнего смотрели уже совсем не так, как парой месяцев раньше, считая его маменькиным сынком — теперь он здорово поднял свой авторитет, став полноценным замом Головы, и даже слегка потеснив Дрына, страдающего некоторым тугодумием. Теперь этот спаянный, проверенный в делах коллектив с гордостью именовал себя бандой…

— Так что предложишь, Умник? — еще раз повторил Голова, как всегда надеясь на сообразительность последнего. — Если кабаки отпадают, — он указал на кивком подтвердившую его слова Свету, — то что нам, черт побери, еще остается?

— Я тут немного подумал… — не спеша, с достоинством человека, готового бороться за свое мнение, ответил тот, — почему бы нам просто не влиться в какую-нибудь настоящую, уже авторитетную группировку? Их в городе несколько. Прийти к ним своей командой — звеном, что ли — и все дела.

— И что? — недовольно буркнул Голова, панически боявшийся утратить роль безоговорочного лидера. — Потерять свою самостоятельность?

— Зато и дела будут покруче, чем пьяных мордовать, а значит и денежнее, — пояснил свою мысль Умник.

— И пушки дадут, — поддакнул Мелкий, с восторгом глядя на Умника. Он первым принял стремительно подскочивший рейтинг последнего.

— И в зоне, если что, будут подогревать, — высказался Сокол. — У меня братан сидит, так он писал, что те, которые из разных там группировок, очень даже неплохо живут.

— Типун тебе на язык, идиот… — проворчал Голова, которому совсем не понравилась поддержка Умника остальными. — Про тюрягу заговорил, мудак… Сплюнь! — Он постучал по деревянному столу. — И вообще, как мы выйдем на этих самых бандитов? Что, будем подходить к каждой зверской на вид роже и спрашивать: «Дяденька, вы случайно не рэкетир? Возьмите нас в бригаду.» Так, что ли? — ехидно добавил он.

— Зачем же к каждому? — возразил Сокол. — Один на нашей улице живет, мне о нем еще братан говорил, до того как посадили. Зовут Толяном, фамилию не знаю. А кликуха — Молчун.

— А братан твой откуда его знает? — в общем-то просто так спросил Голова. Он видел, что коллективное мнение склоняется в пользу идеи Умника и понял, что лучше подыграть общему настроению, чем оказаться в меньшинстве при голосовании, до которого могло дойти дело. Если уж в их стае начался такой разброд…

— Они сидели вместе, — пояснил Сокол. — Только братан мой на вторую ходку потом пошел, а этот Молчун в банде сейчас. Постойте… — Он напрягся, вспоминая. — Там главным какой-то Мышкин, что ли? Или Мышанов? Нет, не вспомню. Но вроде авторитетный пахан.

— Да, я тоже что-то про него слышал… — задумчиво проговорил Голова. — Так что же, так и решаем? — Ответом было дружное одобрительное молчание. — Ладно, — продолжил он, все же не забывая о своем лидерстве, обязывающем его принимать решения и командовать остальными, — Сокол, выведаешь, в какое время твоего бандюгана возле дома можно поймать, и подвалим с тобой к нему. Напомнишь ему про брательника и все такое… Ты теперь у нас морда заметная, — намекнул он на внушительного вида рубец, оставленный тому Умником, — глядишь, и понравишься своему Молчуну. — Голова первым заржал своей шутке…

Голова с Соколом сидели на скамейке возле дома, где жил Анатолий по кличке Молчун, возивший дочь Мышастого и выполнявший функции ее телохранителя. За прошедшие с момента их последнего собрания три дня Сокол выяснил, что тот выходит из дома в семь утра и идет на автостоянку, где садится в свой старый «Москвич». Все это Соколу сообщили словоохотливые пенсионерки, живущие в доме Анатолия. Вначале, посмотрев на не внушающую доверия физиономию, щеку которой пересекал шрам, причудливо расположившийся зигзагом, они не хотели с ним разговаривать, но когда Сокол, проявив находчивость, рассказал им, что ищет своего двоюродного брата, а шрам он получил совсем недавно, защищая свою девушку по имени Света от напавших на нее насильников, старушки, убедившись, что он не бандит и не вор-домушник, выдали посмеивающемуся про себя парню всю интересовавшую того информацию, сообщив при этом даже много лишнего, вроде того, что Толик почти бросил пить.

Уж это-то ему знать было точно совсем ни к чему — пусть этот самый Толик хоть зальется, лишь бы он посодействовал принятию их в бригаду…

— Ну, скоро он там? — проворчал, позевывая, Голова, недовольный тем, что ему пришлось подняться в такую рань.

— Еще без пяти только, — ответил Сокол, взглянув на часы. — Старушки сказали — он ровно в семь всегда выходит, вот я и подумал, что лучше с утра. А вечером можно хрен дождаться.

Голова, ничего не ответив, закурил. Когда из нужного им подъезда спортивной пружинистой походкой вышел, застегиваясь на ходу, молодой черноволосый мужчина крепкого телосложения, Голова, издалека разглядев испещренные наколками кисти рук и внимательный, цепкий взгляд жестких глаз, которым тот окинул стоявших ребят, толкнув Сокола, прошептал:

— Наверняка он. Пошли!

Сокол, кивнув, отправился вслед за двинувшимся вперед Головановым. Мужчина, убедившись, что незнакомцы поджидали именно его, остановился, внутренне собравшись, и как бы невзначай сунул руку под тонкую куртку, поближе к выпуклости по левую сторону груди. Сокол, не доходя нескольких шагов, упреждая его вопрос, сказал:

— Толик, я Коля Рогов, брат Сереги.

Мужчина расслабился и убрав руку из-под куртки, уже дружелюбно произнес:

— Ну привет, Николай! Как твой братан, пишет?

— Пишет, — остановившись напротив Молчуна, ответил Сокол и представил набычившегося, постаравшегося придать себе как можно более значительный вид Голованова:

— А это Голова.

— Ого! Целый Голова! Голова — два уха, да? — рассмеялся мужчина, рассматривая насупленного парня и добавил, бросив короткий взгляд на часы:

— Я спешу. Если хотите поговорить, идите со мной. По дороге расскажете, с чем пожаловали. — И быстро зашагал по направлению к автомобильной стоянке.

Стараясь не отставать от спешившего Анатолия, двое зашагали рядом.

— Мы хотим это… В общем, влиться в банду, — брякнул Сокол напрямик, боясь что Молчун уедет, так и не успев дослушать их до конца.

— Банду? Какую банду? — притворно удивился тот, бросая недоумевающий взгляд на смутившегося парня. — И при чем здесь я? Ты меня за бандита считаешь, так что ли, выходит?

— Ну я… Ну мне… брательник говорил… — заоправдывался тот, пытаясь выкрутиться из создавшегося положения.

— Вот подожди, откинется твой брательник, я ему язык-то подрежу, — беззлобно пообещал Анатолий, сворачивая на соседнюю улицу. — А то раскудахтался. — И подводя итог, сказал:

— Ладно, все уяснил, дальше можете не вякать. — Оценивающе оглядев две фигуры, он продолжил:

— Больше ко мне не ходите, сам найду, если понадобитесь. Где брательник твой живет, я знаю. Ты ведь тоже там живешь? — И когда Сокол подтверждающе кивнул головой, спросил:

— В деле уже бывали? — Ткнул пальцем в сторону шрама:

— Где заработал?

Но ответить Сокол не успел — рядом завизжали тормоза и из остановившихся невдалеке синих «Жигулей» выскочил приземистый широкоплечий человек.

— Толян! Сколько лет, сколько зим! А я как увидел, глазам не поверил, ты ли это? — Он широко распахнул руки и подступив, облапил Молчуна, проделавшего в ответ то же самое. — Ну, встреча, блин!

— Щербатый, ты все никак не вырастешь! — засмеялся Анатолий и махнув ребятам, крикнул, садясь в машину к человеку, названному им Щербатым:

— Короче, с вами договорились! Привет!..

Голова с Соколом побрели в обратную сторону, а Щербатый искоса, но очень внимательно посмотрев им вслед, тронул с места, чтобы подвезти Анатолия остававшееся до стоянки расстояние. Тот уже показывал, куда нужно рулить.

— Ну и встреча, блин! А я думал, ты еще срок тянешь!

— Хватит, намотался! — весело ответил Анатолий, радуясь неожиданной встрече…

В компании, теперь собравшейся для разнообразия на свежем воздухе, в беседке, Голова подводил резюме:

— Хрена чего от этого Молчуна дождешься! Тот уже и думать про нас давно забыл. Нужны мы ему как… — Он запнулся и не подыскав нужного слова, продолжил:

— Короче так… Я наконец окончательно понял, чего конкретно нам надо, и без чего мы как ноль без палочки… — Выдержав многозначительную паузу, сделавшую бы честь любому профессиональному актеру, намеренно накаляющему нетерпение зрительного зала, он наконец выдал:

— Нам нужны пушки!

Мелкий даже вздрогнул от неожиданности, а Сокол восторженно заверещал:

— Точно, Голова! Вот это дело! С пушками мы всем покажем!

— Кому всем? И что покажем-то? — скептически бросил Умник, но больше, чтобы заставить умолкнуть распалившегося Сокола — на самом деле идея с пушками понравилась и ему.

— Неважно, — смутился тот, — но все равно, с пушками совсем другой расклад! Ты помнишь, Голова, — он повернулся к главарю, — как тот Толян за дурой полез, когда нас увидел?

Ну, мы вам еще рассказывали… — Он обвел собравшихся взглядом.

— Крутой мужик, — уважительно подтвердил Голова. — Но и мы не хуже, нам вот только хоть несколько стволов для начала достать.

Вообще, предложение понравилось всем. Кроме Светланы, которая безразлично пожала плечами, все были «за».

— Да, но как их достать? — перешел к конкретике Умник.

— Тут надо крепко помозговать.

— А что, если нам участкового на уши поставить? Он носит с собой иногда, я знаю, — предложил Мелкий.

— Ты что, вконец офонарел? Дядя Паша тебя сам на уши поставит! Да впридачу еще с пяток таких, вроде тебя… — с долей уважения к этому попортившему им немало крови «мусору», признал Голова и неожиданно хлопнув себя по лбу, сказал:

— Есть! Кажется знаю!

— А ну, а ну! — подбодрил его Сокол, от нетерпения едва усиживая на месте.

— Помните, брат Бритого из армии вернулся? Прошлой весной? Ну, того, Бритого, с соседнего двора, — нетерпеливо уточнил Голованов, заметив чей-то непонимающий взгляд, — он тогда еще водку с нами жрал, да все байки про службу травил?

— Помним, помним, — дружно закивали участники сборища.

— Ну вот, он рассказывал, как они в караул ходили, — продолжал вспоминать Голова запомнившийся ему момент. — Всем все по херу, а если выпить есть, то они прямо там и квасят.

— И что? — подал реплику Сокол, все еще не понимая, к чему тот клонит.

— А то, что эта бывшая его часть всего километрах в двухстах отсюда, в лесу. Он даже деревню называл, где она расположена — Плотвично, кажется.

— Плотично, — поправил его Умник.

— Ну пусть Плотично, неважно. А важно то, что нам дотуда добраться — что два пальца обоссать. Туда автобус ходит прямо с нашего автовокзала — Бритый не раз со жратвой там всякой к брательнику ездил. Так вот, — принялся объяснять свой замысел Голова, — наберем водки и махнем туда. Там как-нибудь с этими самыми караульщиками состыкнемся и напросимся к ним в гости. Начнем с ними квасить, травить байки, а как только они отрубятся, заберем оружие, и ходу! А там ищи ветра в поле — кто приезжал, откуда?

— Но у них же не пистолеты, у них карабины СКС, — возразил Умник, в какой-то книге про войну читавший об этом оружии и поэтому имевший некоторое представление о карабинах, — они довольно громоздкие. Уж за пазуху, как пистолет, точно не спрячешь.

— Хер с ним, — воодушевленно ответил Голова, — для начала сгодятся. А вот с ними, кстати, легче будет и обычные пушки раздобыть. Ну как?

— Вообще-то ничего, — признал Умник, которому идея, предложенная главарем, понравилась, а возражал он больше от склонности тщательно все анализировать, обдумывать, не бросаясь сломя голову в неизвестность. — Надо нам все получше прикинуть. Ну, когда автобус, на билеты наскрести. И вообще, придумать, под каким предлогом туда заявиться.

— На все — про все, я думаю, денька три нам хватит, — прикинул Голованов. — Мелкий, узнаешь расписание автобусов, — дал он первое указание, — сколько билеты стоят — тоже. А поедут… — Он на мгновение задумался. — Короче, я и Умник.

— А я? — вскинулся Сокол. — Я тоже хочу!

— Да сиди ты, — отшил его пахан, — видишь, Дрын молчит и не лезет, куда не просят. И вообще, — усмехнулся он, — у тебя рожа слишком приметная, Умника благодари. — Он намекал на безобразную отметину, оставленную Соколу Колесниковым.

Сокол со злостью на того покосился, но промолчал, памятуя об уроке, который когда-то от него получил, а Умник выдержал его взгляд спокойно, слегка усмехнувшись, показывая что ничуть не боится. С некоторых пор он стал действительно крут… В последний момент Голову осенила еще одна идея:

— Надо нам и Светку с собой прихватить! — придумал он.

— Она там как задницей своей покрутит, солдатики с голодухи из кожи вон повылезают, но все для нее сделают.

— Точно! — подтвердил Дрын.

Умник промолчал, не имея против задумки пахана никаких возражений. Лишний раз провести со своей девушкой время, да еще в интересной поездке — кто же от такого откажется? Светлана, очевидно, придерживалась того же мнения, потому что загоревшимися глазами посмотрела на Сергея и лишь высказала пожелание, чтобы поездку подгадали на выходные, когда не работает почта — в последнее время она и так брала слишком много отгулов…

На другой день Мелкий притащил бумажку с переписанным расписанием рейсов нужного автобуса и ценами на билеты. Узнав, сколько им нужно набрать денег на три билета, Голова, помрачнев, недовольно выругался. Компания здорово поиздержалась за время вынужденного безделья, поэтому пришлось уговорить Свету продать в полцены золотые цепочку и серьги, доставшиеся ей в качестве премии после одного из удачно проведенных ограблений.

— Вернем, не боись, — заверил Голова, видя нежелание девушки расставаться с нравившимися ей украшениями.

— Куда ты денешься, — отрезала та, отдавая цепочку и снимая серьги. Света тоже стала неимоверно крутой…

Собралась троица в шесть часов утра на автовокзале.

Хмурый, не успевший побриться Голованов спросил, кивая на спортивную сумку, которую Колесников держал в руках:

— Что там у тебя?

— Куски брезента, веревка, — коротко ответил также не выспавшийся и позевывавший Умник.

— А на хрена?

— А ты подумал, как мы утащим карабины? По карманам, что ли, рассуем? — недовольно проворчал Сергей. Он не был расположен к бесполезным разговорам.

— Ну а ты, красавица? — попробовал тогда Голова придраться к Светлане. — Чего брюки-то нацепила? Я же ясно сказал — твоя задача показывать свою жопу.

Девушка кивнула на пакет, захваченный из дома:

— Тут у меня шорты, майка, кроссовки… И вообще, если не нравится, свою покажешь. Солдатики, как ты сам говоришь, изголодались, глядишь и оценят! — расхохоталась она. Света до сих пор не могла простить Голове все нанесенные ей обиды, поэтому, приобретя в лице Колесникова защиту, в последнее время частенько позволяла себе дерзить.

Голова в ярости замолчал и отвернулся, не желая конфликтовать с этой окончательно взбесившейся, как он считал, сучкой. Больше разговаривать было не о чем и они молча ожидали отправления автобуса, разглядывая разношерстную толпу вездесущих бабулек с кошелками и прочих, собравшихся в ранний час на автовокзале…

Когда автобус тронулся, они почти одновременно уснули на чуть жестковатых сиденьях старенького дорожного ветерана.

Так троица и проспала почти все четыре часа пути, просыпаясь лишь от сильных толчков прыгающего по ухабам автобуса, да прислушиваясь сквозь дремоту к голосу водителя, монотонным голосом объявляющего остановки. Наконец тот произнес: «Плотично!», и они вышли через с шипением открывшиеся передние двери. Разминая затекшие суставы и глядя вслед удаляющемуся автобусу, компания соображала, что же им делать дальше. Ни указателей, ни чего-либо другого, подсказавшего бы им, в каком направлении двигаться, вокруг не наблюдалось.

— Мудаки! — сплюнув, объяснил Голова, кем они являются на самом деле. — Может тут вообще ничего кругом нет, одни только волки. Приперлись хрен знает куда… — Он огляделся по сторонам. — В общем так, переодевайся! — скомандовал он Свете. — Будешь на свои ляжки тачку ловить, может, кто и подвезет, Хотя… — Он опять огляделся по сторонам. — Тут, пожалуй, дождешься…

Девушка, у которой не было ни сил ни настроения вступать в бесплодные споры, удалилась за ближайшие кусты и переодевшись, вышла в кроссовках, коротеньких шортиках, открывавших загорелые ноги и короткой маечке, заканчивающейся почти сразу под грудью, обнажавшую ее живот с выставленным на всеобщее обозрение пупком.

— Ничего, девка, прямо на выданье! — причмокнул Голованов, оглядев ее с ног до головы. — И сиськи без лифчика хорошо торчат, и жопа из под шорт классно заголяется — аж все складки повылазили. А может, нам и карабинов этих самых не надо? — Он ткнул Умника в бок. — Будем сдавать нашу красотку солдатикам в аренду, больше наварим, чем… — Видя со стороны подельника полнейшее отсутствие интереса к своим шуточкам, он умолк.

— Пошли по колее, — вздохнув, предложил Сергей, — вон той, что в сторону сворачивает. А больше, вроде, и некуда.

— Пошли, — вяло согласился Голова и подхватив свои вещи, они не спеша побрели в выбранном направлении.

Пройдя примерно с километр, ребята увидели приближающийся зеленый «Москвич», пыливший по грунтовой дороге им навстречу. Жестом руки остановив пожилого водителя в брезентовой куртке, Умник, ближе всех оказавшийся к мужчине, спросил:

— Папаша, как бы нам до воинской части добраться? Брат у меня где-то здесь служит, — привел он первое пришедшее в голову объяснение.

— Деревня, откуда я еду, примерно в километре отсюда будет, — охотно ответил старик, — а часть ваша еще с километр за ней, дальше. Как там брат-то твой? Не тяжело ему? — крикнул он уже вслед тут же двинувшимся дальше путникам.

— Ничего, нормально ему там… — буркнул себе под нос Колесников, у которого и в помине не было никакого брата.

— Хорошо еще, что всего пару километров осталось. Могло с таким же успехом и с десяток оказаться, — проворчал Голова, словно три километра было для него сверхдальним расстоянием…

Дойдя до небольшой деревеньки, состоявшей всего из десятка-двух перекосившихся деревянных домишек, разбросанных там и сям довольно далеко друг от друга, они первым делом разыскали продуктовый магазин, где накупили различной незатейливой еды и десять бутылок водки, которые уложили в разом потяжелевшую сумку Умника. Немного посовещавшись и решив, что тянуть нечего, троица двинулась в направлении воинской части, ориентируясь по выросшим вдали армейским антеннам и локаторам какой-то причудливой формы. КПП они увидели еще метров с трехсот. Сразу почувствовав волнение и какую-то неуверенность, компания замедлила шаг и к пропускному пункту подошла с некоторой опаской, словно ожидая, что их немедленно арестуют, сразу догадавшись, зачем сюда пожаловали такие гости. Вышедший на крыльцо молоденький белобрысый паренек с туго затянутым на талии ремнем, молча смотрел на их приближение.

— Салага, — уверенно определил Голова, сообщая об этом сквозь зубы.

— С чего ты взял? — удивилась Светлана. — Ты что, прорицатель?

— Видали, как ремень на брюхе затянут? Точно, первый год только служит, — охотно пояснил Голованов, радуясь, что хоть в какой-то области знает больше, чем его спутники. — Я, когда в армию призывали, все про эти дела разнюхал. И про дедовщину, и все такое прочее.

— Что ж не призвали-то? — поинтересовалась девушка. — Сейчас может здесь и служил бы.

— Да так… — уклонился от ответа Голованов. Не рассказывать же им, что его забраковал невропатолог. — Такие люди в тылу нужны, — вовремя вспомнил он старую прибаутку.

Тем временем они уже почти вплотную приблизились к небольшому домику контрольно-пропускного пункта и Умник, решивший придерживаться хорошо себя зарекомендовавшей версии о брате, бодро произнес:

— Привет, служивый! Я к Сидорову приехал, как бы нам его вызвать? Брательник это мой, — пояснил он солдату, сразу же уставившемуся на Светлану и не сводившему с нее глаз.

— Сидорову? — переспросил белобрысый, с трудом оторвавшись от созерцания женских ног. — Так тот же уволился полгода назад, — удивился он. — Поздновато ты приехал, неужто не знал?

Чертыхнувшись про себя, что выбрал такую распространенную фамилию и представив, какая путаница произошла бы, если б этот Сидоров еще продолжал служить, Умник, изображая растерянность, продолжил:

— Да нет, мой только что призвался. В мае… А того как звали-то? Сергеем? Нет, моего брательника Сашкой кличут.

— А может вы часть перепутали? — предположил белобрысый, помаргивая белесыми ресницами.

— Да нет, ну как же перепутали? — заволновался Умник, хлопая себя по карманам и делая вид, как будто старательно что-то ищет. — У меня и письмо его с адресом… Вот незадача! Куда-то запропастилось… Нет, ну я же помню, деревня Плотично. Ну точно же, ну…

— Вот уж не знаю, — протянул белобрысый и оглянувшись крикнул:

— Халилов! Можно тебя на минутку?

Из двери КПП показалась заспанная физиономия еще одного служивого. У этого ремень, в отличие от товарища, болтался где-то в районе промежности.

— Чего тебе, салабон? — с раздражением спросил он, но увидев Светлану, замолчал и вперился узкими заспанными глазками в ее пупок, а затем так посмотрел на ноги, что взгляд белобрысого по сравнению с его казался взглядом невинного младенца. Девушка, покраснев и окончательно смутившись, даже поспешила спрятаться за спиной Колесникова, который уже проклинал себя за то, что выбрал роль брата несуществующего Сидорова — пусть бы Голованов как главарь и отдувался. Узнав, что ребята ищут Сидорова, боец уверенно произнес:

— Нет, он уже уволился. Да он и не Сашей вовсе был, Серегой его звали… И услышав звук звякнувших в сумке бутылок, моментально сориентировавшись, предложил:

— Пойдемте в лесок, ребята, я вам одно классное местечко покажу, где можно посидеть, поговорить… Там все и обсудим. А здесь лучше не торчать — офицер появится, погонит вас прочь. Жутко у нас часть секретная, — важно добавил он и, расправив грудь, со значением посмотрел на Светлану.

Встречаться с офицером в планы троих путешественников не входило, поэтому они поспешно двинулись в сторону, указанную Халиловым, причем последний, пропустив их вперед, постарался пристроиться прямиком за девушкой, на ходу продолжая любоваться понравившимися ему ногами. Углубившись в лесок, окружавший территорию части практически со всех сторон, компания встала в удобном месте на полянке, которую удачно обрамляли кусты, не пропускающие ветра, и которую щедро прогревало солнце. На краю полянки даже имелся какой-то шалаш и было сооружено нечто вроде лавочек из подручных средств рядом с ним.

— Вот оно, это самое место, — объявил Халилов. — Про него начальство пока еще не разнюхало. Тут мы порой отдыхаем, когда на территории части надоест — хоть какая-то свобода, все не за забором. — Он кивнул на старый перекосившийся забор, опоясывающий место его службы и скривился. — И те, кто приезжает к своим, тоже, не рисуясь перед командирами, могут здесь с нашими повидаться. — Он искоса поглядывал на сумку Умника, в которой минуту назад уловил манящий звон.

— Но раз мой брательник не здесь служит, то я даже не знаю… — развел тот руками, изображая растерянность. — Что ж нам тогда тут делать-то?

— А чего вам, отдохнете с дороги, — сладкоголосой сиреной принялся заливаться служивый. — Природа, свежий воздух, то-се… Тут и позагорать можно, — торопливо добавил он, втайне надеясь, что девушка разденется и он сможет получше рассмотреть ее фигуру.

— Точно, Умник… То есть, я хотел сказать, точно, Серега! — подхватил Голова, подыгрывая Халилову. — Куда нам спешить? Доставай! — Он ткнул пальцем в сумку, висящую у подельника на плече.

Тот достал бутылку, стакан, пару плавленных сырков. Наполняя стакан, он стал пускать его по кругу. Выпив свою долю, Халилов с сожалением посмотрел на остававшиеся в сумке бутылки, которые успел ухватить своим цепким взглядом.

— Эх, жаль, — горестно вздохнул он, — больше нельзя.

— Чего так? — поинтересовался Умник. — Отцы командиры усекут?

— Ну да, — подтвердил Халилов, закусывая кусочком плавленного сырка. — Вечером на развод, не хочу нажираться.

— Что еще за развод? — игриво поинтересовалась Светлана, которой Голова успел незаметно шепнуть что-то на ухо.

Увидев воздействие ее чар на этого воина, он велел охмурять его дальше — тот как нельзя лучше годился для роли осведомителя, источника информации. — Ты что, с женой разводишься?

— Да ты что! — засмеялся Халилов, обрадованный вниманием понравившейся ему девушки, и важно пояснил:

— В караул я заступаю.

— Что за караул такой? А в гости к вам можно прийти? — продолжала выпытывать та, вспомнив, что именно о каком-то карауле все время упоминали Голова с Умником. — Я никогда не видела этих… Как их? Часовых, да?

— Ну, почти, — ответил Халилов, обрадованный тем, что девушка напрашивается как раз на то, что он сам хотел предложить новым знакомым — прийти к нему в гости в караульное помещение. Там он и растолкует ей всю разницу между часовым и караульным. И все это под водочку, которая так соблазнительно булькает в сумке. А может даже удастся завлечь девушку в комнату отдыхающей смены, где четыре топчана стоят в полной боевой готовности. Кстати, надо будет выяснить, кем она приходится этим двоим…

— В общем так… — начал он деловой разговор. — Хотите в гости? Увидеть, как проходят трудовые будни доблестных защитников Отечества? — В ответ вся троица одинаково энергично закивала головами. — Тогда часиков в одиннадцать подходите к дырке в заборе. Вон она. — Он показал рукой чуть поодаль. — Я вас там буду ждать. Раньше никак нельзя, — пояснил он, увидев вытянувшиеся лица своих новых знакомых, — надо выждать, пока все успокоится. А к одиннадцати дежурный офицер домой втихаря уматывает домой, в казарме уже все отбились — в общем, самое время. Может даже и пострелять получится. Будет очень весело, не пожалеете!

Собственно, ни о какой стрельбе и речи идти не могло, но ему во что бы то ни стало надо было уговорить этих ребят с водкой и красивой девушкой прийти в гости. А как их еще можно заставить прождать до вечера?

— Ладно, — буркнул Голова. — Посмотрим. — Хотя приглашение как нельзя лучше соответствовало их планам проникнуть в караульное помещение, на всякий случай приходилось делать вид, что они идут на сделанное им предложение не очень-то охотно. — Посмотрим, — повторил он. — Если только не надоест тут торчать.

— Кстати, а ты же на КПП вроде дежуришь? — поинтересовался наблюдательный Умник, имевший кое-какое представление о разных там нарядах, дежурствах и прочих тонкостях воинской службы. — Как же ты еще и в караул заступаешь?

— Да нет, — отмахнулся Халилов, — на КПП я от прапорщика нашего прятался. Есть у нас один такой отвратный бульбаш, Лагодич этой суки фамилия. Совсем озверел, кусок, чтоб ему… А там он вовек не додумается меня искать. Ладно, пора бы мне уже и в казарме объявиться. До встречи! — Он кинул на девушку многозначительный взгляд и направился к указанной им дыре в заборе.

— А Светка-то наша здорово ему покатила, а, Умник? — развеселился Голованов, любивший поподкалывать Колесникова по этому поводу и злясь, что теперь не имеет никаких прав на эту оборзевшую, как он считал, потаскушку. — Не ревнуешь?

— Было бы к кому, — процедил тот сквозь зубы, не желая разговаривать на эту тему, а Светлана, хмыкнув, спросила:

— Ты бы Голова, подумал, что мы будем до одиннадцати делать? Карты-то взять хоть кто додумался?

Естественно, карты никто не захватил — кто ж мог предвидеть все возможные варианты?.. Сначала, расстелив на траве захваченный Умником брезент, они позагорали, раздевшись до трусов — отклонив при этом предложение Головы снять с себя абсолютно все. Светлана вообще оставила даже майку, скинув только кроссовки и шорты — у нее не было лифчика и она совсем не желала выслушивать непременно последовавшие бы шутки Голованова по поводу ее маленькой груди…

К шести часам дня ожидание сделалось просто нестерпимым, равно как и жара от поднявшегося в зенит солнца. Были прочитаны от корки до корки пара пожелтевших от старости газет, случайно завалявшихся в сумке Умника, пересказаны все пришедшие на ум анекдоты, выслушаны байки Головы, как он в детстве убежал из дома и якобы устроился юнгой где-то на черноморском флоте — в общем, делать было решительно нечего.

Изнывая от безделья, Голованов предложил отправиться в шалаш спать, ведь оставалось как-то убить еще целых пять часов.

После того, как Светлана с Сергеем отказались, обрадовавшись возможности побыть наконец наедине, тот, махнув рукой, отправился в шалаш один. Когда через некоторое время оттуда раздался его богатырский храп, Умник вскочил, подкрался поближе и, убедившись, что тот действительно спит, разметавшись на разложенном внутри сене, прижал палец к губам и поманил Свету пальцем, указав ей в сторону лесной чащи. Та, мгновенно сообразив, что он задумал, охотно вскочила и подхватив кусок брезента, на котором только что лежала, осторожно ступая босыми ногами, стала пробираться в сторону, указанную Сергеем. Тот также бесшумно двинулся за ней вслед…

Проснувшись примерно через час от настойчивых позывов переполненного мочевого пузыря, Голованов, вертя головой по сторонам и с недоумением разглядывая пожухшие ветки, нависшие над ним, долго не мог сообразить, где находится. Наконец, разом все вспомнив и чертыхнувшись, он выбрался наружу.

Выпрямившись во весь рост у входа в шалаш, он потянулся, разминая затекшие члены, затем отошел к ближайшему дереву и принялся с шумом мочиться, норовя при этом своей мощно бьющей желтой струей непременно попасть по муравьям, опрометчиво проложившим здесь свою тропу… Поежившись от холодного ветерка, вдруг промчавшегося по поляне, он взглянул на часы.

А где эти херовы молодожены? — подумал он с оттенком злости.

— Если бы не хлебаная любовь этого долбаного Ромео, ставшего в последнее время чересчур борзым, они вдвоем драли бы сейчас эту сучку во все щели, и время пролетело бы вмиг. Сама проститутка, кстати, оборзела не меньше. Но ладно, еще придет мой час, я им обоим устрою…

Стараясь ступать как можно тише, он отправился на поиски сладкой парочки, вызывающей у него в последнее время изрядное раздражение. Сделав вокруг поляны несколько кругов, постепенно расширяя их радиус, Голова с неудовольствием сообразил, что лес слишком большой и вряд ли ему удастся так легко их найти. Жаль, — подумал он, усмехаясь. — Сейчас бы напугать их как следует… — Чем они сейчас занимаются, он догадывался. — Стали бы от испуга сиамскими близнецами, говорят такое бывает…

Уже собравшись ни с чем повернуть восвояси, он вдруг остановился, услышав из-за расположенных прямо перед ним густых кустов какие-то непонятные звуки. Осторожно, на цыпочках, стараясь не наступать на сучки, он стал тихо подкрадываться к источнику шума…

Через несколько шагов Голованов уже точно распознал, что таинственные звуки — это всего лишь характерные женские стоны и удивился, как это он не догадался сразу. Осторожно выглянув из-за укрывавшего его дерева, он увидел двух любовников, слившихся в единое целое, которые, до конца отдаваясь своей страсти на расстеленном куске брезента, не замечали ничего вокруг. Да ведь им все до лампочки! Я бы мог подойти и запросто помочиться прямо на них, и хрена бы они чего заметили!.. — с завистью подумал Голова и вдруг обнаружил, что от увиденного его трусы вздыбились под напором члена, также упрямо требовавшего своего. Поддавшись какому-то мимолетному порыву, он приспустил трусы и не отрывая жадного взгляда от широко раскинутых, согнутых в коленях женских ног, от ягодиц Сергея, совершающих частые ритмичные толчки, неожиданно для самого себя плотно обхватил член вспотевшей ладонью и стараясь попадать в такт двум занимающимся любовью молодым людям, принялся совершать дерганые движения, мгновенно отозвавшиеся сладостью в предельно переполненной, ноющей от желания облегчиться мошонке. Через непродолжительное время, словно находясь в каком-то в состоянии гипноза от увиденного, так и не оторвавшись ни на миг от созерцания женских ног, теперь нашедших свое место на вздыбившейся спине Сергея, почувствовав неудержимый позыв в головке своего детородного органа, он под негромкие стоны девушки оросил ладонь липкой влагой, с облегчением вырвавшейся на свободу…

С трудом опомнившись и чувствуя дрожь усталости в только что находившихся в напряжении коленях, Голова, внезапно устыдившись того, что его могут увидеть, уже почти не скрываясь рванул обратно к шалашу, впопыхах слегка перепутав направление. На его счастье, кульминация у Сергея со Светой наступила чуть позже и они, так и не заметив, что только что являлись объектом пристального наблюдения чужих глаз, лежали рядом на промокшем от пота брезенте полностью опустошенные, не в силах разомкнуть своих страстных объятий…

Когда счастливые влюбленные, нежно обнимаясь, вернулись к шалашу, Голова, уже окончательно уверившийся, что замеченным в позорных действиях он не был, попыхивая сигаретой, грубо спросил:

— Ну что, потерлись малость?

— Не твое дело, — отбрил его Умник.

— Как это не мое? — притворно возмутился Голованов. — Светке скоро перед солдатиками выступать, а у нее вон — все трусы мокрые. Твоя работа? — И увидев, что та, поддавшись на провокацию, автоматически взглянула вниз, оглушительно заржал.

— Дурак! — коротко бросила девушка и для большей наглядности покрутила пальцем у виска, однако цели своей Голова добился — ее щеки стали пунцовыми от смущения.

— Ладно, — миролюбиво продолжил тот, довольный, что не был уличен в своих проделках за стволом дерева. — Давайте-ка лучше прикинем, как в гостях у служивых вести себя будем…

Поскольку троица заранее договорилась не пить перед предстоящей операцией — как бы не было трудно от этого удержаться, — к оговоренному времени они дожидались Халилова в условленном месте совершенно трезвыми. Тот, явившийся на место из проема в заборе минут на десять позже них, был несколько разочарован этим фактом — он надеялся, что компания ко времени встречи будет изрядно на взводе и ему, быть может, удастся сблизиться с понравившейся девушкой, когда та окончательно захмелеет.

— Ну что? — негромко спросил он, стараясь не выдать своего разочарования. — Пойдем? У нас все тихо, никаких обломов не предвидится, — добавил он, опять скрываясь в проломе.

Вскоре они тихо подходили к воротам караульного городка, расположившегося почти сразу за забором. Там их поприветствовал открывший дверь смуглый ефрейтор, предвкушавший скорую выпивку и поэтому встретивший гостей с такой радостью, словно те были его закадычными друзьями.

Войдя в караульное помещение, трое с интересом осмотрелись. Умник, которому подходило время призываться в армию, старался вникать во все детали, которые могли бы ему пригодиться в дальнейшем.

В караулке им представился и сделал шутливый доклад начальник караула старший сержант Лешуков. Прикинув, где разместиться, чтобы им никто не мешал, он решил, что устроить гулянку лучше в комнате отдыхающей смены — ее окна выходили во двор городка, в то время как в окно комнаты бодрствующей смены мог заглянуть любой, проходивший мимо. Комната же самого начкара была слишком тесной для такой большой компании.

Сосчитав общее количество человек, Голова мрачно подумал, что девяти оставшихся бутылок для такой шоблы будет явно маловато. С некоторым опозданием до него дошло, что хотя бы несколько бутылок нужно было начинить чем-нибудь наподобие снотворного. К тому же выводу пришел и Умник, насчитавший шесть человек. Еще двое уже находились на постах.

Короче, шесть человек на два поста, начкар и разводящий — тот самый ефрейтор, что открывал им ворота, — да нас трое.

Надо позаботиться, чтобы всем хватило, — подумал он, а вслух спросил:

— Мужики, а за добавкой в случае чего есть куда сгонять? Вдруг горючего окажется маловато.

Начкар, старший сержант Лешуков, здоровенный детина с узкими глазками-щелочками, заплывшими жиром, весело ответил:

— В любой момент зашлем салагу в деревню, за самогоном — всего и делов-то.

— Тогда, может, сразу и зашлем? — предложил Умник. — Я привык, чтобы все было на мази, а не дергаться в последний момент, когда все уже бухие будем, — пояснил он свою мысль.

— Ну, — рассмеялся Лешуков, выпроваживавший в этот момент двух заспанных бойцов из комнаты отдыхающей смены, — во-первых, салабонам мы пить не дадим. Во-вторых…

— Нет! — решительно перебивая начальника караула, вмешалась в разговор Светлана. — Я не согласна! Это вы без меня тут играйте в свои дурацкие игры. Деды, салаги и прочее… А сегодня у нас все будут равны! Как насчет желания дамы? — кокетливо добавила она, слегка пристукнув об пол ножкой.

— Закон! — со всей серьезностью подтвердил Лешуков, уже давно оценивший гибкую фигурку сразу понравившейся ему девушки. — Как прикажете, мадемуазель, так и будет. Сегодня вы наш командир! — Он склонился перед ней в шутовском поклоне, облобызав Светлане руку и не подозревая, что такое заявление девушкой было сделано неспроста. Троице было необходимо, чтобы напились абсолютно все, иначе их план не сработает, поэтому они и отвели Свете ведущую роль. И поведение Лешукова уже подтверждало правильность выбранной ими линии.

Рассевшись на топчанах в комнате отдыхающей смены, соорудив между ними импровизированный стол, составив для этого несколько армейских табуреток, участники застолья расположились двумя группами, лицом друг к другу. На табуретках разложили плавленые сырки, батоны хлеба, кусок нарезанной ломтиками колбасы и несколько железных солдатских кружек, две из которых наполнили водой из бачка, стоявшего здесь же, в караульном помещении. Собственно, злоумышленники еще до сих пор не видели никакого оружия, которое вроде бы находилось в комнате начкара составленным в пирамиду, но интересоваться им сразу, не вызвав при этом подозрений, было слишком рискованно.

— Ну, за знакомство! — провозгласил нехитрый тост старший сержант Лешуков, вскочив на ноги и призывно поглядывая на Светлану. Армейская кружка в его мощном кулаке казалась игрушечной. Участники пиршества дружно отхлебнули водку огромными глотками и столь же дружно потянулись к закуске.

— Э, нет, мальчики, так не пойдет! — капризно заявила девушка, заметив, что двое из компании не допили до конца. — В общем, так! — продолжила она как можно кокетливее, — объявляю привила поведения за нашим столом… Все пьют одинаково, не пропуская ни единого захода. Кто-то сейчас же пойдет еще за самогоном. По прибытии — ему штрафную. Командую здесь я! — теперь уже с наигранной грозностью добавила она. — А своим заместителем назначаю старшего лейтенанта Лешукова. Он будет следить за выполнением того распорядка, что я установила. Выполняйте! — Она со значением посмотрела начкару в глаза.

— Есть! — с готовностью вскочил присевший было Лешуков.

— Только я старший сержант, — поправил он девушку, но по его расплывшейся в улыбке физиономии видно было, что он очень польщен. — Пока сержант… — с нажимом добавил он и опять галантно склонившись, поцеловал девушке руку, при этом словно невзначай коснувшись ее голого колена.

Халилов, как-то сразу затерявшийся среди множества новых лиц и видя, что Лешуков перехватил инициативу и теперь девушки ему не видать, как своих ушей, несколько приуныл, решив отыграться хотя бы на водке… Тем временем Голова отсчитал необходимую сумму денег и гонец уже скрылся в темноте, направляясь в деревню за самогоном к какой-то бабе Дусе… Еще через некоторое время ефрейтор-разводящий привел с поста двух новых бойцов взамен с неохотой убывших, и те, при виде банкета с участием женского пола, недоверчиво выпучили глаза. Их тут же одарили штрафными кружками алкоголя…

Еще через час раскрасневшийся, расстегнутый до пупа Лешуков, пьяно покачиваясь и шумно срыгивая после каждой выпитой кружки, по-хозяйски скользя потной рукой по ногам Светы, доверительно говорил ей, пытаясь при этом сплевывать в сторону крошки прилипших к мясистым губам плавленых сырков:

— Скоро я увольняюсь, поедем ко мне в Крылово — это под Калинином, там у меня хозяйство… Света, ты не думай, я человек серьезный… — И загибая пальцы, похожие на средних размеров сардельки, брызгая слюной, перечислял:

— Восемь свиней, два десятка кур, коза, корова, теплый сортир, коза, восемь свиней…

— Свиньи уже были! Не обманывай честных девушек! — перебила его Света и погрозила ему пальчиком. Она уже находилась в состоянии среднего подпития.

Лешуков тупо уставился на нее, потеряв ускользающую нить какой-то важной мысли. Затем икнул и водрузив лапу девушке на плечо, привлек к себе, горячо зашептав ей в ухо:

— Ты знаешь, мне ведь совсем скоро старшину дадут, я их тогда всех в бараний рог… Если тебя кто обидит… — И не договорив, неожиданно взревел:

— Халилов! Халилов, мать твою!..

— Отрубился давно Халилов, — заплетающимся языком ответил паренек, который совсем недавно вернулся с поста, а сейчас уже с трудом сохранял равновесие, изо всех сил стараясь удержаться на самом краешке топчана.

— А ты почему здесь? — пьяно допытывался Лешуков, щуря на него и без того узенькие щелочки поросячих глазок. — Бросил пост, скотина! Да я тебя!.. Под трибунал у меня пойдешь, салага!..

Ефрейтор-разводящий, уже давно свернувшийся калачиком на одном из двух спаренных топчанов, находящихся поодаль, попытался присесть, но его сапоги, измазанные глиной, не дотянувшись до пола уперлись в лицо лежащего там бойца.

— Он сменился… — еле ворочая языком насилу выговорил ефрейтор. — Я его… сам … лично…

— Тебя тоже в бараний рог! — не успокаиваясь, продолжал бушевать старший сержант и вдруг, вспомнив про Светлану, понизил голос и продолжил обыденно, словно и не отвлекался от задушевного с ней разговора:

— Я для тебя все что хошь сделаю… Я чемпион военного округа по вольной борьбе… Кого хошь в раз заломаю! А вот любого, кого скажешь, щас ка-а-ак швырану! Да об стену, об стену швырану-то! Силенка, вишь, имеется… — Он с гордостью продемонстрировал девушке здоровеннный бицепс и не дождавшись от нее ответа, вдруг опять взревел, подобно разъяренному быку:

— Хочешь, сейчас пойду, да этому хренову майору морду набью?! — Он попытался встать, но завалился назад — центр тяжести, размещавшийся в грузном седалище, не позволил ему оторваться от топчана. — В твою честь набью, Светлана! За свою невесту я и не такое могу!

Этот майор у меня знаешь, где! А во где! — Он с силой сжал громадный багровый кулак и сунул его девушке под нос. Та испуганно отпрянула. — Все равно набью! — ревел он, багровея теперь лицом и бешено пуча глаза. — Майор! Майор!.. Чесноков! Чеснок, мать твою так!..

— Тише! Тише же ты! — пытались угомонить его Голова с Умником. В их планы вовсе не входила встреча с офицерским составом, а ведь на такой шум мог прийти кто угодно. Они были относительно трезвы, хоть и прикидывались захмелевшими наравне с другими. Пока все шло в соответствии с задуманным планом — куда там солдатам было равняться с ними, когда они выпивали почти каждый день! И после первых же кружек, когда спиртное уже всем ударило в голову, два прохиндея только делали вид, что пьют, держа ситуацию под контролем. Оставалось выждать совсем немного и в караулке не останется ни одного трезво-бодрствующего бойца. Почти весь личный состав уже спал где придется, держался только сам Лешуков, оправдывая свое высокое сержантское звание, еще один паренек, имени которого никто не запомнил, да вернувшийся с поста воин, который уже с полчаса балансировал на самом краю топчана, словно готовился к сдаче экзамена в цирковое училище на эквилибриста.

Наблюдая за Лешуковым, Умник вовсю потешался, не испытывая при этом ни грамма ревности — к кому, к этому борову, что ли? Тем более, что все это было необходимо для дела. Его не раздражало даже то, что лапы начкара в данный момент вовсю тискали Светлану — пусть порезвится напоследок, недолго ему уже осталось… А старший сержант тем временем нашел новую благодатную для него тему:

— В общем так, ребята… — невнятно говорил он, пропуская некоторые согласные. — Идите служить ко мне, я за вас похлопочу… Мне такие бойцы как вы — во как нужны! — Он резанул себя по горлу ладонью руки. — А что, спиртное вы держите хорошо… А это ведь для нашей службы самое главное…

— пустился в рассуждения Лешуков. — Пойдете ко мне во взвод, будем в караул вместе ходить, водку жрать, баб… — Он запнулся и тупо уставился на Свету. — Вот ей, — он ткнул девушку пальцем в грудь, — я младшего сержанта дам сразу, без лишних базаров, станет моим замом. Будем с ней спать в начкарке, то-се… — Он обшарил ее с головы до ног оценивающим взглядом и добавил, уже в который раз меняя на ходу тему:

— Ест она мало, всего половинкой плавленого сырка закусила, да и по фигуре вижу… Мне такие нужны. Работящая, будет свинок моих кормить… Поедешь в Крылово?

Неожиданно из комнаты начкара раздался громкий сигнал с пульта связи с постами, перебив недовольно нахмурившегося Лешукова в самом важном для него месте. Кое-как поднявшись, цепляясь за дверные косяки, он грузно протопал к себе и с трудом нашарив нужную кнопку, прорычал:

— Ну, что там?

Из динамика, еле пробиваясь сквозь оглушительный треск помех, раздался голос часового:

— Лешуков, сколько можно? Меняй давай!

— Будешь стоять, я сказал! — Кулак разгневанного начкара с силой обрушился на пульт, корежа панель с какими-то тумблерами и мигающими лампочками, и через секунду он уже орал из своей комнаты:

— Младший сержант Светлана! Ко мне!

Умник слегка подтолкнул девушку в бок, всучил ей кружку, в которой плескалась водка и показал на выход:

— Вперед!

Света поднялась и нетвердо держась на ногах, поплелась в комнату начальника караула. Лешуков, развалившийся на своем топчане, увидев появившуюся в дверях девушку, поманил ее пальцем и приняв из ее рук кружку, усадил рядом с собой. Затем залпом выпил всю водку и рыгнув, с силой бросил опустевшую посудину куда-то в угол комнаты, под канцелярский стол.

Подошедшие к дверям Голова с Умником осторожно заглянули в комнату и замерли, с трудом переводя дыхание — напротив топчана, где сидели Лешуков со Светой, у стены расположилась оружейная пирамида с карабинами — то, за чем они сюда приехали, их единственная цель… Лешуков, обнимая слегка упирающуюся девушку и пытаясь привлечь ее к себе, с пьяной строгостью взглянул на появившиеся в дверном проеме физиономии и произнес, грозя пухлым пальцем:

— Э-э, нет, братцы! Я вас сюда не вызывал! Видите, мы тут с девушкой… Тет-а-тет, как по уставу положено… — Но, тут же переменив мнение, сконцентрировавшись и расправив грудь, громко приказал:

— Отставить! Кругом! Ко мне! Смирно!

Никуда и не думавшие уходить ребята зашли в комнату и присели на край топчана, со стороны Светланы.

Лешуков, тыча рукой в пирамиду с карабинами, принялся бахвалиться теперь на новую тему:

— Видали? Все мое! Кто сунется, враз мозги вышибу! — И уже в который раз, вспомнив про какого-то ненавистного ему майора, взревел:

— Майор! Расстреляю ж, мать твою!.. — Затем его грузное тело неожиданно обмякло — видимо последний глоток алкоголя потихоньку добрался до серых клеток и, завалившись на Светлану, Лешуков захрапел, пуская изо рта пузырьки слюны.

Девушка, брезгливо сморщившись, попыталась сбросить с себя его тушу, но удалось ей это только с помощью подоспевших Умника с Головой.

— Кажись, все готовы… — тихо произнес Голованов. — Умник, иди проверь!

Тот вышел в соседнюю комнату и быстро вернувшись, сообщил:

— Нормалек! Один там пытается встать, но вряд ли у него что получится. — И, прислушавшись к доносившимся звукам возни, добавил:

— Пусть барахтается. — При этом он не отрываясь смотрел на вожделенные карабины.

Голова, уже стоящий возле пирамиды, кивнул и осторожно, с каким-то неожиданно охватившим его трепетным чувством взял в руки крайний из них. Любовно погладив гладкий деревянный приклад, он произнес:

— Вот они, голубчики… — И тут же перешел на деловой тон:

— Все будем брать или как?

— Нам нужно пять, — кивнул Умник. — А тут восемь — на три больше, херня какая… Унесем!

Сейчас же, не теряя ни секунды, они принесли сумку, расстелили два куска брезента и аккуратно, под аккомпанемент безмятежного храпа начкара уложили карабины, тоже предварительно разбив их на две равные кучки. Затем, завернув их в брезент и плотно перевязав припасенной веревкой, прикинули получившиеся свертки на вес:

— Тяжелые, суки!.. — И только когда уже совсем было собрались на выход, Голова вдруг вспомнил:

— Идиоты! А патроны-то, патроны!

Чертыхнувшись, они бросились снимать кожаные подсумки с патронами с ремней спящих солдат. Некоторых пришлось переворачивать, кто-то пьяно упирался и дело несколько подзатянулось. Наконец все восемь подсумков, сменив хозяев, перекочевали в спортивную сумку гостей. Голова вспомнил о выпивке и на всякий случай прихватил оставшуюся бутылку самогона. Сумку доверили нести Светлане. Взвалив на плечо не столько тяжелый, сколько неудобный сверток, довольный Голова скомандовал:

— Вперед! — И они вышли на свежий воздух…

Выбравшись с территории части в лес и прикинув направление, друзья зашагали по сырой траве, с трудом ориентируясь в сгустившихся сумерках. Пройдя безостановочно порядка полутора часов, подгоняемые страхом возможной погони, они окончательно выдохлись и еще через какое-то время еле волочили ноги. Первой не выдержала Светлана. Сбросив с плеча на землю давно опостылевшую ей тяжеленную сумку, она решительно заявила:

— Хватит с меня! Давайте передохнем!

Голова, поначалу хотевший было напомнить девчонке, кто здесь командир, все-таки решил не начинать неминуемо последовавшую бы перепалку, так как чувствовал, что и сам валится от усталости с ног. Присев прямо на свертки с карабинами, ерзая на жестких углах каких-то металлических деталей, Умник пробормотал:

— Холодно, черт! Надо было потеплей одеться…

Света, у которой от холода уже давно стучали зубы, потеснее прильнула к своему парню, тут же приобнявшему ее за плечи, а Голова неожиданно вспомнил:

— Во блин! У нас же бутылка есть!

Мгновенно извлеченная из сумки бутылка самогона была не мешкая запущена по кругу.

— Ну и гадость! — скривилась девушка, сделав глоток.

— Не хочешь, не пей! — Голова выхватил у нее бутылку и отпил изрядное количество.

Затем последовала очередь Умника… После второго круга бутылка опустела и он разочаровано зашвырнул ее в кусты.

— Надо было еще взять, — вздохнул он. — Там еще одна или две недопитых стояли…

Никто ему не ответил. Света вспомнила про брюки и извлекла их со дна сумки, куда положила свой пакет. Тут же стянув шорты, она принялась переодеваться, не стесняясь ребят — комары зверски искусали ей все ноги. Даже Голова, уставший и продрогший не меньше других, не стал комментировать такое событие, в другое время не оставшееся бы без его пристального внимания.

— Слушайте, — заговорила Света, закончив переодевание, — а собственно, где дорога? Неужели мы за два часа не прошли этих несчастных трех, или сколько там, километров?.. — Умника с Головой уже давно занимал этот вопрос и им пришлось признать, что они заблудились. — Тоже мне, мужики, — презрительно фыркнула девушка, — ну и что мы теперь будем делать?

— Пойдем дальше, — решил Голова, отбрасывая в сторону докуренную сигарету и вновь взваливая на себя нелегкие обязанности командира. — Куда-нибудь да выйдем…

Но лишь к утру, когда давно рассвело, они услышали далеко в стороне гул проезжающей автомашины… Тут же изменив направление, через полчаса они уже подходили к грунтовой дороге. Расположившись на всякий случай за кустами таким образом, чтобы можно было в любой момент нырнуть в спасительное укрытие зелени, они стали ожидать подходящий транспорт.

— Нам нужен грузовик, — заявил Голованов, пытаясь прикурить последнюю отсыревшую сигарету. — В легковушку не влезем, в автобусе светиться нельзя… — И выругался:

— Ну чего она все время гаснет?

— Наверное мой женишок, Лешуков, вспоминает! — засмеялась Света. — Мне, небось, свинок давно кормить пора!..

А протрезвевший старший сержант Лешуков в это время сидел на топчане, обхватив взъерошенную голову своими огромными лапами, окруженный перепуганными бойцами с помятыми физиономиями, среди немыслимого бардака — заблеванных и зассанных полов, перевернутой посуды, смешавшейся с остатками закуски, — и не обращая внимания на непрерывно звучащий с искореженного пульта сигнал вызова с поста, время от времени начинал тихо подвывать, наподобие собаки, потерявшей своего хозяина. Лешукову отчаянно не хотелось в дисбат…

Трясясь в кузове старенького грузовика, с натугой преодолевающего подъемы, Голова с Умником обсуждали, куда лучше спрятать украденные карабины.

— В подвал не потащишь, — задумчиво произнес Колесников, поглядывая на проносящиеся мимо деревья. — Какой-нибудь Парфеныч в очередной раз ментовку вызовет от нехер делать, те обшмонают и будет нам вместо вытрезвителя сам знаешь что.

— Он скрестил пальцы рук, изобразив решетку.

— Да… — согласился с ним Голова и вдруг возбужденно подскочил на месте:

— Слушай, километрах в десяти от города полигон есть. Заброшенный. Был там?

— Не приходилось, — ответил Умник. — Думаешь, туда?

— Ну! — хлопнул его по колену Голованов. — Я там побывал как-то раз. Там блиндажей всяких, окопов до едрени матери — облюбуем какой-нибудь блиндажик, устроим тайник. Ну да, точно! — воодушевился он. — И добраться туда нетрудно, сел на двадцать девятый автобус, полчаса — и там. И никакие Парфенычи во век не разнюхают… Как, Умник?

— А что, это идея, — согласился тот. В сказанном Головой действительно было рациональное зерно…

Грузовик, доехав до развилки, остановился. Выпрыгнув первым и принимая груз из рук передававшего его Умника, Голованов с интересом косился, наблюдая, как шофер — молодой парень с реденькими усиками, — обогнув кабину, открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья и протянул руки, помогая Светлане выйти. Поймав выпрыгнувшую девушку и с сожалением, после чересчур затянувшейся паузы разжав объятия, парень сказал:

— Все, ребята, дальше нам не по пути. Ну да ничего, здесь вам уже полегче будет попутку поймать. — И садясь за руль, глядя больше на Светлану, помахал рукой:

— Всем привет!

— Чегой-то он? — недовольно пробурчал Умник, взваливая на плечи до смерти надоевшую кладь. — Тоже в женихи набивается? Смотри, Светка, допрыгаешься у меня!

— Ой-ой-ой! Какие мы грозные, — довольная проявлением ревности со стороны любимого парня, шутливо запричитала та и, привстав на цыпочки, прильнув к его уху, ласково прошептала:

— Дурачок, кроме тебя мне никто больше не нужен…

— То-то же! — пробурчал успокоенный Сергей, а скривившийся Голова, наблюдая за их телячьими нежностями, только сплюнул себе под ноги:

— Дерьмо!..

Через пару дней, выйдя из двадцать девятого автобуса одновременно с двумя какими-то бабками, пятеро молодцев и девушка отправились к лесу, в сторону заброшенного несколько лет назад небольшого армейского полигона, к которому вела грунтовая автомобильная дорога, местами заросшая высокой травой.

— За мной!.. — скомандовал Голова. Дойдя до нужного места, он спрыгнул в окоп, вырытый по грудь взрослому мужчине и укрепленный по бокам деревянными досками. Поплутав в разветвленном лабиринте окопных ходов и нырнув в итоге в какой-то лаз, через минуту, уже стоя внутри блиндажа, вросшего в землю по половину или больше, он подбадривал выбирающихся из коротенького подземного хода товарищей:

— Давай-давай, шевелись!

— А что, другого блиндажа, или как там его, не нашлось?

— спросила Света, которой Сергей помог забраться наверх. Она подошла к одному из четырех узеньких просветов-окошечек, находящихся изнутри на уровне груди, а снаружи невысоко приподнимающихся над землей, и выглянула в одно из них — блиндаж расположился на небольшом возвышении, поэтому все вокруг хорошо отсюда просматривалось. — Вон же их сколько! А в этот пока еще проберешься…

— Вот и видно сразу, что дура! — бросил ей Голованов.

Бросил, впрочем, довольно беззлобно. — Да мы с твоим Умником знаешь сколько здесь всего облазили, прежде чем его нашли?

Скажи, Умник! — Тот кивнул, подтверждая. — Дело в том, — продолжил Голова, — что тут имеется наглухо заколоченная дверь, — он указал пальцем, — и тот, кто сюда сунется, подумает, что внутрь никак не попасть, не ломать же ему эту самую дверь. Там без инструмента не обойтись, потому что она железом оббита. А ход этот… Да кто его будет искать? Мы и сами ломанулись было снаружи — заколочено, да и землей наполовину засыпано; в окно не влезешь — слишком узкое; хотели уже уходить, а потом Умник совершенно случайно нашел этот лаз. Понятно? — Все дружно закивали. — Тут у нас все удобства… — На манер радушного хозяина, демонстрирующего квартиру гостям и просящего располагаться поудобнее, он обвел рукой вокруг. — Вон нары, тут и вдесятером спать можно, если что. Вон стол со скамейками — наверное, солдаты на нем свои обеды жрали, а мы можем квасить с комфортом, в карты играть.

И не засрано тут, не зассано, как в других… И мы тоже не будем здесь ссать, будем на улицу выходить… — повысив голос, с нажимом произнес он и выразительно посмотрел на Мелкого, который пристроился было в углу. Тот мигом отскочил, застегнул ширинку и повернулся к пахану.

— А я что, я ничего… Не ссать, так не ссать, — покладисто согласился он.

— Вы бы посмотрели, что в других блиндажах творится! — подтвердил Умник. — А здесь мы можем хоть месяцами жить, только жратвы натащи.

— От ментов, в случае чего хоть прятаться, а хоть даже отстреливаться… — продолжил мысль Голованов.

— Отстреливаться? От ментов? — испуганно пискнул Мелкий. — Вы что это ребята задумали, а?

Все громко заржали, а Голова хлопнул его по спине и давясь смехом, успокоил:

— Да это я так, к слову.

— Ладно, ты не тяни! — нетерпеливо произнес Дрын. — Всю эту бодягу потом нам расскажешь. Давай, показывай, где они?

— А вы сами найдите! — рисуясь, предложил главарь. — А, Умник? Пусть пошмонают!

Компания, разбредшись по блиндажу и заглядывая во все углы, копаясь в грязи под нарами, под лестницей, вскоре убедилась, что здесь ничего нет. Победно усмехающийся Голованов, выдержав томительную паузу, отошел в дальний угол и с помощью валявшейся острой щепки подцепив одну из толстых деревянных досок, из которых был сделан весь пол, слегка ее приподнял. Оказалось, та была подпилена и поэтому поднялась только ее часть, не более метра. Пока он держал доску, подоспевший на подмогу Умник запустил руку в образовавшуюся щель и стал извлекать из пустоты под полом добытые карабины с боеприпасами, передавая их стоящему рядом Соколу. Вскоре на столе лежало восемь таивших в себе смерть предметов, сотворенных человеком для уничтожения себе подобных. Рядом расположились подсумки с патронами. Дрын, Сокол и Мелкий, в отличие от Головы с Умником, которые весь предыдущий день провели в изучении оружия, и Светланы, которая хоть и недолго, но видела их в караульном помещении, уставились на добычу, не сводя с лежащей на столе груды восхищенных глаз. Первым опомнился и осторожно взял в руки карабин Сокол. За ним последовали и Дрын с Мелким.

— Так вот они какие, эти самые СКС-ы… — уважительно произнес Дрын, вертя в руках карабин, который совсем недавно находился в руках защитников Отечества, бывал на постах и стрельбищах, а теперь должен был послужить начинающим бандитам в их отнюдь не мирных целях — и все благодаря некоторым любителям дармового угощения в военной форме.

— А почему их СКС-ами называют? — заинтересовался дотошный Мелкий, пробуя передернуть затвор.

— Расшифровывается так: самозарядный карабин Симонова, — важно объяснил Голованов, который специально, чтобы произвести впечатление на своих подельников, узнал об этом оружии все что смог — в основном от соседа-фронтовика, воевавшего еще в Великую Отечественную. Тот рассказал Голове все, что знал сам, разумеется, не ведая, для чего все это потребовалось молодому соседу, которого он всегда считал лишь мелким хулиганом… — Берется обойма, — продолжал учить тот и, взяв один из подсумков, возможно совсем недавно принадлежавший отличнику боевой и политической подготовки старшему сержанту Лешукову, извлек из него одну из трех находившихся внутри обойм. Все с интересом уставились на патроны, гнездившиеся в специальной стальной скобе и имевшие остроносые наконечники-пули с блестящей, похоже медной, оболочкой. — Затем оттягивается затвор… — Он показал. — Обойма вставляется вот в эти пазы и патроны пальцем выдавливаются внутрь. Все. Потом эта железяка убирается, — он отложил на стол стальную пластину, в которой удерживались патроны, — затвор отпускается… Готово! Патрон в патроннике! Теперь остается только снять с предохранителя, — он проделал и эту несложную операцию, отогнув рычажок возле спускового крючка, — и… и можно теперь гасить кого угодно! — Он направил ствол карабина в сторону Мелкого, уперев его тому прямо в грудь — Хочешь, прямо сейчас и испробуем?

— Ты… Ты что! — в голос заорал тот, отчаянно перепугавшись — его физиономия побледнела, приобретя сходство с обильно наштукатуренным лицом немолодой проститутки, у которой им пришлось однажды выпивать и которой необходимо было под толстым слоем пудры скрывать от клиентов множественные морщины. — Ведь нажмешь случайно, и кранты! — Он не отрываясь смотрел на палец Голованова, застывший на спусковом крючке.

— Могу ведь и не случайно… — грозно пообещал тот и тут же расслабленно ухмыльнулся, заканчивая ломать комедию.

— Ладно, живи. — И довольный произведенным эффектом, не удержавшись, добавил:

— Пока.

— Ну и шуточки у тебя… — Мелкий с облегчением перевел дух. Краска постепенно возвращалась на его физиономию, все еще хранящую следы испуга.

— Слушай, Голова, а давай во что-нибудь шмальнем? — загорелся Сокол. — Ну, хоть в стену или в окно?

— Рано! — отрубил Голова. — Придет время, нашмаляетесь вдоволь, обещаю, — загадочно добавил он. Главарь имел кое-какие задумки относительно боевого крещения своей группы, но пугать остальных было пока преждевременно. — А сейчас услышать могут, нам это ни к чему, да и вообще, патроны беречь надо.

— А сколько их у нас? — спросил Дрын с интересом.

— А вот считай. — Голова принялся загибать пальцы. — Восемь подсумков, в каждом по три обоймы, в обойме по десять патронов… Значит, всего двести сорок штук!

— Ого! — восхитился Дрын.

— Не так уж и много, — с видом знатока заявил Голова. — Всего на парочку добрых боев.

— А мы что, будем участвовать в боях? — опять испугался Мелкий. — Ты что-то недоговариваешь, Голова, что за бои такие, в натуре?

— Ну, — уклончиво ответил тот, — мало ли. Могут же случиться всяческие перестрелки. В общем, в свое время сам все узнаешь, — «успокоил» он Мелкого.

Когда все вдоволь наигрались оружием, патронами, пробуя заряжать и имитировать стрельбу, Голованов приказал сложить карабины с боеприпасами обратно, в обнаруженный ими тайник, неизвестно кем и для чего сделанный — возможно, солдатики прятали там водку или те же боеприпасы, чтобы потом загнать их желающим, — и объявил:

— С завтрашнего дня все начали усиленно ходить в тир!

Понятно? Чтобы через неделю-другую в муху у меня попадали!

На лету! Научитесь целиться, рука чтобы не дрожала и все такое, потом и боевыми пошмаляем. Это я вам обещаю! — Он недобро улыбнулся, но никто не обратил внимания на подобного рода мелочь — впечатлений на сегодня и без того хватало…

После проведенной с Ольгой ночи Чиж некоторое время ходил окрыленным, хотя эта самая ночь оставалась пока единственной — молодая женщина еще не решалась сделать их интимную связь постоянной. Вообще, он был очень доволен тем, как складывались их отношения, и с пониманием отнесся к решению Ольги не переводить пока то новое, что произошло между ними недавно, на постоянную основу, хотя после ночи, проведенной со своей девушкой, страстность которой просто не имела границ, это понимание давалось ему очень нелегко. Теперь все в его жизни было как нельзя лучше, если не считать этих дурацких головных болей, которые стали посещать его излишне часто после драки в парке. После аналогичной схватки в «Фениксе» с ним такое уже было, но через пару недель все бесследно прошло, теперь же мучения слишком затянулись — болело все сильнее и сильнее. А самое главное — что вызывало у него беспокойство и о чем он не рассказал врачу, когда решился тайком от Оли посетить поликлинику — то, что в последнее время вместе с головной болью его стали посещать какие-то то ли непонятные сны, то ли кошмарные видения…

Над всем этим можно было посмеяться, если б эти самые видения не были уж слишком отчетливыми. Дело дошло даже до того, что после разговора с Волковым он стал представлять себя тем самым снайпером, о котором рассказал Шурка и о котором было написано в газетах. Это явилось последней каплей, переполнившей чашу терпения Чижа. Если отныне каждая небылица, пересказанная его приятелем-пустозвоном будет иметь такое продолжение, то Александр просто сойдет с ума, а может, уже и сошел. Кажется, подобное раздвоение личности называется шизофренией. А захочет ли его Оля встречаться и тем более выходить замуж за шизофреника? К такому болтуну, каковым являлся Волков, его заставила обратиться только боязнь идти на прием к официальному психиатру — он, как и многие обыватели, рисовал себе неприглядную картину натягивания на него смирительной рубашки после первых же жалоб, произнесенных в кабинете врача, со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде больничной палаты — и непременно для буйных, — уколов, процедур, привязывания к койке, дубинок санитаров и многого другого, чего может предложить современная высокоразвитая российская медицина для излечения подобного рода больных…

Поэтому, получив от Волкова подтверждение, что отставной сосед-психиатр не является плодом его больного воображения, Саша решил немедленно таким шансом воспользоваться. Теперь нужно было как можно осторожнее поговорить с Шуркой, чтобы тот не разнес по всему свету весть о том, что Чиж сошел с ума, о чем он, бдительный Волков, уже давно догадывался, а теперь получил убедительное тому подтверждение… Поэтому в пятницу, дождавшись конца смены и переодевшись первым, он вскоре ждал на проходной своего коллегу, проклиная про себя, что настолько необходимый ему сейчас человек оказался соседом именно Волкова, а не кого-нибудь другого…

Когда наконец появилась тощая фигура приятеля, Чиж мрачно отбросил докуренную сигарету, дождался, пока тот поравняется с ним, пристроился рядом и спросил как можно безразличнее:

— Слушай, Волков, помнишь, я интересовался твоим соседом?

— Психиатром, что ли? Помню, а что?

— Да вот, попросил меня тот самый друг устроить ему встречу, — пояснил Чиж. — Узнай, завтра в субботу можно?

— Давай, — уверенно ответил Шурка. — Часикам к семи вечера и приводи. И пусть не забудет прихватить с собой бутыльков. Штук этак несколько.

— Слушай, — начиная слегка раздражаться, спросил Чиж, — ты откуда знаешь, что именно к семи? Ты сам, что ли, прием проводить собрался? Может, ты и есть тот самый психиатр? И при чем тут бутыльки; мы будем пить или делом заниматься?

— Объясняю по пунктам, — снисходительно, важничая от того, что Чижу приходится его о чем-то просить, ответил Волков. — К вечеру он только раскачивается — сова, понимаешь? А если с бодуна, так и вообще… Это первое. Второе… Бутыльков несколько, потому что один пойдет мне, — он выразительно посмотрел на Александра, — за мое так сказать, посредничество; ну а уж остальным тоже применение найдется, за это не беспокойся. Может, ему захочется сразу же выпить. Перед сеансом, для бодрости. А может, просто опохмелиться — это же для него вообще святое. А иначе он и работать не будет, — закончил свои убедительные пояснения Волков.

— Ладно, — согласился Чиж, удовлетворившись ответом, — несколько, так несколько. Только бы он не перебрал, — озабочено произнес он, — что тогда с него возьмешь?

— Не боись, он меру знает, — заверил Волков.

— Хорошо бы, — буркнул Саша…

В субботу вечером, чуть раньше назначенного времени, он уже стоял перед обшарпанной дверью коммунальной квартиры и найдя табличку «Волков — 2 зв.», дважды нажал на потертую кнопку звонка, отозвавшегося где-то в глубине квартиры, видимо, в комнате самого Волкова. Убедившись, что никакой реакции не последовало и за дверью не слышно никаких шагов, Чиж, слегка разозлившись, выдал теперь уже целую серию двойных звонков. Только после этого его ухо уловило ленивое шарканье шлепанцев, приглушенно донесшееся из-за двери, затем негромко щелкнул замок и перед ним предстал заспанный, протирающий глаза Волков, облаченный в синие трусы, доходившие почти до колен его тощих жилистых ног, и несвежую майку, последний раз подвергавшуюся стирке наверняка никак не менее месяцев трех назад.

— Ты? — продолжая протирать глаза, удивился Волков. — Что ты тут делаешь? Ты… — Спохватившись, он умолк.

— Ты что, скотина, уже обо всем забыл? — разъярившись, прогремел Чиж. — С тобой что, и договориться по-человечески нельзя?

— Да помню я, помню! — неубедительно заоправдывался Шурка, пропуская его в квартиру. — Просто не выспался. Понимаешь, тут такое было… — Кажется, он собирался начать рассказывать очередную байку и Чиж, поморщившись, сразу прервал его нетерпеливым жестом.

— Знаю, знаю, дальше можешь не продолжать. Перетер вчера целую команду кинозвезд, манекенщиц и фотомоделей скопом.

Сосед хоть дома?

— Дома, — обрадовался Волков тому, что опасность получить нахлобучку вроде бы миновала. — Пойдем, я тебя провожу.

А где твой знакомый-то? — спохватился он.

— Нет знакомого, испугался в последний момент, — уклончиво ответил Чиж. — Ну ничего, я сам все твоему профессору про него объясню. Заочно, так сказать. Понял?

— Не дурак, — ответствовал Волков, уже подводя его по темному коридору к комнате врача.

— Стой! — вдруг схватил его за руку Чиж и видя недоумение приятеля, пояснил:

— Зайдем сначала к тебе, выпьем по сто грамм.

— Это можно, — охотно согласился тот и подойдя к самой обшарпанной двери, имевшей наиболее неприглядный вид из всех четырех, находившихся в коридоре, нажал на дверную ручку. — Прошу!

Обстановка внутри была под стать состоянию двери, чего, в общем-то, и следовало ожидать. У Александра дома тоже не было идеального порядка, но творящееся в квартире Волкова превосходило его бардак десятикратно. А что самое неприятное, здесь стоял какой-то отвратительнейший запах, словно где-нибудь под диваном разлагалась дохлая крыса, чего у Александра никогда не наблюдалось… Усадив гостя в запыленное, вызвавшее чувство брезгливости даже у непритязательного Чижа кресло, Волков достал из буфета две разномастные рюмки, видимо, уведенные в свое время из разных питейных заведений, и поставив их на стол, шустро схватил бутылку «Столичной», которую Чиж достал из принесенного с собой пакета. Мгновенно свинтив пробку, он уже собрался разлить водку по рюмкам, как Александр неожиданно остановил его, схватив за руку.

— Погоди! — И предупреждая вопрос недоумевающего Шурки, пояснил:

— Помыть бы надо. — Затем, представив, как способен его приятель эти рюмки помыть, добавил:

— Я сам. Покажи, где здесь у вас кухня?..

Когда они выпили по две неполных рюмки и Чиж убедился, что чувство некоторого волнения, спиравшее его грудь, немного улеглось, он сообщил радостному, предвкушающему продолжение доброй пьянки Волкову, который уже успел прикинуть количество спиртного, принесенного гостем, по тяжести пакета, который тот поставил рядом с креслом:

— Знаешь, позови профессора сюда, может и он сразу примет свою грамулю.

Волков, убедившись, что водки хватит на всех, не противясь предложению Александра вышел в коридор и минуту спустя вернулся с пожилым подтянутым мужчиной, энергично вошедшим в комнату вслед за ним. Вопреки опасениям Чижа, тот не выглядел ни пьяным, ни даже нуждающимся в опохмелке, и сразу же сделал вывод, что возможно его приятель и здесь, как всегда, набрехал. Поздоровавшись с Чижом, профессор представился первым и выслушав ответ Александра, спросил:

— Шурик мне сказал, что вы хотите у меня проконсультироваться. Это правда? — Получив утвердительный ответ, он добавил:

— Тогда попрошу вас ко мне в комнату! — И отметая приглашающий к столу жест Чижа, строго произнес:

— Этого — ни-ни… Кстати, вы уже успели выпить? — И услышав ответ про две рюмочки, сообщил, что скорее всего, при габаритах гостя это особой роли не играет. Тот порадовался, что не успел выпить больше — если бы из-за этого профессор отказался с ним сегодня разговаривать, прийти во второй раз он, возможно, больше никогда бы не решился.

Покинув ничуть не огорченного таким раскладом Волкова, оставив того наедине с вожделенной бутылкой, они прошли в комнату профессора, расположенную в другом конце коридора, и через минуту Чиж, сидя в мягком удобном кресле, почувствовав душевный комфорт и неожиданно для себя полностью расслабившись, запросто вел неторопливую беседу с сидевшим напротив человеком…

Профессор, Кирилл Матвеевич Тихомиров, внимательно выслушав причины, побудившие Чижа обратиться к нему, принялся задавать вопросы; причем начал издалека, с самых истоков, и Чижу пришлось рассказать про своих родителей, про детство, школу, службу в армии, работу на фабрике — в итоге он подробнейшим образом пересказал всю свою биографию. Или, по крайней мере, все то, что твердо помнил сам. Глядя во внимательные, излучавшие уверенную доброжелательность глаза сидящего перед ним профессора, Чиж чувствовал безграничное доверие и уважение к этому человеку, по-видимому действительно являвшемуся прекрасным специалистом — хоть в этом Шурка не соврал. Не будучи человеком глупым или несообразительным, Чиж уже давно понял, что судя по вопросам, задаваемым Кириллом Матвеевичем, которые порой повторялись, того что-то немного смущает в выслушиваемых им ответах; он старается поймать какие-то исчезающие, но очевидно чем-то очень важные детали, и пока не находит нужного ответа. Наконец, когда прошло не менее двух часов и Чиж уже совсем взмок, ответив не только на тысячи, как ему показалось, всевозможных вопросов, но и подробнейшим образом рассказав о своих видениях-галлюцинациях, которыми почему-то очень заинтересовался профессор, тот, видимо, тоже почувствовав усталость, объявил долгожданный перерыв. После этого закурив и предложив сигарету Чижу, он долго молчал, обдумывая все услышанное за сегодняшний вечер и наконец медленно произнес:

— Да, молодой человек, задали вы мне задачку.

— Что, — забеспокоился Александр, — со мной что-нибудь не так? Понимаете, я ведь специально напросился именно к вам, потому что…

— Потому что боялись попасть в дурдом сразу же, как только обратитесь в официальное учреждение. Верно? — закончил за него профессор, улыбаясь. — Да, это заблуждение еще очень сильно в народе. Как будто врачам главное — это выполнить некий мифический план по заполнению койко-мест в палатах подобного рода заведений. Нет, Александр, в дурдом вам, пожалуй, рановато, а вот кое-что нам с вами сделать придется, если вы только дадите мне на то свое согласие.

— А что, это опасно, если здесь требуется подписка? — попытался пошутить Чиж, хотя ему было совсем не до шуток.

— Опасно или не опасно, однако любое вмешательство в психику человека с помощью гипноза может привести к самым непредсказуемым последствиям, — очень серьезно ответил профессор, не приняв его шутливого тона.

— Гипноза? — неуверенно, с оттенком страха, переспросил Александр. — Но причем здесь гипноз?

— А вы слышали когда-нибудь об особенностях человеческого мозга, погруженного в гипнотическое состояние? — вопросом на вопрос ответил ему профессор. — Вы знаете о том, что теоретически, погрузив его в такое состояние, можно при определенных условиях заставить человека вспомнить любую подробность, произошедшую с ним едва ли не с момента рождения?

Некоторые даже считают, что таким образом можно добиться от него связного рассказа о проведенном с десяток лет назад дне, причем поминутно, несмотря на то, что в своем обычном состоянии он не вспомнил бы и тысячной доли того, что хранится в бесконечно огромной кладовой, образованной его серыми клетками…

Далее Кирилл Матвеевич рассказал заинтересовавшемуся Александру, как сам лично, введя мужчину, обратившегося к нему за помощью, в соответствующее состояние, помог тому вспомнить в подробностях проведенный накануне день, хотя сам пациент не мог ничего припомнить после того, как выпил триста грамм водки. Доза была относительно небольшой, он не упал и не погрузился в сон, продолжая действовать как обычно, только находясь под воздействием выпитого. И в том, что он ничего не мог припомнить на следующий день, не было ничего особенного, такое часто бывает, особенно с теми, кто пьет очень мало, либо наоборот — много, если бы не одно маленькое «но»… Находясь в одной теплой компании, он стал свидетелем драки, окончившейся смертью одного из ее участников. И то, что он действительно являлся лишь свидетелем и не более того, ему помог вспомнить именно Кирилл Матвеевич, применив свои методы, а ведь против бедолаги было возбуждено уголовное дело, так как принимавшие участие в драке всю вину за содеянное попытались взвалить на него, вовремя сообразив, что он был самым пьяным и ничего связного о произошедшем вспомнить, а тем более рассказать, не мог…

— И поэтому, — продолжил профессор, рассказав вкратце еще несколько подобных историй, — мне думается, что нам с вами лучше всего применить этот метод, тем более что у меня имеются подозрения, что… — Он остановился.

— Какие подозрения? — очень живо, опять с примесью некоторого страха спросил Чиж. — Ну что может быть особенного в моем случае? Ведь я обычный человек с обычной биографией.

Работаю на фабрике, ведь я вам уже все рассказал.

— Видите ли… — с задумчивыми нотками в голосе проговорил Кирилл Матвеевич. — Не хотелось бы делать поспешных выводов, иначе, действуя подобным образом, я никогда не стал бы профессором… Но наличие некоторых деталей в обстоятельствах вашего дела подсказывает мне — все то, что происходит с вами последнее время, является результатом некогда произведенного вмешательства в ваше сознание, в вашу психику. Намеренного вмешательства, понимаете?.. Ну вот, — с облегчением, словно скинув с плеч тяжелую ношу, вздохнул он, — я вам все и сказал.

Не веря своим ушам, Чиж ошеломлено молчал, уставясь на собеседника:

— Вы хотите сказать, — наконец удалось вымолвить ему, — что кто-то… Когда-то… Меня… В общем… — Он не знал, как лучше сформулировать свои мысли и чувства, охватившие его при услышанном сообщении.

— Думаю, что вы поняли меня правильно, — подтвердил профессор, которому было полегче — у него самая тяжелая фраза уже осталась позади. — Возможно, кто-то в свое время произвел вмешательство в ваше сознание, дав какие-то установки, возможно даже трансформировав вашу личность, преследуя какие-то свои определенные цели… Или же, как модно сейчас выражаться, закодировал вас, — добавил он чуть погодя.

Прежде, чем Чиж решился на очередной вопрос, он долго молчал, что-то про себя обдумывая:

— Скажите, Кирилл Матвеевич, — наконец собрался он с духом, — а вы могли бы меня раскодировать?

Теперь последовало не менее длительное молчание со стороны профессора, тоже тщательно обдумывавшего свой ответ.

— Видите ли Саша… Ведь вы позволите мне вас так называть? — И дождавшись утвердительного кивка, продолжил:

— Я предполагаю, что ничего невозможного в этом нет. Хотя… — Он помедлил. — Любое… Я еще раз подчеркиваю — любое вмешательство в психику человека; к примеру, путем воздействия гипноза, может привести к самым непредсказуемым и зачастую печальным последствиям. С этого мы начинали наш разговор.

Ведь эта область человеческого сознания пока так мало изучена… И потом. Ведь если предположить… Пока еще только предположить. Что факт так называемого кодирования действительно имеет место, то надо полагать, что произведено оно было не каким-нибудь Волковым, вы ведь отдаете себе в этом отчет? — Кажется, шуткой он пытался разрядить обстановку. — И думаю, что также не врачом из районной поликлиники, преследующим благую цель помочь вам избавиться от алкогольной, либо никотиновой зависимости. Кодирование скорее всего производилось врачами каких-либо определенных спецслужб, а это таит в себе немало подводных камней, наткнувшись на любой из которых вы рискуете распрощаться с жизнью или закончить свой путь там, куда вы так боитесь попасть — в изолированной палате, под бдительным присмотром врачей.

— Каких, например, камней? — спросил Чиж завороженно, словно ему читали захватывающий фантастический роман, не имеющий к нему в реальности никакого отношения.

— Например, в подобных случаях обязательно предусматривается некая защита, имеющая задачу не допустить любого рода вмешательство извне; которая, проще говоря, является заслоном возможному раскодированию, пусть даже… А в общем-то не даже, а в основном — путем уничтожения своего носителя.

— Это значит… — недоверчиво начал Александр и остановился.

— Вы правильно меня поняли, — кивнул профессор как-то даже слишком буднично для такой страшной фразы. — Носителя — значит вас. Кодирование могло быть осуществлено таким способом, что при любой попытке снять произведенные установки человек обречен на смерть. То есть, он просто запрограммирован на саморазрушение, — пояснил Кирилл Матвеевич. — Какой-нибудь мгновенно последующий инфаркт или что-нибудь в этом роде. И все это не считая вероятности такого «более легкого» исхода, как просто расстройство функций головного мозга.

— Вероятности спятить? — усмехнулся Чиж, хотя от всего услышанного ему менее всего хотелось смеяться.

— Ну, упрощенно можно выразиться и так, — ответил профессор без тени улыбки.

— Но все же раскодировать вы меня можете? — продолжал настаивать на более конкретном ответе Александр.

— Я могу всего лишь попробовать, но никоим образом не вправе позволить себе дать вам гарантии успешного завершения подобной операции, — пояснил профессор. — Но вы, Саша, перед тем как принять окончательное решение, должны все хорошенько взвесить. Поэтому, я предлагаю вам через какую-нибудь недельку заглянуть ко мне вновь, если, конечно, решение будет именно таким. Тогда мы с вами и поработаем. Если это произойдет раньше, можете мне дать знать раньше. Кстати, у вас есть мой телефон?.. — Кирилл Матвеевич написал на бумажке номер телефона, которым Чиж никогда не интересовался, так как никакими общими интересами с этим самым Волковым связан не был, и уже доведя его до двери своей комнаты, сказал:

— Ну, Саша, желаю вам удачи. До выхода я вас не провожаю, ведь вы, наверное, еще заглянете к приятелю… А решение лучше принять на свежую голову, это я говорю вам как врач, поэтому постарайтесь не злоупотреблять. Ну, вы меня понимаете…

Проходя мимо двери Волкова, Саша коротко постучал и не дождавшись ответа, заглянул внутрь незапертой комнаты. Уронив свою маленькую птичью головку на стол, прямо в стоящую перед ним пепельницу, на стуле сидел маленький человечек в грязной майке, которого звали Шуркой Волковым и который мнил себя наипервейшим ловеласом «Приреченских тканей». Да и не только «Тканей»… Перед ним стояло две откупоренных бутылки водки, из которых только в одной оставалось приблизительно грамм сто. «И куда в этого сморчка столько лезет?», — как-то отстранено подумал Чиж, закрывая дверь. Он решил не забирать остававшееся, хотя с собой принес сразу пять бутылок. После всего услышанного в этот вечер проблема бережливости не являлась для него первостепенной…

Уже добравшись до дома, просидев, не зажигая света, далеко заполночь и скурив при этом полпачки сигарет, он несколько раз снимал телефонную трубку, обмотанную изоляционной лентой, намереваясь позвонить профессору и сообщить о принятом решении, но всякий раз, вспоминая его последнее напутствие, клал ее обратно…

Сидя в одной из комнат, именуемой кабинетом, в своем роскошном двухэтажном особняке, Мышастый испытывал какое-то двойственное чувство… Интересно, — думалось ему, — может ли человек испытывать душевный подъем с одной стороны, и одновременно недовольство от своего бытия — с другой? Наверное, может, — решил в итоге он. Ведь ответ находится сейчас в мягком кресле его кабинета, имеет девяносто с гаком килограмм веса, который складывается, кстати, не из жира, но мышц, заплывших этим самым жиром; ну там плюс небольшой живот — все в пределах разумного, — ведь глупо предполагать, что дожив до пятидесяти шести лет, можно сохранить юношескую фигуру и оптимизм молодого человека, которому еще предстоит прожить жизнь…

Зазвонил телефон и Мышастый, преодолевая лень вперемешку с раздражением, потянулся к стоящему в пределах досягаемости антикварному столику, на котором стоял антикварный же аппарат, а точнее, сработанный под таковой. Раздражение было вызвано тем, что это наверняка звонила его жена — аппарат был внутренней связи и, что самое главное, именно он проявил если не глупость, то, по меньшей мере недальновидность, позволив в свое время жене установить эту домашнюю линию. Когда-то идея показалась ему разумной, вполне соответствующей духу времени и его пожеланиям, но когда выяснилось, что жена может звонить по десять раз на дню, выспрашивая какие-то ненужные мелочи, делая какие-то бестолковые предложения и замечания, спрашивать, где лежит та или иная вещь или, в конце концов, просто так, потому что ей хочется, к примеру знать, как он сегодня спал и как его самочувствие…

Хорошо еще, что дочь пошла совсем не в мать, хотя и была порядочной двадцатилетней стервой, и звонила ему только по делу, а следовательно, очень нечасто, напоминая своими качествами отца, его самого, Мышастого. На его дражайшую половину она также мало походила и внешне, и пусть и была порядочной дрянью, но если эта самая дрянь доставала его предельно минимально, то такая дрянь была предпочтительней той, первой. А первая в последнее время словно окончательно сошла с ума, завалив свою комнату какими-то подозрительными Орифлеймами, Блендаметами и прочими гадостями с не менее гадкими названиями, названия которых и без того раздражали его невероятно, звуча с утра до вечера по телевизору, в газетах и по радио. А жена, вместо того, чтобы хоть разок растрясти внушающую своими объемами невольное уважение — особенно человеку, неподготовленному к такому зрелищу заранее — задницу, занявшись какой-нибудь из разновидностей оздоровительной гимнастики, обходилась лишь разговорами о таковых с такими же объемистыми подругами, обсуждая плюсы и минусы той или иной системы. И даже какими-то долбаными тренажерами, позволяющими сгонять вес пассивно, лежа в кровати и налепив на себя проводочки, судорожно дергаясь от якобы безвредных электроразрядов, она не пользовалась — может было лень даже просто их цеплять? А вот он, Мышастый, с удовольствием играл в большой теннис — и совсем не для поддержания имиджа или нужных связей, а просто оттого, что ему доставляло это удовольствие. Также плавал в бассейне, заглядывал порой в тренажерный зал, и все это не считая таких мелочей, как игра в биллиард, всяческие бани и еще много чего полезного.

Порой он спрашивал себя: зачем ему нужно было жениться на этой дородной, ограниченной, ширококостной, но узколобой женщине в бигуди? Смешно, но порой ему казалось, что даже на свадьбе она надевала фату лишь для того, чтобы скрыть эти самые дырчатые штучки… Любовь? Вообще-то, наверное. Не хотелось ему быть уж совсем до конца несправедливым — была и она когда-то если не красивой, то весьма симпатичной студенткой-однокурсницей, и крупность форм, еще не дойдя до чрезмерности, в то время ее только украшала, и не была она тогда столь вздорной и ограниченной… Но, наверное, самое главное, что она дождалась его из тюрьмы, не разведясь мгновенно, как это практиковало большинство жен, когда он, в то время директор плодоовощной базы, пожалев денег и не заплатив назначенной ему суммы тем мордоворотом из ОБХСС, запросившим ее с наглой ухмылкой на наглой же физиономии, получил срок на всю катушку, отсидев его впоследствии от звонка до звонка…

Кстати, кто знает, как сложилась бы его жизнь, не попади он тогда в колонию и не прояви твердости и целеустремленности, не позволив сломить себя ни ненавистным и презираемым им до сих пор уголовникам, ни тюремной администрации. Зато теперь огромная свора этих самых уголовников служит ему пусть не за страх и не за совесть, а за деньги, но при этом искренне его уважая, а также и несколько купленных им ментов, занимающих немалые посты, также стоят перед ним навытяжку по стойке смирно, зная, что он в любой момент может растоптать их фигуры, обтянутые краснопогонными мундирами и при этом даже не поморщиться. Уж лучше получать деньги…

Меланхолическое настроение изредка посещало Мышастого, но его счастье заключалось в том, что он знал, как с ним бороться. И сейчас он уже совершенно точно знал ответ на недавно мучивший его вопрос — как себя встряхнуть, спев некую лебединую песню. В принятии этого решения ему весьма помогла недавняя встреча с Лысым, как он любил его про себя называть. Он же, Мышастый, не имел никакой клички отчасти оттого, что не допустил бы, чтоб его подчиненные, вся эта шушера как-то, и наверняка по-хамски, в соответствии со своим интеллектом, а вернее с отсутствием такового, его окрестила; а отчасти, имея такую фамилию, никакой клички и не требовалось вовсе. Эта фамилия долгое время являлась причиной переживаний его дочери, пока, повзрослев, она не уразумела, что лучше быть здоровой и богатой Мышастой, чем бедной и больной кем угодно еще…

Так вот, этот самый Лысый, со своей, надо признать, незаурядной порой фантазией, сам того не подозревая подсказал ему великолепную идею, рассказав про свою аферу с лжемилицией. Теперь оставалось только убедить поучаствовать в задуманном деле своих боевых соратников — Воловикова и Желябова.

Сидорчука он счел слабоватым, не потянет тот участия в его гениальной затее. Причем будет это так, — прикинул Мышастый, — он банальнейшим образом испугается, а преподнесет все, словно отказывается из-за своих невероятно высоких моральных принципов, а уж это ему было бы весьма противно выслушивать.

Смешно — Сидорчук и моральные принципы!

Да и хрен с ним. Лучше будет и не предлагать ему задуманное — ведь как ни крути, какую-то долю риска это дельце все же в себе несет. Нет, он, Мышастый, просто уверен, что сможет все предусмотреть и обстряпать так, что комар носу не подточит. Все будет сработано чисто — его накопленный опыт, криминальное влияние и деловые связи гарантируют ему это, но лучше не оставлять ни малейшей лазейки для утечки информации — себе дороже…

Итак, остается только позвонить Воловикову с Желябовым — это ребята свои. Под их внешне добропорядочными личинами этаких важных государственных персон, значительных фигур, таится такая труха… Как, впрочем, и в большинстве нынешних чиновников и не политиков, но политиканов. Столыпиных нынче нет и не предвидится. В людях подобного сорта до старости будут сидеть повадки дворового мальчишки, бросающего с высоты нескольких этажей несчастного голубя со связанными крыльями и восторженно наблюдающего, как от него остается кровавое месиво на асфальте; или с пинками и подзатыльниками отбирающих мороженое у более юного и слабого — одно слово — шпана, случайно вознесшаяся на пьедестал. Весьма, кстати, сомнительный пьедестал. И все эти его выкладки очень ярко подтверждал тот давнишний эпизод с проститутками, когда они неслабо, нужно отметить, порезвились… И никакой партбилет в прошлом здесь определяющего значения в нравственности не играет, скорее даже наоборот; и то что Воловиков опять собирается участвовать в своих играх и будет предпринимать попытки пролезть в мэры — тоже ничего не значит. А значит только то, что глубоко спрятанным затаилось в их головах с добропорядочными до противности физиономиями. И что именно там прячется, Мышастый знал прекрасно…

Он нехотя снял трубку.

— Ну, что там у тебя?

— Ты что, по-другому не умеешь со мной разговаривать? — Жена была в своем репертуаре.

— Хорошо, хорошо, Альбина, просто у меня болит голова.

Что ты хочешь? — Маленькая ложь насчет головы была во спасение своего спокойствия.

— А, так у тебя мигрень? А ведь я предупреждала!

Твою мать! О чем, интересно, она предупреждала?.. Он услышал вызывающие рвотные позывы слова типа: «папазол», «мулинекс», «аспирин-упса», а может, ему все это только показалось и эти названия произносила не жена и сейчас, а перечислял недавно какой-нибудь теледиктор. Или же все это звучало в прошлом с ней разговоре, а сегодня названия были совсем иными, но какая, к черту, разница, если все равно противно до крайности? Во-всяком случае, если не гореть желанием специально испортить себе настроение, то всю эту бодягу лучше не слушать.

Мышастый так и сделал — убрал трубку подальше от уха и попытался думать о чем-нибудь приятном. На какой-то краткий миг ему показалось, что достаточно еще небольшого усилия воли, и он вспомнит смазливое личико своей секретарши, играющую с ним в «падение авторучки», но даже небольшая помеха в виде журчания надоедливого голоса из слишком качественного импортного динамика телефонной трубки, отодвинутой от уха на изрядное расстояние, мгновенно отогнала всплывшее было волнующее видение. Тогда он стал размышлять по поводу предстоящих телефонных звонков Воловикову и Желябову. Интересно, как пройдет их встреча? Согласятся ли они на его предложение сразу или их придется немного поуламывать? Решение-то они примут мгновенно и он готов был прозакладывать что угодно, что решение будет положительное, но поломаться для виду, попытаться показать, что они не такие уж плохие и развращенные, какими видятся Мышастому, раз он осмеливается делать им такое предложение, — это они могут. Хотя, может, Желябов даст согласие сразу. Ведь это именно он организовал им такую игру, которая сразу же вошла в их золотой фонд, хотя в их запасниках было не так уж мало интересных развлечений. И вообще, Желябов гораздо проще. Да, тогда он открылся им с Воловиковым с весьма неожиданной стороны и теперь в нем можно было не сомневаться…

Задумавшись, Мышастый не сразу уловил перемену в окружающей обстановке — что-то стало не так. С запозданием он сообразил, что не слышит больше мерного журчания из телефонной трубки и боясь быть уличенным в серьезном проступке — в том, что он не слушает жену, с непременно последующим скандалом, одном из любимых ее развлечений, моментально приблизил к уху мембрану динамика. Нет, кажется пронесло — Альбина просто искала в этот момент упаковки каких-то уродских лекарств, которые грудами валялись в ее спальне, чтобы продиктовать ему их названия.

— Ты слушаешь?

— Да-да… — ответил он чересчур поспешно, тем самым опять же рискуя вызвать ее неудовольствие — слишком подозрительной ей могла показаться такая его покладистость. Так и произошло:

— Ты точно меня слушаешь? Мне показалось, что ты шелестишь газетой. Точно нет? — И без остановки, не ожидая ответа, посыпала перечнем названий этих самых таблеток, порошков и капель, а также способами их применения, хотя уже одни только дурацки звучащие названия могли привести в бешенство любого менее терпеливого или менее тренированного, чем он, человека.

Когда, наконец, весь этот кошмар закончился, причем без особых потерь с его стороны — у него не возникла уже настоящая мигрень и не появилось желание немедленно разбить телефонный аппарат, что однажды было им проделано без последующих изменений в лучшую сторону: в его кабинете был установлен точно такой же аппарат-близнец, — Мышастый положил трубку с таким облегчением, словно находясь в тюремной камере, узнал о неожиданной для себя амнистии, хотя его статья никоим образом под нее не подпадала, а сидеть ему оставалось еще не менее четверти века. Решив, что звонить своим предполагаемым партнерам по предстоящей игре лучше, естественно, из офиса, не из этого же дурдома, Мышастый встал и направился в душ. Он был уверен, что душ обладает чудодейственной способностью смывать все неприятности, в том числе и нелепые телефонные звонки…

Когда он уже выезжал из ворот и его почтительно поприветствовал дежуривший в будке охранник, Мышастый заметил подъезжающий к воротам извне старый «Москвич», принадлежащий некому Молчуну, которого он недавно по рекомендации своего заместителя по кличке Ворон, а в миру Гринько Михаила, бывшего боксера, принял на работу возить свою дочь… Что-то доченька в последнее время слишком много стала разъезжать, — подумалось ему как-то мимолетно. Уж не постукиваются ли они потихонечку лобками с этим самым Молчуном? А впрочем, какое ему до этого дело — пусть она с ним трется — меньше будет куролесить и вообще доставать его своими выходками…

Зайдя в здание, где располагался офис его фирмы «Мшанск-Транс-Инвест», вежливо поприветствовав охранника — ибо вежливость была неотъемлемой частью его имиджа, — Мышастый через приемную секретарши прошел к себе в кабинет. Танечка поздоровалась, глядя на него, как всегда, с обожанием, и хотя ему частенько казалось, что обожание это было в значительной мере наигранным, в точности утверждать такое он бы не решился. Однако, на всякий случай, как у всякого истинно запасливого хозяина, у Мышастого на нее имелся кое-какой компромат, впрочем, как и на многих своих помощников. Все же через секретаршу проходило слишком много всевозможной информации, и хотя все его темные дела проворачивались путями неофициальными, и бумажек о их свершении не оседало в каких-либо документах — все держалось в основном в его голове, — при известной доле любознательности и Танюша могла раскопать что-нибудь такое, что могло бы представить угрозу его безопасности. А ведь не всегда же приходится решать проблему воспитания оплошавших сотрудников путем радикальным, отправляя их без акваланга, но с камнем на шее в Мшанское водохранилище, имеющее и без того недобрую репутацию среди работников спасательной службы. Иногда приходилось внушать людям прописные истины и по-отечески ласково.

Например, когда-то некоему боевику по кличке Челюсть, решившему вдруг переметнуться в другой лагерь, да еще громко хлопнув при этом дверью, было объяснено в доходчивой для него форме, что пистолет, с помощью которого он ликвидировал капитана милиции Евсеева, проявившего излишнее служебное рвение там, где этого не следовало делать, вовсе не был, как ему ошибочно казалось, утерян либо похищен неизвестными лицами, а хранится, имея на своей поверхности пальцевые отпечатки своего хозяина в месте, известном только Мышастому.

Челюсть тогда искренне покаялся, признав свою не правоту, собирался после всего случившегося верой и правдой по гроб жизни служить старому хозяину, но увы, судьба зачастую бывает весьма несправедлива к раскаявшимся грешникам — через некоторое время он погиб под колесами автомобиля, управлявшегося неустановленным следствием лицом…

Так и на Татьяну Смирнову у Мышастого имелось нечто. И из этого «нечто» самым незначительным являлась пленка, хранившаяся в сейфе комнаты отдыха, рядом с его кабинетом, на которой скрытой видеокамерой было запечатлено, как они с Татьяной играют в различные игры — от поиска канцелярских принадлежностей, до исполнения различных акробатических этюдов на диване этой самой комнаты, причем Татьяна при этом обычно оголяла всю поверхность своей чистой и здоровой, к слову сказать, кожи полностью, очевидно, демонстрируя оздоровительное воздействие на нее различных модных кремов в рекламных целях, а ее партнер обычно удавался из рук вон плохо, из кадра постоянно выпадало его лицо. Кстати, Мышастый так наловчился в делах, связанных с видеосъемками, монтажем и прочим, снимая всевозможные встречи, происходящие у него в офисе, что вполне мог соперничать со средней квалификации инженером, закончившим ЛИКИ…

Первым он набрал номер рабочего телефона Воловикова.

— Приемная Воловикова, — ответил ему приятный девичий голос.

«Приемная, — усмехнулся про себя Мышастый. — Совсем как у депутата какого. Ну никак этот Воловиков не может избавиться от старых привычек, видимо въевшихся в его натуру подобно угольной пыли в кожу шахтера. Те, кто побывал у какого-нибудь руля, наверное, являются больными какой-то неизлечимой болезнью, наподобие проказы, которая заставляет своих носителей вновь и вновь производить попытки вернуться на старое место, дабы вкусить прелестей той жизни, которая понятна только им одним. Иначе зачем Воловикову опять готовиться к великому крестовому походу, пытаясь завладеть не гробом господним, но креслом мэра, которое он когда-то оставил. Неужели это кресло настолько мягче других? А ведь я прекрасно знаю, что занимаясь сейчас бизнесом, он зарабатывает не намного меньше, чем тогда, занимая эту должность.

Одна только афера с банкротством Мшанского коммерческого банка принесла ему такой жирный кусок, что не только внукам, правнукам должно остаться, а ведь он получил совсем невесомую часть делимого пирога. Да что там, даже мне, которому досталось куда меньше Воловикова, хватило бы своей доли, чтобы все деньги, заработанные бригадой по сбору оброка с местных коммерсантов, вернуть своим хозяевам, да еще и приплатить им немного сверху… Ну, да чем бы дитя не тешилось…»

— Деточка, — он все время забывал, как ее зовут, — Воловиков у себя?

— Это вы, Антон Алексеевич? — признала она его сразу. — Вообще-то он на выезде. Для всех, кроме вас, разумеется.

— Антоша? — через мгновение пророкотал в трубке голос приятеля. — Что заставило тебя вспомнить о моей скромной персоне? Неужто наконец надумал насчет наших секретарш?

— Нет, Эдик, с этим пока повременим, — рассмеялся Мышастый. — Есть идея получше. А с чего это ты вроде как в отъезде? От кого прячешься?..

Насчет обмена секретаршами им как-то загорелось по пьяной лавочке, во время одного из пикников несколько месяцев назад, когда Мышастому весьма приглянулась изящная блондинка лет двадцати четырех по имени Людочка, кажется, а Воловиков был не прочь познакомиться как можно ближе с его Танюшей.

Потом, по мере протрезвления эта чудная мысль как-то незаметно сошла на нет, теперь являясь лишь предметом отпускаемых иногда шуток…

— Да просто надоело все, понимаешь… — пожаловался Воловиков и в его голосе появились интонации капризничающего от безделья ребенка. — Решил плюнуть на все, отдохнуть слегка.

— Так ты сейчас в комнате отдыха? — догадался Мышастый, зная, что у его товарища существует комната, почти близнец его, офисной.

— Ну да, — ответил Воловиков, — не дома же мне отдыхать! — У него были примерно те же проблемы, что и у Мышастого — их жены были весьма схожи характерами, и обе являлись завсегдатаями «Эдельвейса».

— Понимаю, — посочувствовал Мышастый. — И секретарша тоже вместе с тобой отдыхает? В этой самой комнате? Короче, тешишь с ней свою плоть, занимаешься членоугодием?

— А все-таки не дает тебе покоя моя Лидочка! — засмеялся экс-мэр. — Ну так и быть, уступлю я ее тебе как-нибудь в одностороннем порядке. Так, на время… И как ты только что выразился? Членоугодие?

— Ну, почти то же самое, что и чревоугодие, — пояснил Мышастый. — Только, пожалуй, еще послаще будет, сам понимаешь.

— А-а-а… — протянул Воловиков. — Интересное определение. — Ладно, старый лис, говори, чего ты от меня хочешь?

Ведь что-то хочешь, признайся? И что там за мысль такая у тебя появилась? Не для того же ты позвонил, чтобы узнать о наших с Лидочкой невинных забавах?

Лидочка, а не Людочка, — отметил про себя Мышастый, а вслух произнес:

— Отвечаю по пунктам: первое… За Лидочку тебе большое спасибо, как-нибудь при случае я непременно напомню тебе о твоем же обещании. Второе: неужели ты считаешь, что я не могу позвонить просто так, поинтересоваться здоровьем своего старого приятеля? Третье: мысль у меня действительно есть, на мой взгляд она весьма интересна и способна тебя заинтересовать. Подводя итог вышесказанному и учитывая твое желание отдохнуть, приглашаю тебя в воскресенье на дачу. Не мою, разумеется, официальную, а ту, сам знаешь… — Эта дача, на которой они провели немало веселых деньков, развлекаясь по полной программе, зачастую с девочками, являлась как бы арендованной, а на самом деле была взята в бессрочное пользование у одного из его должников. Но самое главное, что их жены о ней пока ничего еще не разнюхали.

— Знаю, знаю… — задумчиво ответил Воловиков. — Эх, Антоша, что-то ты темнишь! А кто там будет? Все наши?

— Кроме Сидорчука, — коротко ответил Мышастый, еще больше убеждаясь в проницательности своего приятеля.

— Значит, точно что-то затеваешь, — утвердился в своем мнении тот. — Сидорчук по таинственным причинам тебя в этой затее не устраивает. Ну, тогда буду непременно — заинтриговал ты меня, чертяка!

— Да говорю же, просто отдохнуть, здоровье подправить, — уже нарочно еще разок прокрутил старую пластинку Мышастый — пусть его приятель помучается от любопытства. И заканчивая разговор, переспросил:

— Значит, в воскресенье? По времени как обычно? — И уже совсем перед тем, как повесить трубку:

— Лидочке привет! Я ее целую!

— Ага. В задницу… — проворчал Воловиков, когда в трубке уже звучали сигналы отбоя. И задумчиво спросил сам себя:

— Нет, но что же он там задумал, этот хитрец?..

Разговор с Желябовым проходил несколько суше, более деловым тоном — в его офисе были посетители, — но результат он принес тот же, что и в первом случае: Желябов также присоединится к их компании. По его голосу чувствовалось, что заинтригован он не меньше Воловикова. «Словно действительно я не могу пригласить их просто так, без всякого повода.» — подумалось Мышастому. А и впрямь, когда же они собирались последний раз? Выходило, что давно, не менее трех месяцев назад. Даже если б и не было моей идеи, все равно следовало встретиться, хотя бы для того, чтобы поиграть в биллиард — его не оставляла несбыточная мечта все же обыграть разок Желябова — уж очень здорово гонял шары бывший областной партсекретарь. И насчет проведения гулянок тоже знал толк — чего стоила та вечеринка, проведенная ими с проститутками! Видимо, в свое время основными функциями всей их партократии и были всевозможные развлечения — девочки, бани, биллиард, теннис, коньячок — всего и не перечислить… Нет, из Желябова в задуманном им деле действительно должен получиться незаменимый партнер… Он решил освежить в памяти тот знаменательный день, когда Желябов открылся перед ними с неожиданной стороны и даже кое-чему научил его, Мышастого. Вспоминать тот случай ему было весьма приятно…

Тогда все получилось как нельзя лучше благодаря тому, что жены Воловикова и его, Мышастого, уехали аж на целых три дня в так называемую командировку. В своем дебильном женском клубе они вдохновились идеей создания совместного-неизвестно-с-кем-предприятия и поехали для чего-то в Москву — Мышастый не знал, да и знать не хотел, за каким хреном им понадобилось туда ехать. Он твердо знал только одно: второго такого случая может не предоставиться очень долго или не предоставиться вообще, и, следовательно, время это надо провести с максимальной для себя пользой. В общем, они с Воловиковым получили нежданную свободу, да еще какую! Три дня! Обсудив открывшиеся перед ними широкие перспективы, они решили не мудрствуя лукаво собраться на даче Мышастого — той самой, неофициальной. Подключили и Желябова с Сидорчуком, которому было проще всех — он просто не был женат. Желябову же, бедолаге, единственному из всех троих приходилось как-то выкручиваться — на ночь он оставаться уже никак не мог. Вечером он уезжал домой, а утром, вместо своего офиса, попадал прямиком на продолжение банкета. И прошло у него все это, надо отметить, настолько чисто, что жена даже не догадалась о его трехдневном загуле — вот что значит партийная выучка!

Ну конечно, они там, в своем славном прошлом, научились пить так, что и комар носу не подточит. Могли полночи просидеть с девочками, щедро наливаясь при этом коньячком, а утром, как ни в чем не бывало, чисто выбритыми, в белоснежных рубашках, с приятным запахом изо рта вместо омерзительнейшего выхлопа, сидеть где-нибудь в президиуме и важно надувая щеки решать свои партийные проблемы. Как им это все удавалось, Мышастый никак не мог взять в толк. Может быть, такому учили где-нибудь на закрытых спецкурсах для партийного руководства? Желябов, когда его об этом спрашивали, только таинственно отмалчивался, усмехаясь, тщательно оберегая свою партийную тайну. Наверное, склонялся к мысли Мышастый, они действовали по американской системе: утром, после вчерашней вечеринки — ни грамма, только всякое дерьмо типа алказельцера. До шести вечера надо старательно терпеть и только тогда начинать новую расслабуху. И так каждый день, покуда хватит здоровья. Работа прежде всего, понимаешь… Но, как бы там ни было, Желябов по приходу домой умудрялся волевым партийным усилием относительно убедительно трезветь, объясняя некоторые остаточные признаки употребления тем, что проводил весьма важные деловые переговоры, во время которых никак нельзя было этого избежать, дабы не обидеть партнеров и не сорвать выгодные сделки, а утром опять мчался к ним на продолжение банкета.

И вот, на второй день этого райского блаженства, наигравшись вдоволь в биллиард, съев массу собственноручно, с толком приготовленных шашлыков, перепив множество различных коньяков, переспорив все возможные споры, они пришли к мнению, к которому должны были прийти с фатальной неизбежностью: без женщин ну просто никак нельзя, нет. Приняв это как данность, тут же начали перебирать различные варианты — какие категории женских особей вписались бы в их коллектив, не испортив прекрасный, выстраданный ими праздник? Первый приз — бутылку превосходнейшего коньяка за самое остроумное предложение — единогласно присудили Сидорчуку. Как ни странно, при всей его некоторой ограниченности у парня иногда прорезалось чувство юмора — он просто предложил им отозвать из командировки и пригласить на праздник души своих жен. Хорошо же было ему шутить, не будучи связанным семейными узами! Предложение привлечь к отдыху своих секретарш также категорически отверглось. Во-первых, кому-то надо находиться в офисе и отвечать на звонки, но основной причиной отказа явилось то, что секретарш они использовали для всех видов работ именно там, где это и должно было происходить — на рабочем месте, для этого и существовала у каждого комната психологической разгрузки. И приглашать своих, откровенно говоря, слегка поднадоевших помощниц получилось бы делом пресноватым, хотелось чего-нибудь пооригинальнее и посвежее. И тогда он, Мышастый, внес гениальнейшее в своей простоте предложение — вызвать проституток. Первой реакцией был если не шок, то уж замешательство — точно…

— Проституток? — ошалело переспросил Воловиков, даже приостановив на полдороге рюмку коньяка, не донеся ее до уже приоткрытого в нетерпении рта. — Ты что, Антон, шутишь, как недавно Сидорчук? Или у тебя крыша поехала? Ведь они имеют контакт с несколькими клиентами в день. А если к тому же делают все это без презерватива? Но не в презервативе, может даже, суть. А если она пропустила через себя уже полгорода — это как, ничего? Чтоб я стал у нее почетным-десятитысячным каким-нибудь? Даже если они так называемые элитные, все равно…

Молчание и вопросительные взгляды остальных позволяли предположить, что они присоединяются к вопросу, заданному Воловиковым.

— Нет, отнюдь, — возразил Мышастый, которому своя же идея, по мере ее прокрутки в голове, нравилась все больше и больше. — Сейчас я вам все объясню. Вот насчет крыши ты как раз правильно заметил. Только не у меня крыша поехала, а я сам являюсь крышей трех крупных интим-клубов, действующих в нашем городе. Ведь для вас это тайной не является, верно?

Ответом послужили утвердительные молчаливые жесты — даже словами им не хотелось касаться подобных тем. Они были как бы выше этого. Да, все в наше время так или иначе связано с криминалом, и они сами порой делают деньги на многом, что упоминается в УК вовсе не в качестве положительного примера, но делать — это делать, а упоминать об этом вслух, в их, как они считали, якобы светском или в не менее якобы высшем обществе было дурным тоном.

— Так вот, — продолжил Мышастый, не обращая внимания на их дешевые выкрутасы — он-то знал, что они в действительности из себя представляют. Для подобного рода людей даже определение «человек с гнилым нутром» было бы чересчур мягким.

Свою персону Мышастый к праведником не причислял, но и вел себя попроще — не изображал какого-нибудь святого… — Так вот, я вас спрашиваю: а откуда появляются в интим-сервисе эти самые проститутки?

— Ну ясно же, — ответил Воловиков, — что тут непонятного? Печатаются объявления в газетах типа: «Ищем молодых, стройных, красивых, без комплексов…» Правильно?

— Правильно, — подтвердил Мышастый. — Ну, разве что работающие девочки еще своих подруг приводят, и так далее.

— Ну, а дальше-то, дальше? — спросил нетерпеливый Сидорчук. — Ну, объявления, ну приводят…

— А дальше, кем они становятся после приема на работу?

— поинтересовался Мышастый.

— Ну, проститутками и становятся, кем же еще? — недоуменно ответил Воловиков. — Действительно, дальше-то что?

— А перед этим они проститутками, значит, не были? Верно?

— Верно, — удивленно подтвердил Воловиков и в его глазах появился, наконец, проблеск понимания. — Ты имеешь в виду…

— Правильно, — ответил Мышастый. Он обвел взглядом всех троих и удовлетворенно кивнул. — Наконец-то до вас дошло.

Пришла девочка работать. Ну, довелось, может, разок-другой на вызов съездить — ну и что? От этого она уже стала старой изношенной шлюхой? А то, может, она и вообще еще не приступала еще к работе.

— Короче, проститутками не рождаются, проститутками становятся. — Желябов задумался. — А что, интересная постановка вопроса. Очень даже.

— Ну, разве что так, — протянул Воловиков. — Тогда, получается, их и настоящими проститутками-то нельзя назвать.

Это ведь совсем еще свеженькие девочки.

— Ну, свеженькие — не свеженькие… — хохотнул Желябов.

— С кем-то они, конечно, уже терлись, пусть и не за деньги пока. Кстати, может даже и совсем немало терлись-то. Не девственницы же, в самом-то деле. Но мысль, надо признать, и впрямь прелюбопытнейшая.

— Конечно, — подключился Сидорчук, — мысль очень даже здравая. Получается, что с ними иметь дело даже получше, чем с какой-нибудь якобы недотрогой. Тех нужно хоть для видимости обхаживать, а эти пришли работать — сами знают куда. И настроились на это дело соответственно. Ведь как говорится?

Клиент всегда прав! Сказано — миньет, значит делай и не вякай! — Увлекшись, он сжал кулаки, словно вспомнил о чем-то своем, может, не очень неприятном. Возможно, кто-то когда-то отказался ему делать тот же самый миньет… — И не надо мне всяких там «сю-сю-сю»! А захотел анального — даешь анальный!

— Ну, это ты уже, скажем, чуток загнул, — высказал свое мнение Желябов. Я, конечно, их услугами и не пользовался, не доводилось, но правила примерно знаю, наслышан. В любой позиции — это само собой; миньет — также. А вот насчет анального секса — это если только она уже сама согласится или это заранее оговорено. Если нет, то может уговоришь за доплату.

Правильно я говорю, Антон?

— В общем, да, — подтвердил тот. — Ну, так что, действуем?

Возражений не последовало. Только деловитый Воловиков переспросил:

— А это реально, Антон? Ну, я имею в виду, добыть не слишком заезженных, посвежее?

— Все в наших силах, — с напускной важностью ответил тот. — И взяв в руки сотовый телефон, принялся названивать по каким-то известным ему номерам:

— Алло! Это Бирюк? Слушай, ты ведь у меня по этим самым клубам главный… — Через некоторое время, отложив телефон на стол, находящийся в банкетном зале, где они восседали, Мышастый сообщил:

— Все, скоро привезут. Бирюк распорядится.

— А они как, не будут потом трепаться, к кому и куда их возили? — спросил осторожный Воловиков, не обращая внимания на тихо прозвучавшую реплику Сидорчука: «Интересная фамилия какая… Бирюк…»

— Да ну, — небрежно махнул рукой Мышастый, — именно поэтому и не будут, потому что знают, куда их везут. Пусть попробуют. А ты все же, как я погляжу, жены боишься?..

Уже в точности зная, что скоро прибудут девочки, у всех как-то приподнялось настроение, словно предстояло первое свидание с любимой. Их охватил легкий мандраж нетерпения…

— А сколько их будет, четверо? — спросил Желябов.

Спросто для того, чтобы хоть как-то сбить это вроде бы неуместное для их возраста и опыта волнение, хотя, собственно, ничего предосудительного в нем не было — мужчина всегда останется мужчиной в любом возрасте, и некоторая приподнятость и нервозность перед встречей с прекрасным полом, пусть даже и определенной категории, была вполне естественной.

— Нет, привезут двенадцать девиц. Ну, чтоб выбор был, — пояснил Мышастый. — Отберем четверых, остальных отпустим.

Хотя, если приглянутся, можно и побольше оставить — да в принципе, хоть всех. Как решим, так и будет.

— Ну, всех-то, пожалуй не стоит, — заметил практичный Воловиков. — Куда нам столько? Да и бардак такой начнется…

— Это уж точно, — поддакнул Сидорчук и поинтересовался:

— Слушай Антон, а платить мы им как будем? Я слышал, они там здорово дерут?

— Не обеднеешь, — буркнул Желябов, всегда высмеивавший скуповатость Сидорчука. — Вообще, какие ты здесь видишь проблемы? Их самих дерут, они с тебя в ответ тоже.

— Да ерунда, я угощаю, — ответил Мышастый и пояснил:

— Все равно не деньгами расплачиваться.

— А как? — полюбопытствовал Желябов. — Расскажи, если не секрет.

— Да какой там секрет. — Мышастый небрежно махнул рукой. — Просто, помимо денег — означенной суммы — эти клубы за крышу еще и девочками расплачиваются. Человекочасами, так сказать. Моим ребятам ведь тоже надо пар спустить, работа-то у них нервная.

— Слушай, — заволновался Сидорчук, — а как мы их будем?.. Неужели с презервативами? У нас ведь их и нет, да и не люблю я с ними — кончаешь не в бабу, а в резинку какую-то. Что мы, электрики какие, чтоб в резину паковаться?

— Будут у них презервативы, — успокоил его Мышастый. — Они без них к клиентам не выезжают. А вообще, ни к чему они нам, я распорядился, чтобы привезли самых чистеньких, за них головой отвечают.

— Ну, разве что так, — успокоился наконец Сидорчук. — Черт, скорее бы…

Вскоре послышался шум подъезжающей машины.

— Пошли в прихожую, — позвал Мышастый, — оценим.

Плечистый парень в кожаной куртке, выполнявший функции шофера-охранника, с порога почтительно поздоровался с Мышастым, затем с остальными. Обошлись, естественно, без рукопожатий.

— Вводить? — коротко спросил парень и, получив утвердительный ответ, махнул с порога рукой:

— Девочки, сюда!

Из «Жигулей» — шестерки не спеша — то ли испытывая неуверенность, то ли наоборот, вылезли четыре девицы, все как одна в коротеньких мини-юбках и туфлях на высоких каблуках.

— Им не холодно? — заботливо поинтересовался Воловиков.

— Форма такая, — пояснил парень. — Чтобы ноги посмотреть и все такое.

— Ну-ну, — пробурчал, словно будучи чем-то недовольным, экс-мэр и Мышастый посмотрел на него с интересом — удивительно, но этот тертый калач испытывал, кажется, легкое смущение и именно его пытался прикрыть своей весьма странной в подобной ситуации ворчливостью.

Принялись оценивать девиц. Сразу была забракована чересчур пухленькая девушка с большим ртом и перебором косметики на лице. Высокая, с длинными ногами, блондинка, понравилась одновременно Воловикову и Желябову. Две оставшихся тоже были ничего, но должны были прибыть еще восемь кандидатур, поэтому решили пока не делать поспешного выбора. Воловиков, сделав знак Мышастому, отвел его в сторонку и тихо произнес:

— Слушай, Антон, как-то нехорошо получается — оглядываем, понимаешь, как лошадей на базаре, разве что не щупаем да в рот не заглядываем. Давай как-то анонимно, что ли? В общем, ты командир, ты и рули. — Желябов, прислушавшись к шепчущему Воловикову, подтвердил:

— Точно, Антон, верно он говорит. Как-то все это не очень…

Мышастый кивнул и дал кожаному парню указание исчезнуть пока вместе со своей командой и ждать дальнейших указаний.

Тот увел девиц сидеть в машину… Еще две автомашины прибыли почти одновременно и вскоре гостиная заполнилась толпой народа… Трое в принципе уже сделали свой выбор и только Сидорчук, разгоряченный, все вдохновенно метался между девицами, которых заставлял поворачиваться, щипал, и разве что не заглядывал под юбки — одной даже пришлось по его требованию зачем-то несколько раз присесть, словно он задумал проверить ее на выполнение норм ГТО. Воловиков с остальными с усмешкой смотрели на его кипучую деятельность. Затем, когда все вышли, они, после короткого совещания, объяснили ребятам, какие именно девушки им понравились. В итоге машины уехали, оставив уже изрядно притомившимся от затянувшейся процедуры мужчинам шестерых молоденьких девиц возраста примерно от восемнадцати до двадцати лет. Самой старшей, понравившейся одновременно Воловикову и Мышастому, было около двадцати пяти.

Девушки молчали, слегка настороженно приглядываясь к выбравшим их мужчинам и неуверенно переминались с ноги на ногу. Воловиков, неожиданно для всех приняв на себя командование, сделал широкий жест в сторону банкетного зала:

— Прошу, сударыни!

Девушки робко потянулись в указанном направлении. Через некоторое время, которое было не без успеха потрачено на акклиматизацию девиц с помощью щедро подливаемого им спиртного, одна из них, тонкая изящная блондинка с затейливой пирамидой пышных волос, сидя на коленях Воловикова, уже звонко хохотала над одной из его шуток, которыми он, подобно старому опытному ловеласу, щедро потчевал свою избранницу между беспрерывно подсовываемыми ей рюмочками коньяка. Мышастый, тоже не теряя времени даром, уже успел оценить упругость груди той самой, двадцатипятилетней, запустив ей руку под блузку, и остался нащупанным вполне доволен. Желябов пока только присматривался к оставшимся четырем, не сделав своего выбора, а Сидорчук почему-то больше налегал на сало и горилку, которые по его требованию неукоснительно присутствовали на каждой их трапезе и, очевидно, испытывал какой-то временный спад после титанической работы оценщика, проделанной им в прихожей.

Вскоре, преодолев какую-то переломную точку, время полетело быстро и весело. Воловиков уже уволок свою пассию в одну из спальных комнат, почему-то унося ее, пьяно хихикающую и вопрошающую: «А баня у вас здесь есть?», на худых, жилистых, под стать хозяину, руках — может, наглядно демонстрируя, что есть еще порох в пороховницах. Желябов выбрал, наконец, чуть полноватую, но при этом, как выяснилось во время исполненной ею в одиночестве под пьяные аплодисменты собравшихся танцевальную программу, очень гибкую девушку по имени Надя. Мышастый, сидя пока за столом, никак не мог определиться, с чего вскоре начать со своей Людой — с миньета или просто поставить ее раком, когда он через пару минут поведет ее в ванную комнату, как вдруг почему-то ему захотелось. А Сидорчук, нажравшись сала и, видимо, напитавшись от него какой-то таинственной энергией, наподобие энергии «ци», вдруг неожиданно резко вскочил, не разбираясь обхватил за талии двух оказавшихся поближе подруг и потащил их еще в одну спальню, зачем-то не позволяя при этом одной из девушек захватить с собой бутылку, которую она порывалась взять со стола. При этом он горланил во всю глотку какую-то непонятную песню на непонятном языке. А еще чуть позже, после какого-то очередного переломного момента, все и вообще понеслось кувырком…

Мышастому запомнилось в основном только то, что они играли в какую-то развеселую, неизвестно кем и когда придуманную игру: кто-нибудь из четверых выходил в банкетный зал и бил в огромный, мощного звучания гонг, неизвестно для каких целей подвешенный в углу юридическим хозяином дачи, и по этой команде абсолютно все, кто бы где в этот момент ни находился и какому занятию не предавался, должны были немедленно выбегать в том виде, в котором застал их сигнал этого гонга. Апофеозом этого развлечения стало появление на каком-то ее этапе абсолютно голого Сидорчука с огромным восставшим членом, щедро измазанным губной помадой, который добросовестно тащил за собой упирающуюся растрепанную девицу, не позволяя ей уклониться от нехитрых правил этой честной спортивной игры. Все это происходило, кажется, уже ночью.

Желябов так и не уехал в тот раз домой, но позже с облегчением поведал, что ему неслыханно повезло с женой, которая уже спала, наглотавшись таблеток, и прославлял при этом такую полезную порой штуку, как мигрень… Оставшуюся часть ночи Мышастый помнил как-то отрывочно, словно ему прокручивали кинофильм, неудачно смонтированный каким-то мало того что совершенно неопытным, но ко всему прочему тотально пьяным киномонтажником-практикантом, после выпитой бутылки водки безбожно перепутавшим начало, конец, и зачем-то напрочь выкинув при этом середину…

Ему четко врезались в память только несколько основных моментов, наподобие: зайдя случайно не в свою спальню, он неожиданно обнаружил Воловикова, истово занимающегося куннилингом и не успел даже этому удивиться, хотя никогда не подозревал в том подобного рода скрытых талантов. Не удивился, потому как просто не успел этого сделать — его босая почему-то нога в этот момент попала в какую-то неприятно-холодную лужу и нагнувшись, тупо разглядывая неожиданное водное препятствие, оставленное в дверях и предназначавшееся, очевидно, непрошенным гостям, он с удивлением констатировал, что эту загадочную лужу просто-напросто кто-то нассал…

Следующие отрывочные воспоминания заключались в том, что через некоторое время, выйдя зачем-то в ванную комнату, он застал там Желябова, спящего непосредственно в ванне, с остывшей, как он убедился, зачем-то потрогав ее пальцем, ледяной уже водой, а его подруга, голая до пояса, но при этом почему-то одетая в свитер, валялась там же, на полу, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом с размазанной косметикой в резиновую штуку на деревянной ручке, которой обычно пробивают засорившийся сток…

Далее его калейдоскоп быстро провертел какие-то скоротечные, не успевавшие укладываться в сознании картинки, словно выхваченные из освещаемой фотовспышкой тьмы: кто-то уснувший на туалетном седалище, почему-то закрытом при этом верхней крышкой и при распахнутых дверях туалета; чьи-то весьма неаппетитного вида тощие ягодицы, неистово дергающиеся на других, гораздо симпатичней и покрупней размером; кто-то — кажется Сидорчук — допивающий остатки шампанского прямо из горла и зачем-то грохающий бутылку об стену… Пьяное бормотание девицы, уснувшей за столом и еще пытающейся декламировать в таком состоянии какие-то стихи — вроде бы даже Маяковского, а может, ему это только показалось… И его поиски своей куда-то запропастившейся избранницы Люды и усугубляющие их мрачность тщетные попытки вспомнить — отымел он ее или же еще нет?.. Он совершенно об этом позабыл, хотя ему очень важно было это вспомнить, ведь завтрашнего дня не существовало, была только одна бесконечно длинная ночь, было только сегодня, сейчас, сию секунду…

Но что ему запомнилось очень четко — почему-то во время всей этой вакханалии непрерывно горел свет. Везде, где только было подведено электричество, на всей этой долбаной даче непременно горел свет. Яркий, ослепительный свет…

Пробуждение было мучительно трудным, очень трудным, но рано или поздно это должно было произойти… Изо всех щелей подобно тараканам стали выползать чуть живые участники пиршества. Большей частью это касалось пожилых сластолюбцев — девушкам, со свойственной молодым организмам способностью к быстрому восстановлению, было значительно легче. Через некоторое время, уяснив поставленную перед ними задачу, они уже сновали из комнаты в комнату со швабрами и тряпками, наводя хоть какой-то мало-мальский порядок. Вернувшийся с кухни Сидорчук выдал неутешительные результаты произведенной в холодильнике ревизии:

— Ни хрена у нас больше нет…

Воловиков с Желябовым промолчали, словно их это не касалось — видимо просто не было сил даже говорить, а Мышастый, у которого в голове поселился какой-то маленький сказочный кузнец, весьма сноровисто долбивший своим молотом по наковальне, от чего его многострадальная голова чуть не раскалывалась на куски, наливаясь внезапной яростью на все эти американские или какие-бишь-еще-там системы, не позволяющие его друзьям опохмеляться с утра и поэтому обрекающие их на страдания, вдруг громко гаркнул, заставив друзей поморщиться от неожиданного, неприятно отозвавшегося в похмельных головах звука:

— Системы, говорите, американские?! А вот хрена! Я вот вам сейчас покажу все ваши дурацкие американские системы!..

И не обращая никакого внимания на удивленно разинувших рты приятелей, не понявших о чем он вообще говорит и прикидывающих, не сошел ли он просто с ума от жестокой алкогольной интоксикации, нашел взглядом мобильник, который оказался почему-то засунутым в опустевший кувшин из под морса, стоящий на столе. Решительно его схватив, он принялся вызывать своего телохранителя, о котором, признаться, совсем позабыл — до него ли ему было все это время?..

Из всей четверки только у него и у Воловикова были телохранители, которые в данный момент, напрочь позабытые своими патронами, уже вторые сутки почти безвылазно сидели в домике-времянке, находящемся во дворе дачи у ворот и отчаянно завидовали резвящимся начальникам, сочно матерясь и играя в давно опостылевшие карты. И хотя времянка эта выглядела жалко по сравнению с каменной дачей, к этому деревянному строению, напоминавшему изнутри обычную однокомнатную квартиру, была подведена даже канализация и вода, не говоря уже о таких мелочах, как наличие телевизора или холодильника. В этой времянке, с душой сделанной для себя же, некогда жили рабочие, долго и всерьез возводившие роскошные хоромы богатому заказчику… В самом начале, по приезду на дачу Воловикова с Мышастым, эти двое были сосланы туда с наставлениями не путаться под ногами, и сейчас, обалдев от вынужденного безделья, с тоской вспоминали достоинства приехавших девиц, которых они пытались разглядеть из окна, заранее предупрежденные по телефону Мышастым не дергаться на автомашины, которые должны были тогда прибыть с минуты на минуту…

— А что, Боря, — небрежно сдавая надоевшие до печеночных колик карты, спросил телохранитель Воловикова — мускулистый мужчина лет тридцати, в прошлом чемпион области по самбо, — не слабо было бы ту черненькую девицу поставить рачком, да хорошенько ей засадить, а? Той, что во второй тачке приехала?

— В сотый раз уже спрашиваешь, Серега, — лениво ответил крупный, весьма грозного вида мужчина по кличке Бугай, являвшийся телохранителем Мышастого. — Надоел уже.

— А может и нам дадут? — продолжал свою нудную песню самбист Сергей, но тут запищал мобильник Бугая и тот, мгновенно отбросив осточертевшие карты, ответил:

— Бугай слушает!

— Ну что, Бугай, не надоело тебе там париться? — раздался какой-то усталый, как ему показалось, голос шефа.

— Да как же не надоесть, Антон Алексеевич, — пожаловался тот, надеясь, что разжалобит своего патрона и тот позовет его к себе, где может что-нибудь обломиться насчет водки или тех же девочек, — со скуки давно уже на стены лезем.

— Ну, так уж прямо и на стены… — проворчал Мышастый.

— Жратва есть, телик есть, и чего вам только не хватает? — Он прекрасно осознавал, чего именно не хватает Бугаю — девок да выпивки.

— Да что телик — мура одна, — опять подпустил было слезу тот, но на сей раз был решительно оборван Мышастым:

— Давай-ка, ноги в руки, и дуй сюда. Я жду.

— А Сергею что делать? Он тоже засиделся, — спросил Бугай, уловив, что тот делает ему отчаянные знаки.

— Какому еще Сергею? — переспросил Мышастый и тут же вспомнил:

— А, этому, Воловиковскому… Ну, бери его с собой, что ли…

— Пошли, — сунув сотовый телефон в карман и радостно потирая руки, подмигнул Бугай Сергею. — Там наши паханы чего-то затеяли.

— Сейчас непременно зашлют за спиртным, или придумают чего-нибудь в этом роде, — предположил тот, моментально вскочив на ноги. — Ну ничего, хоть на симпатичных шкурок полюбуемся, порадуем глаз! Как там моя черненькая красавица, не заездили ее вконец, жива ли?..

Пробежав в мгновение ока несколько десятков метров, отделявшие времянку от дачи, оба охранника предстали перед отнюдь не ясными очами своих боссов, имевших весьма плачевный вид. Их недавние предположения подтвердились на все сто:

— Ты вот что… — принялся распоряжаться Мышастый, глядя на Бугая опухшими от пьянки глазами. — Бери тачку, да дуй в город. Там наберешь спиртного, закуси, ну ты сам прекрасно знаешь, чего… И тащи сразу побольше. — Он вручил ему пачку денег. — И побыстрее давай, одна нога здесь, другая там. Все понял? — нахмурившись спросил он, заметив, что Бугай вместе с Воловиковским самбистом лихорадочно крутят головами по сторонам, обшаривая жадными взглядами полуголых девиц, хлопочущих по хозяйству. А те в свою очередь, нимало не смущаясь своей наготы, кокетливо поглядывают в ответ, благосклонно воспринимая внимание здоровых крепких мужчин. Здоровых, в отличие от того же Воловикова, например, которого сейчас отпаивала горячим чаем с медом смазливая блондинка и который морщился, через силу прихлебывая жидкость, сидя с компрессом на лбу.

— А мне что делать? — с безнадежностью в голосе спросил самбист. Он уже отыскал взглядом понравившуюся ему черненькую, подмигнул ей и даже успел получить от девушки весьма многозначительную ответную улыбку.

— Ты сиди, сиди пока… — еле выговорил Воловиков. — Он один съездит.

Двое, получив указания, вышли, жадно оглядываясь…

Когда Бугай в несколько заходов разгрузил машину, таская купленные ящиками припасы в банкетный зал, а девицы, успев перед этим по очереди принять душ, быстро соорудили приличный стол, уставив его бутылками на любой вкус, Мышастый, отпустив своего охранника и выждав, пока все соберутся к месту трапезы, рассчитанному на двенадцать персон, провозгласил с торжеством в голосе:

— Сейчас я вам, чертям, покажу, как надо выздоравливать. Сейчас вы у меня позабудете про все свои американские системы! Сейчас вы у меня вспомните, что испокон веков жрут в России, да какими дозами!

В основном это относилось к Воловикову, которому чьей-то проворной девичьей рукой по подсказке Мышастого уже был вручен почти полный фужер водки, да к Желябову. Оба поглядывали на водку с легким недоумением. Сидорчук же и сам, видимо являясь его единомышленником в этом вопросе, нетерпеливо поглядывал на точно такой же фужер, находившийся в его руке и ожидал только команды тамады. Вот он-то недоумения не испытывал, его взгляд был заранее полон вожделения… Убедившись, что все готовы, Мышастый произнес красивейший в своей лаконичности тост:

— Поехали!

Проследив, чтобы все выпили до дна и только тогда проделав это лично, он почти мгновенно с облегчением почувствовал, что кузнец, столь бесцеремонно обосновавшийся в его голове, несколько утихомирился, сменив громадный звонкий молот на еле слышный маленький молоточек — возможно даже, сделанный из мягкого металла… После третьего по счету захода все оживились как по мановению волшебной палочки. Отпустило даже умирающего лебедя — Воловикова, и по загоревшимся взглядам товарищей Мышастый понял, что очередной раунд возни с девицами уже не за горами. Так вскоре и произошло… Стол на какое-то время опять осиротел, только две непарные подружки что-то пьяно ковыряли в своих тарелках, остальные же были немедля востребованы вновь налившейся мужской силой компанией… И вот уже далеко за полдень, но еще до наступления вечера, когда все были до крайности притомлены забавами, подобающими все же более молодым, чем их стареющему содружеству, произошло то, что открыло Желябова с неожиданной стороны и о чем Мышастый впоследствии частенько вспоминал.

Все началось, естественно, с этого мудаковатого Сидорчука. Из спальной комнаты, где он находился с подругой, вдруг послышались характерные звонкие звуки, удивительно напоминающие обыкновенные пощечины, чем, собственно, и являлись, так как сразу вслед за этим, в подтверждение услышанного раздался громкий женский рев. Повыскакивавшие из своих комнат Воловиков с Желябовым присоединились к Мышастому, который, вскочив из-за стола, за которым в тот момент находился, рванул на источник раздражающего слух шума. Открыв дверь, они застали Сидорчука, грозно склонившегося над сидящей голой задницей на полу, размазывающей по щекам слезы миловидной блондинкой, имени которой Мышастый не запомнил.

— Ну, в чем дело? — поморщившись, поинтересовался Воловиков, и Сидорчук, на манер маленького ребенка, жалующегося на соседскую девчонку, не захотевшую с ним играть, заявил:

— Отказывается делать мне миньет, мерзавка…

Под вопросительными взглядами троих приятелей, девушка, глотая слезы, заговорила:

— Да ничего я не отказывалась… Я просто сказала вам, что все равно ничего не выйдет. Вы устали, вам отдохнуть надо… Я не отказываюсь, — повторила она и в доказательство своих слов даже предприняла попытку дотянуться губами до паха Сидорчука, который к тому времени уже успел натянуть трусы.

— Нет, вы видели когда-нибудь такую суку? — заголосил тот, с брезгливостью на лице отпихивая девицу прочь от себя.

— Будет мне теперь сочинять! Не хочешь, так и скажи! — грозно бросил он ей.

В принципе, инцидент, не стоящий и выеденного яйца, был полностью исчерпан и трое, выйдя в банкетный зал, вновь уселись за стол вместе с потянувшимся за ними Сидорчуком. В комнаты к девицам возвращаться уже никому не хотелось. Вообще-то, не беря во внимание в последнее время все чаще раздражающего их своими туповатыми выходками Сидорчука, никто из них не любил различного рода скандалов, не говоря уже о том, чтобы мордовать какую-то молодую, пусть даже и провинившуюся в чем-то девчонку. И совсем не потому что они были такими уж добренькими или благородными, нет, но можно же для наказания придумать что-нибудь и потоньше, поизысканнее, нежели не мудрствуя лукаво просто грубо лупцевать ее ладонями по щекам. А претворение в жизнь наказания утонченного совсем не исключает того, что оно окажется для жертвы гораздо более ощутимым и действенным, чем такое вот незатейливое физическое; зачастую бывает как раз наоборот.

Глядя на сникших друзей, Мышастый был уверен, что они сейчас думают в точности о том же. Что-то тоскливое нависло в воздухе, словно кто-то открыто заявил, что они — отработанный материал, которому нечего валандаться с молодыми и здоровыми. А все из-за их недалекого приятеля — нельзя же быть таким прямолинейным, в самом-то деле… В принципе, Мышастый склонялся к мнению, что девчонка ни в чем не виновата, возможно она просто как-то неудачно выразилась, а Сидорчук, скорее всего, поднял панику на ровном месте, но неприятный осадок все же оставался — настроение, так удачно поднятое его антиамериканской водочной системой, было безвозвратно утеряно. Под тягостное молчание, не нарушаемое и притихшими за столом двумя девушками, они уже успели опрокинуть по парочке рюмок, когда Желябов, неожиданно распрямив плечи и обведя их взглядом, произнес:

— Приуныли, ребята? Что ж, я знаю, как вас встряхнуть!

Веселей, старая гвардия! — И кивнув в сторону кухни, позвал:

— Выйдем на пару слов?

Пройдя в кухню, закурив и рассевшись по стульям, они с любопытством ожидали, чем их решил удивить Желябов. В том что это будет нечто неожиданное, никто не сомневался.

— Ну, у кого из вас сейчас встанет? — с грубоватой прямотой спросил тот. — Только честно.

— Ну, я вообще-то побаловался с часок назад, — начал первым Мышастый, — а если учесть, что мне не семнадцать и даже не тридцать пять, да приплюсовать то, что творилось ночью… — Он безнадежно махнул рукой. — К следующей ночи, скорее всего.

Воловиков просто пожал плечами, не желая отвечать — сам его вид был весьма красноречив, вряд ли ему было чем похвастаться. Сидорчук тоже промолчал, полагая, что неудачный опыт, произведенный им парой минут ранее, говорит сам за себя.

— Так вот, — продолжил Желябов, удовлетворившись их ответами или отсутствием таковых и смачно попыхивая сигаретой, — я гарантирую, что через полчаса-час у вас повскакивает, словно у молодых жеребцов. Может, кто-то хочет поспорить?

Все недоверчиво уставились на него, пытаясь определить, не разыгрывает ли их бывший партсекретарь.

— Я надеюсь, ты не собираешься предложить нам какое-нибудь новое патентованное чудо-средство наподобие хваленой «Виагры»? — брезгливо спросил Воловиков. — А то можешь и не продолжать, меня от одной только рекламы этого зелья уже воротит, не говоря о том, чтобы еще пользоваться подобной гадостью. Это если дойдет уже совсем до крайности…

— Нет, никаких ни патентованных средств, ни настоек от сибирских колдунов, — клятвенно заверил Желябов, даже приложив для убедительности руку к груди. — Единственное, что от вас потребуется — это немножко мне подыграть. Или, хотя бы просто не мешать, — добавил он, немного подумав и тут же спросил:

— Антон, они знают, к кому их везли?

— В смысле? — переспросил Мышастый, не понимая, что тот имеет в виду.

— Ну, что мы… То есть, что ты… — Бывший областной партсекретарь замялся.

— Бандит, что ли? — догадался Мышастый. — Ведь ты именно это хотел спросить?

— Ну, не так грубо, — немного смущенно признался Желябов, — но в общем-то… Да ладно! — Он махнул рукой. — Чего нам друг перед другом-то выкаблучиваться? Все мы одним миром мазаны.

— Знают, — подтвердил Мышастый, удовлетворенный словами Желябова. — А зачем тебе это?

— А то, что ты дико крутой, один из самых-самых?

— Думаю, что да, — подумав, подтвердил он.

— Ну и все, тогда пора за дело, хватит нытья и болтовни! Короче, все за мной и не забудьте подыгрывать. А через полчаса у вас будет стоять — во! — Он остановился в дверном проеме и с помощью нехитрого жеста рукой продемонстрировал, как именно это будет выглядеть.

Заинтригованная до предела троица двинулась вслед за ним, предвкушая что-то необычное.

— А ну-ка, трубите общий сбор! — скомандовал Желябов, решительным шагом полководца входя в банкетный зал и грозно супя брови. — Быстро, быстро! — подтолкнул он едва не уснувших за столом двух непарных девиц.

Те мигом разбежались по комнатам созывать подруг. Вскоре из дверей спален показались позевывающие, прикрывающие ладошками рты остальные девушки, с недоумением поглядывая на посуровевшего лицом Желябова и старающихся копировать его в этом друзей.

— Так, быстро строиться, — сухо приказал тот и показал рукой, в каком именно месте им нужно это сделать.

Теперь уже с некоторым испугом, затравленно озираясь, они образовали какую-то кучку, напоминающую строй очень и очень отдаленно, да и то у человека, имеющего о службе в армии весьма смутное представление.

— А я ведь, кажется, приказал строиться! — внезапно с натугой заорал Желябов и даже Мышастый инстинктивно вздрогнул от неожиданности, такое ошеломляющее впечатление произвел на него грозный рык бывшего областного партсекретаря, сопровождавшийся медленно вздувающимися на его лбу венами. — Строиться, мать вашу, а не кучковаться стадом!

Уже основательно напуганные девчонки образовали нечто действительно напоминающее строй, если не придираться к таким мелочам, как занятые не по росту позиции и прочие огрехи.

— Это что же такое получается! — продолжал бушевать Желябов, грозно расхаживая перед ними на манер отца-командира, впавшего в неожиданную истерику по причине слишком медленного продвижения по службе. — Какая-то шалава отказывается сосать у моего лучшего друга… — Он ткнул пальцем в мгновенно выпятившего грудь и подтвердившего вышеизложенное важным кивком головы Сидорчука. — А ты хотя бы знаешь, шкура, к кому приехала?! — Он свирепо вытаращил глаза с покрасневшими белками на испуганно сжавшуюся и опять моментально пустившуюся в рев проштрафившуюся блондинку, имевшую недавно несчастье столь неудачно обслужить Сидорчука. — Вы все, бляди, знаете, куда попали?! Отвечать! — Рявкнув, он сделал резкий шаг вперед и выкинув неожиданно вперед руку с выпрямленным указательным пальцем, чуть не попал в грудь отшатнувшейся от испуга, попавшей под его протянутую длань длинноногой девице, с которой развлекался Воловиков. Все трое с восхищением следили за понравившейся им с первых же секунд игрой, искусно проводимой партсекретарем. — Знаешь? — вновь прогремел тот.

— Ну… я… — залепетала несчастная, у которой душа ушла в пятки. — Ну, нас вообще-то предупредили… В общем, знаю. — обреченно выдохнула она, проделав над собой усилие.

— Все знают? — продолжал бушевать Желябов. — Не слышу!

Раздались едва слышные утвердительные ответы, подтверждаемые для пущей убедительности кивками хорошеньких головок.

— А раз знаете… — внезапно перешел с крика на зловещий, леденящий душу шепот, незаурядный актер:

— То должны знать и другое… Ведь вы запросто можете отсюда и не уехать.

Теперь рыдало уже пятеро девушек из шести, одна оставшаяся, просто, по-видимому, от испуга не могла этого сделать. Она беззвучно открывала рот на манер рыбы, вытащенной из воды.

— Молчать! — снова гаркнул бывший партсекретарь и Мышастый подивился, до чего же мощной оказалась у того глотка — ему даже показалось, что в окнах жалобно зазвенели стекла.

— Слезами вы у меня ничего не добьетесь, — продолжил он более спокойно, — а вот на пулю нарваться можете запросто, если, конечно, не будете меня слушаться… — И оборачиваясь к Воловикову, неожиданно для всех попросил:

— Эдик, будь другом, сгоняй за моим пистолетом. Он где-то там, под одеждой.

Воловиков, старая бестия, который, как отметил про себюя Мышастый, тоже с головой втянулся в происходящее, не моргнув глазом, без всяких смешков, вполне натуральным голосом попросил:

— Ну Миша, ну успокойся… Может, не надо их…

— Добренький?! — резко обернувшись к Воловикову, со злой усмешкой спросил тот. — Добреньким за счет других прослыть хочешь? Ты кого пожалел? Проституток пожалел? Мне, что ли, всегда всю грязную работу за вас делать? Ведь решили кончать с ними, значит будем кончать! Немедленно тащите мне пушку! — Теперь он обращался как бы ко всем троим.

Девушки, судя по их виду, были на грани нервного срыва.

Высокая двадцатипятилетняя красавица с точеными ногами и тонкой талией, понравившаяся Мышастому и проведшая с ним ночь, решившись, в отчаянии заломала руки и с мольбой глядя ему в глаза, заговорила, видимо надеясь на защиту мужчины, который недавно был с нею близок:

— Да что мы сделали-то? За что вы всех нас хотите… — Она не смогла договорить. — Не надо, пожалуйста, мы сделаем вам все, что вы хотите, только пожалуйста, не надо… — Не сдержавшись, она опять заплакала.

— Не надо, говоришь? — пророкотал Желябов и опять ткнул в сторону с готовностью напыжившегося и также напустившего на себя грозный вид Сидорчука. — Сначала моего друга смертельно обидели, а теперь не надо?

Блондинка, «обидевшая» Сидорчука и считающая себя виновницей всего происходящего, внезапно без слов грохнулась на колени.

— Разжалобить хочешь, стерва? Меня, прошедшего Афган? — грозной массой навис над ней Желябов. — У которого на руках помер от ран его лучший друг…

Что за ахинею он несет? — развеселился Мышастый, не показывая этого внешне. — Какой Афган? Какой друг? Во загибает, во артист…

Желябов, видимо сообразив, что действительно несколько зарвался, вновь подтверждая, что в нем пропадает талантливый актер, с непринужденностью великого мастера, не давая никому опомниться, сменил тему:

— Ладно, тогда раздевайтесь! Только быстро! Быстро! — дважды гаркнул он, видя что девушки, так и не поняв, к лучшему для них приведет эта команда или к худшему — возможно, перед смертью, используя опыт концлагерей, у них просто собирались изъять одежду, — в нерешительности переглянулись. — Я вам что сказал? — еще больше побагровел лицом бывший партсекретарь и девушки, отбросив сомнения, принялись с лихорадочной поспешностью, на манер солдат первого года службы после прозвучавшей команды «отбой», срывать с себя скудную одежду, бросая ее прямо перед собой — в основном трусики, лифчики, а две — свои прозрачные ночные рубашки… Через каких-нибудь полминуты перед ними лежала выразительная кучка изысканного дамского нижнего белья, потому как все девушки работали в весьма престижных клубах, обслуживающих клиентов отнюдь не бедных.

Четверке развлекающихся пожилых весельчаков лишь с трудом удалось скрыть разом переполнившие их эмоции при виде такого невиданного строя. Шестеро молодых прелестных девушек в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, прошедшие весьма жесткий конкурсный отбор при поступлении на работу в интим-сервис, вынуждены были подчиняться нелепым командам «страшного в гневе» Желябова, еще недавно казавшегося им этаким славным добрым дядюшкой, из страха потерять, возможно, не что иное, как саму жизнь. А три остальных, также в совсем недавнем прошлом добрых дядюшки, при этом были солидарны с первым и не удосужились проронить в их защиту ни единого слова. Мышастый наоборот, старался избегать взгляда своей стройноногой черноволосой избранницы по имени Люда, которая продолжала с мольбой в своих красивых глазах искать его, ускользающие, видимо надеясь, что совместно проведенная ночь, во время которой она добросовестно старалась ему всячески угодить, ни в чем не отказывая и выполняя любую его прихоть, все же найдет отклик в его сердце.

— Сми-ир-р-рна! — рявкнул Желябов, дождавшись исполнения предыдущей команды. — Руки по швам! — Это касалось двух или трех девушек, которые инстинктивно все же пытались прикрыть грудь или лобок.

Тут Мышастый вдруг с удивлением почувствовал, как сбывается предсказание партсекретаря — у него в трусах уже образовалась внушительных размеров припухлость. Опасаясь, что со стороны это может выглядеть несколько комически, он заерзал, пытаясь скрыть выступивший под материей бугор, одновременно со злорадством отметив, что кажется и у остальных возникли те же проблемы. Да собственно, как было не возбудиться, если перед ними стояла неровная шеренга молодых обнаженных женщин с дерзко выступающими остроконечными грудками, стройными красивыми ногами, плоскими животами и чистой кожей, у большинства покрытой еще не сошедшим загаром, отчего особенно привлекательно выглядели контрастно-белые места, некогда прикрытые купальниками — в большинстве случаев микроскопическими. Но программа Желябова, несмотря на уже достигнутую цель, на этом, оказывается, далеко не закончилась…

Он уже послал Сидорчука наломать березовых веток и очистить их от листьев, чтобы получилось подобие розог. Тот с недоумением, однако быстро и четко выполнил команду старшего, которому они сами же согласились предоставить неограниченные полномочия. После этого Желябов посоветовал друзьям что-нибудь на себя накинуть, ибо сейчас им предстоит небольшая экскурсия во двор — там должно было состояться очередное действие прекрасно режиссируемого им представления, а то что все происходящее являлось экспромтом, лишь подчеркивало способности и талант главного действующего лица. А тот, набросив на себя легкий плащ и убедившись, что друзья, последовав его примеру, тоже слегка утеплившись, отдал очередное приказание:

— На выход! Бегом! Марш! — При этом он щедро, направо и налево раздал подбадривающие шлепки по девичьим ягодицам, отчего на тех мгновенно заалели четкие следы его мощной пятерни. Все это весьма поспособствовало их быстрейшему выходу на улицу — секреты общения с простым народом заслуженный партработник знал туго.

Несчастные даже сообразить толком ничего не успели, как оказались на дворе нагишом, а ведь стояла уже поздняя осень и погода в их краях была отнюдь не теплой. Боясь проявить хоть малейшие признаки неповиновения, дабы избежать неотвратимо последовавшего бы в этом случае возмездия — в это девушки уже свято уверовали, — они стояли съежившись, зябко обхватив руками плечики и слегка пританцовывая на месте босыми ногами. Но, к их счастью, в планы бывшего партсекретаря и недавнего веселого сотрапезника в одном лице, никоим образом не входило заморозить всю эту красоту на манер Зои Космодемьянской. Напротив, как выяснилось очень скоро, им предстояло, оказывается, даже попотеть — возможно Желябов с некоторым опозданием вспомнил желание одной из девушек попариться в финской баньке, прозвучавшее в самом начале их знакомства, и теперь он все же решил пойти ей навстречу?.. Он огляделся, выбрал ориентир, и приказав девицам присесть на корточки, что они незамедлительно исполнили, торжественно объяснил стоящую перед ними боевую задачу:

— Итак, объявляю утиные бега! По моей команде вы, не привставая из основного положения, в котором сейчас находитесь, имитируя локтями взмахи крыльев и подавая голосами звуки, присущие уткам, бежите наперегонки вон до той времянки… — Он указал на сооружение, в котором в данный момент пребывали в тоскливом ожидании Бугай с самбистом. — Затем обратно! И помните, — грозно добавил он, — что первая, уложившаяся в норматив, будет поощрена, а последняя… — Он взглянул на заранее захваченные часы. — Для последней все может закончиться очень плохо. Может даже придется ее… — Он опять намеренно оборвал фразу посередине. Затем старый прохиндей быстро раздал товарищам по пруту и расставил их, уже начинавших догадываться о функциях, которые он собрался на них возложить, вдоль указанной дистанции. После этого он вернулся на исходный рубеж и в последний раз взглянув на часы, скомандовал:

— Внимание… Вперед!

Девушки довольно неуклюже — видимо сказывалось отсутствие необходимой тренировки, способствующей выполнению этого трудного упражнения, — прихлопывая себя по бокам согнутыми в локтях руками и громко, с выражением крякая, наперегонки рванули к времянке, подгоняемые импровизированным хлыстом Желябова, который прямо со старта, не жалеючи, одарил их соблазнительно сверкающие ягодицы, стараясь никого не обидеть невниманием, теперь уже сильными, хлесткими ударами гибкого прута, отчего на их нежной коже моментально вспухли ярко-красные рубцы. Мышастый, Воловиков и Сидорчук, осознав в полной мере важность поставленной перед ними задачи, с вдохновением подключились к веселой игре, с истовостью выполняя свои обязанности, азартно хлеща пробегающих мимо девиц. Особенно крепко доставалось замыкающей, поэтому те вынуждены были стараться изо всех сил, норовя избежать угощения прутьев, жалящих на легком морозце особенно больно. За всей этой сюрреалистической картиной, словно сошедшей с полотна какого-то безумца, обалдело наблюдали охранники, не веря в реальность происходящего и с отвалившимися от удивления челюстями дивясь мразматическому развлечению своих несомненно выживших из ума патронов…

Пробежав один полный круг туда и обратно, девушки заметно выдохлись и существенно сбавили темп, что не укрылось от зоркого ока Желябова, ясно отдающего себе отчет, что переборщить в этом деле тоже никак нельзя. Видя, что его жертвы долго не продержатся, он, когда те поравнялись с ним, завершая круг, веселым голосом массовика-затейника бодро заорал:

— А-ну, а-ну! Веселей! — И даже запел известный мотив, не забывая, однако, при этом звонко щелкать хлыстом по таким соблазнительным мишеням:

— А ну-ка девушки, а ну красавицы!.. Остался последний круг! И помните, что ожидает отставшую!.. — громко добавил он уже без всякого веселья, с вернувшейся в голос угрозой.

Девицы, услышав зловещее окончание его фразы, опять прибавили ходу, стараясь выдать все возможное, что еще было в их силах. Сейчас, разгоряченные от такого невиданного доселе развлечения, взмокшие, словно сами были на месте девиц, пробегающих обозначенную дистанцию, четверка, бросив свои посты, сбившись в беспорядочную кучу сразу за спинами девушек, уже не целясь, мешая друг другу, бежали и от души хлестали их прутьями, нанося при этом удары куда попадет — по спинам, рукам, ягодицам, ногам, испытывая при этом неожиданное наслаждение от вида исполосованных тел покорных исполнительниц их садистской воли. Причем Мышастый с легким для себя удивлением обнаружил, что влекомый каким-то неведомыми темными инстинктами стремится как можно крепче всыпать именно той, своей, черноволосой двадцатипятилетней красавице, и пожалел, что не имеет возможности в охватившем его яростном азарте проанализировать, как стыкуется его влечение к ее прекрасному телу с подсознательным стремлением ей же подпортить кожу, сделав так сильно нравящейся девушке как можно больнее…

Затем падающих от усталости и, не взирая на холодную осеннюю погоду, мокрых от пота девушек подобно послушному стаду вновь загнали внутрь дачи и проведя их, едва державшихся на заметно дрожащих ногах до ванной комнаты, впихнули внутрь, строго наказав приводить себя в надлежащий порядок.

Заперев за ними дверь и жестом пригласив друзей к столу, Желябов первым принялся раздеваться, принимая прежний, как до выхода на улицу, вид. Остальные молча последовали его примеру. Когда все четверо, разоблачившись до трусов, уселись за стол, бывший партсекретарь, налив каждому по полному фужеру водки — коньяк надоел, да его и не пьют подобным образом, — взяв свой и залпом его опорожнив, спросил с хитроватой усмешкой на принявшим обычный вид лице:

— Ну как? Убедились? Не обманул я вас?

После водки всех неожиданно разобрал какой-то нервный смех, давая организму разрядку после долгого времени вынужденного сдерживания эмоций. Началось это с Воловикова и сразу же перекинулось на остальных. Прохохотав не менее пяти минут, утирая обильно выступившие на глазах слезы, Мышастый наконец смог произнести короткий ответ:

— Да. — У него действительно в данный момент член стоял как у молодого, лишь меняя свое состояние из «твердого» в «очень твердое», и наоборот. И все это продолжалось с самого начала их игры — просто невероятно!.. С остальными, по-видимому, происходило то же самое. Воловиков открыл было рот, чтобы произнести какую-то цветастую речь, что явственно читалось по его вдохновленному, просветлевшему лицу, но только и смог что сказать:

— Ну ты даешь! — И, озадаченно крякнув, умолк.

— Никогда в такое не поверил бы… — подтвердил восхищенный Сидорчук.

— Так пользуйтесь же этим, друзья! — великодушно разрешил им Желябов. — Как там наши девицы, помылись? — И подойдя к двери ванной комнаты, широко ее распахнул:

— Ну что, красавицы, готовы?

Девушки уже закончили приводить себя в порядок, поочередно приняв душ, но сейчас опять испуганно сгрудились в кучку — они уже просто боялись выходить, не веря в очередное неожиданное преображение Желябова, который осуществил обратное превращение в доброго дядюшку и теперь ласковыми уговорами пытался выманить их из ванной. И только после того, как он прибегнув к старому, только что опробованному и отлично зарекомендовавшему себя методу, опять грозно насупил брови и рявкнул: «А ну, на выход!», только тогда, боязливо цепляясь друг за дружку, девушки робко вышли в банкетный зал и в нерешительности остановились у входа, не веря еще до конца, что все кошмары остались для них позади. И только когда их стала манить за стол восседающая за ним троица, они, нерешительно оглядываясь на подталкивающего их в спины Желябова, преодолевая страх, боязливо засеменили на приглашение. Им тут же всучили по полному фужеру водки и девушки, не заставляя себя долго упрашивать, мгновенно осушили налитое и тут же попросили еще — после всего пережитого им хотелось побыстрее забыться…

Только после третьего фужера спиртное, наконец, произвело свое действие, они слегка расслабились и начали верить, что самое страшное их, кажется, миновало. А еще через некоторое время, уже окончательно опьянев, они вновь убедились, что находятся среди добрых, заботливых, хорошо относящихся к ним дядюшек, а произошедшее недавно — не более чем сон, да и то не про них, и лишь горящие на коже рубцы заставляли порой морщиться, болезненно вздрагивать и искать наиболее удобное положение на стуле, если пострадавшие от прутьев места соприкасались со спинкой либо сидением… В итоге, пережив такие страшные минуты и мгновенно после этого напившись, по каким-то таинственным законам психологии девушки получили такой огромный потенциал желающей выплеснуться наружу энергии, который реализовался в сексуальных устремлениях, удачно наслоившись на потенциал помолодевших и испытывающих те же желания мужчин… Так что, через некоторое время отовсюду слышались характерные любовные стоны, напористые скрипы кроватных пружин и бессвязные выкрики — страсть девушек сейчас поистине не имела границ. Их распирала благодарность к хозяевам дачи за щедро подаренные им жизни…

Уже окончательно пресытившись, проведя такие часы, каких он не мог припомнить и касательно своих более молодых времен, попробовав сразу двух девиц практически одну за другой — причем первой была опять та, нравившаяся ему двадцатипятилетняя красавица, отдававшаяся ему с такой страстью и самозабвением, словно он действительно был ее спасителем, вырвавшим из страшных лап Желябова, — только тогда Мышастый вспомнил вдруг про Бугая с неожиданной сентиментальностью — возможно, мощная сексуальная разрядка настроила его на какой-то мажорный лад. Он обратился к Воловикову:

— Слушай, Константинович, ты не будешь возражать, может пусть наши бойцы тоже побалуются? А то сидят в заточении — скоро совсем отупеют.

— Конечно, Антон, — охотно согласился Воловиков, очевидно, испытывая то же чувство пресыщенной удовлетворенности, что и Мышастый, — обязательно надо позвать их сюда.

Мышастый набрал телефон Бугая:

— Бросай свои карты и иди сюда. И этого, Воловиковского, тоже с собой захвати.

Те примчались мгновенно, точно стояли за дверью, до того им уже обрыдло сидеть в этой самой времянке, протирая карточные рубашки до дыр.

— Ну что, Бугай, не желаешь ли поразмяться? — кивнул патрон на девиц, сидевших с ними за столом.

— Антон Алексеевич… — Тот даже руку к сердцу приложил, не найдя нужных слов; его массивная физиономия заранее расплылась в предвкушении удовольствия. К тому же за счет шефа, на халяву.

— Тогда выбирай, — великодушно предложил тот. — Любую.

Бугай не торопясь обошел весь стол, внимательно приглядываясь к девушкам, и выбрав из них единственную, пожалуй, полноватую, попросил ее встать. Затем обстоятельно оглядел ее с головы до ног и удовлетворившись осмотром, спросил у шефа:

— Куда ее?

Мышастый неопределенно махнул рукой:

— Да веди любую спальню.

Бугай чинно удалился, идя впереди своей подруги, которая послушно посеменила за ним. Оставался самбист.

— Ну а ты, Сергей, надумал кого-нибудь? — доброжелательно поинтересовался Воловиков.

Самбист, который с момента своего появления в зале не отрываясь смотрел на давно понравившуюся ему высокую черноволосую девушку, с которой проводил время Мышастый, мгновенно рванул к ней и каким-то ловким приемом закинув ее, едва успевшую выбраться из-за стола и только взвизгнувшую от неожиданности, на плечо, припустил к другой спальной комнате бегом.

— Да-а-а… Дела… — только и смог озадаченно протянуть Воловиков. — Без комментариев…

Казалось, что резкий тренированный самбист обладает куда большим потенциалом, чем медлительный с виду Бугай, но Мышастый не зря выбрал в телохранители именно его, нимало не сомневаясь в любых его качествах, включая в том числе и потенцию. Поспорив с Воловиковым на бутылку редкого коньяка многолетней выдержки, он одержал убедительнейшую победу. С той же невозмутимостью и обстоятельностью, с какой выбирал первую девушку, Бугай до вечера смог осеменить всех шестерых, в то время как непоседа самбист сломался после четвертой; а может просто слишком много сил отдал первой, своей черноволосой красавице.

— Вот так-то! — подвел итог Мышастый…

Вспомнив тот давний эпизод, он сделал необходимые для себя выводы. Теперь он был уверен…

Сидя в плетеных креслах за таким же плетеным из прутьев столом, на веранде, так как внутри дачи было слишком душно и жарко, компания из трех старых товарищей не спеша прихлебывала кофе. Те же двое телохранителей — Бугай и самбист — сидели поодаль за таким же, только меньшего размера столом, и опять резались в карты.

— Не тяни резину, Антон, — подал голос Воловиков, стараясь, впрочем, не слишком выказывать свое нетерпение.

— Помните те знаменательные три дня; те самые, которые мы провели здесь тогда, осенью? — спросил Мышастый, все время собиравшийся с мыслями и обдумывавший, с чего начать предстоящий непростой разговор.

— Это когда он, — Воловиков кивнул в сторону усмехнувшегося Желябова, — учудил? — Его голос слегка отдавал недовольством — фактически все долгое время, прошедшее с тех пор, эта тема являлась как бы запретной. Табу было наложено на нее без обсуждения, не сговариваясь — иначе с чего бы они дружили столько времени, если б не понимали друг друга без лишних слов. Им всем было просто немного стыдно. И совсем не потому, что они вдоволь наиздевались тогда над не смеющими проявить непокорность молодыми девчонками — это было ерундой. Ну кому придет в голову переживать за каких-то там смазливых дурех, которым, очевидно, просто на роду написано быть постоянно униженными?.. Скорее потому, что приоткрыли тогда друг перед другом свою истинную сущность, которую лучше было не показывать никому, так и держа ее самых в потаенных местах своего подсознания. Ведь все содеянное тогда их теплой компанией, им понравилось. Да еще как…

— Ничего, переживете, — ответил Мышастый своим же мыслям и глядя на удивленно уставившихся на него товарищей, объяснил:

— Я имею в виду, что не надо, ребята, друг перед другом прикидываться — мы есть именно такие, какие мы есть.

А мы одинаковые, иначе не были бы столько лет вместе… — Никто не оспорил это утверждение и он продолжил:

— Значит, примем это за аксиому? То, что в душе мы дикие пещерные люди, а совсем не те лощеные импозантные господа, какими все нас видят на всяческих там презентациях?

Ответом опять послужило общее молчание, которое было красноречивее любых слов, только Воловиков слегка покосился в сторону телохранителей.

— Ничего, им оттуда не слышно, — понял его опасения Мышастый. — Как бы там ни было, я все же намерен поговорить на эту тему.

— Да что там… — раскрыл, наконец, рот Желябов. — Антон, чего тут говорить? Ну хорошо, ты прав, потому что в душе я … — Он запнулся. — Ну да, пещерный человек, как ты справедливо подметил. И действительно дал выход своим низменным инстинктам, выпустив в какой-то момент их на волю. А вы, — он обвел их взглядом, — меня во всем поддержали. А все потому, что вы сами тоже такие. — И, перейдя на веселый тон, спросил:

— А что, ведь совсем неплохо получилось? Антон, я как, в тюряге прижился бы? Умею ведь на глотку брать?

— Там партсекретарей не слишком жалуют, — ответил Мышастый враз помрачневшему Желябову. — Пусть даже и бывших. А вообще ты ничего, без этого там тоже не обойтись, — чуть смягчил он свою слишком резкую отповедь. — И вообще, повторюсь, мы есть такие, какие мы есть. И все… А ты молодец, ты ведь все хорошо тогда устроил. Черт его знает, что там было у Сидорчука с той малышкой. Может и действительно она тогда что-то не то ляпнула, оскорбив его, а значит и всех нас в его лице… Мы ведь не моложе, и стояк у нас такой же, как у него. А может, он и сам, — Мышастый поморщился, — чего-то сглупил… Во-всяком случае, бить ее было вовсе необязательно, тут он конечно же переборщил.

— Да он вообще изрядный мудак, — наконец прорвало и Воловикова. — Я не знаю, о чем ты, Антон, собрался с нами вести разговор, но ты молодец, что его не пригласил. Все равно мы теперь встречаемся с ним все реже и реже. Не вписывается он в нашу компашку, мудаковат парень малость. Вот и тогда, действительно, учудил… — Он безнадежно махнул рукой.

— Ну да, — подтвердил Мышастый, — все из-за него. Весь кайф нам тогда поломал. В тот момент и так ведь нестояк был — запал-то уже не тот, а тут еще он со своей дурью настроение подпортил… Ведь эдак можно и вообще импотентом стать.

А Желябов молодец, выручил. — Он взглянул на него одобрительно:

— Враз двух зайцев убил. Так как узнать, кто там кого оскорбил, все равно не было никакой возможности, то ты и всех девок на всякий случай наказал, и Сидорчуку доказал, что вовсе необязательно было все решать так, как сделал он, рукоприкладством, все же мы не шпана какая. Можно было и так, без рук, поизгаляться над ними утонченно, показать этим девицам, кто они есть на самом деле в этой жизни — просто красивое мясо для утехи таких как мы и больше ничего, — да еще как нужно вести себя с клиентом. А станешь борзеть, враз поставят на место… Кстати, — внезапно что-то вспомнив, рассмеялся он, — я там навел справки после того случая… Ну так, через десятые руки, конечно, втихаря, чтоб никто не догадался, кто и зачем этим интересуется… Так вот: из шести тех девок, что у нас тогда побывали — четверо в один момент из интим-сервиса сдернули. Только пятки засверкали. И ни денежные посулы сутенеров, ни даже угрозы, ничто не заставило их вернуться продолжить работу — вот так-то!

Рассмеялись и остальные.

— Да, после такого сдернешь, пожалуй… — всхлипывал от смеха Воловиков. — Представляю себе… Девочки пришли тихо-мирно подработать этим своим местом, а тут такое… И прямо на первом же, или одном из первых выездов — надо же! В общем, поняли, что в жизни не все так просто, как кажется.

— Ну да, — поддержал его Желябов. — В общем, оказалось так, что мы все сделали к лучшему, наставили их на путь истинный. Показали девчонкам всю порочность избранной ими дороги. Теперь из них вырастут хорошие матери и все такое…

Эта вспышка веселости окончательно разрядила обстановку, сняв напряжение слегка не клеящейся беседы.

— Ну, девочки-то как раз поняли, — сказал Мышастый, — а вот Сидорчук — вряд ли.

— Да, — подтвердил Воловиков. — Он просто повеселился, а выводов не сделал. Да и черт с ним. Мне вообще кажется, что общение с ним надо потихоньку сводить на нет.

Все согласились.

— Ну ладно, — теперь уже не таясь под маской равнодушия, объявил Воловиков. — Будем считать вступительное слово законченным. Может, ты и впрямь не зря поднял эту тему. — Он благодарно взглянул на Мышастого. — Расставил, можно сказать, все точки над «i». Ну, а теперь давай, приступай к главному, не тяни кота за хвост…

Когда Мышастый закончил, наконец, выкладывать свою задумку, тем самым, по сути, сделав им конкретное предложение, нависла долгая тишина, нарушаемая только далеким щебетом птиц. Слушая рассказчика с таким прилежным вниманием, как дети слушают сказки, рассказываемые родителями, Воловиков с Желябовым забыли обо всем на свете, в том числе и про кофе с сигаретами. Не отрываясь, смотрели они на Мышастого, стараясь не пропустить ни единого слова, ни даже какую-либо интонацию его голоса…

Первым пришел в себя Воловиков и неуверенно предложил:

— Сделаем новый кофе? — И тут же крикнул с готовностью вскочившему по его знаку самбисту:

— Сергей, будь добр, завари нам, пожалуйста, кофе!

Тот, собрав чашки и захватив с их стола давно опустевший кофейник, ушел внутрь дачи делать кофе, а за время его отсутствия никто из троих, словно специально сговорившись, не произнес ни единого слова, пока он не вернулся и не разлил дымящийся ароматный напиток по чашкам.

— Ну что, ребята? — решился, наконец, спросить Мышастый. — Что скажете? — Стараясь не выказывать волнения, он ждал их окончательного приговора.

Первым опять собрался Воловиков:

— Знаешь что, Антон, — с расстановкой заговорил он, — если бы ты не заставил нас вспомнить то самое… — Он натянуто усмехнулся. — То мы… Ну, я, по крайней мере, — поправился он, — и слушать бы тебя сейчас не стал. — И Воловиков вопросительно посмотрел на Желябова.

— Да, — согласился тот. — Так и прикидывались бы друг перед другом, выкаблучивались — мол, мы из себя такие хорошие, правильные… — Мышастый с облегчением понял, что с их стороны — это закамуфлированное, иносказательное согласие.

— Ну так?.. — все же настаивал он.

— Давай обсудим детали, — едва ли не в один голос ответили товарищи и все трое с облегчением принялись за дожидавшийся их кофе…

— Слушай, — жалобно заныл Мелкий, — ну как это у тебя получается? Все время в самую точку лупишь! А я вот никак.

Один раз из пяти попаду — и то клево.

— Дубина, — снисходительно разъяснил Сокол, — я же тебя уже сто раз учил: упор должен быть твердый, чтобы мушка не дрожала, потом следишь еще, чтобы она набок не заваливалась, а прицелившись… Не спеша только… Затаи дыхание — и шмаляй себе на здоровье! Только вот еще что. Спусковой крючок жмешь медленно-медленно, плавно-плавно. Усек?

— Да усек я, усек, — уныло проговорил Мелкий, преломляя ружье и заряжая его маленькой пулькой, похожей на кофейную чашечку с отпиленной ручкой, только в миниатюре. — Только вот один хрен ничего не получается.

— Ты пробуй, пробуй, как я только что тебе сказал, — Сокол покровительственно хлопнул его по плечу. — Тренируйся, боец! Вон Дрын с Умником — тоже ничего наловчились. Конечно, до меня не дотянут, — он с легким пренебрежением взглянул в их сторону, — но на твердую четверку палят.

— Стоп! — объявил перерыв слегка сгорбленный старичок в джинсовой куртке. — Иду менять мишени. Стволы вверх!.. И что это вы, ребята, все ходите? — поинтересовался он с легкой ворчливостью, уже возвращаясь обратно. — Вторую неделю каждый день стреляете. В армию, что ли, собрались?

— В армию, в армию, — ответил за всех Сокол, нетерпеливо помахивая винтовкой. — А ну, отчаливай, папаша, а не то как загоню сейчас в лобешню! Старуха плакать будет! — И громко засмеялся собственному остроумию.

— А у тебя ничего получается, милок, — прошамкал старик, пропустив мимо ушей грубость этого парня со шрамом на лице. — Вот у них чуть похуже, но тоже ничего, — он кивнул на Умника с Дрыном, заряжающих ружья, — а вот ты совсем неумеха. — Хозяин тира кивнул на Мелкого. — В армии кашу варить будешь!

— Ничего, к кухне поближе — святое дело, — пробурчал тот, перефразируя где-то слышанную солдатскую баутку. — Да мне просто винтовка бракованная попалась! — вдруг нашел он истинную причину своих неудач. — У нее прицел сбит! Точно!

— Сбит, говоришь? — невозмутимо переспросил старичок и перешел на другую сторону разделявшего их барьера. — А ну-ка дай сюда! — Он отобрал у Мелкого винтовку и навскидку, словно и не целясь, выстрелил в стену, увешанную всякой всячиной. Мгновенно ожившая красная мельница бешено завращала выкрашенными в белый цвет крыльями. — Вот так! А ты говоришь, прицел.

Все засмеялись, а Мелкий, сконфужено шмыгнув носом, вновь переломил винтовку…

Голова же все это время, отдав своей команде распоряжение тренироваться в стрельбе, преспокойно пил пиво и грелся на солнышке. Когда был жив его отец, еще хоть как-то державший в руках своего непослушного с детства отпрыска и беспощадно пускавший в ход ремень при малейших признаках строптивости последнего, считая ремень самым эффективным средством воспитания, он иногда, если не был сильно пьян, водил его в тир, где маленький тогда еще Голова научился более-менее сносно стрелять по мишеням, и сейчас закономерно считал, что этого ему вполне достаточно…

Наконец он решил устроить проверку боеготовности своей банды — никаким другим словом, начиная с того момента, как они обзавелись оружием, он их компанию не называл, произнося его с немалой гордостью. Посмотрев, как отстрелялись в тире его подчиненные — новоявленные бандиты, — в целом Голованов остался доволен достигнутыми ими успехами, сделав единственное замечание Мелкому, которому следовало бы, по его мнению, подтянуться.

— Ладно, хватит развлекаться, скоро устроим настоящие боевые стрельбы, — важно сообщил он, считая себя немалым знатоком военного дела с того самого дня, как устроил пьянку в караульном помещении, нанеся дружественный визит к воинам вместе с Умником и Светланой. — Хватит вам уже из игрушечных-то пулять, да деньги из общака почем зря переводить…

В воскресенье, которое было объявлено паханом днем стрельб, ребята впятером доехали до нужной остановки и пройдя до полигона, через некоторое время оказались в облюбованном блиндаже, где потихоньку скапливались кое-какие предметы быта: лопата, банки с всевозможными соленьями на закусь, несколько рваных матрацев, одеяла и прочее барахло.

— Теперь мы и осаду сможем здесь держать, — гордо бросил предводитель, указав на припасы, перекочевавшие из подвалов запасливых пенсионеров к ним в блиндаж. — Жалко вот только хлеба нет, надо будет при случае каких сухарей насушить. И сигарет тоже заначку сделать.

— Опять ты про свою осаду, — насторожился Мелкий, которому эта тема активно не нравилась, вызывая неприятное сосущее чувство в желудке. — Скажешь ты наконец что-нибудь конкретно или нет?

— Узнаешь, очень даже скоро. Всему свое время, — мрачно пообещал ему Голова. — Сейчас пойдем, по лесу пошастаем, — обратился он уже ко всем, — разбирайте, в общем, каждый по карабину, заряжайте его по полной, десятью патронами, и вперед.

— А чего по лесу-то шляться? — не понял Дрын, вскрывая тайник и передавая оружие Умнику с Соколом. — Давай прямо на полигоне. Тут места вон сколько. Мишень где-нибудь присобачим, и погнали!

— Посмотрим, — уклончиво ответил пахан. — Пока по лесу, я сказал… Водку не тронь! — бросил он Соколу, потянувшемуся было к сумке со спиртным, которую привезли с собой. — Водку мы на потом оставим.

— Ну хоть маленько тяпнем? — не сдавался Сокол.

Голованов, немного подумав, согласился:

— Давай две выглушим здесь, а одну возьмем с собой, в дорогу, — решил наконец он. — И веревку кто-нибудь возьмите… — скомандовал под конец предводитель, наблюдая как Дрын прячет бутылку водки за пояс.

— Веревку-то зачем? — не выдержал и Умник — вся эта загадочность ему тоже весьма не нравилась.

— Мало ли… Сгодится на что-нибудь, — опять уклонился от прямого ответа Голова.

Ненадолго присев, они быстро выпили две бутылки и отправились в лес… Стояла чудесная погода, в такое время впору было загорать где-нибудь у речки, но сейчас об этом никто и не помышлял, все мысли оболтусов, бродящих на манер партизан во время войны, были заняты только одним — скоро Голова даст команду и они устроят настоящие стрельбы. Никому из них еще не приходилось стрелять из боевого оружия и все ждали этого момента с нетерпением.

— Ну что, Голова, — заныл Сокол, которому надоело бродить, — чего тянуть-то? Вон сколько мест неплохих прошли.

Грибы, что ли собираем?

— Для грибов рановато, — хохотнул Мелкий, поправляя постоянно сползающий с плеча карабин, — ягоды может и есть.

— Ша! — вдруг насторожился Голова. — Кажется, кто-то идет…

Действительно, в той стороне, куда он вглядывался, вдалеке промелькнула чья-то тень. Вроде бы это был мужчина.

— Так и есть, — прошипел главарь. — Всем лечь!.. Да ложись же ты! — Он яростно рванул за рукав зазевавшегося Мелкого и тот поспешно брякнулся оземь. Вглядываясь в то место, где мелькнула фигура, они вскоре убедились, что это мужчина, он один, и движется в их направлении, забирая чуть левее.

— Значит так… Умник с Соколом — шуруйте вперед! Зайдете ему за спину. Только незаметно, чтоб он вас не засек до поры до времени, и не испугался, — с видом бывалого полевого командира ставил бойцам задачу Голова. — И гоните его потом прямо на нас… Вообще-то и Мелкого тоже с собой возьмите, — подумав, добавил он. — Все, идите.

С удовольствием втягиваясь в эту интересную, наподобие былой «Зарницы», игру, сулящую им кучу удовольствий, Сокол, Мелкий и Умник, как заправские коммандос, короткими перебежками, маскируясь за встречающимися по дороге деревьями и кустами, сняв с плеча оружие, принялись стремительно продвигаться навстречу незнакомцу, обходя его одновременно сбоку.

Дрын с восхищением смотрел, как ловко все это выходит у его приятелей.

— Смотри, Голова, — подтолкнул он в бок главаря, — а наши как будто в армии служили, а? Нормально получается!

— Ничего, — согласился тот. — Чем-то видики напоминает.

Про этого, как его?..

— Рэмбо? — подсказал Дрын.

— Ага, точно…

В этот момент, зайдя в тыл ничего не подозревающему мужчине, трое выпрямились, наконец, в полный рост и Сокол злорадно поинтересовался:

— А куда это ты, дядя, спешишь?

Мужчина, не ожидавший подвоха, резко оглянулся и увидел направленные на него карабины, которые держали в руках ребята весьма неприятного вида, глядевшие на него с угрозой.

— Вы ч-чего, ребята? — запинаясь пробормотал он. — Вы чего? — Особенно жуткое впечатление на него произвел Сокол, который из-за своего безобразного шрама на лице имел вид настоящего головореза.

Ребята также с интересом разглядывали мужика. Невысокого роста, тот был одет в какое-то помятое рванье и выглядел особенно неухоженно благодаря физиономии, обросшей щетиной, и давно не стриженой лохматой голове.

— Гля, да это же просто какой-то бомж! — весело заржал Мелкий и добавил:

— Дядя, ты арестован! А ну пошел вперед! — Стволом карабина он указал направление, где их ждали Голова с Дрыном.

— Ребят, не балуйтесь, что я вам сделал? — заканючил мужичок, начиная соображать, что влип в весьма неприятную историю.

— Давай-давай! Шевелись! — подключился Сокол и примкнул штык.

Остальным понравилась эта идея, а в особенности четкий металлический щелчок, с которым штык встал на свое место, и они немедленно проделали то же самое.

— Ребята, да вы что… Да я… — еще больше напугался мужичок и его даже затрясло то ли от страха, то ли с похмелья — от него явственно разило одеколоном.

— Ладно, разговорчики! — Сокол слегка подтолкнул его штыком. — Пошел!

Мужичонка, периодически с опаской оглядываясь, потрусил в указанном направлении, подгоняемый штыками и прикладами поймавшей его троицы.

Дрын с Головой с нетерпением ожидали их приближения.

— Глянь, Дрын, ну и цирк! — развеселился Голова, стараясь не слишком высовываться. — Нет, что вытворяют, а? Ну впрямь, как немцев в кино показывают… Оборжешься!

— И не говори! — присоединился к нему Дрын, стараясь смеяться как можно тише. — Молодцы ребята!..

Дождавшись, когда процессия приблизилась к ним почти вплотную, Голова с Дрыном, сговорившись, одновременно вскочили во весь рост и дружно заорали:

— Хальт! Хэндэ хох! — И также грозно навели на мужичка свое оружие.

Тот, при неожиданном появлении еще двух вооруженных парней, выскочивших перед ним подобно чертикам из табакерки, остановился словно вкопанный, при этом штык Сокола, которым он как раз намеревался в тот момент подтолкнуть своего пленника, чувствительно впился мужичку в зад. Тот громко заорал и схватившись руками за пострадавшее место, завертелся от боли волчком. Грянул дружный хохот чуть не попадавших от восторга, подталкивающих друг друга и показывающих пальцами на веселое зрелище, молодых бандитов.

— Ну, умора… — еле вымолвил Голова. — Дрын, пощупай, он там не обмочился со страха?..

Когда, наконец, установилась относительная тишина, лишь изредка нарушаемая последними всхлипами давящихся смехом ребят, Голованов, напустив на себя значительный и максимально грозный вид, какой он только смог изобразить после такой веселухи, строго спросил:

— Ваши документы, гражданин? — И для пущей убедительности даже протянул вперед свою немытую руку, словно всерьез надеялся получить какие-либо документы от человека, случайно забредшего в лес.

— Дак… Да какие у меня могут быть документы? — растерянно развел руками, оправдываясь, несчастный мужичок, который уже окончательно убедился, что влип очень крепко.

— Как это «какие»? — продолжал строго пытать его Голова. — Ты находишься на нашей территории и, следовательно…

— Он старательно подбирал никогда им в обычной жизни не употребляемые слова. — Обязан иметь либо пропуск… либо…

Заплатить нам пошлину! — нашел он блестящий выход из затруднительного положения.

— Да какой у меня пропуск? — заоправдывался бомж, прекрасно понимая беспочвенность предъявляемых к нему требований, но и не менее четко сознавая при этом, что зловещего вида вооруженные ребята, наверняка являющиеся бандитами, могут сделать с ним все что угодно — сейчас он целиком находился в их власти. — У меня и паспорта-то давно уже нет… — Он опять развел руками, изображая огорчение.

— Ну уж не знаю… — нахмурился Голова, тоже изображая, что вынужден действовать, строго придерживаясь какой-то инструкции, не позволяющей ему просто так отпустить нарушителя, даже если бы ему этого очень вдруг захотелось. — Либо предъявляйте документы, либо платите штраф! Квитанцию мы вам оформим, сделаем все как положено, — солидно добавил он.

— Да нет ведь у меня и денег. — Мужичок для убедительности вывернул карманы.

В карманах действительно оказалось совершенно пусто и все разочаровано выдохнули, хотя никаких особых надежд на поживу и не питали.

— Тогда с какой целью ты зашел на подведомственную, охраняемую нами территорию? — козырнул Голова перед дружками где-то случайно услышанным, красивым служебным словом.

Мужичонка уже в который раз растерянно развел руками и промолчал.

— В общем так, дядя… — опять изобразил раздумья главарь. — Ты арестован и будешь немедленно препровожден в участок. — Он сделал знак Соколу с Мелким. — Ведите его.

Те, надувшись от гордости за порученное им важное задания, забросив карабины на плечо, встали по бокам «арестованного», изображая конвой, о действиях которого имели весьма слабое представление, если расположились подобным образом.

— Пошли! — Сокол дернул мужичка за руку. — И смотри у меня!.. — Подумав секунду, он вспомнил слово, часто употребляемое в подобных ситуациях в различных кинофильмах:

— Не балуй! — И процессия двинулась вперед.

Все считали, что направляются в блиндаж, который теперь сделался их военно-полевым штабом, и были весьма удивлены, когда Голова, не доходя до полигона примерно с полкилометра, вдруг скомандовал:

— Стой! — И обращаясь к «конвоирам», приказал:

— Привязать его к дереву… — Он ткнул пальцем:

— Вон к тому!

Слегка удивленные, но еще не подозревающие ничего плохого, Сокол и Мелкий охотно, с азартом, продолжая игру, выполнили отданный им приказ. Через несколько минут не оказавший сопротивления бомж был крепко прихвачен к тонкой березке грязной бельевой веревкой. Потеряв уже всяческую надежду на благоприятный для себя исход дела, он с тоской взирал на Голованова, признавая в нем старшего и ожидая, какие еще сюрпризы тот ему преподнесет. А Голованов, чуть нервозно расхаживая перед мужичком, видимо принимал какое-то тяжело дававшееся ему решение.

— Так что, значит, говоришь, в лесу делал? — излишне напряженным голосом в который раз переспросил он.

— Да на огородах я был, — обреченно вымолвил мужичок. — На садово-огородных участках… — Не имея больше возможности показывать руками, он неопределенно мотнул куда-то головой, отчего особенно явственно обозначился острый кадык на его тонкой, цыплячьей шее доходяги. — Думал, может добуду чего… Так там собаку завели… — безнадежно закончил он.

— Вор, значит! — констатировал Голованов, грозно сверкнув белками глаз, словно являл собой превосходнейший образец законопослушного гражданина. — Ну, а дальше?

— А чего дальше? — все таким же тусклым голосом продолжил мужичонка. — Дальше дай, думаю, по лесу пройдусь, может здесь чего сыщется. Для грибов рановато, так может ягод каких наберу… — неуверенно закончил он, видимо не зная толком сроков созревания и ягод.

— Так, сбор грибов на нашей территории… — приплюсовал Голова еще одну провинность несчастного. — Без этой, как ее?

— Лицензии, — услужливо подсказал Мелкий.

— Во-во, лицензии, — повторил Голова. — Итак, подведем итоги. Первое… — Он принялся загибать для наглядности пальцы. — Незаконное проникновение на нашу территорию. Второе: преступное намерение обворовать садоводов-огородников.

И третье: сбор грибов и ягод в лесу, опять-таки на нашей территории.

— Так грибов-то еще нет? И ягод он еще не набрал, — неуверенно заикнулся было Мелкий.

— Неважно! — отрезал Голова. — Зато имел намерение — сам ведь признался! Итого, что мы имеем? — Он обвел свою команду взглядом. — Злостное нарушение. Верно?

— Верно, — подтвердили те нестройными голосами.

— А значит, приговор будет короткий… — Он сделал эффектную паузу. — Расстрелять!

Заржал только один Мелкий, да и то тут же осекся, заподозрив что-то неладное — остальные угрюмо молчали. Дрын воспринял это ошеломляющее известие спокойно, без удивления — видимо, пока он оставался с Головановым в засаде, тот посвятил его в свой замысел, возможно даже специально оставил его с собой, чтобы заручиться его поддержкой, потому что Дрын был сильным. В их компании, пожалуй, почти наравне с самим Головой. Умник также воспринял приговор на полном серьезе и без удивления — будучи в их компании единственным, пожалуй, неплохо соображающим парнем, он уже давно сообразил, к чему клонит Голованов. Необычная нервозность главаря, его решение захватить с собой веревку, вроде бы бесцельное на первый взгляд блуждание по лесу — все указывало на обдуманность его решения. Сюда же следовало отнести его постоянные недомолвки и таинственные намеки на какое-то дело, стрельбу, частенько употребляемые им в последнее время. Умнику все стало ясно и он воспринял свое озарение довольно спокойно. Он прекрасно осознавал, что задуманное Головановым не такая уж глупость — тот просто собирался повязать их кровью. И если откровенно, где-то в глубине души ему самому хотелось испытать себя — а сможет ли он… Сокол же в их компании был обыкновенным флюгером, исправно поворачивающимся по ветру и исполняющим то, что ему прикажут более тертые товарищи. Такие как он за компанию сделают все что хочешь, хоть мать родную зарежут, лишь бы заслужить одобрение авторитета. Он просто плыл по течению. Поэтому, единственным, на кого намерение совершить самое настоящее убийство, вначале принятое им за шутку, произвело ошеломляющее впечатление, был Мелкий.

— К-как это расстрелять? — запинаясь, едва вымолвил он, видя, что его подельники остаются вполне серьезными, весьма обыденно воспринимая произнесенную Головой страшную фразу. — К-как это расстрелять? — с отчаянием повторил он.

— Очень просто — как мишень в тире! — отрезал Голова и угрожающе приблизился к нему вплотную. — Иначе мы тебя самого кончим, — пообещал он без тени сомнения в голосе, которая могла бы убедить Мелкого, что все не так страшно и его просто разыгрывают. — Нам свидетели ни к чему! — И тут же, потеряв к нему интерес, скомандовал Дрыну:

— Открывай бутылку!

Пока Мелкий стоял, застыв в неподвижности, находясь в шоковом состоянии, Голованов тихо шепнул распечатывающему водочную бутылку Дрыну и двум остальным:

— Старайтесь хлебать потише, пусть лучше Мелкому больше достанется.

Все трое молча кивнули, понимая правоту главаря, хотя в этот момент им и самим хотелось побольше опьянеть, чтобы не чувствовать страха перед предстоящим… Пустив бутылку по кругу, Голова внимательно наблюдал за приятелями, прикладывавшимися по очереди к горлышку… Дрын — молоток, на него всегда можно положиться, тут и сомневаться нечего… Сокол просто будет делать, что ему скажут — это шестерка еще та…

Вот Умника никогда не понять — молчит, и по роже его ничего не видно. Но раз не выступил против — значит, считай, подписался… Ну а Мелкий — вообще херня, пусть только попробует что вякнуть — они его враз вразумят… Внимательно поглядывая на сосредоточенные физиономии дружков, Голованов только убеждался в правильности принятого им решения…

— Ну, все готовы? — спросил он, заметив, что бутылка опустела. — Тогда слушай сюда!.. Всем встать в линию вот здесь, — он указал на место метрах примерно в десяти от привязанного мужичка, — теперь передернуть затвор и дослать патрон в патронник. — Он внимательно контролировал, как подельники выполняют команду и убедившись, что они все делают правильно, передернул затвор и сам. — Теперь снять с предохранителя и ждать моего сигнала…

Он искоса поглядывал на Мелкого — тот все еще пребывал в заторможенном состоянии и его неуверенные движения напоминали действия водолаза-глубоководника, словно на него давила неимоверная по своей тяжести толща воды. Удивительно, но как показалось Голованову, мужичок-бомж взирал на происходящее с таким видом, словно все эти приготовления его совсем не касались. Может, он просто не верил, что все происходит на полном серьезе? Действительно, мыслимое ли дело — средь бела дня человека, прогуливающегося по лесу, хватают какие-то вооруженные парни и привязывают к дереву, чтобы привести в исполнение какой-то свой дурацкий, на ходу придуманный приговор! А может, он просто потерял дар речи от страха… Или, может, ему надоело вести никчемный образ жизни, подкармливаясь втихаря на огородных участках и каждый день ломая голову, где сегодня придется ночевать?.. Как бы то ни было, бомж просто молчал, глядя на вовсю распоряжающегося главаря, который изо всех сил пытался скрыть вдруг охвативший его мандраж…

— Приготовиться!.. — крикнул тот громким голосом, подбадривая в первую очередь самого себя и слегка пустив при этом петуха. И затянув паузу — видимо последние команды давались ему с трудом, — сказал, немножко кривляясь и работая на публику:

— Может, у приговоренного есть какое-нибудь последнее желание? Или он хочет сказать последнее слово?.. — И, не дождавшись ответа, повторил:

— Приготовиться!.. — Шайка вразнобой подняла карабины, причем Соколу пришлось пихнуть локтем стоящего рядом Мелкого, чтобы тот исполнил команду.

— Будь ты проклят, ублюдок… — тихо, глядя прямо в глаза Голованову, вымолвил мужичок. — По его штанам медленно расплывалось мокрое пятно.

— Пли! — слегка истерично заорал тот и… — На несколько томительных секунд нависла какая-то леденящая кровь тишина. — Пли! — еще раз взвизгнул Голова и первым нажал на спусковой крючок…

Раздался оглушительный грохот, грубо нарушивший лесной покой и он почувствовал, как в плечо сильно ударило отдачей, при этом Голова даже не понял, попал ли вообще в цель…

Все словно только и ждали первого выстрела — сразу загрохотало продолжение, резко запахло отработанными пороховыми газами, а мужичок, несколько раз дернувшись в опутывающих его веревках, обмяк всем телом, бессильно уронив голову на грудь. Теперь уже было отчетливо видно, что в него попали — на груди заалела кровь, быстро пропитывая несвежую рубашку, видневшуюся через распахнутый мешковатый пиджак. Все застыли, словно не веря себе, что все-таки решились на такое страшное дело. Голованов, от которого сейчас требовались решительные действия лидера, с трудом преодолевая тошноту, начавшуюся с неприятного ощущения в желудке и докатившуюся уже до самого горла, с усилием сглотнув, под напряженными взглядами подельников, превратившихся несколько секунд назад в самых настоящих убийц, двинулся в сторону неподвижно висящего тела. Старательно подражая героям любимых американских боевиков, преодолев отвращение, он приподнял веки мужичка.

— Мертв! — уверено заявил он, несмотря на то, что и понятия не имел, зачем в фильмах делают именно так. — И хотя сильнее всего в этот момент ему хотелось убраться подальше от этого трупа, вынужденное прикосновение к которому еще больше усилило позывы тошноты, он, изображая уверенное спокойствие, принялся внимательно осматривать тело.

— Одна попала в грудь… — бормотал он негромко. — Одна в живот. Ага, еще одна в грудь… Где же остальные? Есть! — наконец нашел он. — В плечо! — И медленно распрямляясь, испытующе поглядел на приятелей, которые замерли неподвижно и немного растерянно, видимо, не до конца пока осознав, что они только что натворили.

— Кто не выстрелил?

Дрын, опомнившись, пожал плечами:

— Я нормально попал, гадом буду. — Он наконец обрел способность двигаться и, первое что сделал — положил карабин на траву в явном стремлении избавиться на время от этой опасной штуки.

— Я тоже наверняка попал… — еле выговорил бледный как полотно Сокол.

— Ну, ты лучше всех навострился, — подтвердил Голованов и спросил:

— Умник?

— Скорей всего да, попал, — с усилием произнес тот, пожалуй лучше всех осознавший, что они только что убили человека, пусть даже человеком этим оказался совсем никчемный, спившийся бомж.

— Скорей всего, — передразнил Голованов. — Ладно, черт с тобой! Будем считать, что все нормально. Мелкий? — Прищурив глаза, он подозрительным взглядом окинул притихшую, сгорбившуюся фигуру последнего участника расстрела.

Тот молчал, опустив голову и словно не слышал обращения, а его тело сотрясала частая дрожь. Голованов подскочил вплотную и с яростью вырвав из рук карабин, первым делом понюхал ствол.

— Сучара! Порохом и не пахнет! Ты, падаль, вообще не стрелял! — Он сунул оружие Дрыну, как бы для подтверждения своей догадки. Тот озадаченно повертел карабин в слегка подрагивающих руках.

— Да он ведь и с предохранителя даже не снят! — наконец заметил второй эксперт.

Голова тут же закатил Мелкому увесистую затрещину:

— Что, стервец, чистеньким хочешь остаться? Или зассал?

Мелкий, у которого от удара сильно мотнулась голова, ничего не ответил.

— Убью, падла! — Голованов обрушил на него град ударов.

Тот, наконец опомнившись, попытался прикрыть руками лицо.

— Погоди, Голова! — Умник тронул его за плечо. — Дай ему еще разок, пусть тоже выстрелит, и дело с концом. — Он забрал из рук Дрына карабин Мелкого и протянул тому:

— Бери!

— Не возьму… — чуть слышно пискнул тот, пятясь от протянутого ему оружия.

После этого на него разом заорали уже все участники бойни:

— А ну, давай!.. Что, самый умный?!. Сейчас самого похороним!.. Стреляй, гаденыш!..

Мелкий со страхом смотрел на разъярившихся товарищей, которые неожиданно превратились в настоящих зверей, и чувствовал, что до исполнения их угрозы закопать и его самого — не так уж и далеко.

Ша! — Голова поднял руку, обеспечив тишину. — Или ты сейчас выстрелишь, или мы тебя привяжем вместо него. — Он кивнул в сторону мертвого мужичка и вновь протянул оружие Мелкому. — Держи, последний раз тебе говорю.

Тот, с испугом глядя на окружающие его злобные лица и не находя в них ни капли сочувствия, осторожно, словно карабин был сделан из хрупкого стекла, принял его из рук главаря.

— Теперь снимай с предохранителя, — жестко наставлял его Голова, — поднимай и целься. — Он с удовлетворением убедился, что Мелкий подчинился его командам. — Точнее, точнее!

— Он сам помог направить ствол под нужным углом. — Пли! — вдруг неожиданно заорал он в самое ухо перепуганного парня, и тот, зажмурив глаза, выдал сразу три выстрела подряд.

Голованов сейчас же подскочил к трупу и сделал вид, что внимательно ищет входные отметины на его теле, хотя ясно видел, что перед самыми выстрелами карабин Мелкого опять увело в сторону. Через некоторое время он восторженно заорал:

— Есть! Две из трех все же всадил! Молоток! — Он одобрительно огрел Мелкого по спине, а тот, съежившись при словах Головы о его попадании, отвернулся в сторону и его тут же вывернуло наизнанку — оказавшийся рядом Сокол едва успел отдернуть руку. Этим он вызвал цепную реакцию и теперь уже Сокол с Умником, отвернувшись, начали усиленно извергать из себя остатки так и не прижившегося до конца алкоголя. Сдержались только Дрын с Головой, хотя последнему это далось с большим трудом — преодоленная было тошнота неумолимо подступила вновь…

Через некоторое время компания уже сидела в блиндаже и с жадностью, без всякой закуски, которая все равно никому не лезла сейчас в глотку, допивала оставшуюся водку. Голова, без устали меля языком, внимательно приглядывался к Мелкому, стараясь делать это незаметно — поведение подельника его очень беспокоило. Когда того, наконец, забрало от выпитого и парень поднял понуро опущенную голову, попытавшись вступить в разговор, главарь перевел дух. Он боялся, как бы этот щенок не расклеился и не начал плакаться про содеянное где-нибудь на стороне. Вообще-то Голованов был настроен весьма решительно, он чувствовал, что мог бы и Мелкого в случае чего отправить вслед за бомжом — сейчас, запив впечатления совершенного преступления водкой, все произошедшее недавно уже не казалось таким уж страшным, как это было вначале, наоборот, все это уже будоражило кровь. Он чувствовал себя каким-то зверем, вкусившим теплой крови своей первой жертвы. По хищному выражению, появившемуся в глазах у друзей, он с облегчением понял, что они испытывают примерно то же самое. Теперь им действительно совсем не было страшно, а некоторые эпизоды даже смаковались быстро напившейся шайкой:

— А как он дернулся под выстрелами, ты видел!.. А этот… Голова… Ты, говорит, будешь расстрелян! Ха-ха-ха!

А вы видели, как он обмочился со страху?.. А ты помнишь… — Каждая новая фраза встречалась оглушительным ржанием подвыпивших парней и даже Мелкий под конец заявил с пьяной гордостью:

— Ну что скажете?.. Два из трех-то я попал, а?..

Под конец Голованов вспомнил, что тело бомжа надо бы зарыть, но сейчас никому не хотелось этим заниматься. Решили закопать его на следующий день, только надо будет набрать еще водки — ведь завтра тот будет уже совсем холодным, и как тогда к нему прикасаться… На какое-то время после этих кем-то высказанных слов нависла угрюмая тишина, отозвавшаяся у каждого холодком внутри, и только Дрын пьяно заявил:

— А мне по херу! Я когда дядьку хоронил, матери все-все помогал делать. Я даже и обмывать умею…

— Ну, уж его-то мы обмывать не будем, перебьется, — шуткой разрядил обстановку Голова и все с облегчением заржали вновь…

— А, вспомнил наконец-то! — позлорадствовала жена Мышастого, который посетил ее будуар, расположенный в особняке как можно дальше от его спальни. — Не прошло и полугода, как ты вспомнил-таки о моей просьбе. — Она явно пыталась его завести, чтобы с головой окунуться в приятные волны так обожаемых ею скандалов. — Ну, и что ты от меня хочешь?

Мышастый, стараясь скрыть нарастающую снежным комом брезгливость, смотрел на свою дражайшую половину… Альбина Георгиевна сидела перед трехстворчатым зеркалом, расположенном в своей как всегда неприбранной спальне с неприбранной постелью, измятыми одеялами, разбросанными там и сям в живописном беспорядке вещами, а из-под кровати даже торчал — он вначале просто не поверил своим глазам — ночной горшок!

А вот это что-то новое, — подумал он и хотел было открыть рот, чтобы спросить, с каких это пор она так обленилась, что ходит уже едва ли не под себя, но в последний момент усилием воли сдержался — ведь такая оплошность с его стороны послужит прекрасным поводом для истерики, которого она наверняка с нетерпением дожидается. Внимательно наблюдая за ее крупными дряблыми руками, сноровисто втирающими в обвислые щеки какую-то дрянную массу, по виду напоминающую творог перемешанный со сметаной, только какого-то отталкивающего серого цвета, он удивился — этой комковатой дряни, по его мнению, самое место в мусорном ведре. Ее даже в руки было бы взять противно, а уж чтобы втирать такое в лицо… Но и про дрянь эту, он естественно, ничего не спросил, отметив еще только, что жена, как всегда, в своих любимых бигуди, которые служили ей, если он только не ошибался, не один десяток лет. Они не подвергались никаким изменениям, их место так и не заняли какие-нибудь новые, красивые, импортные, хотя он и понятия не имел, существуют ли такие вообще. Нет, это были старые добрые бигуди из дырчатого аллюминия, с почерневшими от грязи резиночками, которые, как он однажды случайно заметил, хранились в целлофановом мешочке рядом с каким-то мятым тряпьем в ее прикроватной тумбочке, под рукой…

Хоть бы любовника завела себе, что ли… — подумалось ему и эта мысль нимало его не смутила. На те деньги, что она от него получает на всякие расходы, могла бы найти не очень притязательного молодого хлыста — их сейчас развелось столько… Глядишь, и преобразилась бы в лучшую сторону. Нет, сам-то он в любом случае не намеревался с ней спать, что в последний раз делал лет этак с пяток назад. Для такого его шага не хватило бы никаких ее чудесных преображений — ни потеря веса, ни хоть тысячи пластических операций, ни возвращения с помощью волшебной палочки лет на десять назад — нет, это нежелание делить с ней супружеское ложе давно стало уже каким-то патологическим, но все одно, было бы чуть приятнее, заимей она другой вид. И на различных презентациях может не пришлось бы тогда с первых же минут сбагривать ее кому-нибудь на руки и убегать, изображая обилие срочных дел. И вообще…

— А хочу я то, — начал он, твердо про себя решив не отвечать ни на какие ее провокационные выпады, — что я только что у тебя спросил. Я хочу, чтобы ты напомнила мне — кому я там должен по твоей же просьбе помочь? У кого рванули дверь универсама или что там еще? — На самом деле он помнил фамилию этого человека — ну если не лично, так у секретарши где-то было помечено, — просто он хотел уточнить, не отпала ли необходимость в этой помощи. Тот мог передать это через Альбину, а она, естественно, забыть, и тогда он попадет не то что бы в глупое или неприятное, но абсолютно ненужное ему положение, как бы навязываясь этому… Как же его…

— Я уже сто раз тебе повторяла, — раздражено заявила супруга, закончив наконец втирать в щеки серую гадость и с восторгом разглядывая в зеркале результаты своей работы, — он приятель одной моей приятельницы, муж которой…

— В общем, его фамилия? — нетерпеливо переспросил Мышастый, с запоздалым ужасом отмечая, что совершил непоправимую ошибку, которая может привести к весьма печальным для него последствиям — он совершил немыслимое кощунство, — он перебил Альбину!.. Как ни странно, она не обратила на это внимания — может потому, что как раз увлеклась в этот момент перемешиванием в какой-то грязной на вид колбочке какой-то очередной целебной дряни. На сей раз это было что-то вроде вареного сгущеного молока, которое он любил когда-то в детстве.

— В общем, его фамилия Романов, — на удивление спокойно ответила жена и посмотрела содержимое склянки на свет. Мышастый вдруг виновато подумал, что возможно он ошибся и эта склянка не такая уж грязная. Может он просто пристрастен ко всему, что касалось его жены? Это было бы в высшей степени несправедливо — признал он, благодарный ей за то, что она без истерики позволила себя перебить, пусть даже возможно просто этого не заметила… — Да, именно Романов Сергей Георгиевич. Очень приличный и вежливый молодой человек.

— Ого, какая фамилия! — Он неожиданно развеселился. — Не из династии ли он бывшего нашего царя батюшки? — Глядя в ее бесцветные, холодные, какие-то рыбьи, что ли, глаза, он опять с запозданием — констатируя, что у него какая-то замедленная сегодня реакция, — вспомнил, что с некоторых пор его жена не входит в круг людей, с которыми можно обмениваться шутками. И раздражаясь от факта наличия целой серии допущенных им сегодня подряд промашек, решив, что терять ему теперь все равно нечего, попятившись к выходу, уже сжав в пальцах ручку входной двери, с отчаянием смертника, которому все уже далеко безразлично, с торжеством в голосе заявил:

— И вообще, ты ошибаешься. Это было никаких не полгода назад.

Ты мне рассказывала об этом совсем недавно. Неделю — ну, максимум десять дней!.. — Все! Дело было сделано, выстрел был произведен и Мышастый с отчаянным торжеством выставляемого из класса мальчишки, не смог отказать себе в последнем удовольствии — он хлопнул дверью! Ну, пусть не хлопнул, но закрыл ее чуть громче, чем обычно!

Вернувшись к себе в комнату, он произвел несколько телефонных звонков:

— Самойлов? — Это он говорил со своим заместителем, кабинет которого находился рядом с его личным, только имел отдельный вход, зато не имел молодой красивой секретарши и комнаты отдыха. Самойлов, в отличие от Ворона, был заместителем по легальной, чистой работе, требующей незаурядных умственных качеств, которыми он в полной мере и обладал. Услышав приветствие зама, он продолжил:

— Подбери мне все, что только возможно на… — Он секунду помедлил, вспоминая. — На Романова Сергея Георгиевича. Сделай распечатку к моему приезду. Все.

Затем он позвонил Бугаю, своему шоферу-телохранителю:

— Бугай? Ты где, уже в гараже? Да, да, подавай машину, я сейчас выхожу…

Выезжая с коротенького участка частной дороги на общую проезжую часть, Бугай проворчал:

— Когда же они дорогу-то в порядок приведут? А то трясет, качает… Как шторм, баллов этак в семь.

— А ты разве флотский? — с любопытством повернулся к нему Мышастый.

— А как же, Антон Алексеевич, — с некоторой даже обидой проговорил тот. — Что ж вы думаете, я сызмальства, да все по тюрьмам, что ли? Флотский я. Боцман. А Бугай — и кличка, и фамилия — совпало вот так.

— Борис Афанасьевич, верно? — поднапрягшись, блеснул своей памятью Мышастый.

— Верно, — на мгновение оторвавшись от руля, с уважением посмотрел на него Бугай. — Надо же, помните…

Мышастый припомнил, что действительно как-то раз в бане с любопытством разглядывал усеянное татуировками тело своего охранника и больше половины из них, как он успел заметить, было на морскую тематику. У него же самого хватило ума не сделать ни одной, — с удовлетворением подумалось ему. А то хорошо бы он выглядел по телевизору, когда его как-то раз с группой отдыхающих бизнесменов снимали на пляже для местных теленовостей.

— А сел-то за что, Афанасьевич? — полюбопытствовал он опять.

— Да за пустое, — оторвав от руля мощную лапу, отмахнулся тот, — с флота прямо и загремел. Ну, как водится, по пьянке… Выпили мы тогда сильно, поцапались… В кафе это было… — не умея произносить длинные речи, односложно бросал Бугай. — С офицерами, в общем, подрался… С нашими же, флотскими, из-за бабы. Хороша была девка, до сих пор помню… — Он с удовольствием причмокнул губами. — Ну, в общем, помял я их маленько. Вот и все дела. Говорю ж, пустое.

Мышастый про себя усмехнулся, представив, как именно «маленько» мог помять этих несчастных офицеров бывший боцман. Ему уже приходилось видеть того в деле и он прекрасно отдавал себе отчет, каким образом видится Бугаю это слово.

— И сколько? — коротко спросил он.

— Четыре дали, — так же коротко ответил Бугай.

— Четыре? — попытался что-то подсчитать в уме Мышастый.

— А когда же ты…

— Да потом еще накинули, — поняв недоумение патрона, объяснил Бугай. — Уже там, в тюряге… И пошло-поехало.

— Что? Там опять кого помял? — усмехнулся Мышастый.

— Да пришлось. Сами знаете, лезет шантрапа всякая.

— Да уж знаю, — подтвердил Мышастый.

— А вы, Антон Алексеевич, извиняюсь, сколько тянули? — опять повернулся к нему Бугай.

— Ладно, следи за дорогой, — беззлобно посоветовал шеф, закрывая тему…

В офисе на столе его уже ожидала компьютерная распечатка — все, что нашлось по этому самому Романову, которого угораздило попасть в жернова мельницы Лысого в общем-то по ошибке, но сам бедолага об этом не подозревал, а посему сейчас имелась возможность слегка его подоить. Мышастый быстро пробежался глазами по скупому перечню данных: год рождения… Ого! — вспомнив слова жены, сказал он сам себе, — не такой уж он и «молодой человек», как-никак, полтинник уже стукнул. Хотя, после того, как он подарил ей антикварные серьги — ведь это наверняка его работа, — сразу и стал очень приличным и вежливым молодым человеком. Так, дальше… Недвижимость… Универсам… Ага, вот, это уже очень интересно… Собственно, он и вспомнил-то об этом ничтожном человечке только потому, что случайно узнал об этом особнячке, принадлежащем… Так, находится он на тридцать шестом километре от Мшанска по восточному шоссе… Кажется, это именно то, что ему нужно для реализации своего проекта, который он затеял и в котором уже заручился согласием Воловикова и Желябова. Если ему не изменяет память, это не слишком престижный, довольно глухой район. Когда-то ожидалось, что в том месте вырастет целый поселок таких вот особнячков, дач, но дело почему-то заглохло и сейчас там пустовало множество недоведенных до конца строений. Отлично…

Он снял телефонную трубку и позвонил в соседний кабинет, опять вызывая Самойлова.

— Слушай, Валентин, — когда порог переступил тридцатилетний, чуть сутуловатый мужчина среднего роста, с небольшими залысинами, он ткнул пальцем в листок бумаги с данными по Романову, — теперь мне нужны все сведения об этом самом особнячке, что в районе Белого озера. Все, что только можно по нему раскопать. Когда куплен, у кого, сколько он стоил тогда и его нынешняя цена — в общем, все в таком роде. Усек?

По выполнению доложи сразу же.

Самойлов кивнул и вышел, а Мышастый откинулся на спинку кресла. В принципе, никаких дел у него больше не было, наступило пассивное ожидание, которое он и в обычное время не очень-то любил, а сейчас, когда впору было браться за немедленное выполнение того проекта, который в последнее время довлел над всеми его мыслями, ему и вовсе претило бездействовать. Ну да ничего, приобретение особняка, который он непременно вырвет из рук этого Романова, будет первым и очень важным шагом на пути осуществления его теперешней мечты. Как тогда выразился Воловиков?.. «Дело стоящее. Это будет нашей лебединой песней. После него можно и на относительный покой в этом плане…» Кажется, именно так… Насчет покоя, правда, он не согласен. Наоборот, после этого первого успешного — он в этом не сомневался — дела, можно будет придумать еще массу подобных развлечений, ведь это только начало. Интересно, какая же девчонка попадет в их сети, которые он вскоре расставит? Ну естественно, что она будет очень красивой — это понятно, иначе с чего бы огород городить?..

Он закрыв глаза попытался представить себе облик этой будущей жертвы их изощренных развлечений, которая примчится на приманку подобно бабочке, летящей на огонь и в итоге обжигающей себе крылья… Ничего путного в голову не лезло, всплыло только опять лицо жены, натирающей свои дряблые щеки каким-то непотребством. Его передернуло и он сразу открыл глаза… Да, но вот что потом с ней делать? Неужели придется банально убирать? Нет, вряд ли — после той обработки, что она у них пройдет, девчонка просто сойдет с ума, можно будет запереть ее в дурку и дело с концом. А может даже и без этого обойдется, просто как-нибудь заставить ее молчать. Например, снять все то, что они будут с ней вытворять, на видео, и потом показать, пригрозив, что если она будет вякать, покажут эту пленку… Кому? Найдется, кому… Если она окажется замужем — мужу, или родителям, соседям; да кому угодно — этого должно оказаться вполне достаточно. А он сам будет смотреть эту пленку до самой старости, любоваться своей лебединой песней, которая будет служить отличным возбудителем его потихоньку угасающей потенции. Ведь после того случая на даче, когда они всласть покуражились над глуповатыми красивыми дурехами и Желябов выиграл-таки пари насчет обещанного возбуждения, они обсуждали, почему так произошло. Это уже потом они наложили на эту тему табу, а тогда, сразу после произошедшего, Воловиков высказал интересную мысль. Не новую, впрочем, но…

— Антон, у тебя по утрам стоит? — откровенно спросил он.

— Не всегда, но порой такой шатер из одеяла поднимается! — подтвердил Мышастый.

— И у меня то же самое, — подтвердил Желябов, когда Воловиков повернулся к нему. — А почему ты спрашиваешь?

— А посреди дня, или вечером, подумав о чем-нибудь этаком? — Тот словно не слышал встречного вопроса.

— Ну, не так, конечно, как во времена мальчишества, когда стоило только увидеть чьи-нибудь красивенькие ножки, или даже просто вспомнить о симпатичной однокласснице, или когда потрется случайно в штанах — и не опустить никак… Но тоже, естественно, бывает. Не часто, но… — ответил Желябов.

— Да, — коротко подтвердил и Мышастый.

— Ну, а сейчас, когда ты хочешь отыметь кого-нибудь?

Ну, секретаршу, например, свою? Или просто девку? Или проститутку какую? — гнул что-то пока непонятное Воловиков.

— Может встать, а может не встать, — честно признался Мышастый.

— Вот! — назидательно поднял палец кверху экс-мэр. — А почему так получается, вы задумывались? Ведь все ж работает, ведь утром же стоял?

— Да… — озадачился Желябов. — Я над этим как-то и не задумывался. А почему, действительно? Ведь если бы вообще не стоял — это одно. А так… Значит, дело не просто в угасании этого самого дела?

— Да то-то и оно! — ответил Воловиков. Вот что я надумал. Представьте себе ну… Ну, хоть что-то гидравлическое.

Подъемник, к примеру. Он примерно так же и поднимается, — захохотал Воловиков, — так что пример весьма наглядный. И если он поднимается утром, значит все в нем нормально — давление есть, все остальное тоже. А днем, или ночью — вдруг — стоп! Нет контакта!

Теперь Мышастый с Желябовым слушали, уже всерьез заинтересованные словами приятеля. А последний даже забыл про свою сигарету, дымящуюся в пепельнице.

— Ну-ну, — поторопил Мышастый рассказчика.

— Вот и все. Гидравлика в полном порядке — механика, то есть действует, значит, что-то в пульте управления неладно.

Может, коротит периодически, не срабатывает. Контакта нет.

Ну, а где у нас этот самый пульт, в котором нет контакта? — Воловиков хитро прищурился.

— В голове? — догадался Желябов. — В мозгах, правильно?

— Вот и приехали. Все верно, — подтвердил Воловиков. — Сам только что сказал — увидишь раньше красивенькие ножки, и все, вскочил. А лет за пятьдесят-шестьдесят их столько навидаешься, через девяносто девять на сотые только и вскочит.

Даже эта самая хваленая Камасутра по объему ведь отнюдь не Британская энциклопедия. Все более-менее приемлемое перепробовал, а дальше уже неинтересно. Вот к старости мозг и начинает действовать избирательно — бережет организм. Как бы контролирует: мол, два раза в неделю дам тебе порезвиться и хорош, а больше — ни-ни. Ведь у тебя повышенное давление и все прочее… Хотя гидравлика, — он показал, какая именно, — готова в любой момент. Но команды-то для нее нет!.. Может это и правильно, — продолжал рассуждать он, — природа создала защитный механизм, но… Иногда ведь просто прекрасно себя чувствуешь, мог бы не только это дело сделать, десять вагонов мог бы разгрузить и все нормально было бы — точно об этом знаешь, а он, мозг, то есть, не дает разогнаться, и все тут. Приказа механике не дает. Я конечно, не беру в расчет тех ребят, у которых там уже произошли какие-то необратимые изменения — закупорки, всякое прочее… А ты на нее, на эту ни в чем неповинную гидравлику, грешишь понапрасну. Ведь было такое?

— Сколько угодно, — подтвердили оба.

— Вот тут-то и надо его обмануть или помочь. Что лучше?

— Обман хуже, — заявил Мышастый, — врать нехорошо.

— Не скажи, — встрял Желябов, — бывает и обман на пользу.

— Это ты свое партсекретарство имеешь в виду? — подковырнул его Мышастый. — Обман на пользу. Только обманывать — народ, а на пользу — себе? Да?

— Да ладно вам, — остановил их, засмеявшись, Воловиков, — все мы в партии были, все одного поля ягоды. В общем, я понимаю это так: обман — это когда принял, скажем, пилюлю и обманул мозг, заблокировал какой-то его участочек, что за это дело отвечает. И все, теперь он дает зеленый свет, можешь баловаться до посинения. Потом, правда, пожалеешь, как спортсмен, принимающий допинг, который тоже обманывает организм и заставляет его работать в форсированном режиме.

— Ну, а другой способ, который — не обмануть, а помочь?

— напомнил Желябов задумавшемуся о чем-то Воловикову.

— А это, когда ты помогаешь тому самому центру в голове уже эдак ненавязчиво, подсовывая ему что-нибудь наподобие Плейбоя — на, мол, глянь, какова? Он клюнет, если ему понравится, если девчонка уж больно хороша или поза оригинальна — и готово, возбудился! Или кассетку ему подходящую подкинуть — видал, мол, как они там здорово, вот бы самому так попробовать — и тоже, пожалуйста! А посмотришь эту же кассету с десяток раз, и все — ноль реакции. Еще можно просто вспомнить что-нибудь приятное на эту тему. Вот я, например, — он с одобрением посмотрел на Желябова, — как вспомню твои утиные бега, сразу вскакивает, как у фантазирующего мальчишки, а ведь уже с месяц времени прошло. Тут ты в самую точку с этим делом угодил…

Вот, — решил Мышастый, вспоминая благосклонно им тогда воспринятую версию про исправную гидравлику и капризном пульте управления ею, — вот и надо будет снять будущие развлечения на пленочку — будет ему такой вспомогательный материал для этого самого пульта, что закачаешься! Ведь он задумал такой маскарад, что куда там до него любой комедии с переодеваниями — даже его пресыщенные всяческими штучками на эту тему приятели вынуждены были это признать. А если снять и их самих, то с помощью таких пленочек можно будет держать их в руках до конца дней. Конечно, они и сейчас по дружбе сделают для него все, что в их силах, но мало ли что ему может понадобиться… А если тот же Воловиков все же займет когда-нибудь кресло мэра, то это откроет перед Мышастым поистине фантастические возможности!.. В общем, когда дело дойдет до ремонта, надо будет заказать строителям сделать побольше всяких прибамбасов типа хитрых зеркал, прозрачных с другой стороны, а также мест для установки потайных видеокамер. Эта идея нравилась ему все больше… А ремонт он закажет Ерохину — у того строительная фирма, да и язык за зубами парень умеет держать совсем неплохо…

Наконец раздался долгожданный звонок Самойлова:

— Антон Алексеевич, у меня все готово.

— Заходи, — пригласил его Мышастый.

Пробежав глазами по полученной информации, он удовлетворенно улыбнулся:

— Иди, Валентин, все нормально. — Затем настала очередь секретарши:

— Танюша, соедини меня с Романовым, — попросил он.

Когда та выполнила его просьбу и голос Романова вскоре зазвучал в телефонной трубке, Мышастый коротко представился и спросил с нарочитой сухостью в голосе:

— Сергей Георгиевич, вы могли бы прямо сейчас ко мне подъехать?

— Да, конечно, Антон Алексеевич, — поспешно заверили на том конце провода.

— Тогда я вас жду, — сообщил Мышастый. — Вам дать адрес моего офиса?

— Нет, не надо, я знаю, где вы находитесь, я мигом, — скороговоркой ответил тот…

Ишь, стервец, засуетился, небось давно ждал моего звонка с трясущимися поджилками. А что, с Лысым шутки плохи… И голос у тебя, дружок, противный, — злорадно подумал он и удивился, — да что я на него так взъелся? Обычный бизнесмен-середнячок, ну попал в историю — что такого? Наверное, все дело в моей жене, — сообразил он. Все оттого, что он именно ее протеже, да еще приличным и вежливым она его окрестила — вот все это в совокупности и вызывает у меня раздражение…

Когда на пороге его кабинета робко, с заискивающим взглядом появился ожидаемый им «молодой человек», Мышастый, бросив на него короткий взгляд, сразу для себя определил, что с этим типом у него проблем не возникнет — тот не просто спляшет под любую мелодию его дудки, но сделает это истово, с огоньком, с благодарностью. Он коротко кивнул противно кланяющемуся с порога Романову и указав на кресло, находящееся напротив своего через разделяющий их стол, опять же сухо спросил:

— Чай, кофе?

— Нет, нет, благодарю вас, — якобы испытывая огромную благодарность за такое предложение, ответил тот.

— Что ж, тогда сразу приступим к делу, — решил хозяин кабинета. — Что там у вас стряслось? Только коротко…

Романов принялся излагать суть дела, которая кратко сводилась к следующему: у него имеется небольшой универсам, склад и несколько коммерческих киосков. Все хозяйство находится на территории, контролируемой Лысым. Он исправно выплачивает соответствующую дань, ни разу не просрочил и только недавно, испытывая временные финансовые затруднения, попросил того немного отодвинуть срок очередного платежа, при этом соглашаясь на положенную в таких ситуациях пеню. Лысый согласился, а через некоторое время вдруг прогремел взрыв — это ночью рванули дверь его универмага. Теперь он имеет честь просить Мышастого замолвить за него словечко.

— А почему вы считаете, что он вообще станет меня слушать? — недовольно спросил Мышастый. Вообще, всю дальнейшую беседу он вел именно таким тоном, усиливая и без того немалое волнение собеседника, у которого явственно дрожали руки.

Нет, все же интересно, как бы он с такими руками пил кофе? — весело подумалось ему и он уже собирался было попросить Танюшу принести все-таки пару чашек, чтобы посмотреть, как будет выкручиваться Романов из создавшейся ситуации, но передумал — бедолаге и без того предстоит весьма нелегкий разговор, уж об этом он, Мышастый, сумеет позаботиться.

— Ну, вы же имеете на него влияние, он вас послушается… — залепетал тот, словно просил старшего брата своего обидчика утихомирить распоясавшегося младшенького.

— Значит, вы полагаете, что в моих силах будет уладить этот небольшой конфликт? — нарочито задумчиво спросил Мышастый и тут же сам себя оборвал — хватит. Не такое уж великое в этом геройство — в запугивании с высоты своего положения эту мелкоту. Для дела тот запуган вполне достаточно. А значит, пора к нему и перейти. — Ну хорошо, — продолжил он, — допустим, все это так. А что конкретно вы хотите? Чтобы он принес вам свои извинения?

— Что вы, что вы! — испуганно замахал руками Романов, словно отгоняя от себя такую кощунственную мысль-видение.

Надо же, Лысый… Сам Лысый!.. придет к нему в универсам просить прощения за то, что немножко набедокурил. — Мне просто надо, чтобы он больше меня не трогал. Ведь я же не отказываюсь ему платить, — почти плаксиво закончил он.

— А что я с этого буду иметь? — вроде как задумался Мышастый и для убедительности даже потер подбородок пальцами.

— Я готов, — радуясь, что дело перешло к конкретике и обещает благополучно для него завершиться, зашустрил Романов, — компенсировать ваши… Ваши…

— Хлопоты. Потерю времени, да? — подсказал ему Мышастый.

— Да-да, именно хлопоты. — Романов посмотрел на него с признательностью.

— И сколько же? — поинтересовался хозяин кабинета.

— Ну, я полагаю… — опять замялся проситель, боясь назвать слишком крупную сумму и одновременно не разъярить этого бандюгу, назначив слишком маленькую. — Может, вы сами подскажете? — нерешительно предложил он.

— Сергей Георгиевич, — довольно ласково обратился к нему Мышастый, — давайте сделаем по-другому. Гораздо проще, — добавил он.

— Я вас слушаю, — обратился в слух собеседник, ожидая продолжения с некоторой настороженностью.

— Я слышал, что вы владеете кой-какой недвижимостью в поселке на Белом озере? — вкрадчиво поинтересовался Мышастый.

— Да, есть небольшой особнячок, — еще более насторожившись, подтвердил Романов, гадая, откуда тот об этом узнал.

Ну, положим, не такой уж и маленький, — подумал Мышастый и продолжил:

— Видите ли, мне срочно понадобился примерно такой вот, как вы говорите, небольшой особнячок. Чтобы в два этажа, с подвалом и непременно в районе Белого озера.

— Вы хотите… — растерялся Романов, со страхом вообразив, что особняк у него хотят попросту отобрать.

— Отобрать его у вас? — угадал Мышастый, словно прочитав мысли собеседника.

— Ну, не совсем, — соврал Сергей Георгиевич.

— Вы что же, полагаете, что я бандит с большой дороги?

— спросил Мышастый, прекрасно понимая все терзания собеседника, явственно проявившиеся на его лице.

— Нет, нет, что вы! — еще больше растерялся Романов, хотя именно так и полагал. Кем же еще мог являться его собеседник?

— Нет, я хочу купить его у вас, — объявил хозяин кабинета. — Но, — продолжил он, — по особой, выразимся так, цене. Я возьму его ровно за ту сумму, по которой вы его приобрели. Так что вы ничего не потеряете, — подытожил он.

Естественно, он знал, что это не совсем так. Или даже совсем не так. Во-первых, со времен приобретения Романовым особняка недвижимость здорово взлетела в цене — появилось множество богатых, а значит готовых тратить деньги людей.

Во-вторых, даже в те далекие годы Романов приобрел строение по дешевке. Как выяснил сегодня Самойлов, продавцом значился Липхен Ефим Аронович, а узнав время продажи, легко было сделать вывод, что это было как раз время одной из волн еврейской эмиграции, когда люди, получив разрешение на выезд — как это водилось, неожиданно, буквально в последнюю минуту, хотя годами его дожидались, — находясь после этого в жесточайшем цейтноте, очень многое были вынуждены продавать по бросовым ценам. Недвижимость, автотранспорт, предметы искусства, драгоценности. И если даже сделать допущение, что указанная в акте продажи сумма была заниженной, а скорее всего так оно и было, то все равно особняк достался Романову почти даром, особенно если перенести это на сегодняшние цены.

Видимо, примерно о том же подумал и Романов, так как после затянувшейся паузы, сопоставив все плюсы и минусы, которые приносило ему столь неожиданное предложение Мышастого, он вынужден был с ним согласиться. Радости на его лице при этом не наблюдалось.

— Пусть будет так, — обреченно ответил он…

В конце концов, спокойствие стоило гораздо дороже, чем убытки, которые он понесет при этой невыгодной для него сделке. Здоровье в любом случае являлось гораздо более предпочтительной ценностью, чем капиталы, которые еще можно будет приобрести, имея за спиной всего каких-то пятьдесят лет прожитой жизни — разве для мужчины это возраст? Он ведь и так в значительной мере себя подставил, совершив сразу же после взрыва, поддавшись панике, весьма необдуманный поступок. На Мышастого он, пожалуй, вышел зря — вроде бы по их бандитским законам это считалось серьезным, достойным заслуженной кары проступком — искать защиты у другого бандита.

Этим он мог столкнуть лбами две банды, спровоцировав между ними какое-то подобие войны и вся вина за это легла бы на него, Романова. То что они прекрасно ладят между собой — о чем он знал в точности — ничего не меняло. Но в тот момент от испуга он сделал то, что сделал, тем более, что с Лысым в тот момент почему-то было совершенно невозможно связаться — может тот специально нагнетал обстановку. Так что, может он еще сравнительно легко отделался…

— Тогда давайте уточним некоторые детали, — тем временем продолжал Мышастый, удовлетворенный тем, что Романов оказался не таким уж и глупым, дело обошлось без истерик и без усиленного на него давления — Мышастый не хотел этого делать, он во всем старался соблюдать меру. — Обрисуйте, каково состояние объекта, в каком ремонте он нуждается, пользуетесь ли вы им, кто соседи, в общем, все в таком духе.

Скинув с себя тяжелый груз, Романов почувствовал себя гораздо раскованнее и у него перестали, наконец, подрагивать руки. Теперь Мышастый велел секретарше принести два кофе — от спиртного его гость решительно отказался.

— Язва, — немного смущенно признался он, словно будучи в этом виноватым.

Язва — болезнь нервов, — вспомнил вдруг Мышастый где-то слышанное. — А что, может быть. С нервами у тебя вроде не очень-то. Пуглив больно.

— Сосед один, — начал Романов, прихлебывая кофе, — бывает там редко. С другой стороны только фундамент дома, где-то лет пять уже все так и остается. И так, в общем-то, тянется по всему поселку: жилые, не жилые — через одного, — вспоминал он. — Общая подъездная дорога в хорошем состоянии, она ответвляется от основного шоссе и проходит через лес, километров этак с шесть. Водоснабжение — индивидуальный электронасос на моем участке. Ремонт — это уже по вашему усмотрению. В принципе, все прилично, последний делался лет пять назад. Жил я там в основном только летом. Этим вот только, увы, не получилось. — Он развел руками. — И так дел навалилось, а тут еще и это…

— Ничего, ничего, — подбодрил его Мышастый, — как раз-таки «это» только что разрешилось. И вполне благополучно для вас.

— Ну, что еще? — Романов задумался. — Да, подвал очень хороший, сырости нет, оборудован тренажерный зал. От старого хозяина остался, — пояснил он. — В общем, вы не прогадали, — заключил он, как показалось хозяину кабинета, даже с некоторой иронией.

— Вы тоже, — парировал тот.

Задав еще несколько уточняющих вопросов, он попросил Романова немедленно заняться подготовкой оформления купчей и на этом аудиенция была окончена.

— Так я могу быть спокоен? — уже на выходе спросил тот, желая окончательно убедиться в мирном урегулировании своей проблемы.

— Можете, — заверил его Мышастый, уже думая о своем — ему не терпелось быстрее провернуть все остальное, связанное с осуществлением своего дела…

Расстались они вполне довольные друг другом. Мышастый, уж по крайней мере, точно. Следующим этапом был ремонт и он, не дожидаясь оформления бумаг, пребывая в абсолютной уверенности, что особняк фактически уже является его собственностью, позвонил своему старому приятелю Ерохину, как раз подвизавшемуся по строительной части и находившемуся под его покровительством и надежной защитой. Поэтому предстоящие работы по переделке особняка, он был уверен, будут произведены максимально быстрыми темпами при минимальных затратах. Все обещало встать ему в весьма символическую сумму — в основном только за строительные материалы, да и то со значительными скидками — Ерохин вел торговлю строительными материалами, имел оптовый склад и поставки из-за рубежа, в чем была частично и его, Мышастого, заслуга…

Первый выезд на место он осуществил совместно с Ерохиным на следующий же после разговора с Романовым день. Двухэтажный, немалых размеров особняк сразу произвел на него приятное впечатление, еще когда они только к нему подъезжали — каждый на своей машине. Внешний вид фасада был вполне удовлетворительным и они, посовещавшись, решили оставить его как есть. Расхаживая по внутренним покоям, Мышастый отметил про себя, что этот Романов ничуть не преувеличивал — действительно, внутренняя отделка также была вполне приличной, если не быть уж излишне притязательным. Конечно, если бы он собирался здесь жить, возможно пришлось заказать евроремонт, который влетел бы в копеечку, но у Мышастого были совсем иные планы относительно использования этой удачно приобретенной недвижимости и ему требовался не ремонт, а скорее некоторая перестройка помещений для своих несколько специфических целей… Узнав, что конкретно требует от него заказчик, Ерохин был явно удивлен, хотя старался не показать виду и не задал ни единого вопроса типа: «для чего», на которые Мышастый все равно не собирался отвечать… Итогом их встречи и осмотра объекта стало обещание строителя завершить все работы в десятидневный срок, максимум — за две недели. Клиента это вполне устроило.

Позвонив затем Воловикову, Мышастый сообщил, что их общее дело сдвинулось с мертвой точки — им уже приобретена недвижимость, сделан заказ на переделку помещений и кое-какой ремонт, назвал примерную цифру расходов и сколько конкретно с того причитается. И поговорив немного с приятелем на общие темы, напоследок напомнил, чтобы тот держал в строжайшем секрете месторасположение и вообще сам факт существования этого особняка.

— Особенно от наших жен, — пошутил он, заканчивая разговор.

— Ну разумеется, Антон! — Воловиков расхохотался.

Примерно такой же разговор состоялся и с Желябовым, который также воспринял его информацию с радостью.

— Когда ты доведешь все до ума? — поинтересовался он.

— Недельки через три я покажу тебе удивительное зрелище выходящей из морской пены Афродиты, — пообещал Мышастый. А если перевести все это на более прозаический язык: будешь созерцать моющуюся в душе красавицу. Вначале только созерцать, а потом — сам знаешь что. Как договорились.

— Ох, не дразни меня, и так уже невмоготу, — взмолился тот. Скорее бы…

Еще одним шагом на пути к их общей цели стало то, что Мышастый стал регулярно просматривать Приреченские и Благогорские газеты. Так как вместе с Мшанском эти три города образовывали почти равносторонний треугольник, одна из сторон которого составляла около трехсот километров, между ними существовала неплохая связь. Практически всегда на любом из железнодорожных вокзалов этих городов можно было приобрести газеты, издающиеся в двух других. На том же вокзале Мшанска торгующие периодическими изданиями люди постоянно распространяли газеты интересующих сейчас Мышастого городов — Приреченска и Благогорска. Газеты своего города для его целей не подходили…

Каждый день, разворачивая очередной номер газет двух-трехдневной давности, регулярно доставляемых в офис по его распоряжению, он тщательно штудировал полосы, отведенные под всевозможные коммерческие объявления. Точнее, его интересовали только объявления, приглашающие девушек и молодых женщин приятной наружности на различного рода работы. Одна из таких девушек, которая клюнет на подобное объявление, его и интересовала. Именно такая красавица, которая клюнет на подобного рода приманку, нужна была их компании для определенных целей. Для этого же им был куплен и особняк — в нем будут воплощаться в реальность их планы относительно нее же.

И строительная бригада, производящая сейчас ремонт, также работала на эту цель, а то, что он еще не видел эту предполагаемую участницу их забав и даже пока не представлял, как именно она будет выглядеть, лишь подогревало интерес и распаляло его воображение…

Просматривая только что доставленную газету, Мышастый брезгливо пропускал объявления типа: Требуются красивые девушки для работы в Германии. Проезд и оформление визы за счет работодателя. Работа с интим-сервисом не связана, высокий заработок гарантирован.» Он был уверен, такие тексты являлись приманкой для девушек не слишком высоких умственных качеств. Если бы они потрудились хоть чуть-чуть пораскинуть серым веществом, то неминуемо нашли бы в этих скупых строчках сразу несколько несоответствий. Например, для чего требовались именно молодые и красивые, если работа не связана с интим-услугами? Разве для работы нянями, домработницами, уборщицами, посудомойками требуются именно вот такие? Значит, если претендентка не очень молода или не очень красива, она не сможет качественно протирать пыль, мыть полы, либо присматривать за ребенком? Вот и получается в итоге, что такие «домработницы» заканчивают свой путь где-нибудь в борделях Хорватии, влачат полуголодное существование, терпеливо переносят побои, являющиеся обязательной программой для подобного рода мест и усиленно обслуживают грубых потных солдат, пропуская через себя десятки человек в день. Паспорта у них при этом отбираются сразу же и эти бесправные, хорошо, пока хоть живые и не покалеченные, уже счастливы, если им просто удается унести свои ноги. О каких-то там деньгах уже никто и не вспоминает. А потом, порой через газеты, они еще жалуются, что их одурачили.

Нет, такие, говоря откровенно, дебилки, пусть у них даже ноги растут прямо из подмышек, Мышастого не интересовали — интеллект все же был желателен наряду с обязательной красотой. Ведь с такой дурочкой и возиться будет неинтересно — все то, через что она у них должна пройти, такой отмороженной может показаться весьма обыденным делом — этаким неотъемлемым правом работодателя на всевозможные с ней забавы.

Может, если подобной идиотке хорошо заплатить, то она еще и довольной окажется? Нет, им нужна девочка порядочная, с норовом, которая подобно молоденькой необъезженной кобылке будет взбрыкивать, пытаясь сбросить с себя седока. И то, что у нее этого не получится, должно будет привести ее в состояние, подобному коктейлю, смешанному из ярости, апатии, ужаса, отвращения, покорности и многого другого. В этом-то и состоит вся соль его задумки. А в противном случае — иди, заплати проститутке втрое больше обычного и она позволит делать с собой все, что тебе приспичит; разве что ребенка не родит — слишком долго ждать придется.

Мышастый вчитывался дальше… Ну, здесь так и вообще, даже и не стесняются: опять красивые, но уже для работы в ночных барах. Опять с высоким заработком и опять не связано с интим-услугами! Это у них как заклинание, что ли? Нет, воистину дебилы с четырехклассным образованием и таким же интеллектом вербуют себе подобных. Это ведь еще похлеще того, первого. А здесь на что надеются отмороженные дурочки? Что они будут просто ходить по бару, все из себя в белом, а умиляющиеся посетители, протирая платочком повлажневшие глаза, будут осыпать их дождем из зелененьких бумажек, обеспечивая им тот обещанный высокий заработок? А за что? А ни за что! А за то просто, что они есть на белом свете, все из себя такие вот молодые и красивые — мало этого, что ли?.. Тьфу!..

И тут Мышастый насторожился — его взгляд словно споткнулся о какое-то непреодолимое препятствие, не пускающее его дальше. Медленно, пока еще чисто автоматически, не вдумываясь, он прочитал: «Приглашаем девушку или молодую женщину, обладающую приятной внешностью и фигурой принять участие в съемках рекламного ролика на спортивную тематику. (Реклама тренажеров). Специальная спортивная подготовка необязательна.

Желательно фото. Портрет и в полный рост. А/Я 286, г. Благогорск, 7 отд. св.»

Мышастый аж взмок от волнения. Вот это класс! Тут чувствуется рука не дурака, но мастера… Вызвав Татьяну и заказав кофе, он вновь и вновь смаковал прочитанное. Молодцы!

Во-первых, никакого дурацкого «требуются». Требоваться могут, а точнее могли когда-то: слесари, сантехники, бурильщики, доильщики — кто угодно, но только не красивые девушки.

Ведь с ними нужно ласково, на то они и красавицы. Куда мягче звучит употребленное здесь безвестным гением мягкое, заманчивое «приглашаем». Именно заманчивое, ведь истинная цель подобного рода объявлений — просто заманить! Во-вторых, здесь автор или авторы обращаются к девушкам индивидуально, в единственном числе: приезжай, милая. Ну, точнее, присылай фото. Пока. Для начала. Но ни в коем случае не зовут всех скопом: дескать, давайте все сюда, а там разберемся. Нет, им нужна именно одна-единственная. Далее… Все эти лбы, что о двух классах в мозжечке, всегда упоминают «девушек». А как же насчет молодых женщин? Вообще, до какого возраста девушка считается девушкой, если, конечно, не брать в качестве определяющей характеристики такой физиологический признак, как девственная плева? 16? 18? 20? 22? 24? А если 24 с половиной? Это уже не девушка, каковой являлась всего каких-то полгода назад? А ведь таким образом сразу же отсеивалось значительное количество возможно очень и очень недурственной внешности претенденток. Иная думает: ну, приеду на просмотр, а там что, надо мной хихикать станут? Дескать, какая же вы девушка, вам, мол, аж двадцать пять уже. Объявления внимательнее читать надо!.. И поэтому, если молодая женщина не нахраписто-нагло-отмороженная, она ни за что на такое приглашение не отреагирует, хотя, возможно, красивей остальных, всех вместе взятых — зачем ей моральные травмы и ночь в слезах? А ведь иная и в тридцать выглядит так, что никакая семнадцатилетняя ей и в подметки не годится. Ведь когда-то, что он, что Воловиковский самбист выбрали самую очаровательную из шести девиц — черненькую красавицу, и она же оказалась и самой старшей из всех. Ну и что, от этого она стала хуже?

Или вот еще, — продолжал он бегать глазами по строчкам, — в своем объявлении они призывают откликнуться обладательниц именно приятной внешности, а не красивой — не употребили слово, звучащее слишком уж претенциозно. Естественно, любая женщина, глядясь в зеркало, считает себя самой красивой, но не любая заявит об этом во всеуслышание, явившись по такому объявлению, опасаясь опять-таки быть элементарно осмеянной: дескать, это вы-то красивая? Для того, чтобы согласно такому вот дурацкому призыву объявить себя красавицей, также требуется определенная смелость, и тогда опять очередная группа осторожных женщин — может как раз самых лучших, но чуточку неуверенных в себе, — безнадежно отсеется, а приедут вместо них обалденные крокодилы, просто обладающие таким же обалденным самомнением, как раз те самые нагловато-нахрапистые, которые свои фотографии рассылают по буквально всем адресам — так, на всякий случай.

И последний перл, понравившийся Мышастому — это что девиц приглашали принять участие именно в съемках рекламного ролика. Звучит? Звучит! Хотя наверняка никакой рекламой там и не пахнет. Выславшим свои фотографии девушкам пришлют приглашения — естественно, самым-самым, — а потом просто сообщат им, что… Вы знаете… К сожалению… И тут, разводя руками и изображая мировую скорбь на своих наверняка прохиндейского вида лицах, можно привести тысячи различных причин, по которым съемки, к сожалению, отменены. Спонсор обанкротился — нет денег. Заказчик отменил свой заказ. Конкуренты, сволочи, уже предложили такой же ролик по более низкой цене.

Режиссер заболел, уехал, умер. Оператор, талантливейший из всех операторов на свете, сломал ногу, руку, ребро, попал в автокатастрофу, запил, застрелен случайно на охоте, а без него, сами понимаете, ну просто никак нельзя. Но… Тут всегда найдется это самое «но»… У нас… Разумеется, только специально для вас, девушка, имеется замечательное предложение… Понимаете, мы на вас посмотрели, а вы оказались такой красивой, что… В общем, выбирайте: или отправиться в круиз по Средиземному морю на пароходе — непременно белом, — скрашивая своей длинноногой красотой времяпребывание на нем уважаемых людей — известнейших актеров, музыкантов, поэтов и прочий творческий люд, получая за это немалые деньги, плюс талоны на усиленное питание (на самом же деле известным и очень нехитрым способом обслуживая богатых нуворишей, бандитов, а то и просто лиц кавказской национальности), или заключить с нами контракт на обучение в частной школе — модельном агентстве «Фикус», после чего вам предстоит большое турне по лучшим домам моделей Европы и Америки, и еще-чего-то-там. При этом звучат ласкающие слух имена «Валентино», «Ив-Сен-Лоран», «Карден» и прочая музыка для ушей, а «Фикус» впоследствии оказывается обыкновенным публичным домом, где девушек действительно много чему научат.

Далее. Спортивная тематика — это звучит просто прекрасно для ушей красоток из категории дамочек весьма и весьма осторожненьких, уже успевших в жизни кое-что повидать, либо просто крепко дружащих со своими очаровательными головами.

Ведь это не какая-нибудь реклама крема для тела, где вам придется повторять тысячи дублей, стоя обнаженной под похотливыми взглядами доброго десятка человек (естественно, почему-то исключительно мужчин), действительно причастных к съемке и выполняющих на съемочной площадке хоть какие-либо функции, да еще пары десятков опять же мужиков только делающих вид, что они входят в съемочную группу — поваров, уборщиков, электриков, сантехников, слесарей, просто друзей тех, настоящих; плюс какой-нибудь парочки неведомым образом затесавшихся на съемки бомжей, и намазываться при этом какой-то липкой гадостью, напоминающей производное мужских семенных желез, да еще в отличие от него, обладающей неприятным резким запахом… Нет. Здесь реклама тренажеров, подразумевающая для девушек встречу с большим светлым спортивным залом, уставленным всевозможными железяками, выкрашенными в различные веселые цвета; да и сама счастливая модель, на которую пал выбор — вовсе не голая, а в каком-нибудь красивом, обтягивающем фигуру трико, придающим уверенность в себе и гарантирующем защиту от липких мужских взглядов. И мужчины здесь будут не спившимися столярами-краснодеревщиками, весьма бездарно исполняющими роли рабочих съемочной площадки или помрежей; или пусть даже настоящими режиссерами, но непременно патлатыми, женоподобными, манерными, мнящими себя величинами никак не менее Годара, а мускулистыми, накачанными, сознающими свою силу атлетами, любой из которых сможет на своих вытянутых сильных руках нести млеющую от восторга девицу хоть на край земли, если ЗАГС расположен именно там; и вполне возможно, что будущим партнером по съемке окажется какой-нибудь наш, отечественный Шварценеггер, который в нее непременно влюбится и у которого впереди куча титулов «Мистер Вселенная», и уж никак не меньше оного. Вот что означает спортивная тематика!

И, наконец, последнее… Эти талантливые обманщики ненавязчиво просят выслать им парочку фото, и это вполне естественно — ведь они нужны для того, чтобы ребята смогли оценить именно ее, а не какую-то там… И не подчеркивается, как в большинстве бездарных объявлений, что следует прислать свое фото именно в бикини, потому что никакой другой купальник здесь якобы никоим образом не подходит, или того похлеще — просто обнаженной. Тут ведь сразу перед глазами той самой, осторожной и умеющей хоть немного думать красавицы встает картина, как толпа прыщавых извращенцев от мала до велика, разложив на громадном столе с облупившимся лаком полированной поверхности веер изображений голых претенденток, широко раскрыв мокрые слюнявые рты, тыча в фотографии пальцем одной руки и мыча при этом нечто нечленораздельно-маловразумительное, онанируют в это время второй рукой, пытаясь совладать со все учащающимся дыханием…

Кстати, как был твердо убежден Мышастый, в большинстве случаев все именно так и происходило — бездари-онанисты собирали таким нехитрым и верным способом лакомые для них фотографии, прикрываясь объявлениями от различных якобы фирм.

Так нет же, как раз-таки здесь эти безвестные молодцы указали, чтобы присылали фотографии просто в полный рост, без каких-либо уточнений. Нормально мыслящий и разбирающийся в красоте женских тел мужчина и под одеждой угадает с большой степенью достоверности все прелести и изъяны претендентки, если только она не будет красоваться в овчинном тулупе до пят, на манер тех, что зимой выдаются на пост армейским часовым. И вот тут-то как раз вступит в силу женская психология, и расслабившаяся девочка как раз покажет все, что от нее требуется, сама, без всякого нажима, добровольно. И наверняка вышлет довольно откровенную фотографию, может даже и почти обнаженной… Ну, а про портрет и так все ясно, как же без него обойтись? Здесь уже не было никакого хитрого подтекста…

Да, — подумалось Мышастому, — этакое классическое объявление, по которому можно обучать студентов факультета психологии-психиатрии, а может, именно таковым ореликом оно и было сочинено. Теперь осталось только поразмыслить, как ему лучше все обстряпать. Придется, видимо, заслать в Благогорск гонца, чтобы тот привез корреспонденцию из указанного этими прохиндеями ящика. Именно по этому объявлению и пришлют свои фотографии самые толковые, развитые интеллектуально и скорее всего, действительно самые красивые девушки и молодые женщины. Он был в этом просто уверен. Конечно, можно было и самому дать подобное объявление, и даже прямо здесь, в Мшанске, но это было бы чересчур рискованным делом. Они еще не решили, что станут делать с девушкой, которую изберут по фотографиям для своих забав, может ее все же придется ликвидировать физически. Поэтому арендовать абонентский ящик, пусть даже на подставных лиц, либо вступать в контакт с тем, кто его уже имел — отпадало. Ведь все это при определенного рода раскладе могло бы послужить какой-то, пусть и малой, зацепкой для ментов. Поэтому он и избрал другой путь — более сложный, но и более безопасный — искать уже кем-то опубликованное подальше от Мшанска объявление. И вот, он только что нашел искомое в «Благогорских ведомостях». Теперь оставалось заслать туда своего человека, чтобы он изъял корреспонденцию из нужного почтового ящика, а выбранную девушку они вызовут как раз в Благогорск, где ее встретят, найдут возможность одурачить и отвезут в Мшанск — в итоге девица даже и не догадается, где находится на самом деле. Зато для ее возможных родственников, или кто у нее еще найдется, она уехала именно туда, в тот город, по адресу абонентского ящика. Простенько и со вкусом. И при чем здесь какой-то Мшанск?..

Мышастый вызвал Бугая, который, как он точно знал, был готов идти за него в огонь и воду в благодарность за то, что он пригрел его, когда тот, возвратившись из колонии, оказался без крова, работы и средств к существованию. Это, вкупе с его невероятной физической силой, перевешивало единственный недостаток Бугая, заключавшийся в некоторой тяжеловесности его мыслительного аппарата, как раз под стать его пудовым кулачищам…

— Что, Борис Афанасьевич, — спросил он, когда тот по его зову появился в кабинете, — засиделся, поди без дела?

— Да чего там, Антон Алексеевич, — бесхитростно ответил Бугай, — приказывайте. Что в моих силах, все сделаю, а сидеть — не сидеть, нам все едино.

— В общем так, Бугай… — Мышастый задумчиво смотрел на своего подчиненного, прикидывая, как бы подоходчивее объяснить ему задачу. — Поедешь в Благогорск, найдешь там седьмое отделение связи — почту, то есть… — тщательно разжевывал он, — а на почте ящики есть абонентские, знаешь?

— Слыхал, — подтвердил Бугай. — Туда тем пишут, кто адреса своего светить не хочет, верно?

— Верно, — подтвердил Мышастый, с облегчением убеждаясь, что у его преданного охранника с мозгами все в порядке, а то что он немного тугодум, так это даже к лучшему — не натворит сгоряча каких глупостей. — Так вот, — продолжал он, прохаживаясь по кабинету, чтобы размять слегка затекшие ноги, — меня интересует корреспонденция одного из них, под номером 286. В общем, необходимо заполучить его содержимое. А вот как бы провернуть это получше… Вступать в контакт с владельцем ящика нельзя, понимаешь?

— Антон Алексеевич, — слегка робея, что высказывает шефу свои соображения, которые тот, возможно, сочтет глупыми, начал Бугай, — а может нам вот как лучше сделать…

— Ну, ну, — подбодрил Мышастый, с интересом глядя на наморщившего лоб помощника.

— Видал я эти самые ящики, — принялся объяснять свою мысль Бугай. — Они везде одинаковые, у них замочек такой небольшой, шлеперный. Пусть Сивый… ну, спец наш по этой части… даст мне свою отмычку — у него этого барахла целый чемодан, — тогда я тихо-мирно и открою. И не надо будет светиться ни перед хозяином ящика, ни перед почтовиками.

— Да ты просто голова, Афанасьевич, — с одобрением посмотрел на него Мышастый. — Действительно, совсем простенько и со вкусом. — Он хлопнул по плечу раскрасневшегося от похвалы Бугая. — Привези-ка ко мне этого самого Сивого, я с ним сам переговорю…

Пожилой вор-домушник, обладавший бесценным опытом многолетней работы и многолетней же отсидки в лагерях, с настороженным любопытством ожидал, что ему предложит Мышастый, чтобы в зависимости от услышанного назначить свою цену за работу. Он являлся как бы внештатным сотрудником банды — его привлекали по его специализации по мере надобности, расплачиваясь сдельно. Выслушав предложение Мышастого, он заколебался, с сомнением глядя на толстые пальцы Бугая:

— Не так-то все это просто, здесь навык нужен, это ему не головы кому-то отворачивать.

— Ладно, ладно, не набивай себе цену, — проворчал слегка уязвленный Бугай.

Мышастый, прекрасно понимая, отчего в голосе Сивого отсутствовал энтузиазм, решил слегка приподнять ему настроение:

— Съезди, Сивый, с ним на какую-нибудь почту, поднатаскай его в реальной обстановке, и сто баксов — твои.

Сивый, разом повеселев, одобрительно кивнул.

— Поехали, — бросил он Бугаю, — будем спеца из тебя выковывать. Высшей квалификации. Я жду внизу.

Дождавшись, пока за Сивым захлопнется дверь, Бугай поинтересовался:

— Антон Алексеевич, а на чем я туда поеду?

— На моей машине и поедешь, — подумав, решил тот. — Меня пока дочкин шофер повозит — придется ей временно со мной поделиться. Да… Ты только тачку-то там не свети, — на всякий случай предупредил он.

— Все будет в лучшем виде, не беспокойтесь, — заверил бывший боцман, выходя к поджидавшему его Сивому…

Через некоторое время тот преподавал ему уроки мастерства на переполненном людьми Центральном Почтамте:

— Да не озирайся ты так, словно за каждым углом тебе черти мерещатся, — снисходительно пояснял Сивый Бугаю, столкнувшемуся с непривычной для него задачей, — ты ведь хозяин ящика — помни это четко. Подходишь небрежно, вставляешь инструмент — оп, готово! — Он наглядно продемонстрировал своему несколько староватому для приобретения подобного опыта ученику, как именно все нужно делать, самолично открыв первый же попавшийся под руку абонентский ящик. — На, держи.

— Сивый что-то сунул ему в руку. — И смело вперед!

Зажав в потеющей от волнения руке крохотный для такой лапищи кусок металла, Бугай, тщетно пытаясь изобразить этакую непринужденность и с трудом заставляя себя не озираться по сторонам, подойдя к какому-то ящику, воткнул в щель замка врученный Сивым инструмент и… Раздался легкий металлический скрежет, и он с гордостью понял, что с первого же раза у него все прекрасно получилось.

— Ну, всего делов-то… — протянул он, вытирая рукавом пот с повлажневшего лба. — Я-то всегда считал, что это трудно, а тут, оказывается, была б только отмычка хорошая.

— Ну ты не слишком-то! — нахмурился Сивый, обидевшись за свою «профессию», которой он посвятил всю свою сознательную жизнь. — Всего делов-то… — насмешливо передразнил он Бугая, пребывая в прекрасном настроении — он вспомнил, что заработал сотню баксов за пустячное, в общем-то, непыльное дело, и уже предвкушал, как купит что-нибудь своей любовнице, которая была значительно моложе его и по этой причине к ней приходилось относиться с соответствующим вниманием, преподнося различные подарки как можно чаще. — И смотри, инструмент не потеряй! Знаешь, сколько он стоит? Тебе вовек не расплатиться — старого мастера работа, дореволюционного еще.

По наследству мне достался, — словоохотливо делился он, пребывая в великолепном настроении. — И не сломай тоже, — он уже в который раз с неодобрением поглядел на мощные лапы Бугая, — замок, он нежного обращения требует — с ним, как с любимой женщиной надо! — засмеялся Сивый, и уже отходя с великовозрастным учеником от почтовых ящиков, насмешливо бросил с интересом наблюдавшей за их действиями пенсионерке с двумя тяжеленными сумками в руках:

— Нету нам писем, мамаша, нету!

— Тоже мне, сынок нашелся, — буркнула та, с неодобрением глядя ему вслед. — А рожа-то как у афериста, точно…

Предварительно хорошо выспавшись, Бугай полночи провел за рулем и прибыл в Благогорск рано утром, как раз рассчитав поспеть к открытию почты — необходимо было опередить настоящего хозяина ящика, который изымал корреспонденцию неизвестно в какое время. Расспросив прохожих, он с легкостью нашел нужное место и оставил «Ниссан-Максиму» за квартал от почты — он хорошо помнил наказ шефа не светить машину. Прогуливаясь возле входа, дожидаясь открытия почтового отделения и с нетерпением поглядывая на часы, Бугай с волнением гадал, удастся ли ему открыть ящик с той же легкостью, как это получилось во время тренировки. После того, как они с Сивым расстались, он заехал еще в одно почтовое отделение и самостоятельно потренировавшись, убедился, что в первый раз у него вышло совсем не случайно, хотя и понимал при этом, что большая доля успеха здесь принадлежит чудо-инструменту опытного домушника, а вовсе не каким-то особенным его талантам.

Когда дверь почты наконец отворилась, он с небольшой кучкой собравшихся возле входа посетителей зашел внутрь и не спеша, зорко высмотрев на ходу нужный номер, отправился прямиком к нему, не выказав при этом ни малейших признаков того, что находится здесь впервые. Необходимый ему ящик под номером 286 оказался расположенным слишком высоко — гораздо выше, чем те, на которых он тренировался у себя в Мшанске.

Твою мать, — с неудовольствием подумал Бугай, констатируя, что приходится высоко поднимать руку и действовать, находясь в неловком положении.

Когда с первой попытки провернуть свой универсальный заменитель ключа у него не получилось, сердце застучало в два раза чаще, усиленно выбрасывая в кровь адреналин, но вовремя вспомнив советы Сивого по поводу ласкового обращения с замками, он не стал действовать нахрапом, стремясь с помощью силы преодолеть сопротивление строптивого механизма, а напротив, с еще большей аккуратностью, чуть поерзав отмычкой в замке, предпринял вторую, более осторожную попытку. На сей раз его настойчивость была вознаграждена — замок поддался с такой легкостью, словно приносил свои извинения за первоначальное упрямство.

Вытянув шею, он заглянул внутрь вскрытого ящика. В полутьме его объемистого чрева белела вполне приличная россыпь прямоугольных конвертов. Засунув пятерню и в несколько быстрых движений сгребя содержимое, Бугай, опять вспомнив поучения своего опытного наставника, не спеша и не оглядываясь по сторонам, вновь закрыл ящик и подчеркнуто неторопливо вышел на улицу. Только дойдя до автомашины, уже открывая дверцу, он огляделся вокруг — естественно, все было спокойно, кому он был нужен?.. В салоне, вытащив из-за пазухи конверты, он насчитал семнадцать штук. Много это или мало? Бугай не знал — по этому поводу хозяин ничего не говорил; упомянул только, что чем их будет больше, тем лучше — в таком деле ничего заранее планировать было невозможно, ящик и вообще мог оказаться пустым. Вспомнив, что сроку ему на все про все дали двое-трое суток, Бугай решил подождать до завтрашнего дня и испытывая облегчение оттого, что решение наконец принято, запустил двигатель. Куда проще было подчиняться…

Вообще-то, можно бы съездить искупаться. — Он вспомнил он симпатичную речушку, мимо которой недавно проезжал. — А потом просто посмотреть город — ведь не часто ему выпадают такие свободные деньки…

Минут через двадцать после его ухода в почтовое отделение вошел небольшого росточка вертлявый черноволосый парень с лицом, чем-то напоминающим мордочку хорька, и небрежно поприветствовав девушку за стойкой, принимающую и выдающую посылки, бандероли и другие почтовые отправления, подошел к ящику 286. Сунув руку внутрь, для чего ему пришлось даже слегка подпрыгнуть, он через некоторое время с озадаченной физиономией вытащил ее обратно ни с чем. Странно, — удивленно пробормотал он себе под нос, — никогда меньше, чем десять-двадцать в день, не бывало…

Как и предположил Мышастый, сидя в кабинете своего офиса за триста километров отсюда, в планы фирмы, в которой работал шустрый паренек, вовсе не входила съемка каких бы то ни было рекламных роликов. Отбирая фотографии и приглашая самых красивых девушек на собеседование, они просто уговаривали тех ехать за границу на работу в престижных модельных агентствах, с которыми якобы существовала договоренность; при этом один из их дружной компании, вернувшийся недавно из Израиля, не нашедший в стране жесткой конкуренции применения своим многочисленным талантам — в основном в области прокручивания различных, придумываемых им с редкостной изобретательностью афер, некто Семен Лифшиц, — изображал для убедительности модельера-итальянца, говорящего при этом почему-то исключительно на английском. Да и тот был школьного уровня, с отчетливо пробивающимся одесским акцентом. Как опять-таки предполагал Мышастый, такое несоответствие с упомянутым в рекламе и реально следовавшим предложением объяснялось девушкам временным отсутствием денежных средств в связи с изменением планов спонсирующей их дружественной фирмы, но им тут же сулилось несколько заманчивых вариантов на выбор, наподобие того, что предлагал «итальянец» с помощью «переводчика».

Удивленный и даже слегка расстроенный отсутствием писем с фотографиями девичьих кандидатур, из которых ему периодически что-то перепадало, потому как не могла столь почтенная фирма посылать на запад не продегустированный лично товар, в связи с чем переспать с претендентками на титул манекенщицы-фотомодели работниками сей конторы давно было возведено в ранг обязательной программы, чернявый, которого звали Мишей, но который требовал называть его не иначе, как Майклом, с возмущением подскочил к девушке — работнице почты:

— Наташка, ты ничего не заметила? Наш ящик никто не вскрывал?

Наташа, будучи девушкой неглупой и в свое время, после нескольких неудачных попыток «Майкла» завербовать ее в «фотомодели», популярно разъяснившая ему, кем он является на самом деле, безразлично пожала плечами:

— Не знаю, я не нанималась присматривать за ящиком вашей сутенерской конторы. А девушкам, чьи послания утащили, просто повезло. По крайней мере они минуют грязных лап таких вот, вроде тебя, «фирмачей».

— Ну ты… ты… ты тут не очень-то! — воскликнул возмущенный до глубины души таким к себе отношением Майкл, совершенно искренне считавший себя неотразимым красавцем, о котором эта на редкость вредная девчонка должна была мечтать бессонными ночами, и уже совсем жалобно заканючил:

— Нет, ну Наташка… Ну в натуре…

— Вертелся какой-то тип, доставал что-то из ящиков в той стороне, но из твоего ли, не из твоего… В общем, я не видела. — Наташа решила все-таки пойти ему навстречу, почувствовав себя в первую очередь работницей почты и лишь потом девушкой, которую пытался одурачить этот вертлявый, вызывающий у нее омерзение тип с бегающими бесстыдно-нагловатыми глазками. И вообще, если уж на то пошло, она просто не любила мужчин, разгуливающих в шортах и показывающих свои отвратительного вида ноги с сухими комковатыми мышцами в переплетении вздувшихся вен. — И смотри, он, кстати, здоровенный бугай, — с нескрываемым злорадством добавила она, испытывая радость от возможности попугать этого плюгавого, напоминающего чахоточника, типа, не подозревая, что в точности угадала фамилию обчистившего почтовый ящик мужчины. — И попробуйте его поймать! Вот он вам всем уши-то пообрывает, сутенерам пакостным! — Она с удовлетворением отметила, как испуганно поежился Майкл.

— Видали мы таких здоровых… — все же буркнул тот, чтобы оставить последнее слово за собой и, заметно поникший, поплелся восвояси…

Подъезжая утром к уже знакомому почтовому отделению, Бугай с удовольствием вспоминал прошедший день, который полностью посвятил отдыху — больше все равно делать было нечего. Он искупался в местной речушке, позагорал, после чего с аппетитом пообедал в кафе, где оказалась весьма неплохая кухня, а вечером просто колесил по городу — в Благогорске ему прежде бывать не доводилось… Как и в прошлый раз, он оставил «Ниссан» за квартал до нужного места — инструкция шефа не светить машину выполнялась им свято, впрочем как и любые другие распоряжения… Снова войдя в зал одним из первых, он, как и ранее, не спеша отправился к ящику 286 и с легкостью его открыл. Запустив мощную лапу внутрь и пошарив по дну ящичного пространства, он в несколько приемов выудил стопку конвертов и с удовлетворением отметил, что она чуть потолще предыдущей, вчерашней.

— Нет, ну ты только подумай, какой гад! — яростно зашептал Майкл стоявшему рядом с ним плотному парню в джинсовом костюме, которого звали Аркашей и который исполнял обязанности нечто вроде охранника в той же фирме, где работал сам Майкл. — Шурует, словно у себя в карманах! — Они стояли, прячась за стайку пенсионеров, образовавших очередь к окошечку, где оформлялись почтовые переводы, стараясь до поры до времени не попадаться на глаза этому наглому амбалу. Они зашли на почту чуть раньше него и сразу юркнули в наиболее отдаленный угол, чтобы оттуда осуществлять свое наблюдение.

— Ну что молчишь, ты, каратист хренов! — возмутился Майкл бездеятельностью товарища по работе. — Готовься, сейчас ему вмажешь!

Аркаша ничего не ответил. Да ему, собственно, и ответить-то было нечего. Такому амбалищу не то что вмазать, к нему просто подойти было страшно. Вчера все выглядело совсем по другому… Когда в офис их фирмы — обшарпанную комнату, арендованную в домоуправлении, влетел возбужденный Майкл и еще с порога завопил, что их обокрали, все было предельно просто и ясно. Выслушав захлебывающегося от чувства справедливого негодования Майкла, президент фирмы — Левензон — кивнув в сторону Аркадия, заявил:

— Ну что ж? Как раз для подобных случаев у нас и существует охранник. — И обращаясь к Майклу, добавил:

— Завтра возьмешь его с собой и пусть он этому ворюге накостыляет хорошенько, чтоб неповадно было…

Хорошо же им там, сидя в кабинетах, командовать… — возмущался про себя Аркаша. — Вот пусть бы сам Левензон с Лифшицем на пару и попробовали накостылять такому… — Он даже слова нужного подобрать не смог, до того устрашающее впечатление произвел на него этот здоровяк с синими наколками на кистях, который наверняка запросто скрутил бы в бараний рог с десяток подобных ему «каратистов». Вообще, как только он увидел этого амбала, ему почему-то сразу вспомнилась родная Одесса с теплым ласковым морем, где он провел детство, мама, которая заставляла его учиться музыке, а потом тщетно пыталась пропихнуть в медицинский, и в который раз запоздало пожалел, что в свое время ее не послушался.

Предполагаемая работа гинеколога казалась ему сейчас несомненно более выгодным, а что самое главное — не в пример более безопасным делом, нежели устраиваемые на почтамтах идиотские засады, в любой момент угрожающие перейти в весьма вредные для здоровья разборки. Да, сейчас он желал бы только одного: с полнейшей самоотдачей, не покладая рук и еще кой-чего, истово работать с теплыми и ласковыми, подобно тому самому Черному морю, весьма и весьма привлекательными женскими предметами розового цвета, в кокетливо-красивом, кучеряво-меховом обрамлении, в которых при некоторой доле везения, настойчивости и сноровки можно было бы попытаться заглянуть не одним лишь гинекологическим зеркальцем. Желать-то он, конечно, желал бы, тетя Хая не ошиблась — мудрость пришла-таки к нему с возрастом, но вот только кто его сейчас отсюда заберет? Влип…

— Сейчас, да подожди же ты… — ответил он как можно тише, чтобы, не дай бог, его случайно не услышал амбал, в то время как раскудахтавшийся Майкл нетерпеливо дергал его за рукав и возмущался бездействием «хренова каратиста».

Да и каратист-то я липовый, так, брякнул, чтобы пристроиться на тепленькое местечко — работа непыльная, да и открасивые девицы под боком, — припомнилось вдруг парню. — Нет, точно влип…

— Да подожди ты, не буду же я его прямо здесь мочить! — Он постарался придать голосу необходимую твердость и выразительно кивнул на очередь из пенсионеров. — На улицу выйдем, а там я уж посмотрю, где его лучше по стене-то размазать…

Но и выйдя на улицу, он, к негодованию своего напарника, совсем не спешил предпринять попытку догнать неспешно удаляющегося Бугая, направлявшегося к своей автомашине.

Майкл, подталкивая Семена сзади, пытаясь вдохновить того на решительные действия, матерно ругался, разбрызгивая слюну и кривя свое и без того несимпатичное сморщенное личико. Так, сопровождая амбала, они и дошли до его машины. Уже почти садясь в нее, Бугай впервые оглянулся и увидел за своей спиной двух странно ведущих себя парней, один из которых толкал в бок другого, а тот откровенно старался этого не замечать.

Мгновение поразмыслив, он вполне миролюбиво поинтересовался:

— Что за проблемы, ребята?

— Никаких проблем, командир! — пустив петуха, пискнул в ответ Аркаша, струхнув уже окончательно — он представил себе, что будет, если этот страшный амбал возьмется с пристрастием выяснять, что же все-таки им от него надо.

— Все н-нормально, — подтвердил и Майкл, наконец обретя дар речи, тоже вдруг куда-то исчезнувший при встрече с этим страшилой лицом к лицу. — Мы просто… мы… тут… вот.

— Ну-ну, — снисходительно бросил Бугай и грузно ввалился на водительское сиденье, от чего немаленькая, в общем-то, машина слегка завалилась набок.

— Ну что, охранник хренов, обосрался? — Провожая глазами отъезжающую автомашину, Майкл зло сплюнул. — Это тебе не красоток щупать, прикативших за славой фотомоделей… — Вспомнив о девицах, он едва не заскрипел зубами от ярости.

Из бесконечного потока приезжающих к ним «манекенщиц» он с некоторых пор имел возможность заполучать довольно симпатичных — дослужился, начальство уже позволило выбирать. Теперь пачка писем, которую держал в руках амбал, разрослась в его воображении до поистине невероятных размеров — ему казалось, что именно в этой пачке находились фотографии самых красивых и аппетитных девушек, которые сейчас безвозвратно для него утеряны. У Майкла возникло ощущение, словно только что у него из-под носа увели законную невесту, которую теперь никак уже не вернуть. — Ну, погоди у меня! Все Левензону расскажу!

— напоследок злобно пригрозил он и, резко развернувшись, зашагал прочь, не дожидаясь своего дружка, незадачливого каратиста-охранника…

Засада, усиленная двумя здоровяками, присланная на следующий день взбешенным Левензоном, безрезультатно просидела на почте два дня под смешки очень довольной таким поворотом событий Наташи, после чего была снята за ненадобностью — их корреспонденция более никого не интересовала.

А Бугай, беззаботно насвистывая какой-то популярный мотив, при этом безбожно его перевирая, давно мчался назад, в Мшанск. Ему было отчего веселиться — устроив себе неплохой день отдыха, он возвращался к шефу отнюдь не с пустыми руками — задание было выполнено. О двух странных парнях, крутившихся возле его автомашины, он уже и думать забыл…

— Лежать! — истошно орал Голованов, грозно водя из стороны в сторону сделанным из карабина обрезом. — Всем лежать, я сказал!.. — На его голову был натянут черный чулок, сделанный из половинки пришедших в негодность Светланиных колготок — он старательно подражал грабителям из любимых американских боевиков. Благодаря этому чулку его и без того страшная рожа сейчас казалась и вовсе какой-то фантасмагорически-нереальной, вселяя ужас на двух случайных посетителей небольшого магазинчика на окраине Мшанска, которые, подчиняясь грозным воплям этого чудища, поспешно вжались в пол. — Мелкий, быстро!.. — Он ткнул стволом в бок мгновенно отпрянувшего, испугавшегося возможности случайного выстрела подельника, на голове которого красовалась вторая половинка колготок Светланы и тот, перепрыгнув через две фигуры, в страхе съежившиеся на полу и прикрывающие руками головы, рванул к продавцу, таращившему на них остекленевшие от ужаса глаза и твердо решившему про себя, что если ему посчастливится выбраться из этой передряги живым, то он немедленно вернется на завод, несмотря на то, что зарплату ему там последний раз выдавали более полугода назад. Ну его на хрен — подрабатывать ночным продавцом!..

На улице дежурили Умник с Соколом, прикрывая двоих, потрошивших магазин. На их головах красовались две разрозненные половинки тоже черных, но уже ажурных колготок той же Светланы — простых черных у нее больше не нашлось. Они стояли, опустив свои обрезы стволами вниз — на улице в поздний час никого больше не было. Дрын сидел за рулем старенького жигуленка-»копейки», который они заполучили в пользование, предварительно выбросив из него старичка-хозяина, на свою голову согласившегося подвезти случайно встретившихся по дороге молодых ребят — такова была их благодарность за проявленное тем великодушие.

— Скажи еще спасибо, — напутствовал водителя Дрын, ударив его пивной бутылкой по голове и грубо вытряхивая из машины, — что вообще жив остался!..

— Деньги!.. — продолжал орать Голова. — Выкладывай деньги!

Трясущимися руками, не попадая непослушными пальцами в нужную кнопку кассового аппарата, продавец тщетно пытался выполнить его требование. Голова, нетерпеливо отпихнув его в сторону, двумя мощными ударами аппарата о прилавок заставил его распахнуть свой зев и убедившись, что их ожидали лишь какие-то жалкие крохи после проведенной недавно инкассации, зло брякнул аппаратом об пол. — Набирай водку, сигареты, жратву! Живо! — приказал он Мелкому, который сейчас же, распахнув хозяйственную сумку, сноровисто рванул к прилавку.

Забив ее доверху водкой, во вторую, уже спортивную, он принялся пихать банки консервов, колбасу — все, что попадалось под руку.

— «Поп-Корн» — то нам на хрена?! — крикнул ему пахан, заметив, что Мелкий пытается затолкать в сумку огромную коробку воздушной кукурузы. Тогда тот, отбросив ее в сторону, украдкой присоединил к награбленному упаковку шоколада — сладкое он очень любил. Голова, от внимания которого не укрылся и этот поступок подельника, усмехнулся, но на сей раз ничего не сказал.

— Мы еще встретимся, сука!.. — проорал он в ухо застывшему в ужасе продавцу, которого угораздило попасть в такую передрягу, проработав в магазине всего первую неполную неделю. — Завтра же придем! Чтоб готовил деньги, понятно?! — И опрокинув несколько стеллажей с лимонадом, который взорвавшись, шумно пенящейся массой растекся по полу, пнул изо всей силы лежавшего на полу случайного посетителя, который впоследствии, придя в себя, зарекся вечерами куда-либо выходить, как он опрометчиво сделал это сегодня, отправившись за сигаретами и поимев в итоге два сломанных ребра. И вообще, может жена, давно советовавшая ему бросать эту пагубную привычку, не так уж и не права?

— Уходим!.. — бросил Голова Мелкому и тот, согнувшись в три погибели под тяжестью набитых сумок, ринулся вслед за ним…

Оставив в блиндаже оружие и половину сегодняшней добычи, они поехали обратно в город, в гости к двум проживающим вместе девицам, с которыми им недавно случилось познакомиться. Бросив ненужную уже машину в каком-то темном дворе, через некоторое время компания ломилась в дверь, обитую потертым дерматином, где обитались их новые подружки, не брезговавшие за угощение продуктами и выпивкой принимать вдвоем всех четверых. Умник от их услуг принципиально отказывался — у него была своя подруга.

— Открывай, шкуры!.. — кричал Голова, злясь, что нельзя как следует вмазать по двери ногой или кулаком — мягкая обивка все равно погасит удар. — Спите, мать вашу?!

Из образовавшейся щелочки осторожно выглянула заспанная девичья головка с некрасивым птичьим личиком и недоверчиво похлопав глазками, признав своих дружков, радостно поприветствовала:

— Ого! Ребятки прикатили!..

Через какой-нибудь час, напрочь игнорируя возмущенный стук соседей, желающих отдохнуть и громко барабанящих в стену, в комнате уже воцарился обычный, неизменно сопутствующий их приезду бардак. Из динамика старенького магнитофона, прорываясь сквозь громкий треск и хрипы, вовсю гремела пиратская аудиозапись «Мумия тролля» — «Кот кота — ниже живота», а Дрын, умудряясь одновременно бешено топать ногами, щипать сновавших мимо подруг и опрокидывать стакан за стаканом водку, еще и громко, во всю глотку подвывал, тщетно стараясь попасть в лад.

— Коты — пидоры! — периодически восторженно ревел он…

Запершись на кухне вместе с Умником и Соколом, весь окутанный ядовитыми клубами табачного дыма от беспрерывно выкуриваемых ими сигарет, пахан излагал боевым соратникам новую концепцию своего видения дальнейших действий банды:

— Мочить надо козлов!.. Мочить!.. Надо браться за крупное дело!.. — бросал Голова отрывисто, размахивая во все стороны руками и смачно сплевывая прямо на пол. — Всех до единого!.. Мочить!.. — Пьяно щурясь, он периодически зачем-то хватал Сокола за грудки:

— Мы бандиты или кто?! — Сокол заискивающе поддакивал, производя безуспешные попытки оторвать руки главаря от своей совсем еще новой куртки, которую он недавно снял с какого-то припозднившегося прохожего и которой очень дорожил. — Дайте мне крупное дело!.. — продолжал настаивать Голова, потрясая хлипкий кухонный стол резкими ударами своего мощного кулака.

— Мальчики, тише! Соседи сейчас ментов вызовут! — попыталась урезонить его открывшая кухонную дверь Зинка — одна из подруг, снимавших эту гостеприимную квартиру.

— И мусоров мочить тоже! — взревел Голова, швыряя в нее пустым стаканом, который, ударившись о стену совсем рядом с птичьей головкой Зины, осыпал ее градом осколков. Та, испуганно отшатнувшись, поспешила захлопнуть дверь. — Стоять, паскуда, кому говорю! — внезапно опомнился Голова и предпринял безуспешную попытку вскочить, опрокидывая стол с остатками водки, которая со звоном грохнула об пол. — Зинка, шкура, ко мне!.. — Он с трудом удержался за старенький холодильник и положив руку на плечо вцепившегося в него Сокола, с его помощью кое-как смог выбраться из кухни. Тот, уложив вырубившегося главаря на продавленный диван с многочисленными дырками прожженной обивки, с облегчением распрямился.

— Тяжеленный сука!.. — выдохнул он в сторону уснувшего за столом Дрына и добавил:

— Как бы не обоссался, как в прошлый раз — потом опять злой будет…

Умник, при этих словах вспомнив, что давно хотел отлить, ломанулся было в туалет, но там, в этом тесном сантехническом пространстве однокомнатной «хрущевки», уже распоряжался Мелкий. С прилежным пыхтением первоклассника, старательно выводящего неумелые закорючки в своей тетради, он обрабатывал раскорячившуюся над ванной Нинку — подругу Зинки.

Преодолев брезгливое желание немедленно выскочить, Умник принялся мочиться в унитаз рядом с усердно занятой своим делом и не обращающей на него ни малейшего внимания парочкой, лишь Нинка что-то пьяно пробормотала, а Мелкий, даже не повернув головы на звук звонко бьющей рядом струи, продолжал свое дело, похлопывая свою подругу по заднице свободной рукой — вторая была занята надкусанной плиткой размякшего шоколада.

«Ну их всех на хер, поеду к Светке…» — пронеслось в голове Колесникова и он со злостью громыхнул входной дверью этого вертепа. Соседи за стеной продолжали все так же бесплодно стучать. Страна, набираясь сил, готовилась к новому трудовому дню…

— Толик, мне с тобой очень хорошо… — Жаркий шепот молодой женщины заставил Молчуна довольно улыбнуться. Закончив свое дело, он хотел перевернуться на спину, чтобы ощутить кожей прохладную простыню кровати, но черта с два она будет прохладной в такое жаркое лето с такой жаркой девкой! — Мне хорошо… — повторила Таня, ласково ероша его непослушные волосы.

Анатолий и не сомневался в своей мужской силе, но лишнее подтверждение тому слышать, конечно, приятно. И от кого?

От дочки Мышастого, своего шефа, от этой избалованной похотливой сучки, которую он уже давно мечтал обработать как надо — уж слишком она его раздражала своими мини-юбками! Стоит только молодой козе сесть в машину, привычно закинуть ногу на ногу — и он уже смотрит больше не на дорогу, а эта стерва знай себе посмеивается, иногда нарочно, чтобы смутить, перехватывая его взгляды. И ведь дразнила специально, зная, что он в отношении нее ничего не может предпринять. Конечно — кто он и кто она… Она дочка его патрона, а он ее шофер-телохранитель. Уж лучше бы он возил мужика — настолько тяжело ему было охранять ее тело, осознавая, что он не может заняться им вплотную. Но зато теперь… Ну и задал же он ей жару, когда, раздевшись, они бросились в объятия друг друга… Уж он постарался сделать так, чтобы потаскушка надолго запомнила эту их первую встречу. В тот раз он как бы мстил Тане за все ее издевательства и намеренно дразнящие жесты — жестоко искусал ей грудь, стискивал в объятиях куда сильнее борцов, дерущихся за олимпийское золото — аж ребра бедной девчонки трещали, — мял и щипал все ее тело, оставляя на нем многочисленные отметины, входил в нее нарочито грубо, словно в купленную на улице проститутку, которую видит в первый и последний раз и поэтому можно вытворять с ней что хочешь…

И что самое интересное, она совсем не возражала против всего этого, только иногда болезненно ойкала в стальных тисках его рук и стонала от боли, когда он слишком уж сильно, чуть не до крови кусал ее грудь или жестко бил своим лобком о ее… Потом Анатолий лишь посмеивался про себя, выслушивая ее несильные, впрочем, жалобы. Сучка получила лишь то, на что давно напрашивалась — не более; и к тому же ей, очевидно, все это пришлось очень даже по душе, иначе бы она разговаривала с ним совсем другим тоном и не ласкала бы с утра его член, словно догадавшись, как давно он мечтал познать мягкость ее сочных губ. Он не жалел, что пошел у нее на поводу, моментально бросившись снимать квартиру для встреч, и что все вышло именно так, как они вдвоем того пожелали, хотя порой его и угнетала мысль — что будет, когда об их отношениях узнает сам Мышастый…

С другой стороны, — думалось ему, — что в этом особенного? В конце концов, ничего предосудительного не произошло — он мужчина, она женщина… Ей как-никак уже двадцать лет и девочкой она до него не была — напротив, как он догадывался по некоторым весьма откровенным фразам, иногда слетавшим с ее прелестных губ, особенно, когда она бывала поддатой, и кое-каким слухам, ходившим среди боевиков Мышастого, — она была порядочной блядью. Так что, ничего такого особенного он не совершил, — успокаивал Молчун сам себя, но все равно, какой-то неприятный осадок на душе все же оставался…

— Как повозил моего папочку? — поинтересовалась Таня, когда их страсти несколько поулеглись и он слез с нее, переворачиваясь, как только что мечтал, на спину, с сожалением при этом констатируя, что его предположения оказались верны — простыня была горячей… Пока он обдумывал, что ей ответить, и что она вообще имеет в виду, Таня попросила его:

— Дай, пожалуйста, «Колы»… — Выждав, пока он нальет в стакан пенистого напитка, она протянула руку и отпив глоток, поморщилась:

— Фу, какая теплая. Толик, отнеси ее в холодильник… — И пока он вставал, а потом, преодолев мимолетный порыв стыдливости, так и не натянув трусов и не прикрывшись чем-нибудь, пошел на кухню в чем мать родила, с интересом его разглядывала, ведь голого она видела его всего второй раз. Оценив по достоинству его рельефную мускулатуру и мужественное лицо с украшавшим его шрамом, она была вынуждена признать, что такого отвечающего ее запросам самца у нее пока еще не было. А как он восхитительно груб с ней в постели!

У нее до сих пор еще не прошли синяки, полученные после первой встречи. И истерзанная грудь только-только перестала, наконец, болеть. Нет, надо быть настоящей дурой, чтобы отказаться от такого мужика. Татьяна Антоновна внезапно подумала, что шаг к их сближению ей следовало сделать гораздо раньше, тем более, что согласно своему положению, он сделать его первым не мог.

— Толик, а как тебя мама в детстве называла? — дождавшись, когда он вернулся с кухни и присел, закурив, на край просторной двуспальной кровати, спросила она.

— Так и называла Толиком, — нехотя ответил он, пожимая плечами. — А что?

— И я тоже буду так тебя называть, — доверительно сообщила ему Таня, проведя пальцами по его мокрой от пота спине.

— Можно? — Анатолий опять пожал плечами.

— Называй как хочешь, — буркнул он.

— Только в печь не клади, да? — улыбнулась девушка.

— В печь? В какую печь? — Мужчина повернулся, стараясь поймать ее глаза — не смеется ли она над ним.

— Пословица такая есть, — терпеливо пояснила Таня, с сожалением отметив, что неплохо бы его умственным способностям соответствовать тому, что находится у него в штанах, а также телосложению. Хотя, впрочем, вполне достаточно того, что из них двоих был неглуп хотя бы один, известно кто. Зато он может стать послушным исполнителем того, что она недавно задумала — уж таковой из него обещал получиться отменный.

Ведь исполнителю думать необязательно, даже более того — просто противопоказано… И вдруг без всякого перехода спросила:

— Толик, а ты бы мог побить культуриста?

— Культуриста? Какого еще такого культуриста? — озадаченно повернулся он к ней, одновременно гася сигарету.

— Люди такие есть — культуристы, — принялась терпеливо объяснять Таня. — Ходят в спортивный зал, качаются…

— Да это я и без тебя знаю, — нетерпеливо отмахнулся Анатолий, — я имею в виду, какого конкретно? И что он тебе конкретно сделал?

— Да ничего, это я так, пошутила просто, — засмеялась Таня, а Анатолий, неодобрительно на нее посмотрев, тоже сделал свои выводы. Ну и свистульки же эти бабы, — подумалось ему, — так и мелют, так и мелют…

А Тане просто не к месту внезапно вспомнился один из ее скоротечных романов, который быстро начался, еще быстрее закончился и над которым она впоследствии долго смеялась…

Когда она, наслушавшись разговоров в «Эдельвейсе» на излюбленные в нем темы, решила по примеру некоторых завсегдатаев этого салона заняться чем-нибудь спортивным, хотя на свою фигуру ей и без того никогда жаловаться не приходилось, отец отправил ее в престижный спортивный зал, где занимались сливки городского общества — бизнесмены, местные политики, бандиты и прочие уважаемые люди. Оказавшись в группе, составленной из жен этих самых категорий и подрыгав ногами вместе с толстыми, в основном, тетками, она быстро поняла, что все это не для нее — ей быстро наскучили все те же разговоры, только перенесенные из «Эдельвейса» сюда, а также все эти бестолковые, как она посчитала, упражнения, в то время как элементарные занятия сексом дают здоровья ничуть не меньше, включая упражнения на гибкость и акробатику, если пользоваться некоторыми замысловатыми позами…

Тогда Таня напросилась в тренажерный зал, желая, раз уж она вообще здесь оказалась, провести время с пользой для себя — она решила подкачать себе грудь, которую почему-то считала чуточку дрябловатой, хотя ни один мужчина ей ничего подобного никогда не говорил. А еще ей хотелось встретить настоящего гороподобного культуриста, с грудой мощных мышц, чтоб выглядел как на плакатах-календарях, продающихся повсеместно — такого мужчины у нее еще никогда не было. И опять же можно было проверить на практике, действительно ли так губительно действуют на мужскую потенцию всяческие зловредные анаболики-стероиды, как об этом пишут в некоторых журналах — в общем, провести самостоятельные исследовательские работы на вполне конкретную и весьма приятную тему.

Увы, здесь ее ожидало полнейшее разочарование. Ни одного вожделенно-гороподобного она не повстречала, а просто подкачивающиеся для поддержания формы, ничем не отличающиеся от обычных здоровеньких ребят, ей были не нужны — такого добра у нее и без них перебывало достаточно. Собравшиеся же в этом престижном зале были именно такими. Занимающиеся для здоровья бизнесмены больше прислушивались к сотовым телефонам, приносимым с собой в зал, чем к советам работающих здесь тренеров; бандиты были вовсе не быками-качками, а тоже лишь поддерживающими свою форму, из разряда уже отдающих приказания и давно обросших животиками, а порой и совсем не молоденького возраста — в общем, ни в одной категории посещающих этот зал мужчин искомого не находилось. Промаявшись здесь пару недель, Таня перешла в другой, чем очень удивила директора заведения — зал, находящийся этажом ниже, был совсем не таким престижным и дорого оборудованным. Да, его посещали обычные люди, но именно они-то и были ей нужны.

Здесь-то она наконец и увидела тех, из-за кого вообще принялась посещать тренажерный зал. Некоторые из занимающихся и действительно оказались именно такими, каких печатали на обложках журналов. Шкафы!.. Но увы, вскоре Таня убедилась, что и здесь ее поджидало ничуть не меньшее разочарование, хотя и несколько иного рода…

Уже отходив сюда несколько тренировок, с нетерпеливым волнением ожидая каждого следующего занятия, Таня вдруг с огорчением, граничащим с раздражением, заметила, что она здесь, по сути дела, вообще никому не нужна. Пока она с вожделением рассматривала огромные бугры необъятных мышц на телах молодых — и не очень — спортсменов, пытаясь представить, не таких ли размеров и члены таятся под их спортивными трусами, хотя прекрасно знала, что все это глупости и член, увы, не мышца, она вдруг обратила внимание на такой простой факт — на саму Таню здесь никто не обращал внимания! Все эти мастодонты интересовались собой и исключительно собой, часами простаивая перед зеркальной стеной зала и внимательно изучая свои накачанные мышцы. Наверное, ни одна женщина не проводила перед зеркалами столько времени, сколько проводили перед ними эти ослы, которых она, дурочка, так вожделела!..

Целая зеркальная стена была установлена специально для того, чтобы ребята имели возможность качаться, наблюдая при этом свои мышцы в работе и вовремя замечать, если движения выполняются не правильно. Также и для того, чтобы вовремя заметить мышцы слабые, отстающие, срочно требующие подкачки.

Но это только якобы. Теоретически. На самом же деле они просто любовались собой, представляя, какое впечатление будут производить на девчонок где-нибудь на пляже. Хотя зачем им пляж, Таня не понимала. Если с помощью демонстрации своей накачанной фигуры найти себе девочку, так вот же она, давно перед ними — здоровая и красивая, ну, или симпатичная, в конце концов, и не нужен им никакой пляж! Но, поскольку на нее обращали внимания гораздо меньше, чем если бы перед ними находилось просто пустое место, Таня догадалась, что и пляж им нужен вовсе не для того, чтобы снимать хорошеньких девочек, но просто, чтобы ими любовались окружающие, а они ловили бы на себе восхищенные взгляды, а девочек или мальчиков — это уже дело десятое. Для Тани это явилось сильным ударом, но она твердо решила довести начатое дело до конца и поэтому просто так сдаваться не собиралась…

Но лишь спустя еще долгие две недели, с превеликим трудом ей удалось, наконец, оторвать от зеркала и заставить обратить взор одного из этих нарциссов на себя. Отметив, что та часть зала, где отсутствовали зеркала, всегда остается полупустой, а все объекты ее внимания стараются даже во время пауз между подходами как бы ненароком пройтись у вожделенных зеркал, и что тренажеры, находящиеся в «зеркальной» стороне, постоянно максимально загружены, она также переместилась туда, «забивая» очередь, чтобы занять какой-нибудь из них. И вот во время одного из очередных, не таких уж и редких споров, чья очередь в данный момент наступила, Тане удалось наконец оторвать от зеркала и обратить на себя взор одного из подходящих ей качков. И хотя интерес, который она смогла прочитать в его взоре, болеее смахивал на удивление ее присутствием в зале, Таня была довольна и такой своей пусть маленькой, но первой победой.

Затем, в течение еще двух недель она старательно обхаживала свою добычу, стараясь как можно чаще попадаться ему на глаза и намеренно занимаясь на тех же тренажерах, на каких занимался он сам, порой кокетливо уступая ему очередь.

Постепенно парень приручался все больше, посматривал на нее все чаще — уже примерно наравне с зеркалом, и вот однажды произошло то, чего она так долго добивалась, пройдя такой долгий путь… Хитростью заманив этого мастодонта в душевые, она заперлась с ним в одной из кабинок, быстро огляделась и сожалением обнаружила, что толково здесь разложиться ей явно не хватает места, тем более, если учесть пресловутую шкафоподобность ее вожделенного партнера. Тогда Таня быстро опустилась перед ним на колени и принялась проверять свои предположения насчет воздействия анаболических стероидов на искомый мужской инструмент совсем нехитрым способом — губами… Уже закончив свои приятные обоим действия и подняв кверху голову, ожидая увидеть наслаждение на лице своего партнера, она вдруг с удивлением обнаружила, что он как-то озадаченно вертит своей головой по сторонам. Догадка, неожиданно ее озарившая, заставила девушку громко рассмеяться — кажется парень просто-напросто искал в душевой почему-то непредусмотренное здесь зеркало — видимо, чтобы полюбоваться на свое отражение в столь интимный момент — как он выглядит во время сладострастного занятия и как вспучиваются при этом его драгоценные мышцы…

Подобные визиты в душевую продолжались в течение нескольких недель с завидной регулярностью — они оба не пропускали ни единого дня занятий, причем ее поначалу весьма задевало, что шкафообразный партнер очень мало с ней общается, обходясь всего парой односложных фраз, и только потом она сообразила, что парень, скорей всего, просто принимает ее за какой-то новый экзотический тренажер. Тане пришлось с этим смириться — визиты в душевую ей весьма нравились. Вообще, она была благодарна ему за то, что он хотя бы не отказывался от связи с ней — ведь у этих завернутых мальчиков в голове могло происходить что угодно, — вдруг он решил бы, что тратит на нее слишком много протеина и драгоценных калорий, орошая ее рот своим бесценным семенем…

Когда же он внезапно исчез, Таня долго не могла взять в толк, куда он подевался и в чем она перед ним провинилась — ведь ей удалось-таки под конец заставить его проявить интерес и к ее телу. Так она недоумевала, пока какой-то сердобольный посетитель спортзала, видя ее растерянные озирания по сторонам, сжалившись, не поведал ей, в чем дело. Оказывается, какой-то доброхот шепнул ее спортивному возлюбленному, дочерью кого она на самом деле является, а поскольку имя ее отца было более чем хорошо известно в городе, потрясенный бедолага-культурист, забросив тренировки и даже не потребовав возврата денег, уплаченных за два месяца вперед, поспешно скрылся в неизвестном направлении…

А ее любимый мастодонтик просто уехал к родственникам в деревню, надеясь переждать там возможный скандал с последующими розысками негодяя, который столь запросто похаживал в душевую с дочерью не кого иного, как самого Мышастого. Черт с ней, спортивной формой, ведь при неудачном раскладе пришлось бы заботиться о сохранении здоровья вообще, как такового! Подумать только… Он и представить себе боялся, что может сделать с ним разъяренный пахан, узнай он о том, что какой-то культурист в какой-то обшарпанной душевой кабинке запросто засовывал в рот его горячо любимой доченьки некий мужской предмет весьма специфического характера. Ведь помимо своей мужской функции, с толком используемой этой сумасбродной девицей, природа предусмотрела ему функции и несколько иные — например, то же мочеиспускание… Татьяна даже и рассердиться толком на этого глупца не смогла — лишь подивилась лишний раз популярности и могуществу имени своего папочки, проявившимся с такой неожиданной и отчасти смешной стороны.

Конечно, если бы у незадачливого любовника имелась возможность высказать свою точку зрения, он бы наверняка рассудил иначе. Какой уж тут смех…

И вот, с интересом разглядывая мышцы Толика, ей к месту или не к месту вспомнился тот, по-своему весьма романтический эпизод, который в ее жизни имел место быть. Интересно бы узнать, — подумалось ей, — а не сидит ли ее мастодонтушка до сих пор в своей деревне, оголодав, превратившись в худенького скелетика и трясясь от страха… Вслух же она произнесла:

— Так значит, не можешь в точности сказать, побил бы или нет?

— Кого? — тоже задумавшись о чем-то своем, не сразу сообразил Анатолий.

— Да культуриста, я ж тебя спрашивала уже.

— Да какого именно? — уже раздражено ответил Молчун. — Я тебе тоже уже отвечал — имя мне назови?

— Какого именно? Ну, Шварценеггера, к примеру, именно, — ляпнула Таня. — Ну как?

Анатолий даже не нашелся что ответить, только выразительно покрутил пальцем у виска.

— Ладно, проехали, — подвела итог плодотворному диалогу Татьяна. — Так я спрашиваю, как папашу-то моего повозил?

— Ну как повозил? — Анатолий пожал плечами. — Нормально и повозил… Он Бугая на два дня куда-то отправил на своей машине, вот и экспроприировал меня у тебя, — пошутил он.

— Это я знаю, — отмахнулась Таня, — пришлось мне два дня раскатывать на другой тачке и с другим охранником — противным таким, кашляет еще все время.

— Это Дырокол, — подтвердил Анатолий, — он в лагерях туберкулез заработал, наверное, недолечили.

— А почему Дырокол? — с любопытством поинтересовалась Таня, рассматривая выколотую на груди любовника оскаленную тигриную морду.

— Все тебе расскажи… — усмехнулся тот, и неожиданно для себя признался:

— Знаешь, я пока эти дни возил его, все боялся, что он про нас с тобой спросит. Иногда посмотрит так как-то, по-особенному — ну, думаю, уже все знает… Ну, что я тебя… — Он не смог подыскать нужного слова и замолчал.

— Дерешь во все щели, — спокойно подсказала ему Таня. — Не бери в голову, — продолжила она, — дерешь, ну и дери себе на здоровье.

— Тебе хорошо говорить, — проворчал Толик, — тебе-то в любом случае ничего не будет.

— А тебя он что, расстреляет? Или за яйца подвесит? — насмешливо поинтересовалась дочь Мышастого. — Тогда, если ты такой трус, чем ты лучше того культуриста? — задумчиво задала она вопрос как бы сама себе.

— Да какого еще, в конце концов, на хер, культуриста?!

— подскочив на кровати, бешено заорал Анатолий…

Пока он, беснуясь, носился по комнате, выкрикивая бессвязные угрозы ни по чьему конкретно адресу и даже не соизволив в горячке одеться, Таня с интересом его разглядывала, открыв в нем какие-то неизвестные для себя стороны… Вот тебе и Молчун… — подумала она, прикуривая сигарету и с любопытством наблюдая, как его пенис, стараясь поспеть за скачущим по комнате хозяином, выписывает какие-то замысловатые траектории, напоминающие пляску святого Витта. — Да в нем, оказывается, вон темперамента-то сколько… — И тут же перескочила на мучивший ее вопрос:

— Зачем все-таки ее любимый папочка посылал куда-то Бугая? Ведь он старался расставаться с ним как можно реже, до конца доверяя лишь этому своему проверенному телохранителю. Видимо, задумал какое-нибудь интересное дело — то-то в последнее время ходит весь какой-то одухотворенный, словно в предвкушении чего-то, даже с мамочкой не скандалит — не до того ему сейчас…

— Ну как, угомонился? — поинтересовалась она, глядя как ее запыхавшийся любовник тяжело дыша бухнулся рядом с ней на кровать.

— Привязалась, понимаешь, со своим культуристом… — проворчал тот, чувствуя себя немного неудобно за недостойную мужчины истерику.

— Каким еще культуристом? — с искренним удивлением спросила Таня, целуя ему грудь. — А эта наколка что означает? — невинно поинтересовалась она, постепенно спускаясь ниже, к животу.

— Ну, вроде как опасный я, значит, и всякое там такое… — оттаивая, ответил он.

— Вот сейчас я и проверю, какой ты у меня опасный… — ласково проворковала девушка, добравшись губами до искомого места. — Ты мой тигр…

Но Анатолию сейчас нужно было совсем иное — он еще не до конца освободился от распиравшей его ярости. Грубо схватив Таню, он одним резким движением перевернул и бросил ее на спину, а потом двумя руками с такой силой сжал ее груди, еще не до конца позабывшие прежние истязания, что женщина громко застонала от боли.

— Сейчас ты узнаешь, какой я опасный тигр… — прорычал он, мощными толчками вонзаясь в податливо пропускающую его плоть. — И про культуриста своего, и про другое… Сейчас ты у меня все-все узнаешь… Сучка…

Трясясь в купе скорого поезда, даже под мерный убаюкивающий стук колес Чиж все никак не мог заставить себя уснуть. Уже в течение нескольких дней, позабыв про нормальный сон, он вновь и вновь возвращался мыслями ко второму визиту к соседу Волкова — психиатру Кириллу Матвеевичу. То, что открылось ему после сеанса, проведенного профессором, просто не могло уложиться в голове — до того страшно было ему осознавать, что после этого вся его жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов и теперь он вообще затруднялся сказать — где правда, а где ложь, и кто же он все-таки есть на самом деле. После открывшейся ему правды о себе, того, во что он никак не мог и не хотел до конца поверить, ему легче было бы согласиться с тем, что он был похищен инопланетянами, побывал на их тарелке и сгонял с ними куда-нибудь на Альфа Центавра — до того не правдоподобно-фантастически звучала его собственная история…

Когда он окончательно решился на этот сеанс, профессор встретил его без какого бы то ни было удивления. Стоя в дверях, он смотрел на Чижа приветливо и, как тому показалось, почему-то с некоторым оттенком жалости.

— Проходите, молодой человек. — Он посторонился, пропуская Александра мимо себя и закрыл входную дверь на замок.

— Я знал, что вы обязательно придете, — добавил он, ведя того к своей комнате. — Будем надеяться, что вы хорошо все обдумали и приняли окончательное, взвешенное решение. Кстати… — Профессор уже сидел в кресле напротив Чижа, с интересом на него поглядывая. — Что вам говорил обо мне наш общий знакомец Шура Волков? Если, конечно, не секрет.

— Почему секрет? — пожал плечами Чиж. — Говорил, что вы… — Он неожиданно запнулся.

— Пьяница? — весело подсказал ему Кирилл Матвеевич и они одновременно, с каким-то облегчением рассмеялись…

— Да уж… — протирая платочком выступившие от смеха слезы, резюмировал профессор, — бывают же такие люди! Сколько уже живу с ним в одной коммунальной квартире, казалось, давно должен привыкнуть, а вот — все никак. Ну, то что он водит сюда определенного сорта женщин — их еще бомжихами, кажется, в газетах называют, — это в принципе, его личное дело; хотя когда одна из них обчистила почти всех наших жильцов, то получилось уже не столько комично, сколько… Ну да ладно! — Он махнул рукой. — А вот когда он трепет где ни попадя всяческие глупости о других… А узнал я об этом следующим образом, — принялся вспоминать Кирилл Матвеевич:

— Зашел ко мне один старинный приятель и долго не решался завести какой-то разговор, хотя видно было, насколько сильно его что-то гложет. Ну, тогда я сам предложил ему высказаться — в чем, дескать, дело? Так он начал издалека, что пьянство, мол, последнее дело, что я еще не такой старый, чтобы вот так себя губить… И только после этих его слов я вдруг понял, что он ведет речь именно обо мне. Помилуйте, — взмолился, — да кто же вам сказал, что я пьянствую? Я ведь и не припомню, когда пил-то в последний раз, поверьте! Как же, — отвечает, — зашел я давеча, а вас, Кирилл Матвеевич, дома не оказалось. Ну, тогда ваш сосед, весьма милый молодой человек, затащил меня к себе в комнату и все про вас рассказал.

Где-то около часа мы с ним о вас беседовали… — Профессор усмехнулся. — И представляете, Саша, только с превеликим трудом мне удалось его переубедить; да и то, когда прощались, по его взгляду я понял, что какие-то сомнения у него все-таки остались… Ну, я дождался Волкова и спросил у него: в чем дело, зачем людям про меня всякие небылицы рассказываешь? А он, не моргнув глазом и отвечает: как же, Кирилл Матвеевич, а не мы ли с вами с полгода назад, на восьмое марта бутылкой сухого похмелялись? Я говорю ему — но ведь это же ты похмелялся, а я пригубил за компанию, когда ты же меня и попросил — разве не помнишь? Молчит, глазами хлопает — с него все как с гуся вода. Он, Саша, и на работе у вас такой?

— Хуже… — Чиж махнул рукой. — Всех там уже задолбал, простите за выражение. Уже сколько раз я хотел было врезать ему за всяческие проделки, да за язык длинный, а в последний момент все как-то рука не поднималась — убогий он какой-то, что с такого взять?

— Вот это вы точно, Саша, подметили — именно что убогий, другого слова и не подобрать. А вот вы, как мне показалось еще с первой нашей встречи, получили совсем неплохое воспитание и, наверное, образование. Разве вы всю жизнь проработали слесарем?

— Да в том-то и дело, — сокрушенно развел руками Чиж, — если бы я все четко помнил… А все эти чертовы провалы в памяти… Помните, как у Леонова в «Джентльменах удачи» — здесь, говорит, помню, здесь не помню… — Он указал рукой на различные участки головы.

— Да-да, — задумчиво ответил профессор и посерьезнев, произнес каким-то будничным голосом:

— ну что, будем работать?

Только в этот момент Александр сообразил, зачем профессор так долго рассказывал ему про этот забавный эпизод с собственным «пьянством» — просто он внимательно следил за состоянием своего пациента и ждал, когда его отпустит волнение, которое может помешать делу. Значит, профессор счел, что с ним уже можно начинать работать…

Утвердительно кивнув, Александр почувствовал, как его словно залихорадило. Сейчас… Сейчас он переступит ту самую грань, преодолев которую, станет уже невозможно вернуться в тот простой и понятный мир, в котором он живет ныне. Ведь черт его знает, какие тайны собственной жизни могут ему вскоре приоткрыться, и каким человеком он после этого станет. Но и по-другому он тоже поступить не мог. Не мог он просто жить как ни в чем ни бывало дальше, так и не приоткрыв завесы окутывавшей его тайны, на которую ему впервые указал профессор Кирилл Матвеевич. И только одна-единственная мысль согревала его душу, оставляя надежду на счастливую в любом случае, как бы не повернулось дело, жизнь. Его любовь к Ольге… Он знал, что каким бы он не оказался, пусть даже коварным инопланетянином, обманом вселившимся в тело земного человека, он все равно будет ее любить. Эх, если бы только она сейчас была рядом… Он бы взял ее тонкую, нервно подрагивающую руку, крепко сжал в своих ладонях, и с ней ему совсем-совсем не было бы страшно…

— Давайте приступим, Саша… — негромко произнес Кирилл Матвеевич, задвигая плотные занавески, от чего в комнате мгновенно установился полумрак. — Помогайте мне, Саша. Слушайте меня внимательно. Расслабьтесь… Расслабьтесь… У вас тяжелеют руки… Все тело налилось свинцовой тяжестью…

Вы чувствуете непреодолимое желание уснуть… Сон… Только сон вам поможет…

Под мягкий вкрадчивый голос профессора Саша даже не заметил, как прошел ту грань, которая отделяет реальность ото сна и которую, засыпая в кровати, он также ни разу не смог уловить, как бы ни старался это сделать. Сейчас он плавал в теплой воде Черного моря, где никогда не бывал. Не бывал?..

Но откуда же тогда это незабываемое ощущение округлой твердой гальки под ногами, обжигающей ступни?.. Нет, это были вовсе не волны Черного моря, плавно несущие его вдаль; он просто качался в гамаке, натянутом между двумя соснами на берегу Балтийского моря — Рижского залива… И конечно же, это была не галька — как же он мог так глупо ошибиться? Ведь это был мягкий светло-желтый песок… Но ведь он никогда не был и на Рижском взморье… Не был?… Да, наверное, это все же гамак, но только натянут он между двумя подмосковными березками, а рядом раскинулись разноцветные туристические палатки… Но был ли он в Подмосковье? Неважно… А важно лишь то, что сейчас ему удивительно хорошо, рядом с ним Ольга и она ласково зовет его куда-то… Ольга… Ольга… Как не хочется просыпаться, ну почему в твоем голосе звучат такие требовательные нотки?.. Милая, зачем же ты пытаешься меня разбудить, ведь я тебя люблю и мне так хорошо с тобой рядом… И ты меня тоже любишь, я знаю…

«Саша! Саша! С тобой все в порядке?..» — но почему этот голос уже совсем не напоминает голос его любимой Оли, а принадлежит, скорее, какому-то пожилому человеку? И этот голос он уже где-то слышал… Но зачем он его зовет? Зачем ему понадобился Чиж?..

— Саша! Саша! — Он открыл глаза.

Нет, точнее он не открыл их, а лишь чуточку, на миллиметр приподнял веки, но тут же вновь их захлопнул, почувствовав нестерпимую резь от яркого дневного света. И почему здесь на окнах только тяжелые занавески? Надо было еще заклеить их черной бумагой, чтобы не стало этого яркого, обжигающего глаза света. И вообще, где он сейчас находится?..

Сознание медленно, с трудом, возвращалось к Чижу. Возвращалось не резко, одним гигантским скачком, но постепенно, неслышно подкрадываясь на мягких кошачьих лапах. Наконец, он полностью осознал, что находится в чьей-то комнате. В чьей — он пока не знал, но не в своей и не в плохом месте — здесь не было отрицательной энергетики — он находится в комнате друга. Друга, к которому он обратился с какой-то просьбой и который обещал ему помочь. Но в чем? И разве он действительно кого-то о чем-то просил? Вроде бы эта просьба была связана с какой-то болезнью. Но разве он был болен?

И вот произошел резкий скачок — сознание ворвалось сразу, словно включили свет в темном подвале. Еще не открыв глаз, он четко вспомнил, что находится в квартире милейшего человека — Кирилла Матвеевича, профессора, который взялся провести сеанс, чтобы помочь ему, Чижу освободиться от какой-то зависимости, созданной чьей-то злой волей и овладевшей им неведомо когда и с какими целями. Чиж открыл глаза.

Теперь приглушенный мягкий свет, едва пробивающийся из-за плотных штор, уже совсем не раздражал его глаз. Профессор сидел напротив, как это было перед началом сеанса, перед тем, как он погрузился во мрак, и внимательно смотрел ему в глаза. А сам сеанс? Был он или нет? Может, просто не удался — ведь все оставалось точно таким же, как прежде, и никаких изменений в себе он не ощущал…

— Профессор, — голос еще плохо ему подчинялся, — а почему вы не проводите сеанс? — Тот молчал и только его взгляд стал внезапно каким-то… Настороженным, что ли? — Кирилл Матвеевич, почему вы молчите? Или сеанс не удался?

Только сейчас профессор открыл рот:

— Саша, сеанс только что закончился. — Его голос звучал очень устало и был каким-то бесцветным. — Я сделал все, что было возможным.

— Но вы меня раскодировали? — Теперь голос Саши приобрел требовательность. — Ведь именно для этого мы и встретились с вами…

— Я сделал все, что было возможным, — опять повторил профессор. — И я предполагаю, что результат есть, может быть только он проявится чуть позже… Кстати, тот факт, что вы живы и здоровы, уже сам по себе является неплохим результатом, Саша, поверьте мне. Такое грубое вторжение в ваше сознание могло иметь весьма плачевные результаты — мы об этом не раз уже с вами говорили. Вспомните про упомянутую мною опасность раскодирования — ведь вы могли просто умереть. Еще раз повторю: то, что вы здоровы и мы с вами нормально разговариваем — уже само по себе хорошо.

Так вот почему профессор так внимательно на него смотрел… Чиж понял, что Кирилл Матвеевич наблюдал за его реакциями и, по-видимому, никаких патологических отклонений не обнаружил. Может, он действительно прав и только одно это — уже прекрасный результат? Но нет, ведь он пришел сюда совсем не за этим. Именно потому, что ему нужно было либо все, либо ничего, он и находился сейчас здесь…

— А как долго может все это продолжаться? Я имею в виду то, что вы сказали: все может проявиться несколько позже? — Голова Александра еще плохо работатала и он прекрасно осознавал путаность своих вопросов.

— Возможно — через день, через месяц; возможно — никогда, — с расстановкой, взвешивая каждое слово, ответил Кирилл Матвеевич. — Но скорее всего, это произойдет сейчас, если только уже не происходит. Вы еще ничего не вспомнили, Саша?

— Чиж отрицательно покачал головой, внимательно прислушиваясь к ощущениям внутри себя. — Вы видели когда-нибудь, как вводится информация в оперативную память компьютера? — задал несколько неожиданный вопрос Кирилл Матвеевич. — Тогда вы имели возможность наблюдать, как какое-то время он словно усваивает, переваривает полученную информацию — при этом возникает некоторая пауза. В первую очередь это относится конечно, к старым маломощным моделям, малого быстродействия…

Пока профессор произносил эту свою фразу, еще до ее окончания Чиж почувствовал, как в нем что-то меняется, только он не осознал пока, что именно. Появились какие-то новые, неведомые ощущения… Видимо, профессор чутко уловил происходящие в Чиже перемены, потому что внезапно замолчал и с интересом разглядывал начинающего преображаться мужчину. Конечно, как и был уверен сам Чиж, у него не выросли рога на голове и не появилась еще одна пара конечностей, и пришельцем из космоса он не оказался — все происходящие с ним метаморфозы касались легких, почти незначительных перемен, которые иной не очень наблюдательный человек попросту и не заметил бы. У него слегка изменилась осанка — выпрямились плечи; втянулся внутрь хоть и незначительный, малозаметный, но все же существующий живот; да еще взгляд внезапно стал жестким, каким-то знающим, что ли… Так оно и было, потому что теперь он знал все…

Да, он знал про себя абсолютно все. А еще он знал множество самых разных вещей, о которых и понятия не имеет простой человек — знаний весьма специфического свойства.

Например, он знал как пользоваться большинством видов ручного огнестрельного оружия, которое только имеется на вооружении армий или спецслужб мира. Он знал, как можно обнаружить наблюдение и уйти от него. Как наблюдать самому, оставаясь при этом незамеченным. Как можно убить или искалечить человека либо группу людей, пользуясь подручными средствами, когда даже какая-нибудь шариковая ручка или канцелярская скрепка могут стать грозным оружием в руках профессионала.

Он знал, как то же самое можно сделать голыми руками. Как выжить в пустыне, в тайге, на Севере, оказавшись без медикаментов и запасов продовольствия; как оказывать себе или пострадавшему товарищу первую медицинскую помощь. Знал тактику ведения партизанских войн и многое, многое другое, что ему преподавали опытные учителя-практики, когда он являлся курсантом спецподразделения КГБ. Об этом экспериментальном подразделении знали лишь считанные единицы — точнее, не о самом подразделении, а о целях его создания и некоторых особенностях, которые отличали его от большого количества подобных. Как представлялось Чижу — кстати, это, оказывается, была его ненастоящая фамилия, — эта затея начала осуществляться в обстановке строжайшей секретности несколькими высшими чинами ГБ перед самым распадом Союза. Основным отличием этого подразделения от подобных являлась психологическая обработка — так называемое кодирование личности, — приводящая в результате к появлению некого варианта зомби методом, разработанным одним из закрытых институтов медицинского профиля, находящегося под эгидой этой, тогда еще мощной организации. По слухам, которые неизменно ходят пусть даже в самых закрытых и секретных формированиях, этот проект провалился из-за слишком большого процента технического брака, а в переводе на человеческий язык — множество подвергнутых процедуре кодирования оказались негодными к дальнейшему использованию по причине психических отклонений, потери здоровья, полного или частичного уничтожения личности — говоря еще проще, люди сходили с ума и нуждались в лечении, превращаясь в пожизненных пациентов психиатрических клиник…

Чижу относительно повезло: он выдержал это испытание на прочность психики, оставшись здоровым — по крайней мере, следуя критериям, предъявляемым неким ГОСТ-ом участникам этого проекта. Каждому, кто подобно Александру от начала до конца прошел испытание, присваивались номера, фиктивные имена, обеспечивались легенды происхождения, вплоть до выдачи аттестатов об окончании учебных заведений, медицинских карточек — историй болезней, устройства на работу с официальной регистрацией в отделе кадров и многого другого. В общем, чтобы они ничем не отличались от обычных граждан до того момента, пока эти киборги не потребуются для выполнения какого-либо задания, для чего они и были изначально предназначены. Задания эти бойцы-зомби готовы были исполнить какого угодно рода, вплоть до физического самоуничтожения, если такового потребовал бы вышестоящий человек, являющийся одним из звеньев цепи и имеющий доступ к коду-паролю, необходимому для запуска или остановки человеческого робота. Но физическое самоуничтожение не требовалось, пока агент хорошо действовал и не возникала хотя бы малейшая опасность его раскрытия. Самыми распространенными заданиями являлись задания по устранению других людей, по каким-то причинам попавшим в черные списки неугодных членам руководства этим проектом…

Сейчас Чиж с ужасом осознал, что сам он убил по меньшей мере пятерых по приказу своего куратора, имевшего позывной «Мстислав Сергеевич». Именно этот человек звонил ему по домашнему телефону и отдавал приказ на уничтожение того или иного лица в то время, когда Чиж жил в Приреченске. А жил ли этот его куратор в том же городе или он являлся курьером, разъезжающим по регионам и дергающим за ниточки, развешенные, наверняка, по всей территории бывшего Союза — а может и не только Союза, — он не знал. И вообще, у него было слишком мало данных, от которых можно было бы оттолкнуться. Вполне вероятно, что вся эта структура, в которой одним из рядовых бездумных исполнителей был Чиж, после развала страны и всяческих реорганизаций ГБ уже давно перешла в чьи-то частные руки, не исключено, что и к мафии, щупальца которой уже куда только не дотянулись и оставались ли еще вообще такие места — представлялось весьма сомнительным…

Обо всем этом — теперь Чиж знал точно — ему еще предстояло думать долгими бессонными ночами, а что таковых предстоит немало, в этом он не сомневался: разве можно ему теперь будет жить спокойно, зная о себе такие вещи, которые человека с более слабой психикой давно свели бы с ума или в могилу — особенно осознание того факта, что он является заурядным убийцей? И что ему делать сейчас? И как ему поступить с профессором? Александр вдруг поймал себя на какой-то неосознанно промелькнувшей и вложенной когда-то в него инструкции-доминанте: человек, посвященный в его тайну, подлежит ликвидации. Но сейчас все человеческое, что в нем еще оставалось и которое — он чувствовал это — перебарывало сейчас то, чуждое, роботоподобное, мощнейшим образом воспротивилось этой чудовищной мысли. Убить человека, который только что помог ему обрести себя, который вернул ему детство? Ему еще многое предстояло вспомнить, ведь никаких травм при прыжке с парашютом и последующих провалов в памяти на самом деле у него не было — он был самым обыкновенным человеком, имевшим когда-то родителей и жившим без всяких там детдомов, которых в его настоящей биографии никогда не существовало… Так как же можно поднять руку на такого человека, вернувшего ему детство, но который подпадал под действие этой зловещей инструкции, обязательной для таких вот, как он, терминаторов?

Нет, это было попросту невозможно. А сейчас этот замечательный человек, его спаситель, сидел напротив и внимательно смотрел, как Чиж борется с самим собой и — он был уверен — даже догадывается, с чем эта борьба связана…

— Что, Саша, тяжело? — спросил Кирилл Матвеевич.

Чиж устало кивнул, не в силах заставить себя посмотреть ему в глаза. Ведь он только что собирался… Пусть даже мимолетно и подчиняясь чуждой его человеческой природе инструкции, какой-то безумной команде, вложенной в него согласно дьявольскому плану, но все же…

— Не мучайтесь, Саша, — помог ему профессор, — ведь вы ни в чем не виноваты… А главное, вы же нашли в себе силы этому противостоять, верно? — Чиж, так и не поднимая головы, кивнул. — Ведь я догадываюсь, что вы хотели сделать. В общем, это действительно оказались спецслужбы?

Наконец-то Александру удалось поднять свои и посмотреть в глаза напротив. Дружеские глаза…

— Да, — просто ответил он. И помолчав, добавил:

— Кирилл Матвеевич, зовите меня на «ты». Пожалуйста. Вы сейчас для меня стали…

— Хорошо. И, Саша, позволь мне дать тебе один совет…

— медленно произнес Кирилл Матвеевич. — Старайся воспринимать все то новое, что в тебе открылось, потихоньку, если так можно выразиться, дозированно. Когда на тебя обрушивается чересчур много и разом — сам представь, что может натворить подобная лавина. Оставайся как можно дольше таким, каким ты был — работай, ходи в кино, встречайся с девушкой, а к этому своему новому привыкай постепенно — впускай его в себя через такое маленькое-маленькое окошечко. Понял? И кстати, не забывай и о том, что мало ли, может слишком заметные в тебе изменения могут кое-кому показаться чересчур подозрительными. Ведь нельзя отбрасывать предположение, что ты можешь находиться под постоянным контролем? Хотя, уж здесь-то не мне тебя учить — в тебя ведь наверняка твои кукловоды повкладывали столько всякого-разного… А то вон как ты, за одну секунду в плечах в два раза шире стал — тут даже Волков тебя в чем-нибудь, да заподозрит. В общем, старайся вести себя как и раньше. Ты обычный человек, и все тут.

— Значит, Кирилл Матвеевич, крепкой у меня все же психика оказалась? Устойчивой? — спросил Александр. — Мог бы и сломаться? В дурку угодить?

— Да, — ответил профессор откровенно. — Именно так. И это так же и мое счастье. Потому что, если бы с тобой что-нибудь произошло, я б вовек себе не простил. Старый дурак, ведь тут и шансов было примерно поровну — даже сам не знаю, что на меня вдруг такое нашло. Поверишь ли, Саша, но сейчас я ни за что не решился бы. Ни за какие коврижки.

— Кстати, — неуверенно начал Чиж, — насчет коврижек…

— Саша, если ты вздумаешь предлагать деньги сейчас, либо сулить мне их в будущем, я тебя непременно сразу же выгоню. Помочь же я тебе рискнул только потому, что ты выглядел уж очень растерянным, вот как раз таким образом ты и довел бы себя до дурдома, о котором так часто любишь упоминать.

Или еще пару ударов бутылкой по голове и… Последствия непредсказуемы. Хорошо, что у тебя оказалась такая крепкая голова и в прямом и в переносном смысле; но все одно, побереги ее пожалуйста. А насчет денег… Скажи, у тебя есть невеста?

Чиж замялся — с Олей пока все было так непросто… Ведь по-настоящему он с ней еще не говорил, официального предложения не делал. А все его проклятая нерешительность, с которой теперь покончено навек. И хотя он точно знал, что она согласится… Ну, верил во всяком случае…

— Девушка пока сама еще не знает, что она твоя невеста?

— догадался профессор, правильно истолковав его замешательство.

— Кирилл Матвеевич, как это вы все… Откуда вы… Вы что, насквозь все видите или мысли мои читаете? Ведь в который раз уже… — Удивление Чижа было настолько искренним, что профессор невольно рассмеялся:

— Саша, ты забываешь о моей профессии, а ведь пришел ко мне именно как к психиатру. Грош бы мне была цена… А потом, в последнем случае — ведь здесь и профессором быть не надо, ведь у тебя на лице все написано. Ты ее очень любишь?

— Да, — признался Чиж, — очень. Больше, чем себя самого.

— Вот и приходите ко мне вдвоем, — предложил Кирилл Матвеевич. — Два здоровых, красивых молодых человека, одному из которых я помог — какая награда может быть для меня дороже? Ну, разве что бутылку еще с собой прихватите, — подковырнул он Чижа на прощанье, намекая на россказни Волкова. — Лады?

Они рассмеялись…

Уже дома, лежа на диване и беспрерывно выкуривая одну сигарету за другой, Чиж перебирал свои невеселые мысли. Оказывается, не было никакого трагического прыжка с парашютом.

Надо же, эту чушь вложил в его голову какой-то другой, менее щепетильный, чем Кирилл Матвеевич, профессор, по заказу какого-нибудь отожравшегося, с лоснящейся ряхой, гебиста, который возомнил себя этаким Франкенштейном — надо же, ни у кого нет, а у нас будет. Небось, сколько ребят они при этом перекалечили… Правильно сказал его спаситель — не у всех ведь такая крепкая голова, кто-то наверняка и в ящик сыграл, кого-то в смирительную рубашку упаковали. А потом Союз развалился, программу наверняка свернули, бросили все, как водится, на произвол судьбы, а кто-нибудь похитрей и пригрел в своих лапах всю сеть этаких терминаторов — ведь выгоднейшее дело. Кто с такими подготовленными убийцами сравнится? Уголовники, да мафиози доморощенные? Смешно. И наводят теперь они свой порядок, какой им нужен — всяческих паханов, небось, на тот свет отправляют, если те поперек дороги встали, если пространство нужно завоевать. Ведь кого он сам, лично, из двенадцатиэтажки замочил, у ресторана? В газетах писали — какой-то темный воротила, их, приреченский, чуть не крутейший из всех. Небось не воспринял всерьез угроз каких-то безвестных ему ореликов — дескать, что еще за шушера и вообще, кто тут главный? И не стало его в момент — пристрелил такой вот Чижик и все дела. А следующий на его месте посговорчивей уже окажется — кому охота в ящик сыграть? Вот и будет он то ли делиться чем, то ли вообще на них пахать — черт знает, что они там от него хотели и чем он им не угодил…

А эта сволочь, «Мстислав Сергеевич»! А он сам, значит, товарищ Гусев! Два, выходит, корешка, которые из Питера, да аж на Марс улетели… А ловко придумали, гады: звонит этот, называет определенную комбинацию цифр — я правильно попал? А для него это первая степень готовности — мозг уже начинает вводить себя в нужный режим. Затем сообщает свой поганый псевдоним — и все, он, «Гусев», готов выполнить любое приказание, самого Чижа уже не существует. Теперь таковой появится только после очередного звонка с кодовыми словами-командой, разрешающей расслабиться… Эх, добраться бы до этого ублюдка — ведь словно дети имена себе придумывают, как будто в войну играют, сволочи… Но чтобы до этого Мстислава Сергеевича добраться, нужно не дергаться, а вести себя как обычно, работать спокойно, глядишь и позвонит, назначит встречу в парке. Там и закопать гада в детской песочнице.

Или наоборот, положить на всех, да и удариться в бега — пусть ищут. И ведь надо же, еще и алкашей двух безвинных тогда положил. Что они тогда? Гадость какую-то выпить с ними предлагали? Ну да, фиолетовую. А он их хрясь — и пополам.

Возможные свидетели подлежат немедленной ликвидации, как же!

Одно из первейших правил. Да эти алкаши имели гораздо больше прав на жизнь, чем его кукловоды. И профессора вон тоже хотел… Пусть на мгновение, пока не одумался, но все же. А еще… Специально летал в другие города, билеты ему выдавали на самолет, сволочи. Тоже каких-то тузов мочил, но не криминалов вроде, а политиков средней руки, что ли…

Дерьмо, все дерьмо… И не из какого он не из детдома, были у него и отец с матерью, и дом, и школа, и друзья — все, что положено любому нормальному человеку. Ходил в школу, занимался боксом и… Ну да, точно, бальными танцами!

Так хотела его мама… Вот тебе, Оленька, и разгадка. Надо было видеть, как удивилась она тогда — неуклюжий медведь и вдруг так танцует, надо же! А все, оказывается, очень просто. Только вот как ей обо всем рассказать, ведь это просто невозможно. Она ведь не то что жить с ним, с убийцей, под одной крышей, да она теперь вообще знать его не захочет!

Нет, ни в коем случае нельзя ей ни о чем рассказывать. Но и молчать разве возможно? Не имеет он на это права — начинать их совместную жизнь с обмана. Может позже? Да, он расскажет ей обо всем позже. И ему еще придется крепко собраться с мыслями перед таким важным разговором…

А вот в армии он действительно служил и даже в десантных войсках, здесь все было верно. Перед самым его призывом померла мать, а отец пережил ее всего на полгода и вскоре он остался совсем один. Это, кстати, наверняка был один из критериев, по которым отбирали в эти долбаные терминаторы…

Чтобы тот непременно был одиноким. Да, приезжала медицинская комиссия под предлогом проверки у десантников здоровья, это он тоже прекрасно помнил. То-то все тогда удивлялись — по физической подготовке гоняли мало, а вот тесты всяческие, задачки, упражнения умственные… И какие-то линии на бумаге пересекающиеся, наподобие лабиринта — чтоб одними глазами, без карандаша или пальца до конца довел, и еще много чего, ребята все еще гундели: да что за ерунда такая…

А потом вдруг на тебе: переводят вас в другую часть. И понеслось… В Казахстан, что ли, или где еще пустыни такие — ему, наверное, уже никогда не узнать. Ночью в самолет, и привет! Ну, а там пошло-поехало — и стрельба, и взрывчатка, и подрывное дело, и какой-то кореец рукопашный бой преподавал — костей курсантам попереломал немеряно — все к боевой обстановке приближали, козлы. А он, дурак, еще на курсы автовождения пойти хотел, дальнобойщиком чтобы стать… Да ведь его там от велосипеда до танка все водить обучили! Ну и дела…

Потом все доктора, доктора пошли, шлемы на голову натягивали, датчиками обвешивали — ну сейчас понятно, кодирование это самое долбаное производили. И все, готов, супермен!

Квартиру в Приреченске дали и сиди, Гусев, жди звоночка!

Мстислав Сергеевич вас кликнет и полетите вы с ним революцию на Марсе наводить. Здесь им, гадам, мало уже одной — той, что когда-то была. И как это они еще квартиру нормальную дали, а не в коммуналке какой засраной поселили? Не поскупились, козлы… А хотя, наверное, просто потому, что не положено, чтоб люди рядом были — инструкция, понимаешь…

И тут Чижа словно водой ледяной окатило — а если и это еще не все? Может, ему и вообще что-нибудь многослойное соорудили — на манер кочана капусты? Снимаешь листочек, а за ним еще и еще… Может, и эти всплывшие воспоминания еще не основные, может и третья жизнь где-то внутри бродит, ждет своего высвобождения?..

И он понял — решение, кажется, у него есть только одно-единственное — нужно ехать в Краснодол. Туда, где он учился и где провел детство. Когда он увидит друзей по школе и узнает их в лицо, а самое главное, когда они его узнают; вот это-то и будет самым верным подтверждением, что он — это именно он и никто другой. Сколько потребуется времени на поездку?.. Чиж стал прикидывать: туда, ну там денек чтоб целый выпал, обратно, в общем деньков пять должно хватить. Надо только дождаться выходных, да еще и отгулы к ним присоединить, чтоб на работе не так заметно было. А раз на работе все нормально будет, то и Мстислав этот, если здесь живет, ничего не узнает. Хотя, может ему прямо из отдела кадров доложат, ведь черт его знает, какие у них возможности? Но в любом случае, сделать это просто необходимо, а не то не будет ему больше ни сна, ни покоя.

Итак, еще до выходных подождать и вперед — решено!

Завтра же узнать все расписания, договориться с отгулами, и в путь. Денег пока хватит, какие-то небольшие накопления есть; ведь он и жил-то как зомби настоящий — никаких тебе ни развлечений, ничего. Мебели новой не надо, телевизор старенький есть — и хорош, перебьется. Оля аж обалдела, как обстановочку увидела — ну ты и живешь… А что ему было сказать? Что ему ничего не надо? Что он просто законсервирован, запрограммирован, законспирирован и ждет звоночка, а остальное ему все по хрену? Но ведь он и сам об этом еще не знал… А и знал бы, все равно, как скажешь? Нет, не надо ей пока ни о чем знать — по крайней мере, пока. А то, если уж рассказывать, то рассказывать абсолютно все, в том числе и как удачно он недавно отстрелялся здесь, и, как приехав однажды в другой город, спустился на манер альпиниста с крыши в квартиру на четырнадцатом этаже по веревке и устроил хозяину квартиры «случайное» падение из окна. Или еще…

В общем, пусть все решится по его приезду. А пока он даже заходить к Оленьке не будет — все равно в таком взвинченном состоянии он ничего вразумительного и сказать-то не сможет. Необходимо успокоиться, а то вон — уже и сигареты закончились, а ведь недавно только пачку открыл…

Чиж высыпал в мусорное ведро пепельницу, полную окурков, и пошел в ночной киоск за сигаретами. Выйдя из дома, он немного постоял, тоскливо вглядываясь в окна Оли, расположенные на несколько этажей выше его и ему показалось, что в одном промелькнула ее тень. А может, это просто занавеска колыхнулась от ветерка?

Чиж тяжело вздохнул и с защемившим вдруг сердцем ушел во тьму…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

— Слышишь? — Голос альбиноса противно, подобно раздражающему штопору ввернулся в мозг, пробиваясь сквозь приятные мысли о деревне, где жила бабка — мысли, которые в последнее время посещали Сергея все чаще и чаще. Он поднял голову:

— Что?

— Я говорю, на Гагарина сейчас поедешь, там двух на три часа берут. На, там номер дома, квартира, в общем, все записано… — Брюченко, президент интим-клуба «Шарлотта», сунул Сергею в руки листочек бумаги, исписанный своим корявым почерком и как всегда, с кучей грамматических ошибок всего в нескольких скупых строчках. — В общем, найдешь, там все написано.

— Повторяешься, — буркнул Сергей, надевая легкую куртку — летняя ночь была довольно прохладной.

— Чего? — белесые брови Брюченко, которого Сергей про себя окрестил «альбиносом», удивленно взметнулись вверх. — Чего ты там бурчишь?

— Я спрашиваю, поедет кто? — спросил Сергей, глядя в чуть красноватые глаза с бесцветными ресницами и думая, насколько хорошо было бы впечатать сейчас кулак в эту уродскую, так опротивевшую харю своего работодателя. Он работал в «Шарлотте» шофером-охранником.

— Вику возьмешь и… — Альбинос задумался. — И Ирку. Им высокие нужны.

Сергей заглянул в комнату, где сидели четыре девушки, нещадно дымившие сигаретами и поморщился, хотя курил и сам.

— Вика, Ирка, поехали, что ли? — позвал он.

— Опять высоких, да? — догадалась пухленькая Света. — Когда же кому-то колобочек понадобится? Уже два дня вхолостую просиживаю! Нет, завтра дома сижу — в гробу я видала его дежурства долбаные. Надо будет, позвонит, а потом тебя пришлет. Захватишь и вперед.

Сергей, не отвечая — что тут было отвечать — повернулся и, спустившись по лестнице, первым вышел в ночную темень.

Подойдя к «Жигулям» — пятерке, он открыл дверцу и потянулся, разминая хрустнувшие кости.

— Куда едем-то? — Зябко сжав плечи, сзади приближалась Вика — разбитного вида блондинка двадцати двух лет в туфлях на высоких каблуках и коротеньком черном платьице, открывающем стройные ноги.

— На Гагарина, — хмуро ответил Сергей, садясь в машину и открывая дверцы пассажиров, — и вообще, какая тебе разница? Не все ли одно?

— Один тебя трет, а другой только дразнится! Вот и вся разница! — весело засмеялась Ирка — тоже высокая и тоже блондинка, но в черных, в облипку, джинсах и белой полупрозрачной блузке, под которой проглядывала слегка обвисшая уже в девятнадцать лет грудь…

Какое-то время ехали молча, но после того как Сергей, развернувшись, выехал на Гагаринскую, Вика спросила вновь:

— А кто заказал, не знаешь?

— Да ничего он никогда не говорит, этот мудак, как будто сама не знаешь, — лениво отозвался Сергей. — Вези, мол, вот тебе адрес, да на три часа. Вот и все.

— Да, мудак он и есть, — подтвердила Ирка и добавила:

— И жадный к тому же — а это еще противнее. Вообще не люблю жадных мужиков, а уж такого… Он же, не слышали — опять какую-то херню придумал. Типа: пожаловался клиент на что-нибудь — штраф. Дескать, обслужила плохо. Ну, а штрафные деньги не клиенту идут, а ему естественно. Ну, еще там за всякое… Небось, долго думал, придурок.

— Я не слышала еще, — призналась Вика, — это что-то новенькое. Меня, наверное, не было в тот день. И сколько же он отбирает?

— Треть нашей доли! — Ирка возмущенно фыркнула. — И так выплачивает меньше, чем в других клубах, да наколоть всегда норовит при расчете, а тут еще и это! А ты, Сергей, не слыхал?

— Конечно слыхал, — подтвердил Сергей, сонное настроение которого уже давно развеялось — за рулем сонливость у него всегда проходила очень быстро. — Ведь именно я и обязан ему докладывать про недовольство клиентов-то. Не вы же сами на себя стучать будете.

— Этого еще не хватало! Чтоб мы сами на себя! — засмеялась Вика и поинтересовалась:

— Ну и как, Сергей, будешь на нас стучать?

— Естественно, — ответил тот серьезно, — нужно же вас как-то воспитывать. Даже если никаких жалоб не будет, я сам что-нибудь придумаю, чтоб вам работа медом не казалась.

— Ты у нас молодец, Сереженька! — Вика, сидевшая прямо за его спиной, обхватила руками и поцеловала мужчине шею.

Вот за то я тебя и люблю. — Она прекрасно уловила иронию в его голосе.

— Брысь, шалава беспутная! — беззлобно бросил Сергей. — Сейчас всего помадой вымажешь. Да и машину вести мешаешь…

Вика, отпустив его шею, расстегнула сумочку и принялась что-то в ней искать.

— Ага, вот она. — Она достала тюбик губной помады, зеркальце и попыталась подкрасить губы. — Да что ты так резко поворачиваешь-то, балда?

— Не расплескаешься, — парировал Сергей и объявил:

— Приехали почти.

— Ну, мудак! — никак не могла успокоиться Ирка. — Этак ведь любая пьянь может брякнуть, что ему что-то там не понравилось, а этот придурок, значит, у нас треть отщипнет.

— Да перестань ты, — успокоил ее Сергей, — сказал же, ничего он от меня не узнает. А как по-другому? Какой дурак будет ему звонить, жаловаться? Да и на что? Ну и все, считай, что с этим у него обломалось. Пусть теперь что другое выдумывает.

— Да уж за ним дело не станет, он на выдумку горазд, — объявила Вика и бросила вслед выбравшемуся из машины Сергею:

— Ты глянь там получше, а? Если совсем пьянь, я вообще не пойду. — И повернулась к Ирке:

— Больно надо. С ними мороки столько — никаких денег не захочешь.

— Ага! — подтвердила та. — Такому ведь еще подними сначала. А как ему поднимешь, если он лыка не вяжет? А может, он еще и импотент вдобавок — так, поиграться просто решил. Я недавно одному такому вот еле живому так и поднимала чуть не целый час — все то время, что он оплатил. У меня уже челюсть сводит, а он знай себе бубнит: «Давай, стерва, давай. Не умеешь, не бери.» — Остряк, тоже мне, нашелся. А потом еще выступал, деньги назад требовать пытался, козел.

— Да все они козлы, — поддакнула Вика.

— Ну, не скажи, — запротестовала Ирка, — попадаются иногда… Редко, правда.

— Хватит тут о своем, девичьем! — с напускной строгостью сказал вернувшийся Сергей. — Кавалеры совсем заждались, невмоготу им.

— Кто такие? — поинтересовалась Вика, со вздохом вылезая из автомашины. — Ничего хоть собой? Не пьяные?

— Ну, как тебе сказать? — задумался Сергей. — Один — мультимиллионер из Чикаго. Проездом он здесь случайно оказался. А второй — принц из Саудовской Аравии, тоже ничего паренек. А собой… Ну, Ален Делон им обоим и в подметки не годится, точно. Хотим, говорят, рашен герлз попробовать. Так что вы уж девочки постарайтесь, не ударьте лицом в грязь. — Они уже подходили к лифту.

— Нет, ну правда, Сереня, — Вика опять полезла обниматься, — кто такие?

— Два бомжа. Из ЛТП сбежали, поразвлечься захотели. — Сергей явно увиливал от ответа.

— Да черные, небось, да, Сергей? — первой догадалась Ирка. — Это он нас просто заранее расстраивать не хочет, — повернулась она к Вике. — А то кто ж еще блондинок всегда требует, да обязательно чтоб высоких? Только они — дерьмо собачье. Сами маленькие, черненькие, что жуки навозные, а все высоких им подавай. Я уже от них столько понатерпелась…

Лифт остановился и они побрели к искомой двери. Двое кавказцев нетерпеливо ожидали в коридоре квартиры.

— А ну, а ну, повернитесь… — Они жадно оглядывали двух девиц, действительно, если и не превосходивших их самих ростом, то уж вровень им приходившихся наверняка, и судя по всему, те им нравились. — Ахмед, заплати ему за час, за двоих. — Один из них, потолще, кивнул на Сергея. Второй, с массивным золотым перстнем на среднем пальце левой руки, полез за бумажником в карман пиджака.

— На три часа же вроде хотели? — удивился Сергей.

— Э-э-э… Планы изменились, дарагой, — с явным сожалением вздохнул первый, потолще, и развел руками. — Если б знали, что такие карасавицы приедут, ни за что бы не согласились уехать ранше. Панимаешь, нам пазванили и папарасили быть паранше в одном месте. И как раз на два часа. — Он поцокал языком.

— Ясно, — буркнул Сергей. — На час, так на час. Я от вас позвоню?

— Завани, дарагой, сколко хочешь завани. — Первый указал Сергею на телефон, стоявший в прихожей…

Через минуту, набрав номер и провожая взглядом девушек, которых уже уводил в комнату мужчина с перстнем, он с раздражением разговаривал с альбиносом:

— Ну а я откуда знаю… Что?.. Ну планы у них изменились — почему, да почему… Что?.. Слушай, не я же заказывал, в конце концов! Хочешь, сам поговори, я им сейчас трубку передам! Не надо? Ну и все тогда, отбой… Забодал, козел! — Это он произнес, уже положив трубку на рычажки. Затем повернулся к первому кавказцу, нетерпеливо переминавшемуся с ноги на ногу и жадно поглядывавшему в комнату, откуда уже доносилась мягкая восточная музыка, и сказал, постучав по своим наручным часам:

— Ровно через час я приду. Отдыхайте…

И когда за ним захлопнулась дверь, пошел сидеть в автомашину — ехать обратно не имело смысла. Туда, да обратно — тот же час и уйдет. Усевшись на водительское сиденье и закурив, Сергей принялся вспоминать только что состоявшийся разговор с альбиносом. Ну и мудак! Почему, понимаешь, час? Вот расскажи ему, почему да отчего у клиентов планы переменились. Нет, ну как же он его достал, идиот! Вечно придумывает какую-то ересь. То вдруг бросается усиленно следить за каждым литром бензина, как будто он, Сергей, будет сливать для себя это дерьмо или втихаря таксерить, прожигая… То меняет систему расценок чуть не каждый день — как бы ему половчее всех обуть… То у него зарплата почасовая, то за каждый выезд отдельно, то все это комбинированно — и так и этак. То еще чего в тупую, но хитрую голову взбредет… Вот, с девок штрафы придумал брать — ну не идиот ли? Правильно те шутили — нужно разок его самого на выезд отправить, пусть его там в очко оприходуют, тогда сразу на себе прочувствует, какова у них вообще работенка. А то вечно им ноет: вы там чуть-чуть своей звиздой помахали — и заработали денег. Мол, халява у вас сплошная, ни за что гребете.

А когда Таньку какие-то зэки помороженные хором перетерли? Ничего ведь не предпринял. Вадька, сменщик, не посмотрел хорошенько, поленился квартиру обойти, а их там в соседней комнате еще четверо сидело, помимо того, что встречать вышел. Тут и Вадькина вина есть, даже с учетом того, что от всего застраховаться невозможно. Вот, хоть сейчас — двое заказывали двоих. Значит он, Сергей, обязан был обойти, не взирая на заверения хозяев что они одни, все углы и самолично в этом убедиться — вплоть до ванной и сортира, что он только что и проделал. Ну, если бы в соседней комнате оказался бы еще один или даже двое — ничего страшного, просто он предупредил бы всех, что деньги заплачены за двоих — значит и пользуются только двое. А если те захотят присоединиться, пусть доплачивают — и без всяких чтоб фокусов — девкам-то вдвойне трудиться. Те бы, допустим, заверили, что пришли в гости, телевизор посмотреть — ну и смотрите на здоровье, не выгонять же ему их на улицу… Просто напомнил бы, что девчонки все равно потом все расскажут, если что случится. Если какая каша заваривается, он должен разобраться на месте — ну, ткнуть кому в рыло, вразумить. А если их там слишком много или наглые, полубандиты какие — для таких дел крыша и существует, которой тот же альбинос ежемесячно положенное отстегивает, да еще с девочками дает им побаловаться.

А если быть более точным, то не этот хорек дает, а они просто у него берут. Вот крыша и должна приехать, если какая херня произошла — но это только теоретически. Практически же, если сейчас, к примеру, ночью, что-нибудь произойдет, альбинос ни за какие коврижки никуда звонить не станет, хотя ему специально для этого выдан круглосуточный контактный телефон. Ведь позвонить — это значит разбудить какого-нибудь звеньевого или как он там у них называется… А тот якобы соберет ребят, а те тоже спят — что, если бандиты, то им и спать не надо? Ну, а приедут они в итоге или нет — хер их знает; но даже если и приедут, то будут естественно злыми — кому понравится, если его ночью будят? Тогда и альбиносу может по харе перепасть — вдруг они сочтут причину вызова не слишком убедительной, чтобы таких важных людей с теплых постелей поднимать? Или назначат платить штраф, а ведь для альбиноса это погибель, с деньгами-то расставаться, — он лучше десять раз в пятак согласится получить, или даже дупло свое подставить, но только бы не лишаться денег…

Вот и тогда — Таньку стали всей толпой обувать и не отпускали ее, так альбинос все за трубку телефонную хватался, носился по квартире словно угорелый, а позвонить так и не позвонил. А ведь кричал всю дорогу, что у него крыша самая крутая в городе, да он с ними вообще — не разлей вода; короче, на девок впечатление производил, козел. Да только девки не дурные, все видят, а уж его-то самого точно поумнее будут, не зря же между собой его дебилом окрестили. Хорошо, что те орлы в итоге протрезвели, опомнились, да сами выкинули Таньку из квартиры. А этому хоть бы что, не то что денег ей в виде компенсации, хоть немного, для приличия, так он даже и словесного сочувствия не проявил. Дерьмо — оно дерьмо и есть.

А с телефоном как? Сергей даже развеселился. Ну, у всех крутых уже давно мобильники по карманам распиханы — святое дело. И этому уроду тоже, конечно, хотелось бы, да ведь за него платить надо, их бесплатно пока еще никому не раздают.

Дебил наверняка хоть и мог себе такое позволить, да жадность не пускает — жалко денег. Но хочется. Очень. Ведь он тоже «крутой», хоть и дебил. И что тогда делать? А тогда в дело идет смекалка, только своя, особенная, дебилья. Покупает он простой радиотелефон. Ну, не новый, естественно, а по дешевке, с рук. Радиус действия метров сто — ему хватит. Ходит мудак вокруг дома, или стоит у подъезда, демонстративно ведя какие-то разговоры: дескать смотрите все, у меня мобильник!

Ну, пенсионеркам-то что, для них он мог хоть трубку от обыкновенного аппарата отрезать, да ходить с ней — какая разница; что они там соображают? И еще надо было видеть его в то время, пока досыта не наигрался. Какие картинные жесты, какие словечки! Вообще-то Сергею казалось, что альбинос говорил просто в пустоту, ни с кем, сам с собой, лишь бы на него смотрели.

А то, что он из экономии этот свой клуб не в снимаемой квартире устроил, как это все делают, а прямо у себя дома, из жадности, чтобы денег сэкономить, да еще при этом выгнав куда-то к родственникам мать с бабкой, чтобы места побольше было — это же вообще! Интим-клуб у себя дома, по месту прописки — это ж никому в самом кошмарном сне не приснится!

Придурок — он и есть придурок…

Сергей вспомнил ненавистную ему дебилью рожу и едва не застонал от сильнейшего желания вмять ее уродский нос внутрь, чтобы захрустели кости, а морда стала плоской, словно блин, еще более уродливой, чем есть. Если бы можно было сделать это прямо сейчас, немедленно… Хотя, куда еще противнее нынешней, альбиносовской? Ведь и передний зуб себе не может вставить, опять же денег жалко, так и ходит с дыркой, как последний бомжара, позорится.

Даже девки, дружно объединившись, послали его на хрен, когда он сунулся к ним было со своим новым правилом — пробовать их при приеме на работу или так просто, когда зачешется в штанах. Дескать, для проверки их квалификации, да и вообще, в других клубах тоже такие порядки… Что в других местах так и делается, Сергей ничуть не сомневался, да просто даже в точности это знал. Но там и было все по-другому, там девок никто не обманывал по мелочам, по-ублюдочному, да и президенты были покруче, порой полубандюки, а не такая вот жадная и дебильная, неизвестно откуда взявшаяся шелупонь. Ну вот какой к примеру у него должен был быть великий авторитет, если его же девки, объединившись, дружно обломали его сексуальные потуги? Тьфу! Вообще странно, откуда он такой взялся и почему ему удается хоть и бестолково, но держать исконно бандитский бизнес. Может, чей-то родственник или дружок…

Нет, — подумалось Сергею, — допечет его эта гнида. Обманет козел еще разок при расчете, надо заехать ему от души в рыло, и уйти. И так нервы после всех этих «горячих тусовок» ни к черту, а такого мудака и вообще, просто сил нет терпеть. Ведь где только не побывал, даже в Югославию за каким-то хером занесло. Живой, и ладно. Надо вообще собраться и уматывать к бабке в деревню, та давно звала… Да и сестренку достаточно уже ему напрягать — приехал пожить немного, да и застрял, все денег хотелось заработать. Хера тут чего заработаешь… За то, что настрелялся вдоволь, не получил ничего — пару раз зацепило, вот и вся награда, а здесь тоже… Нет, надо мотать к бабке под Приреченск — в деревне-то на свежем воздухе, да на пище натуральной нервишки быстро в порядок придут. И по-хозяйству, опять же, старушке поможет. А то неровен час, сорвется, натворит здесь чего такого, что потом не расхлебаешь. С такой-то работой…

Сергей взглянул на часы. Пора, до конца купленного клиентами часа оставалось всего пять минут — пока поднимешься в лифте, как раз.

Дверь открыл тот, с золотым перстнем, только теперь он был без пиджака, а просто при трусах, доходивших почти до колен его колоритно-волосатых ног. Выглядел он каким-то утомленно-благодушным, словно распаренный после доброй баньки.

— Сейчас придут… — таким же благодушным, под стать виду голосом, сообщил он и удалился в комнату.

Стоя в коридоре, Сергей видел через створ дверей, как полуголые Ирка и Вика бегают по комнате, разыскивая разбросанную повсюду одежду.

— Девочки, побыстрее, — поторопил он, зная, что дебил будет недоволен, если они задержатся на обратном пути. Идиоту станет мерещиться, что девчонкам и Сергею доплатили за лишнее время — минут за двадцать, к примеру, — потому они и вернулись позже, а деньги, соответственно, положили себе в карман, кинув при этом его, бедного альбиноса. Об этой его мнительности прекрасно знали и девчонки — Ирка, пьяно покачнувшись, успокаивающе помахала ему рукой:

— Сейчас, сейчас, котик, еще одну минутку…

Эта одна минутка, естественно, затянулась еще на десять, и зная уже вполне определенно, что дежурный скандал с альбиносом гарантирован, Сергей, сидя уже за рулем и глядя на тускло освещенную дорогу, мрачно раздумывал, а не уйти ли ему прямо сегодня, съездив, как и мечтал, пару раз по вызывающей тошноту харе — чего тянуть-то?.. Кстати, его адреса — а точнее адреса сестры, у которой он живет — здесь, в клубе, никто не знает, даже фамилии своей он не сообщил. А кому это было надо — не заводской отдел кадров. Так что, даже если в случае чего альбинос обратится к своей крыше, его, Сергея, все равно никто не найдет, да вообще, скорее всего над дебилом просто посмеялись бы, да и только. Что это за повод — пара оплеух; ведь они и сами наверняка знают, что тот за мудак. Ну, за деньги, правда, подпишутся, да кто же им их даст — не альбинос же! Наоборот, если бы каждая оплеуха оплачивалась деньгами, он наверняка согласился бы получать их денно и нощно — оплеуха — чуток денег; еще одна — еще чуток. Лафа!

— О чем задумался, Серега? — пьяно спросила Ирка, а также изрядно поддатая Вика затянула:

— Ой Серега, Серега, ты не спи у порога… — Обе девицы, сидя на заднем сиденье, испытывали безудержное веселье.

— Что, неужто черные так хорошо вас оттянули? — поинтересовался Сергей. — В жилку пошло?

— А что? — с вызовом заявила Ирка. — Ничего ребята, не жадные. Мне вот двадцать баксов сверху отвалили.

— Мне тоже, — подтвердила Вика. — И еще по пачке «Мальборо».

— Вот видите, а то все ругали — черные, черные… — подковырнул Сергей.

— Ну, они тоже разными бывают, — принялась объяснять Вика. — Вообще-то жадноватые — есть такое дело, но эти как раз ничего, которые сегодняшние. И веселые.

— Анального секса хотели, — поведала Сергею Ирка. — Обещали доплатить, если дадим.

— Ну и что? — поинтересовался тот.

— Ну и хрена им! — ввязалась Вика. — Перебьются! Не про их честь моя попка сработана! Хватит с них и по-обыкновенному. И так насмерть замучили — то им раком, то не раком…

— Что? Пожалела той дырки? — продолжал подкалывать Сергей. — Не для того существует… — передразнил он. — Слабо?

Так и признайся честно!

— Слушай, а ты свою подставь, — не осталась в долгу Вика. — Тогда и узнаешь, что почем. — Она весело расхохоталась. — Правда, Ирка? — Она подтолкнула подругу локтем. — И денег заодно заработаешь.

— И дебилу прибыль, — поддержала та Вику, также смеясь.

— Будешь работать с нами в одной команде, мы в блондина тебя перекрасим, ты как раз высокий. В общем, пойдешь по первому сорту. Дебил сутенер, мы проститутки.

— Нет, он будет проститутом, — не согласилась с ней Вика.

— Ха-ха, Серега — проститут! Ой, умора!..

Пусть поржут, развеются, — подумалось Сергею, — не жалко. А то работенка у них совсем не простая… А вслух произнес:

— Нет такого слова — проститут. Так что не выйдет у вас ничего.

— Слушай, Сергей, а вот ты сам не хотел бы меня отведать? — вдруг поинтересовалась Вика, неожиданно меняя тему.

— А что, ведь где-то с полгода уже вместе работаем. Полгода, да? А ближе так и не познакомились… Вот до тебя один охранник был, так знаешь, как он ко мне приставал? Просто проходу не давал.

— Ну и как? — осведомился Сергей. — Дала?

— А! — махнула рукой Вика. — Ну его! Вот тебе я и сама задок подставила бы, — заявила она. — Ты парень ничего, не то что там всякие… И нравишься мне уже давно. Нет, правда?

— пьяно допытывалась девушка.

— Я обдумаю твое предложение, — ответил Сергей, в основном чтобы отвязаться. Нет, Вика была совсем даже ничего, и как раз в его вкусе. И насчет того, каким она там местом зарабатывает, ему тоже было до лампочки — он не ханжа какой-нибудь, и не строгий блюститель нравственности . В общем, скорей всего он и принял бы ее предложение, но было стыдно признаться, что ему и вести-то ее некуда. Не к сестре же, в конце концов. Что он за мужик такой — даже квартиры своей нет.

Но Вика, оказывается на полном серьезе ждала от него более определенного ответа.

— Что, брезгуешь? — с обидой в голосе спросила она Сергея. Ирка притихла, почувствовав, что подруга уже не шутит.

— Не в том дело, — буркнул он.

— А в чем? — настаивала девушка. — Не нравлюсь, может быть?

— Нравишься, — так же односложно ответил Сергей, глядя на дорогу с чуть преувеличенным вниманием.

— Вести некуда? — попала в точку Вика. — Так это ерунда, могу пригласить к себе. Мы с Иркой квартиру двухкомнатную снимаем — не потеснишь никого. Поехали? Прямо сегодня?

— Ну хорошо, поехали, — решился Сергей, чувствуя даже некоторую неловкость оттого, что не он, а его уговаривает такая симпатичная девушка как Вика. — Вот только альбиносу деньги сдам и, наверное, будем свободны — утро уже. Ни хрена сегодня заказов больше не будет.

— Ты не бойся, — с воодушевлением распиналась Вика, довольная, что все так удачно сложилось — Сергей действительно ей очень нравился. Настоящий мужчина, не тряпка, как некоторые, и еще симпатичный, высокий… — Я сразу душ приму — это для меня вообще как закон. А с черными я резинкой пользовалась, так — ни-ни, слишком много для них чести будет. Так что, выходит, ты как бы первым у меня сегодня и будешь. — И вновь, мешая вести машину, обвила его шею руками:

— Сереженька, ты как, тоже без резинки любишь?..

Против всех предположений, альбинос почему-то не выказал к ним никаких претензий — иногда, очень редко, на него такое находило. А тот факт, что сегодня и повода для недовольства, собственно, никакого и не было — это уже дело десятое… Он расплатился с девочками, с Сергеем, и распорядившись оставить машину во дворе, так как скоро должен был появиться шофер-сменщик, а машина была переходной, распустил их всех по домам. Сергей аж как-то расчувствовался от такого непривычно нормального обращения, у него даже появилось ощущение вины, что такому замечательному парню он еще совсем недавно хотел набить рыло — видимо предстоящее общение с Викой настроило его на такой душевный лад. Ну вот зачем такому замечательному парню, и вдруг — пару оплеух? — думал он, глядя в бесцветные альбиносовские глазки. — Одной бы было вполне достаточно…

— Э?! — уже перед самым уходом вдруг спохватилась Вика.

— А почему это мне сегодня на треть меньше? — Она с недоумением смотрела на только что пересчитанные купюры.

— А это — минус твой штраф, — не моргнув глазом, спокойно ответил альбинос. — Ты ведь оштрафована.

— Какой еще штраф? Это за что еще я оштрафована? — попыталась наехать на него девушка.

— А я засек, как ты меня сегодня дебилом называла, — теперь уже начав помаргивать своими белесыми ресницами, но все так же спокойно объяснил альбинос. — Еще перед вашей поездкой, в комнате, когда ты с Иркой разговаривала. Что, думала я глухой, ничего не слышу? Вот, за дебила и…

От возмущения Вика даже не нашлась, что ответить, хотя была довольно острой на язычок. Здесь наверное и сам Жванецкий оказался бы бессилен… И только выйдя втроем на лестничную клетку и посмотрев друг другу в глаза, они одновременно громко рассмеялись.

— Без комментариев! — утирая слезы, выступившие от бурного смеха, подвела итог Вика…

Если бы Сергей задумал начертить некий график, который бы учитывал величину его раздражения в соотношении с единицами времени, то этот рисунок скорее всего напоминал бы своими очертаниями синусоиду, только с очень крутыми перепадами, острыми углами и отличающуюся весьма рваным ритмом — так что в итоге и на синусоиду все это мало бы походило. Дело в том, что некоторая его нервозность, приобретенная давно, еще со времен присутствия во многих горячих точках бывшего Союза и войне в Югославии, накапливаясь до какой-то определенной критической массы, находила затем свой выход в различного рода физических действиях — в основном в драках. Так, если какой-нибудь нормальный человек обычно старается обходить конфликтные уличные ситуации, которые могут закончиться разборкой, стороной, то Сергей в такое время, когда все накопившиеся в нем отрицательные эмоции требовали выхода, если не сам искал повода разрядиться, то уж и представлявшейся возможности старался не упускать. Например, недавно на улице он увидел идущих ему навстречу двух малолеток, как привык он их называть с высоты своих двадцати пяти лет — хотя и им было где-то по двадцать, — которые, поравнявшись с ним, сказали:

— Слышь, дай закурить! — Точнее, спросил один из них, поплотнее, который находился в этот момент ближе к нему.

Сергей, даже не повернув головы, продолжал свой путь, уже наливаясь злостью и предвкушая продолжение. Он просто категорически не хотел действовать как среднестатистический человек, сглаживающий конфликты — на хрена? Нет, он ничего сглаживать не собирался — сейчас, кажется, у него появится прекрасная и столь долгожданная возможность разрядиться; и вообще, с хамами нужно разговаривать по-хамски, на единственно доступном их пониманию языке — он всегда придерживался этого золотого правила. Все произошло именно так, как он и предполагал, и на что рассчитывал:

— Хоть бы ответил что-нибудь, сучара! — раздался сзади возмущенный голос, которого он внутренне ожидал.

Только сейчас Сергей остановился и неспешно развернулся к также остановившимся сзади парням.

— Что надо? — процедил он сквозь зубы, пока пропуская «сучару» мимо ушей. Этой их промашкой можно будет воспользоваться потом, если они не решатся начать то, что он от них с нетерпением ожидает.

— Ну, я же спросил у тебя закурить, — объяснил тот, что спрашивал, поплотнее. Второй молча стоял рядом. — Ты будто и не слышал?

— А разве мы уже перешли на «ты»? — притворно удивился Сергей. — Что-то я таких дружков не припомню… — Он с нарочитой задумчивостью и вниманием принялся их разглядывать, как бы действительно пытаясь вспомнить. — И коров я с вами, ребята, не пас. И на брудершафт вроде бы не пил…

— Ну, ладно, ты тут не очень-то! — зло ответил все тот же, плотный — второй видимо, был у него за ассистента. — Какая разница — ты, вы? Спросили тебя закурить, ответил, и вали себе дальше.

Такого вот хамства Сергей не принимал просто категорически. Он и сам, если бы ему довелось стрелять сигарету — что он старался делать лишь в редчайших случаях, если уж действительно припрет и негде купить, — то он даже к этим малолеткам обратился бы непременно на «вы».

— Ладно, короче… — решил он закруглять беспредметный разговор. — До вас, я вижу, все равно ничего не доходит. Что надо? Только конкретно! Может, морду хотите мне набить, а? — Тут он уже немного их провоцировал, ибо по его расчетам эти современные наглецы такого явного приглашения к действию пропустить были не должны. Ведь в этом для них крылся весь смак — о чем же они будут потом, к вечеру, рассказывать в компании таких же нагловато-дебильных дружков? «А я ему тогда с левачка… А он… Тогда я ему с правака, и ногой, ногой…» — Так и получилось, ребята пошли по накатанному:

— Да надо бы… — с какой-то, впрочем, долей неуверенности в голосе ответил главный — все же Сергей был для них чуток здоровее, чем требовалось. Можно найти кого и помельче, чтоб уж наверняка, — так откровенно и сквозила мысль в неуверенном ответе этого оболтуса.

— Ну так давайте! — Сергей сделал приглашающий жест рукой. — Зачем же дело стало? Пробуйте! Смелее! Или вам с пенсионерами бы только силами тягаться?

Уж после такого явного вызова им не оставалось ничего более, как приняв устрашающие стойки, двинуться на «обнаглевшего» мужика. Сергей же, не дожидаясь, пока они там будут топтаться, пытаясь к нему приблизиться, выбрав удобный момент, неожиданно сам сделал резкий шаг вперед и одновременно провел классический боксерский «прямой левой». В боксе, хорошо нарвавшемуся на такой удар противнику обычно больше ничего не нужно, кроме как понюхать ватку, смоченную нашатырем, да плюс профилактический осмотр у доктора на предмет возможного сотрясения мозга. Ничего не понадобилось и крепышу, который рухнул на асфальт подобно кулю, начиненному соломой. Второй, «ассистент», мгновенно сделав соответствующие выводы и разом растеряв всю свою спесь, не нашел ничего лучшего, как просто отбежать на приличное расстояние, вполне резонно рассудив, что этот мужик, почему-то не захотевший покорно подставлять им для развлечения свою физиономию, гоняться за ним, подобно ребятишкам, играющим в «салочки», станет вряд ли. Естественно он был прав, Сергей и не собирался поступать подобным образом.

— Эй, крутой! — позвал он «ассистента», который, надо отдать ему должное, по-крайней мере не смылся вообще, оставляя своего дружка валяться на асфальте. — Забирай эту ветошь, — он кивнул на раскинувшегося на дороге любителя покурить, — и советую впредь быть с прохожими немного повежливее. Понял?

У того исчезло какое бы то ни было желание даже просто пререкаться, не говоря уже об активных действиях; он только послушно кивнул на манер примерного мальчика, получившего законный нагоняй от родителей за какую-то провинность, и с опаской поглядывая на Сергея, стал осторожно приближаться к приятелю, который уже оклемался до такой степени, что даже попытался самостоятельно присесть. Сергей, не оглядываясь, побрел дальше, не обращая внимания на заинтересованные взгляды редких прохожих…

Таким вот незатейливым образом пар был выпущен через некий гипотетический предохранительный клапан, и какое-то время он мог жить спокойно, не боясь вспылить в какой-нибудь менее подходящей для этого ситуации. И теперь, если бы он действительно вел график, отображающий уровень своего раздражения, то на данный момент его кривая опустилась бы в крайнюю нижнюю точку. Подобные эпизоды требовались ему для разрядки не менее одного раза в месяц. Теперь, правда, для сброса пара у него появился еще один предохранительный клапан — Вика. А если быть еще более точным, то в дополнение к ней и Ирина, которая в тот раз пришла к ним в комнату якобы за сигареткой, хотя у нее была почти нетронутая пачка «Мальборо», подаренная клиентом, и в итоге осталась с ними в постели, придав еще большее разнообразие их и без того не грешившим заурядностью сексуальным играм…

Таким образом, когда харя альбиноса начинала в очередной раз настойчиво напрашиваться на сближение с кулаком Сергея, Вике с Иркой предстояли весьма напряженные деньки, ведь после и без того нелегких трудовых будней им еще предстояло помочь парню освободиться от клокочущей в нем энергии, что, впрочем, они проделывали без всяческих жалоб и довольно охотно — Сергей нравился им обоим. Но даже с учетом всех этих обстоятельств он чувствовал, что до бесконечности так продолжаться не может — находившийся в постоянной готовности контакт один раз должен был неминуемо замкнуть совсем другую линию…

— Сергей, — уж как-то слишком серьезно спросила Вика, когда Ирка ушла в магазин закупить что-нибудь из жратвы, — я тебе нравлюсь?

— Ну зачем ты спрашиваешь, — с легким раздражением ответил тот, — я же сейчас у тебя, правильно? И вчера был здесь же, и три дня назад… Так что тебе непонятно?

— А Ирка? — не обращая никакого внимания на его недовольный тон, настаивала девушка. — Она как, тоже тебе нравится?

— Ну… — Такой прямолинейный вопрос загнал его в тупик и он даже не нашелся, что ответить.

— Нравится, нравится, — убежденно произнесла Вика, закуривая. — Но я тебе нравлюсь больше, правда?

Сергей только хмыкнул такому неожиданному повороту разговора — ну и умеют же эти бабы закрутить! Он и не задумывался никогда на эту тему.

— Ну, в общем-то — да, — как-то очень медленно, словно прислушиваясь к своим мыслям, ответил он. — Можно сформулировать и так. — Он тоже прикурил.

— А ты бы смог со мной жить? — Судя по-всему, девушка решила затеять явно нешуточный разговор.

— Как это? Жениться? — слегка ошарашено взглянул на нее Сергей.

— Ну да, жениться. Или так жить, не расписываясь, но как муж и жена, — спокойно пояснила Вика.

Сергей молчал, теперь уже совсем не зная, что отвечать, ведь у него и мысли даже подобной не возникало. Вика ему здорово нравилась — это точно; да и в постели она была очень хороша — тут вообще разговору быть не могло, но все же…

Проститутка — это как-то…

— Не хочешь? Потому что я проститутка, да? — ничуть не обижаясь, поинтересовалась та, угадав его нехитрые сомнения.

— Ну… В общем, да, — признался, наконец, Сергей.

— А ведь я тебя кажется люблю, Сергей. Даже не кажется, а вполне определенно. И в общем, я решила так — начиная с сегодняшнего дня, ты спишь только со мной, понял? А про Ирку и думать забудь, не то я вам обоим глаза выцарапаю! — решительно заявила девушка.

— Ну ты у меня и крутая! — засмеялся Сергей, с удивлением отмечая, что ему, в общем-то, нравится, как ревнует его девушка и что уже относится к нему, как к своей собственности. Со всеми этими его жизненными метаниями да постоянным участием в различного рода вооруженных заварухах, у него никогда еще не было ни одной постоянной подруги. Вика получалась первой.

— Сергей, ты ведь у сестры живешь, да? — вновь удивила она его своим вопросом.

— Да, только когда это я тебе говорил? — недоуменно поднял он брови.

— Было как-то. А куда ты уедешь потом?

— Да куда это я уеду? И когда потом? — Он уже всерьез начинал заводиться от всех этих загадок, которые девчонка подбрасывала ему с щедростью фокусника, достающего из рукава всевозможные предметы.

— Ты только не думай, что я такая уж безмозглая дурочка, — все так же спокойно, не обращая внимания на его недовольный тон, объяснила Вика. — Я же говорю, что ты мне уже давно нравишься, и поэтому я так же давно к тебе присматриваюсь, наблюдаю потихоньку. Ты же бешеный, я не вчера это поняла. И каким взглядом ты сверлишь порой этого альбиноса — как ты его окрестил, — тоже вижу. И поэтому знаю, что в один прекрасный день ты врежешь ему так, что неизвестно чем все закончится. Понимаешь, помимо того, что он жадный, он ведь еще и чертовски злопамятный. Он и денег тогда не пожалеет, чтобы тебе отомстить. Крыше своей заплатит, чтобы тебя достали, или в ментовку сдаст, распишет им с три короба… Понимаешь? Наплетет про тебя всякого, чтоб посолидней звучало, а не про истинные причины, по которым ты его изобьешь — он ведь это умеет, брехать-то. А тогда у тебя только один выход будет — из города уматывать. Ведь из-за такой мелочи за тобой никто не погонится, это ясно, но и оставаться не резон — убить не убьют, а ребра пересчитают. Что, скажешь, я не права?

Слушая такие стройные Викины рассуждения, Сергей смотрел на нее во все глаза. Вот это выдала девочка — да он и сам не смог бы лучше обрисовать сложившуюся ситуацию! А еще говорят, что женщины глупы… Да она действительно лучше него все по полочкам разложила, а уж наблюдательная, оказывается — вообще гасите свет! И что ей на все это ответить?

— Ты правильно все сказала, — с расстановкой заговорил он. — Так и будет, наверное. Даже не наверное, а точно. Знаешь, видимо я про себя давно все это решил, а сам себе никак не хотел в этом признаться. Да, этого уродца я все равно изобью — крови он из меня попил предостаточно, да и из вас тоже. В общем, за всех. За меня, за вас — он у меня свое получит. А вот насчет уехать… — Он не мог так сразу решить, стоит ли Вике говорить, что скорее всего поедет к бабке в деревню, под Приреченск? Не ляпнет ли она альбиносу? Хотя маловероятно, конечно, что тот будет его оттуда доставать — денег пожалеет. Это во сколько ж обойдется? Да скотина лучше повесится. Но как знать, вдруг он этого дебила вообще пришибет? Сергей за себя поручиться никак не мог. Да и Вика…

Кто она ему вообще?.. — В общем, уеду я отсюда подальше, в деревню, — решил он ответить половинчато, не открывая, куда именно. — Есть у меня бабка, старенькая уже. Я ее сто лет уже не видел, но жива еще вроде… Меня к себе звала, когда письмо от нее последнее получил. В общем, так вот надумал.

Вика видимо опять прекрасно поняла все его сомнения, потому что неожиданно прижалась к нему всем телом и просительно заглядывая в глаза, тихо произнесла:

— Сереженька, милый, не хочешь, не говори, ладно. Я ведь все прекрасно понимаю. Но когда это случится, — она с трудом удержала слезы, — ты мне напиши оттуда, хорошо? Я буду ждать, напиши, милый! Пиши мне на главпочтамт, до востребования, Виктории Жуковой, запомнишь? Я каждый день буду туда ходить. Каждый день… — Она все-таки не смогла сдержаться, заплакала.

— Да что тут запоминать-то, все просто, — ответил он, обнимая и прижимая ее к себе. Сергей вдруг почувствовал огромную нежность к этой неплохой, в общем, девчонке. А то, что она… Мало ли у кого как в жизни поворачивается. Ведь действительно, у него еще никогда не было девушки ближе ее… — Знаешь, мне кажется, я тебя тоже…

Он не договорил, но она все поняла без слов и в ее синих глазах засветился робкий огонек надежды…

— Что, опять дворовых привезли? — Раскатистый бас какого-то бизнесмена, что ли, сделавшего заказ в гостиницу «Спортивная», раздался, как только к нему в номер Сергей ввел Вику с Иркой.

Чем этот мудак, из одежды на котором были только белые трусы с желтым пятном подсохшей мочи в районе паха, недоволен? Даже его огромных размеров живот — словно этот идиот думает, что если уж поселился в гостинице с подобным названием, надо соответственно выглядеть спортсменом и проглотил для убедительности футбольный мяч, — раздраженно колыхался в такт его заявлению… Каких еще дворовых? Чем он недоволен?

Одеты девчонки очень даже прилично — на обеих не джинсы какие-нибудь с куртками, а красивые вечерние платья с туфлями-лодочками на высоком каблуке. На Иркином личике, может чуть больше косметики чем надо — есть у нее такая привычка злоупотреблять, но его Вика намазана вполне в меру и со вкусом… И вообще, они самые красивые девчонки в клубе — от них на его памяти еще ни один клиент ни разу не отказывался.

В чем дело?

— В чем дело? — так и спросил он мудака, который за каким-то хреном взял в руки мобильный телефон. Мобильник в сочетании с несвежими зассаными трусами — это клево! Жаль Слава Зайцев не видит — он бы такие бабки на этой идее мог бы наварить…

— Ты еще и не понимаешь, холуй? — Этот боров явно не подозревал, что Сергею, по его личному графику, давно полагалась очередная разрядка. — Ты еще не понимаешь? Это что за бляди? — Он ткнул жирным пальцем в сторону покрасневших, что было отчетливо видно даже сквозь слой косметики, девушек. — Что за бляди, я тебя спрашиваю? — Теперь он, сделав шаг вперед, уперся этим же самым пальцем прямо в живот Вике, которая болезненно поморщилась — палец очевидно, надавил весьма чувствительно. Лучше бы он этого не делал…

Вскипающий Сергей, который еще кое-как снес адресованного ему «холуя», не мог спокойно наблюдать, как палец этого говнюка делает больно его девушке. В полном соответствии со своим графиком, Сергей, у которого кровь застучала в висках подобно пневматическому молоту, успев еще краем глаза заметить умоляюще устремленный на него взгляд Вики, видимо вмиг все понявшей и безуспешно пытающейся предостеречь его от того, что он собирался сделать, быстро шагнул вперед и изо всех сил врезал борову ногой точно по его желтому пятну, которое прекрасно сослужило неожиданную роль в качестве оригинальной мишени-ориентира. Тот, жалобно хрюкнув и закатив на лоб заплывшие жиром свиные глазки, согнулся в поясе и грузно осел на мощный зад, звучно шлепнув при этом об пол толстыми пятками обеих ног, которые взметнулись во время падения кверху и на которые были надеты резиновые шлепанцы. Пятки, как совсем уже ненужно, просто автоматически отметил про себя Сергей, тому уже давно не мешало бы поскоблить…

Ирка было завизжала, но понятливая Вика молниеносно зажала ей рот ладошкой, оборвав визг в самом зародыше. Боров сидел на полу, не в силах вымолвить ни слова — у него перехватило дыхание и, видимо, подступала тошнота, что было заметно по начавшему судорожно вздыматься, еле проступающему сквозь толстый слой жира кадыку.

— Дворовых, говоришь? — как-то даже весело произнес Сергей. Высвобождение дурной энергии было ему в радость.

Значит, этому козлу возжелалось потереть свой наверняка грязный конец непременно об каких-нибудь именитых манекенщиц — вот так, не больше и не меньше! Кстати, как будто привезенные им девчонки чем-то хуже. Разве что только не раскручены и, в отличие от рекламных красавиц, этих не показывают по телевизору, а всего лишь поставляют таким вот обнаглевшим жирным свиньям… — Синди Кроуфорд захотел за эти свои копейки? Клаву Шиффер тебе сюда привести, чтобы она трусы твои обоссаные постирала? — И не останавливаясь, с методичностью метронома мощно пробил ногой четыре раза подряд по футбольному мячу, прятавшемуся у борова в животе. — Аут!..

Еще перед последним заключительным ударом тот стал медленно заваливаться на бок, при этом у него изо рта наконец хлынула зеленоватого цвета жижа, заливая убогий потертый ковер, на котором тот пристроился.

— Пошли! — Сергей рванул Вику за руку, заглянул в ее какие-то потерянные глаза; она поняла, что это конец — наступило то неизбежное, чего она так долго боялась и чего хотела бы хоть чуточку оттянуть. Увидит ли она теперь когда-нибудь своего парня? — Быстрей, говорю! — Вика и опомнившаяся наконец Ирка быстро застучали вслед за ним каблучками, звонким эхом заполнившими коридор. Спустившись на лифте вниз, они метеорами проскочили мимо не успевшей даже приподнять головы дежурной, и уже через минуту заводя машину, Сергей быстро инструктировал все такую же потерянную Вику — до Ирки все равно сейчас вряд ли бы что дошло:

— Поедем через центр, там я вас высаживаю, и дуйте домой! Все! Про меня ничего не знаете и точка! И что ему там, контуженому, в голову ударило, хрен его знает. Понятно? В конце концов вы-то здесь действительно ни при чем.

— Сергей! — умоляюще начала Вика. — Не надо, я тебя прошу, остановись! Хватит тебе уже одного ублюдка. Я же знаю, куда ты потом поедешь! Да пусть тот дебил живет, хрен с ним! Сергей! — Она попыталась положить руку ему на плечо.

— Все! Я сказал — все! Вылезайте! — Он остановил машину на светофоре. — Быстро, кому говорю!

— Сергей! — уже снаружи, через стекло, попыталась докричаться до него Вика. — Я прошу тебя, просто умоляю!

— Машину-то вернуть надо! — усмехнувшись, ответил он уже остававшейся далеко позади девушке. — Как-никак альбиносова собственность!..

Альбинос открыл дверь своей квартиры весь налитый яростью — теперь он был не бесцветно-розовым, а просто красным, как вареный рак. Он уже все знал — видимо, дежурная, удивленная их поспешным бегством, пошла проверить, что произошло в номере, затем позвонила сюда, а может и сам боров, оклемавшись, добрался до своего заблеванного мобильника. Да какое все это, собственно, могло иметь сейчас значение?..

— Ты что, охерел? — заорал альбинос сразу, еще с порога, едва за Сергеем закрылась дверь. — Охерел, да? Ты же клуб подставил! Ты вообще, хоть представляешь, кто это такой? Кто был в гостинице? Это же президент… — Он выкрикнул название какой-то фирмы, которое ни о чем Сергею не говорило. — Все, сдавай, сволочь, ключи от машины, ты доигрался!

Нет, он явно не понимет сложившейся ситуации, если еще требует ключи от какой-то машины и орет, — подумал Сергей. — Боже, какой мудак…

— Тебе звиздец, говорю! Ты это понял? — Альбинос посмотрел на него с нескрываемым злорадством и с явным наслаждением повторил:

— Звиздец! Ты… Ты что улыбаешься? — В нем вдруг произошла разительная перемена. С зарождающимся страхом смотрел он на спокойно стоявшего и глядевшего на него в упор Сергея, по лицу которого блуждала непонятная улыбка. — Ты… Ты что надумал? — Теперь он уже не орал — напротив, произнес это почти шепотом.

— Что, альбинос херов? Дошло наконец? Даже до такого дебила как ты? Что ж, поздравляю… — Сергей впервые назвал его настоящим именем открыто, в глаза, и сделал это с наслаждением. — Ведь ты даже не знаешь, где я живу, правильно?

Ты настолько туп, что даже не позаботился узнать такую элементарную вещь. И пока крыши твои любимые приедут, и пока крыши бизнесменов твоих сраных приедут… — Он медленно наступал на начавшего пятиться альбиноса, пока тот не уперся спиной в стену. — А я — вот он, перед тобой! Здесь и сейчас.

Мне уже давненько хотелось от души отблагодарить тебя за все то хорошее, что ты для нас делал. И для меня, и для баб — для всех. За твою жадность, за твою тупость, за наглость и вообще, просто за то, что ты есть на свете — такой вот красавец-альбинос…

Он размахнулся и действительно от всей души, как давно мечтал, врезал в эту ублюдочную харю, напрочь размазав по ней нос, от чего по сторонам только полетели кровавые ошметки. Тот, не в силах кричать, со сбившимся от боли дыханием, начал было оседать по стене, но Сергей крепко схватил, придерживая, его за грудки. Держа альбиноса левой рукой, правой он ударил еще — на сей раз по зубам, от чего у того, кажется, сломалась челюсть — по крайней мере, раздался сильный хруст, а из разбитого рта, одновременно со вспучившимися на губах пузырями крови, вылетели осколки зубов. Руки незадачливого сутенера бессильно повисли вдоль туловища.

— Ну вот!.. — Сергей удовлетворенно оглядел свою работу. — Теперь совсем другое дело! Ну, и напоследок от меня лично! Прими, друг, уж не откажи! — Почти не целясь, он мощно пробил два раза по изуродованной уже физиономии альбиноса, отчего голова того дважды звучно ударилась о стену и, отпустив мгновенно скользнувшее вниз по стене тело, отправился к выходу… — Крыша! — зло усмехнувшись, бросил он неизвестно кому. — Херово всю жизнь под крышей прятаться, чтоб не намочило. Самому тоже хоть что-то надо уметь!..

Подъезжая на «пятерке» к дому сестры, он думал только об одном — чтобы та оказалась дома. Найти его, конечно, не найдут — где живет его сестренка, он никому не сообщал, даже Вике, но все равно, очень не хотелось задерживаться. Было непреодолимое желание побыстрее убраться из опостылевшего в конец города, где балом правили такие вот боровы и альбиносы… Ленка оказалась дома, а увидев его перекошенное лицо, сразу обо всем догадалась и всплеснула в отчаянии руками:

— Опять накуролесил! Ну что мне с тобой делать!

— Ладно, не бери в голову, — сказал он и попросил:

— Собери, пожалуйста, все мои вещи, я уезжаю. — И в ответ на ее ставший совсем перепуганным взгляд, успокоил:

— Да нормально все, не бойся. Просто надоело все до чертиков, уеду к нашей бабке. Мы ведь и не знаем, жива ли она еще.

— Да у тебя всегда все нормально, — безнадежным голосом заметила сестра, однако тут же начала послушно выполнять его просьбу, споро собирая вещи. — Ты хоть не убил никого, братик? — боязливо поинтересовалась она.

— Да говорю же, нормально все! — коротко ответил Сергей, а про себя подумал:

— Ну, боров-то небось уже оклемался, правда, сейчас ему наверняка не до девочек. А вот альбиносу может и не повезти, если у него черепушка окажется слабой… — Он вспомнил, с какой силой приложил того о стену.

Сестре об этом знать, конечно же, было не обязательно.

— А что ж из города тогда бежишь? А? Если все у тебя нормально? Заладил — нормально да нормально… — бурчала Лена, сноровисто отыскивая и укладывая его вещи в большую клетчатую сумку, пользующуюся любовью «челноков».

— Да не бегу я, не бегу! — раздраженно выкрикнул из ванной комнаты Сергей. Он споласкивал лицо холодной водой. — А уехать я давно уже собирался. Говорю же, надоело все до чертиков. Да если б за мной гнались, думаешь, оставил бы я тебя здесь одну, за меня все расхлебывать? — Но, подумав, все же добавил, сочтя нечестным оставлять ее совсем уж в полном неведении, мало ли что:

— Слушай, в общем… Приложил я там двоих слегка… Да не пищи ты, не пищи! Не так уж и сильно, чтоб совсем… — Он заметил, что все его «успокаивания» произвели совсем обратный эффект — Ленка испугалась еще больше, у нее даже руки затряслись. Уж она-то лучше других знала, как несильно может приложить ее братец. — Да говорю же, не так уж и сильно! — стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже и убедительнее, повторил Сергей. — А тебя я просто на всякий случай предупреждаю — если начнут доставать всякие… Ну, меня искать… Хотя адреса твоего я никому не говорил… Так вот, в общем, если начнут тебя доставать, мало ли что… Сразу черкани бабке — я приеду, все улажу.

— Уж ты уладишь, как же… — Сестра оглядывалась по сторонам, чтобы убедиться — не забыла ли что уложить в сумку. — Только еще больше дров наломаешь. — Но все же, слегка успокоившись, спросила:

— Точно никого не убил? А то я ведь все помню — с детства еще был ненормальным. Дрался чуть не каждый день.

— Да никого я не убил, оклемаются! — опять как можно увереннее постарался ответить Сергей. — Просто один из них каким-то бизнесменом вроде оказался, вдруг меня начнут искать. Да не бери ты в голову, сестренка! Давай-ка лучше обнимемся с тобой на прощанье. — Он с силой прижал женщину к себе.

— Ох и дурак же ты у меня, братишка… — прошептала она, уткнувшись лицом ему в грудь — ростом Лена была на голову ниже его. — Ох и дурак!

Сергей, вдруг что-то вспомнив, бросился в комнату и, открыв шкаф, извлек из-под стопки белья пачку зеленых купюр.

Разделив ее на глаз примерно пополам, одну часть сунул в руки сестре.

— На, тут тебе… В общем, скопил немножко. — И не обращая внимания на ее попытки вернуть ему деньги, решительно взял в руки сумку. — Ну, прощай, сестренка! Тьфу ты, точнее, до свидания, конечно! — поправился он и, уже выйдя на лестничную площадку, напомнил:

— Так ты все поняла? Сразу напиши, если кто хоть пальцем тронет!

— Я тебе там еды на дорогу положила! — крикнула вдогонку сестра. — Не забудь, не то пропадет!

Уже садясь в машину, Сергей оглянулся и отыскал взглядом нужное окно — сестра через стекло махала ему рукой. Помахав ей в ответ, он включил зажигание и тронул с места.

Я еще обязательно вернусь, сестра! — пообещал Сергей сам себе. — Вот только отдохну от всего, и сразу приеду к тебе в гости. Да и эта херня пусть пока уляжется… Вернусь!

А пока надо поискать, где бы «припарковать» машину… Это будет альбиносу еще одним сюрпризом. Облапошив какого-то бедолагу пенсионера, заполучив «пятерочку» почти даром, тот экономил изрядное количество денег — шофер без тачки стоил гораздо дешевле. Вот только с Сергеем ему явно не повезло.

Уж сэкономил, так сэкономил, точно…

Вспомнив, где имелось подходящее для его затеи место, он через двадцать минут оказался на дороге, проходящей по возвышению, края которой были огорожены бетонными столбиками, а внизу простиралось огромное поле. Дождавшись момента, пока на дороге не станет машин ни с одной, ни с другой стороны, Сергей осторожно подъехал перпендикулярно к промежутку между столбиками ограждения и когда передние колеса почти нависли над самым обрывом, заглушил мотор. Затем он забрал брошенную на заднее сиденье сумку и, обойдя машину сзади, плотно оперевшись ногами в асфальт, принялся изо всех сил ее толкать. «Пятерка» словно нехотя тронулась с места. Когда до завершения задуманного оставалось совсем немного, передние колеса уже нависли над пустотой, машина, зацепив днищем, замерла на какое-то время в нерешительности, но в следующее мгновенье, словно передумав, уже стремительно падала, переворачиваясь, с двухметровой высоты. Сергей весело сплюнул ей вслед и поднял поставленную на асфальт сумку. Больше в этом городе его ничего не удерживало — все долги были оплачены сполна…

Добравшись автобусом до вокзала, он взял билет на ближайший поезд до Приреченска и бродя по перрону, вскоре уже с немалым интересом разглядывал минимально одетых в такую жаркую погоду девушек. Вдруг одна из них — высокая стройная блондинка — неожиданно напомнила ему Вику, и у Сергея сразу кольнуло в сердце. Моментально потеряв всяческий интерес к проходящим мимо красавицам, он тоскливо подумал: «Увидимся ли мы с тобой еще, Викушка?..»

До поезда оставалось убить совсем немного времени…

Ольга, слегка нервничая, расхаживала по своей квартире, позабыв про кипевший на кухне чайник, который своим сердитым свистом давно пытался привлечь внимание хозяйки… Куда же подевалась моя любимая птичка — Чижик? — думала она… Вот уже целых две недели тот не показывался ей на глаза, не отвечал на телефонные звонки, а когда она сама, наконец, решилась к нему зайти, дверь его квартиры оказалась запертой и на ее звонки никто не ответил. Только выглянувшая из-за соседней двери тетка, с любопытством оглядевшая Ольгу с головы до ног, с непонятным злорадством в голосе сообщила, что он давно уже не появлялся, иначе она непременно бы это услышала. Ольга, ясно себе представляя, какую благодатную тему для сплетен подкинула она сейчас этой старой мымре, сухо поблагодарила и вернулась к себе…

Но как он мог? — с отчаянием думала она. — Может, куда-нибудь уехал? Но тогда хоть бы предупредил ее, что ли…

— Еще совсем недавно она даже представить себе не могла, что двухнедельная разлука с Александром таким тяжким грузом ляжет на ее сердце. И куда он вообще мог уехать? Ведь у него никого нет, он сам говорил, что детдомовский… Ну, пусть только явится ей на глаза — она ему покажет, как волновать свою девушку. Да она с ним просто разговаривать перестанет!

— придумала, наконец, Ольга достаточно страшное для него наказание и тут же сама усомнилась в его реальности, зная точно, что как только увидит своего Чижика, тут же бросится к нему в объятия — за эти две недели она истосковалась по своему возлюбленному до крайности. А ведь он еще в дальнобойщики собирался! — внезапно вспомнила она. — Нет, никаких дальнобойщиков! Это что же, ей мучиться без него целыми неделями? Одной, в точности как сейчас? Ну нет, никуда она его больше не отпустит! Никогда…

Приняв такое решение, Оля на какое-то время даже немного успокоилась, словно Саша уже был тут, рядом, а она диктовала ему свои требования. Теперь она уже жалела, что провела с ним по-настоящему всего только одну-единственную ночь, после чего опять удерживала его на расстоянии. Сейчас ей казалось, что она была попросту дурой, заставляя мучиться его и мучая саму себя. Причем себя, может, еще гораздо больше…

Но что поделать, все это лишь сейчас казалось ей таким глупым, а тогда она просто отчаянно стыдилась своего чрезмерно темпераментного поведения, по которому любой бы смог догадаться, до какой степени она истосковалась по мужским объятиям. Ведь после произошедшего она почти целую неделю пряталась, избегая с ним встреч — до такой степени ей было стыдно. Да и потом, когда скрываться стало уже просто невозможным, еще долго отводила глаза, невольно краснея и не зная при этом, замечает ли ее смущение Саша — а ведь как трудно ей было избегать его взгляда, он-то смотрел на нее не отрываясь… Да, отворачивалась и краснела — ну чисто дура; ведь знала же, что тот ее любит и никогда не позволит себе насмехаться над ее чувственностью и тем предельно сокровенным, что она тогда ему делала.

Да, сейчас все это казалось просто глупым, ненастоящим, и если бы Саша в эту секунду появился у нее на пороге, она сама, первой бы бросилась ему на шею и увлекла в спальню — пусть потом думает о ней все что хочет…

Она даже замерла, прислушиваясь, поверив на мгновение, что сейчас словно в сказке раздастся звонок в дверь, и все это только потому, что ей так сильно этого хотелось… Естественно, никакого звонка не последовало и Оля, обругав себя последней на свете дурой, если до сих пор верит в чудеса, поспешила на кухню — она вспомнила, наконец, о чайнике…

Сидя на кухне и стараясь не обжечь губы, Ольга медленно потягивала ароматный кофе, периодически затягиваясь слабой сигаретой — она предпочитала облегченные «Мальборо». Ее взгляд опять наткнулся на вскрытый конверт, лежавший на подоконнике…

Нужно срочно что-то решать, — в который раз подумала она и, протянув руку, достала из конверта аккуратно сложенный листок бумаги. Затем механически пробежала глазами текст, уже знакомый ей наизусть: «Уважаемая Ольга Скрипка, сообщаем Вам… присланные Вами фотографии… победили в отборочном конкурсе… Вашу кандидатуру… Приглашаем Вас… рекламном ролике… город Благогорск… немедленно приступить к съемкам…

Нужно на что-то решаться. Нужно немедленно на что-то решаться, иначе вскоре ехать будет поздно. Ольга пыталась припомнить свои недавние действия и сама не знала, какой бес попутал ее написать письмо и выслать свои фотографии…

Ее внимание привлекло опубликованное в местной газете объявление. Привлекло тем, что девушки приглашались именно для съемок спортивного рекламного ролика — прочитанный текст показался ей весьма убедительным. Он ни в коей мере не напоминал дешевую приманку, преследующую определенного рода цели, ведь истории об обманутых девушках постоянно рассказывались в газетах… Она вспомнила виденную по телевизору рекламу, где молодая женщина с веселой улыбкой на хорошеньком личике нажимала на педали какого-то оригинального тренажера.

В принципе, такое ей подходило — это ведь не голой сниматься под хищными взглядами мужчин. Что упоминались молодые женщины — тоже плюс, а то поди разберись: ее двадцать четыре — что, к примеру, за возраст? Много это или мало? Можно ли ей еще считать себя девушкой? А молодой женщиной — наверняка, тут и гадать нечего. Что же она, старая, что ли?.. Ну, внешность и фигура, как там требуют, у нее имеются, да еще какие! Все так говорят, да и у самой глаза есть… Да вот же, ну разве она не образец женской красоты?.. Зачарованная идеей сняться в рекламе, Ольга опять стояла перед зеркалом и внимательно разглядывала свое отражение.

Ни жиринки! — с удовлетворением констатировала она, вертясь под разными углами. И талия у нее тонюсенькая, и грудь упругая — глядя на улице на совсем еще молоденьких девушек, она частенько недоумевала, как можно в таком возрасте уже настолько себя запустить?.. Правда, Ольга честно признавала, что особых ее заслуг во всем этом не было — просто так распорядилась природа. Ну, еще и родители, конечно… Никаких диет она не соблюдала и при этом совершенно не полнела; единственное, что она делала постоянно — ежедневную утреннюю гимнастику. Видимо, внешностью она пошла в свою мать, — в очередной раз подумалось Ольге. Та была первой красавицей в поселке, иначе отец не остался бы с ней навсегда, позабыв про Москву, откуда приехал в ее края в служебную командировку… Но вот почему мать отказалась переезжать к нему в столицу — вызывало у Ольги искреннее недоумение. И она бы тоже сейчас жила в Москве. Хотя, с другой стороны, тогда она не встретила бы своего Чижика! — внезапно пришло ей в голову. И вспомнив о нем, решила: а вот уеду ему назло, пусть потом мучается и ищет. А я приеду и… И все равно брошусь ему на шею, — опять поняла Оля. И никуда я от него не денусь… Но съездить не мешало бы — конечно же, там наверняка хорошо платят. Деньги пришлись бы ей весьма кстати, ведь с некоторых пор она работала неполную рабочую неделю, да и то, она не попала под сокращение лишь потому, что очень нравилась своему старенькому начальнику, который не раз говорил, что будь он помоложе… Правильно, кому сейчас нужны пищевики-технологи? Она и так давно выполняла различные работы не по своей основной специальности, к примеру, помогала бухгалтеру составлять балансовые отчеты, в которых набила руку, да занималась еще всякой всячиной…

Поддавшись искушению, Ольга призывно повела из стороны в сторону бедрами и тихо рассмеялась, вспомнив, каким образом ее столь нехитрые движения воздействуют на воображение мужчин, распаляя их до такой степени, что даже почтенные отцы семейств, окончательно теряя голову, готовы натворить немалое количество глупостей. Не переставая улыбаться, она выгнулась всем телом, принимая теперь полную чувственности позу коварной обольстительницы, уже в изрядной мере отдающую непристойностью и тут же устыдилась своих действий. Что это она, в самом-то деле? Кривляется сама перед собой подобно актрисе порнографического жанра или бывалой стриптизерке…

А ведь ей предлагали попробовать себя и в той и другой ипостаси, да еще сколько раз… Так что ее красота доставляет своей хозяйке порой не одни только радости, и бывает это совсем не редко. Как бы не влипнуть ей с этими съемками в какую-нибудь историю… Бросив на свое отражение довольный взгляд и испытав стыд от столь откровенного проявления нарциссизма, — Ольга вздохнула и накинула халат…

Но ведь ей еще предстоит пройти отбор — понравится ли она этим самым киношникам? Так… Значит надо выслать им фотографии. Ну, портрет она закажет в ближайшем фотоателье, а вот в полный рост… Хотя они и не пишут, что надо показать себя в купальнике или голой, но это ведь и дуре понятно — должны же они оценить фигуру. Но вот специально для этого раздеваться перед каким-то там фотографом ей очень не хотелось — как начнет сверлить взглядом… Оля прекрасно знала, какое впечатление производит ее красота на противоположный пол, и что на пляже даже семейные мужчины, рискуя свернуть себе шею или получить нахлобучку от ревнивой жены, пялились на нее во все глаза, не говоря уже о прыщавых юнцах, которые, увидев ее, переворачивались на живот, зарываясь в песок, чтобы скрыть моментально появляющееся в плавках подтверждение их буйных желаний…

Подумав о пляже, Оля вскочила и бросилась искать объемистый альбом, где среди множества фотографий было и несколько пляжных, снятых во время отдыха с друзьями. Одна из них являлась предметом ее законной гордости, Оля очень любила ее показывать — ее засняли в момент игры в волейбол и фотограф очень удачно поймал момент, когда она, причудливо изогнувшись, тянулась за мячом. Эта фотография никого не оставляла равнодушной, даже ее завистницы, которых у нее как и у любой красивой женщины находилось немало, были вынуждены скрепя сердце признать, что здесь Ольга выглядит королевой.

А Чиж, который, пролистывая альбом, наткнулся на эту фотографию, так просто влюбился в нее до такой степени, что требовал либо немедленно ее подарить, либо переснять, иначе он при случае просто ее выкрадет. Но до снятия с нее копии у Оли как-то не дошли руки, а сейчас она подумала, что это будет прекрасным выходом — она переснимет и вышлет именно эту, удачную, пляжную.

И уже приняв такое решение, Оля только тогда сообразила, что подсознательно все-таки решилась принять участие в этом конкурсе — а вдруг для съемок выберут именно ее? Видимо, как попыталась она в себе разобраться, тут было замешано много чего — и возможность получить за это деньги, и для собственного самоутверждения, и еще что-то… Ведь если из той фирмы ей придет приглашение на участие в съемках, можно даже никуда и не ехать, а просто показывать его при случае всяким кумушкам — пусть лопаются от зависти! И Чижик тоже прочувствует, как оценивают ее другие — пусть гордится тем, какое сокровище ему досталось. Хотя, как раз он-то без лишних подтверждений об этом знает — была уверена Оля.

Окончательно решившись, она заказала в фотоателье копию того удачного снимка, убедившись заодно и в том, что ее опасения оказались не беспочвенными — фотограф так уставился на принесенное фото, так долго не сводил глаз с самой Ольги, сличая снимок с оригиналом, убеждаясь, что именно стоящая перед ним женщина послужила для него моделью, что Оля могла себе ясно представить, каким именно образом он фотографировал бы ее в бикини, как она в какой-то момент и собиралась поступить… Да ведь он просто извел бы ее своим вниманием, — подумалось ей, когда она ощутила на себе его противный липкий взгляд.

И потом, уже опуская конверт с двумя фотографиями и коротенькими данными о себе в почтовый ящик, она так и решила — получу приглашение, а там посмотрим…

Но все это было уже неделю назад, а сейчас, доведенная до крайности таким отношением к себе любимого мужчины, она окончательно созрела для решения — надо ехать. Пусть он потом мучается, как мучается сейчас она. Да она ему специально даже записки в почтовом ящике не оставит — тогда он может быть поймет, как нехорошо с ней поступает…

А Чиж, не предполагая, что как раз в этот момент его любимая Оля изводится отчаянными мыслями о нем, мчался в Краснодол, чтобы окончательно убедиться, что он — это действительно он, и никто другой. Что его воспоминания о детстве на сей раз реальны, а не инспирированы каким-нибудь хитрым гэбэшником. Он специально не заходил к Ольге уже больше недели, намеренно избегая и случайной встречи, пока не разберется в себе окончательно. Он даже трубку телефонную не брал. Вот когда он узнает о себе все, тогда между ними и состоится окончательный разговор. Он расскажет ей обо всем без утайки и тогда она либо примет его таким, какой он есть, либо… Но об этом ему не хотелось даже думать. Чиж, стоя в тамбуре скорого поезда и выкуривая одну сигарету за другой, задумчиво глядел на проносящиеся мимо столбики, мерно отсчитывающие километр за километром. Когда же будет Краснодол? И когда он вернется к своей Оле?..

Когда, наконец, закончились все приготовления и уже можно было похвастаться первыми результатами, Мышастый с удовольствием сообщил радостную весть своим компаньонам, которые, окончательно пропитавшись предложенной им идеей, теперь уже просто изнывали от нетерпения, звоня ему едва ли не каждый день и интересуясь продвижением их общего дела.

Двумя днями раньше Мышастый точно так же изнывал от нетерпения, ожидая возвращения посланного в командировку Бугая. Все время, пока тот отсутствовал, он никак не мог на чем-либо сосредоточиться, даже выполняя обычную рутинную работу, не требовавшую приложения особых мозговых усилий. Его раздражало буквально все — шофер его дочери и машину водит гораздо хуже Бугая; и выглядит как-то неопрятно — слишком растрепанным; и еще от него исходит запах какого-то противного дезодоранта… В другое время ему и в голову бы не пришло придираться к таким мелочам, тем более, что все провинности Молчуна были скорее мнимыми, вызванными в основном его раздражительностью, исходящей, в свою очередь, от нетерпения — это он и сам прекрасно осознавал. Лишь огромным усилием воли Мышастому удалось кое-как взять себя в руки и ближе к вечеру, сидя в кабинете своего офиса и ожидая новостей, он выглядел уже почти спокойным…

Когда раздался звонок и секретарша доложила ему о появлении Бугая, он почти неотличимым от обычного голосом поблагодарил ее и уставился на дверь кабинета. Вошедшему подчиненному он предложил сначала выпить с дороги кофе, поинтересовался, не голоден ли тот, и только тогда, испытывая гордость за свою выдержку, которая только что успешно прошла очередную проверку на прочность, попросил того отчитаться о поездке… Моментально проглотив пару принесенных Татьяной булочек, казавшихся совсем крохотными в его огромных лапах, Бугай коротко отчитался своему патрону о том, как проходил его визит в Благогорск.

— Значит, все проскочило гладко, никаких накладок не произошло и ничьего внимания ты там не привлек? — подвел итог Мышастый.

— Именно так, шеф. Все прошло отлично, — заверил его Бугай, нисколько не покривив при этом душой.

— Ну, давай сюда письма, — будничным, несколько суховатым тоном, стоившим ему определенных усилий, произнес хозяин кабинета. — Сколько их там?

— Тридцать пять, — четко, по-военному отрапортовал бывший боцман и выложил на стол целлофановый сверток с конвертами.

— Ну что ж, Борис Афанасьевич, — уже который раз продемонстрировал свою демократичность и прекрасную память на имена хозяин кабинета, — иди отдыхай; с дороги, наверное, устал. В общем, жду тебя на работу завтра, с утра. — И не давая возможности возразить открывшему было рот помощнику, жестом направил того в сторону двери.

Затем, намеренно устраивая еще одну проверку своей выдержке, заказал Татьяне еще кофе и терпеливо его дождавшись, выпив половину чашки и будучи удовлетворенным результатом своей проверки, опять же нарочито не спеша распаковал столь вожделенный пакет. И только тогда, уже давая некоторую волю своему нетерпению, он не затягивая более своих действий, вскрыл каждый из конвертов специальным канцелярским ножом для бумаги и вскоре уже раскладывал их содержимое на поверхности своего широкого стола на манер карточного пасьянса…

Три послания отсеялись сразу — он отбросил их в мусорную корзину, едва взглянув на верхние строчки: «Это письмо принесет Вам счастье. Если вы перепишете его от руки столько-то раз…» Осталось тридцать два послания, каждое из которых сопровождалось цветными и черно-белыми фотографиями различного формата. Мышастый намеренно не стал сортировать претенденток по возрастному критерию, вполне логично рассудив, что если бы он отобрал самую красивую женщину из всех тридцати двух, а потом, взглянув на сопровождающий фотографии листок с ее данными, обнаружил бы, что ей больше лет, чем другим, не столь красивым как она, эта деталь его выбор ни в коей мере не поколебала бы. Если красавице тридцать, а крокодилу двадцать один, то неужели из-за одного только возраста необходимо предпочесть крокодила? — подумал он с усмешкой.

Кстати, нашлись и таковые. Где-то порядка пяти-шести претенденток уже на портретных снимках выглядели настолько ужасно, что он даже усомнился в их умственных качествах — ну неужели они сами не осознают, что им не только съемки в рекламных роликах, им даже работа в детских садах противопоказана, дабы несчастные дети не выросли заиками. Преодолев искушение немедленно отправить все эти непристойные художества прямиком в мусорное ведро, Мышастый на всякий случай, ради любопытства, решил сначала поглядеть и на их фигуры. Все они, словно сговорившись, прислали фотографии в микроскопических бикини, и все как одна приняли на них самые что ни на есть раскованные позы, видимо пытаясь таким нехитрым способом скрыть многочисленные дефекты своих полных, в основном, фигур. Констатировав про себя, что те вполне соответствуют их лицам, кроме одной, спорной, он, поколебавшись, все же отложил их в отдельную стопку, решив показать такое диво Воловикову с Желябовым — пусть ребята тоже повеселятся. Итак, оставалось еще двадцать четыре претендентки…

На какой-то краткий миг он вдруг почувствовал замешательство — а если и там ничего достойного не найдется? Ведь тогда придется придумывать что-то новое — не посылать же опять Бугая, чтобы тот подобно мелкому шкоднику таскал из чужих ящиков почтовую корреспонденцию. Это и так был, в общем-то, каприз художника, повторять который он был не намерен. Неужели не найдется хотя бы одной толковой?.. Он опять углубился в изучение женских прелестей, изучая пока только портретные фото — он делал это намеренно, оставляя самое лакомое на десерт. Он медленно перебирал оставшиеся снимки, раскладывая их по кучкам, перетасовывая и так и сяк, пытаясь определить, где получше, но вскоре поймал себя на том, что его взгляд упорно возвращается к одной из них. Это лицо его словно чем-то приворожило, а взгляд выразительных карих глаз этой неординарно красивой женщины словно манил в какие-то прекрасные дали, приглашая именно его, Мышастого, разделить с ней далекий путь познания этого восхитительного, неведомого чего-то… Отложив пока конверт с этим завораживающей красоты лицом в сторону, чтобы не сбиваться с толку, он принялся изучать оставшиеся. К нему он вернется несколько позже, сейчас оно мешает оценивать достоинства других.

Следующим этапом явилось то, что он отобрал, наконец, десять самых лучших — они были уже примерно равноценны и являлись действительно очень красивыми девушками. Мышастый сразу успокоился — в принципе с любой из них уже можно вполне плодотворно поработать. Уже с гораздо большим трудом и сомнениями ему удалось из этой десятки выбрать шесть — это было непросто, потому что они опять же были между собой примерно равны. И перед тем как перейти к завершающему этапу своих действий, он, убрав на время всю эту груду бумаг со стола, заказал еще кофе. На сей раз не для того, чтобы устроить себе очередное испытание на выдержку — нет, сейчас он уже просто немного устал. Когда перед ним появилась чашечка вожделенного напитка, а Танюша ушла, слегка покачивая бедрами, он даже не посмотрел ей вслед, провожая глазами ее загорелые ноги, что бывало с ним весьма нечасто — настолько велико было сейчас желание немедленно вернуться к прерванному занятию. Вообще-то он намеренно и вопреки установившимся повсеместно правилам запретил своей секретарше носить на работе колготки либо чулки, чтобы в любой момент можно было, протянув руку, убедиться в том, какая нежная кожа ее столь возбуждающих ног, но сейчас… И вот, из шести фотографий он наконец отобрал три. Эти претендентки были уже настолько равноценны в своей красоте, что если одна из них не смогла бы по каким-либо причинам приехать, любая из двух оставшихся могла свободно ее заменить без какого бы то ни было ущерба для дела. А вообще, любая из предыдущих шести или даже десяти вполне на это годилась — просто нужна была лишь одна, лучшая, только поэтому он и продолжал скрупулезно продолжать выбор.

Сделав вывод, что без девушки они в любом случае не останутся и лишь сейчас успокоившись окончательно, Мышастый вернулся к отложенной ранее фотографии — той, что так сильно его чем-то приворожила. Сдвинув десятку лучших в сторону, он взял в руки ту, заветную, и опять долго не мог оторвать от нее взгляда. В лице этой девушки удивительным образом сочетались некая аристократичность, чувственность, какая-то беззащитность и, как ему показалось, некоторая надменность, высокомерие, а еще одновременно властность и уж совсем неожиданно — покорность; словом, такие качества, которые вроде бы являются взаимоисключающими. Как такое могло быть, он не знал, но факт оставался фактом — фотографию именно такой женщины он держал сейчас в руках. И все это помимо того, что если говорить о правильности черт или красоте ее лица, то перед ним сейчас находилось просто само совершенство… Абсолютно каждая его деталь в отдельности являлась идеальной — начиная с чуть припухлых, четко очерченных и очень красивой формы губ или пикантно выделяющихся на утонченной формы лице скул, и заканчивая тонкими нервными бровями. Собственно, ни одного изъяна он в ней попросту не нашел.

Тогда, предвкушая либо сладкий вкус победы, либо горечь поражения, Мышастый с вновь подступившим волнением достал листочек с кратким перечнем ее данных… Он намеренно разбивал свои действия поэтапно, как бы играя в азартную игру с постепенным повышением ставок, фотографию в полный рост оставляя при этом на самый конец. Ее данные, если только эта барышня не являлась патологической лгуньей, в чем ее заподозрить у Мышастого не имелось пока никаких оснований, только подтверждали его предварительные выводы. Рост сто семьдесят два — это чуть меньше роста современных манекенщиц. Для них такой рост был ниже минимальной планки, его же устраивал как нельзя лучше — выше ему не требовалось. У него самого было сто семьдесят пять при полном туловище, животе средних размеров, явственно выпирающим из-под одежды и настойчиво требующим специальных упражнений, мощных коротких ногах и короткой же шее — почти полном ее отсутствии. Соответственно, в противовес, как это бывает со многими, он любил высоких и стройных, не имеющих излишнего веса — его секретарша служила ярким тому подтверждением. А вес этой дамы, как он вычитал в бумажке, составлял пятьдесят четыре килограмма — для ее роста просто на редкость прекрасное соотношение. При таком удачном раскладе ее тело как раз должно быть весьма худеньким, но одновременно и без выпирающих косточек, со всеми присущими женщинам восхитительными выпуклостями в положенных местах, — подумалось ему. Талия у этой девушки была поистине осиной, а грудь как раз второго, его любимого размера — то есть не слишком большой, чтобы под весом собственной тяжести неуклонно стремиться вниз, но и не слишком маленькой, чтобы ею нельзя было любоваться или жестко захватить в пригоршню нетерпеливой рукой. И возраст, — как с удовлетворением отметил он, заканчивая изучение ее данных, — двадцать четыре года — это же просто прекрасно! Значит, она не является ни глупенькой, но при этом амбициозно-противной малолеткой, с еще не привитыми манерами приличного поведения и отсутствием изысканности; ни одновременно чересчур опытной и много повидавшей, возможно даже чересчур много раз битой жизнью. Как раз золотая середина, — решил Мышастый. Наверняка ей присуща та особая женская элегантность и ухоженность, некоторая, возможно, доля манерности, что так его возбуждает; и наверняка она уже давным-давно, в отличие от большинства тех же малолеток, научилась за собой ухаживать, что в основном приходит с возрастом — холить и нежить свое тело, не позволяя себе ходить с облупленным лаком на ногтях, не забывая делать педикюр или вовремя скоблить пятки… В общем, пока все шло просто превосходно.

Теперь оставалось сделать последний, заключительный жест, который должен был сейчас все решить и которого, несмотря на всю его кажущуюся простоту, он пока никак не мог заставить себя совершить, испытывая излишнее нервное возбуждение — достать ее фотографию в полный рост. Его даже охватило чувство легкого страха — а вдруг она окажется не очень?

Считывать сантиметры на бумаге — это одно, а визуально все может оказаться совсем по-другому. Интересно, в купальнике она, или нет? Если в одежде — видны ноги, или нет? Ведь это было для него в женщине самым важным — ноги!

Предательски дрогнувшей рукой он взялся было за забытую чашку кофе, но тот оказался давно остывшим — к черту кофе! К черту этот кофе и к черту всяческую выдержку!.. Он решительно рванул оставшуюся фотографию из конверта. Рванул и замер… Это была она… Никаких сомнений — это была она!..

Сейчас, глядя на пляжный снимок, где восхитительной красоты молодая женщина, изогнувшись в какой-то соблазнительно-кокетливой позе тянется за мячом, демонстрируя свое просто какой-то поистине божественной красоты тело, Мышастый принял твердое и окончательное решение — она и только она! Даже если откажутся Воловиков и Желябов, он просто пошлет их подальше; даже если она не приедет по первому вызову, он найдет другой способ ее заманить — да он ее просто похитит, в конце концов! Окажись сейчас под рукой Бугай, он просто расцеловал бы этого бывшего боцмана за то, что тот вытащил для него воистину счастливый билет… Все, теперь дело можно было считать окончательно сделанным.

Слегка расслабясь, но еще не в силах оторвать от снимка глаз, он буквально силой заставил себя посмотреть на ее выведенные аккуратным каллиграфическим почерком имя и фамилию.

Ольга Скрипка… — произнес он вслух, как бы пробуя это имя на вкус. Интересная фамилия, — подумалось ему, — хохлушка, что ли? Или у кого там еще могут быть такие фамилии? А, впрочем, неважно. Главное то, он что совсем скоро на этой обворожительной скрипочке сыграет. Да еще как сыграет — его смычок уже в нетерпении, а два других из их веселого оркестра наверняка окажутся с ним солидарны!..

Воловикову с Желябовым он на следующий день назначил встречу возле своего офиса и, встретив их на улице, пересадил в свою машину. Телохранителя Воловикова Мышастый оставил на месте — чем меньше народа будет пока знать про место, куда они сейчас направляются, тем будет лучше — его необходимо было держать в секрете от лишних глаз. Троицу единомышленников повез Бугай, которому патрон доверял всецело. Уже подъезжая к цели, Воловиков с Желябовым, ни разу не бывавшие в этих местах, принялись с интересом оглядываться по сторонам.

— Ничего райончик, — высказал свое мнение Желябов. — А почему здесь строиться перестали?

— А хрен его знает, — ответил Мышастый. — Нынче все почему-то норовят в той стороне, близ Плющихи. А мне тоже здесь больше нравится.

— Ничего, — высказался Воловиков, — для нас же лучше.

— Это верно, — согласились с ним остальные…

Подъехав уже непосредственно к особняку, Воловиков спросил Мышастого:

— Я вижу, фасад не трогали, да?

— Решили, что и так ничего, потерпит, — подтвердил тот.

— Внутри, кстати, тоже в основном только освежили, ну, перестроили — сами знаете что. А в общем, все обошлось в копейки. Согласны?

— Согласны, — подтвердили оба.

Мышастый остался удовлетворен их ответом. Он вложил деньги, купив эту недвижимость, а перестройка производилась почти полностью за счет компаньонов. И хотя строение это было приобретено для чисто специфических целей, да еще, разве что, для их общих гулянок, юридически дом принадлежал ему.

Значит, при равных с ними расходах, он получил некоторое преимущество — весьма неплохо!

— Забор тоже решили пока не трогать. — Он повел рукой.

— Кому он нужен, верно? — Забор был старый, деревянный, с облупившейся краской, местами слегка перекосившийся.

— Да, в наших планах забор никакой роли не играет, — отозвался Воловиков. — Ну, а понадобится — так недолго будет и поставить…

Походив по комнатам, спустившись в подвал, в небольшой тренажерный зал, побывав во всех специфических, в основном, помещениях, все остались довольны увиденным. Обратившись затем к бывшему боцману, Мышастый попросил:

Слушай, сооруди нам пожалуйста кофе, ну, печенье там, все что есть, по чуть-чуть. Ты же знаешь, где что лежит?

— Сам же и привозил, — подтвердил тот.

— Я распорядился привезти чуток съестного, — пояснил Мышастый, — так, по мелочам, пока только то, что не портится. К приезду нашей красавицы, конечно, привезем все необходимое, как положено. Правильно? Надо же будет девушку принять как следует, чтобы не приняла нас за каких-нибудь крохоборов.

— Кстати, насчет девушек… — нетерпеливо начал было Желябов, но Мышастый приложил палец к губам, призывая его к терпению.

— А сейчас пойдемте, я вам покажу то, чего вы еще не видели… — Он привел сгорающих от любопытства друзей к небольшой комнатке, сделанной за счет части коридора. Комнатка была потайной, чтобы ее открыть, требовалось знать, как именно это делать. — Ну, что скажете? — поинтересовался Мышастый довольным тоном, видя неподдельное восхищение своих товарищей.

— Класс, — подтвердил Воловиков.

Через просторное, в человеческий рост стекло они видели сейчас ванную комнату, душевую — все что находилось за стенкой, внутри.

— Это то самое, что с другой стороны является зеркалом?

— догадался Желябов.

— Точно, — подтвердил Мышастый. Демонстрируемое являлось его законной гордостью. — Нас при этом, естественно, не видят.

— Никогда не приходилось сталкиваться, — покачал головой Желябов. — Слышал, в кино видел, а так, в натуре, в первый раз. Но качество просто отличное.

— А вот мы сейчас и проверим, стойте здесь, — предложил хозяин.

Выйдя из потайного убежища, он разыскал хлопотавшего на кухне Бугая и попросил того зайти в ванную комнату, проверить работу сантехники.

— Так мы ж с вами вместе проверяли, Антон Алексеевич, — удивился тот.

— Ничего, глянь еще раз, — ответил Мышастый.

Через несколько минут все трое едва сдерживали смех, наблюдая, как в просторную ванную комнату вошел недоумевающий Бугай.

— Только тихо, — предупредил Мышастый, прижав палец к губам. — Ни звука.

Бугай походил, осматриваясь вокруг, подошел к раковине, подергал ручками кранов и, убедившись, что вода идет нормально, проследовал ко второму душу, находящемуся отдельно от ванной. Когда при проверке боцмана окатило водой, все трое чуть животы не надорвали, пришлось даже зажимать рты руками, чтобы не выдать себя смехом. А когда Бугай подошел к зеркалу, то есть встал напротив них и они увидели, как он задумчиво разглядывает свою физиономию, проводя по щетине рукой и видимо решая вопрос — можно ли считать себя хорошо выбритым, приятели выскочили в коридор и наконец дали волю душившему их смеху. Трое мужчин в возрасте за пятьдесят заливались, подобно пацанам, разыгравшим с дружком-ровесником веселую шутку.

— Но рожа-то, рожа… — хохотал Воловиков. — Хорошо еще, он какие-нибудь прыщи не надумал давить, я бы тогда оттуда и не вышел!

— Ну, прыщей у него вроде не наблюдается, — высказался и Желябов. — А вот лучше бы ты, Антон, помыться ему предложил — посмотрели бы, как флотские за этим делом ухаживают.

Может, как медные части на корабле, с песочком драят? — Мышастый недавно поведал им, что тот служил на флоте.

— Ладно, — объявил он, произведя над собой немалое усилие, чтобы прекратить, наконец, хохотать, — пойдем за стол, в гостиную, там кофейку выпьем.

— Антон, а почему там разговаривать нельзя? Звук пропускает? — поинтересовался Воловиков, когда они уселись за стол, дожидаясь появления Бугая.

— Да, — подтвердил тот. — Наверное, можно было бы заказать и специальное, звукоизолированное, есть наверное такие.

Да только я подумал, на кой хрен нам это надо — просто дороже выйдет, и все. Нам ведь так, посмотреть только, да и то немного.

— Что ж, это верно, — согласился Желябов. — Антон, а ты не подумал, что можно поставить там камеру, или пристроить ее где-нибудь еще? — задал он неожиданный вопрос. Воловиков также с интересом ожидал ответа.

Это был вопрос… Вообще-то Мышастый уже установил в нужных местах скрытые камеры, но говорить об этом друзьям он не собирался. Началось все с того, что он решил снять конкретно свои развлечения с будущей гостьей — это будет похлеще любой порнухи и просмотр такой ленты обеспечит ему возбуждение для бесперебойной работы «гидравлики», как когда-то метко выразился Воловиков, до самой старости, но потом вдруг решил снять и своих друзей. Мало того, что это будет просто интересно и не менее возбуждающе, он получит еще и компромат на обоих сразу. Так, на всякий случай. Тем более, что все так удачно шло ему в руки само собой.

— Я уже думал об этом, — безо всякой паузы, довольно искренним тоном удалось ответить ему. — Вот только поздновато в голову пришло. Сделаем обязательно, может позже. Ведь мы еще только начинаем, будут у нас наверняка и другие девчонки. Ну, если хотите, можете снимать и открыто, только чтобы сюжет наш разработанный не нарушить, чтобы все вписалось в рамки. — Он намеренно упомянул про девчонок, чтобы увести разговор в сторону, на наверняка волнующую их тему.

— Кстати, о девчонке, — Воловиков действительно мгновенно вспомнил о более существенном, чем какая-то установка камер. — Не пора ли тебе уже и показать…

Договорить ему не удалось, так как в дверях гостиной появился Бугай, неся поднос, нагруженный всякой снедью. Его появление немедленно вызвало новый взрыв хохота — все вспомнили, как он только что разглядывал себя в зеркале. Бугай недоуменно на них покосился, но, естественно, и подумать не мог, что этот смех относится именно к его скромной персоне.

Он невозмутимо выгрузил на стол дымящийся кофейник и все остальное, что принес. Когда, закончив свое дело, боцман удалился на кухню, Мышастый, дождавшись, когда стихнут последние смешки, сделав паузу, торжественно объявил:

— Вот и настало время. Сейчас вы увидите кое-что интересное. — Он сходил к оставленному на стуле возле входа «дипломату», который привез с собой и продолжил:

— Выбирайте нашу «мисс»…

Раскрыв кейс, он выложил на стол груду конвертов, которые тут же нетерпеливо расхватали Воловиков с Желябовым. Пока они с жадностью вглядывались в снимки, Мышастый принялся пить кофе — есть ему не хотелось. Двое друзей либо также не были голодными, либо настолько увлеклись просмотром, что забыли про все, даже про кофе. Через некоторое время они и вообще отодвинули съестное и, высвободив половину стола, тут же заняли его фотографиями — разгорячившимся приятелям уже не хватало места. Они периодически обменивались восторженными восклицаниями:

— Смотри, вот ничего!

— А эта, смотри какая! Нет, ты только глянь!

— Антон, — вдруг повернулся к Мышастому Желябов, — а ты чего не смотришь? Ты уже выбрал?

— Выбрал, — подтвердил тот.

— Кстати, тут возникает такая интересная тема… — присоединился к разговору Воловиков. Он на мгновенье задумался, видимо облекая свою мысль в нужную форму. — Вот понравятся нам троим разные. Как же, спрашивается, тогда быть? Ведь кто-то будет вынужден действовать вопреки своему желанию, подчиняясь решению большинства, так что ли? Достаточно того, что мы будем принуждать кое к чему эту нашу девушку. Ну, ей положим, просто на роду так написано — подчиняться сильному, терпеть и потакать всем его прихотям. Впрочем, как и многим другим в этой жизни, — цинично усмехнулся экс-мэр. — Но мы-то тут при чем? Я, например, так не хочу.

— Тогда может разыграем все это дело в бильярд, а? — загорелся Желябов. — Выберем каждый свою…

— Ну ты и хитрец, — покачал головой Мышастый. — С тобой, пожалуй, разыграешь.

— Так как же? — Воловиков ждал ответа.

— Ну, мне почему-то кажется, что мы все же сойдемся на одной кандидатуре, — Мышастый загадочно улыбнулся. Он действительно был уверен, что его приятели, так же как и он, непременно выберут Ольгу Скрипку. Уж очень она выделялась из общей массы пусть даже и по-настоящему красивых девушек, превосходя их всех подобно тому, как спортсменка олимпийского класса превосходит заурядных перворазрядниц.

— Ну-ну… — Воловиков недоверчиво покачал головой и снова углубился в изучение фотографий. Через секунду, опять увлекшись, он уже протянул Желябову чью-то карточку:

— Нет, ты только посмотри, какие у этой девчонки классные ноги!

— Ага, — согласился тот и взамен показал другую:

— А у этой? — Через мгновение за столом опять воцарилась рабочая атмосфера:

— О! Какие ножки! Ого, вот это фигурка!.. А у этой-то, у этой! Вот это да! А эта? Ничего себе грудь!..

Мышастый, с волнением отметив, что Воловиков добрался до фотографии Ольги, старался внимательно проследить за его реакцией. Когда тот принялся вертеть в руках два цветных отпечатка, он слишком долго, как показалось Мышастому, и молча, без комментариев, вглядывался то в лицо, то в фигурку девушки, снятой на пляже. Потом медленно, словно через силу, отложил их в сторону, взял в руки фотографии очередной претендентки, но тут же отбросив их в сторону, опять вернулся к тем, Ольгиным. Опять долго вглядывался в них молча, без каких бы то ни было комментариев, не поднимая головы и не замечая ничего вокруг. Затем, опять, словно проделывая над собой усилие, нехотя отложил фотографии Ольги Скрипки и уже совсем бегло завершил просмотр остальных, как-то автоматически перебирая их одну за другой и не задерживаясь при этом ни на секунду. Мышастый с облегчением убедился, что обворожительная молодая женщина запала Воловикову в душу так же, как и ему самому. Он шумно выдохнул воздух — по меньшей мере один единомышленник был уже найден. Но вот никакой особой реакции на Ольгу Желябова он не заметил, а ведь тот держал в руках ее фотографии сразу после Воловикова, и раз он ничем не выделил ее из других, значит ничего особенного, что отличало девушку от остальных, он в Ольге не нашел…

Наконец двое членов своеобразного жюри просмотрели все до конца и только сейчас потянулись к давно остывшему кофе.

Не сомневаясь, в общем-то, в Воловикове, Мышастый устремил свой взор на Желябова. Конечно, против них — двоих, как он надеялся, единомышленников, — бывший областной не выстоит, сломается, но все же хотелось, чтобы всем троим общая избранница была в радость, чтобы никого не пришлось принуждать.

Он спросил, обращаясь к нему:

— Ну что, никого не выбрал?

— А? — Желябов очнулся от каких-то размышлений, отхлебнул холодный кофе. — Это ты мне, Антон?

— Тебе, тебе, — подтвердил тот.

— Почему не выбрал? Очень даже выбрал.

— И кого же? — с легким напряжением в голосе спросил Мышастый, гадая про себя, когда же тот успел, а он так и не заметил, хотя внимательно наблюдал за обоими.

— Кого? — переспросил бывший областной и ответил:

— А вот ее! — Поискав глазами, он протянул руку и вытащил из общей кучи фотографию Ольги. — Вот ее… — задумчиво повторил он, пристально вглядываясь в снимок. — Я знаю, Антон, что она и твоя ставленница, верно? — поразил его Желябов еще больше. — Ты ведь так внимательно следил за реакцией Воловикова, что трудно было не догадаться. Я угадал?

Мышастый с Воловиковым рассмеялись.

— Ах ты, старая бестия! — восхитился бывший мэр. — А ведь какой наблюдательный, вот жук! Сидит, вроде увлечен до предела, а сам все вокруг подмечает, ничего не упустит. Привык, сидя у себя в президиумах, отсыпаться да работать одновременно! В общем, я очень рад, друзья, что мы выбрали одну и ту же девчонку и нам не пришлось спорить между собой, а в итоге кому-то поступаться своим желанием. Нет, но ведь до чего хороша, а? — Он уже в который раз взял в руки Ольгин снимок, отложенный партсекретарем — видимо, просто не мог от него оторваться, в точности как и Мышастый некоторое время назад. А ведь тот и в течение дня еще несколько раз возвращался к нему снова и снова, словно было в молодой женщине нечто гипнотическое.

— Лишь бы она только и в жизни оказалась такой же необыкновенно красивой, — все же капнул Желябов дегтем. — А то ведь всякое бывает.

— Да что такого может с ней быть? — немного уязвленный за девушку, которую уже заранее считал как бы своей своей, поинтересовался Мышастый. — Что у нее, что-нибудь отвалилось, что ли? Вдруг покривели ее чудные ноги?

— Ну, отвалилось — не отвалилось, но вот располнеть или подурнеть от нынешней веселой жизни она могла запросто.

— Ну, — вступил в разговор Воловиков, будто тоже решил удивить Мышастого своей наблюдательностью; в свою очередь демонстрируя Шерлокохолмовские задатки, — к примеру, портрет свежий — там ведь дата какая стоит, видали? То есть он заказан специально, для отправки, а значит, она именно сегодня такая красивая, а не десять лет назад. Ну, а пляжная… Она же честно написала, что фотографии два года. Но если ты сравнишь этот снимочек с перечисленными ею данными… Рост, вес…

— Сдаюсь, сдаюсь! — Желябов шутливо поднял руки. — Это я так просто, чтобы вы не впадали в чрезмерную эйфорию. А то я гляжу — вон, глазенки-то так и сверкают у обоих, так и сверкают.

— Как тут не засверкать, — проворчал Воловиков. — Антон, спрячь снимки, а то так и тянет опять полюбоваться. Что за наваждение…

— Кстати, а вы заметили, что послание-то свое она надушила? — опять блеснул наблюдательностью Желябов. — Какой интересный у этого листочка аромат!

— Точно! — хлопнул себя по лбу Воловиков. — А я-то, старый дурак, все себе голову ломаю — откуда женскими духами потягивает? А кстати, ничего запах, наверное дорогие.

— Я заметил, — подтвердил Мышастый. — Шикарная женщина, нечего сказать. И во всех их женских штучках преотлично толк знает, не отнимешь.

— Ладно, значит порешили, — заключил Воловиков, наблюдая, как Мышастый прячет письма обратно в дипломат. — Антон, а как ты все это сумел организовать?

Мышастый вкратце рассказал друзьям об участии Бугая в этом деле.

— Но он ведь не в курсе? — спросил Желябов и заметив снисходительный взгляд собеседника, смешался:

— Ладно, не мне тебя учить.

— Ну, он-то пока не в курсе, — все же ответил Мышастый, — хотя человек и надежный. Но вот кое-кого нам придется-таки к этому делу привлечь, если уж с размахом решили все обставить. Без обслуживающего персонала нам просто не обойтись.

— Не очень-то мне это нравится, — вздохнул Воловиков.

— Ничего, все под мою ответственность, — успокоил его Мышастый. — Те, кого я наметил в помощь… В общем, на этих людей у меня такое имеется… Они прекрасно знают, что в любой момент утоплю их как котят.

— Ну смотри, — согласился экс-мэр. — Тебе виднее.

— Слушай, — поинтересовался Желябов, — а как все это вообще будет происходить? Я имею в виду — очередность и все прочее. Кто достанет маскарадные костюмы? Вышлет приглашение даме… этой Скрипке? В общем, будет рулить?

— Мне это видится так… — начал Мышастый. — Всей подготовкой займусь я. Все равно уже половину всего проделал. — Он имел в виду особняк и добытые фотографии. — И костюмы, как ты выразился, маскарадные, тоже организую, и две спецмашины — тоже. Если деньги есть, это не проблема. А приглашение я сегодня же ей вышлю. Оно уже, кстати, подготовлено.

— Не сомневался, значит, ни в нас, ни в ней? — усмехнулся Желябов.

Мышастый улыбнулся в ответ и продолжил:

— За все это я вам счет представлю потом, отдельно. Да там не так много и выйдет — основные-то затраты уже позади. Ну, про помощников, без которых теряется весь колорит, я уже упомянул — найду. А насчет очередности я думаю так… — Он обвел друзей взглядом. — Наверное, никто не станет возражать, если первым с ней развлекусь я? — Заметив, что Воловиков все же слегка недовольно поджал губы, он пояснил:

— Эдик, не переживай, ведь это не хоровуха какая-нибудь, когда ко времени твоего захода у нее в известном месте хлюпает уже целое озеро высококалорийного продукта, выплеснутого предыдущими участниками веселой вечеринки. В распоряжении каждого из нас она будет по целой неделе; а в последний день, перед пересменкой, так сказать, договоримся вообще ее не трогать. Ну как?.. А что касается того, самого интересного, давайте как и договаривались, сделаем такое только по одному разу, а потом будем баловаться с девицей уже по-обыкновенному… Всех устраивает?

— Оба медленно кивнули, усваивая его предложения. — Ну вот, — продолжил Мышастый, довольный тем, что не услышал возражений, — а потом, когда каждый свою неделю отработает, произведем заключительный, так сказать, аккорд. Финал. Соберемся уже все вместе, да потешимся кто во что горазд — там будет позволено делать с ней абсолютно все, только успевай придумывать. Финал мы устроим в каминном зале — сейчас туда и сходим. Я к тому времени еще что-нибудь соображу на разный вкус, мало ли чего кому захочется — плеточки там, фаллосы, наручники — пусть каждый даст волю фантазии. Ну, а потом…

— Он помолчал. — Ну а потом и решим, что с ней делать. Ну, как?

— Меня устраивает, — кивнул Воловиков.

— Меня тоже, — поддакнул Желябов.

— Ну, а мы с тобой в какой очередности будем? — спросил его экс-мэр.

— Иди первым, Эдик, — обреченно махнул рукой Желябов, чувствуя, что уж очень тому хотелось влезть раньше всех, и даже Мышастому он уступил без боя только потому, что по сути тот весь проект тащил на себе, да и вся задумка была его. — Я уж подожду. Но только, — он умоляюще посмотрел на Мышастого, — Антон, ты уж пригласи хотя бы на просмотр, а? Когда приедет. А то я с ума сойду от нетерпения, ведь мне хуже всех, ждать целых две недели.

— Приглашу, обоих приглашу, — великодушно пообещал тот.

Он был рад, что все так удачно прошло — ему действительно хотелось стать у этой девушки первым; а потом, до финала, у него будут свободные две недели, которые он посвятит кое-каким накопившимся делам. — Приглашу, — повторил он. — Посмотрите, как современные красавицы душ принимают.

— Здорово, — восхитился Желябов.

— А теперь давайте в каминный зал, — пригласил хозяин…

— Ну вот, здесь я и надумал провести концовку. — Он обвел рукой просторный мрачноватый зал, стены которого чем-то напоминали убранство старинного замка. Наверное, своей нарочито сработанной грубостью, тяжеловесностью и минимумом отделки — фактически ее отсутствием.

— То-то я думал — что здесь, еще ремонт идет? — Желябов поежился. — Мрачновато…

— А девочке каково будет, представляете? — весело подмигнул Мышастый. — Устроим ей здесь средневековую инквизицию. — Он кивнул на вделанные в стену стальные кольца. — Плеточку в любом секс-шопе закупить — и вперед, если душа того пожелает!

— Антон, а это еще что такое? — Воловиков обратил внимание на какой-то водоем размером примерно с две стандартные ванны, сделанный из грубых камней. — Я такое в кинотеатре каком-то видел, там еще рыбки плавали. — Он подошел ближе и заглянул внутрь. — Ну да, вон и вода, и водоросли… О, и подсветка! — Он заметил несколько лампочек. — Ну точно как в кинотеатре, только рыбок золотых не хватает. Антон, ты что, рыбок собрался здесь разводить? На кой ляд они тебе сдались?

— Он уставился на товарища недоверчиво.

— Это не для рыбок, — объявил Мышастый торжественно. — Здесь будут пиявки.

— Пиявки?! — чуть не в один голос изумились оба гостя.

— Но на хрена? — Это спросил уже Желябов.

Довольный произведенным эффектом, Мышастый пояснил:

— Ну, во-первых, я вообще уже давно хотел их завести, да только вот места все как-то не находилось. Не дома же, в конце концов, там жена совсем с ума бы сошла. — Он слегка поморщился, как делал всякий раз при вынужденном упоминании о жене. — Они же чуть не от всех болезней на свете помогают, а лечение ими называется гирудотерапией, слыхали? Я недавно статью читал — так там про них столько всего было понаписано! Не зря же их собирал еще сам старина Дуремар… Видели, их продают в некоторых аптеках? И для нашего финала, кстати, очень даже могут пригодиться. Знаете, какое воздействие они производят на некоторых впечатлительных особ женского пола?

— многозначительно добавил он.

— Ну, разве что так, — согласился Воловиков. — Вообще-то, конечно, что-то в этом есть…

Расставались они в приподнятом настроении, предвкушая скорое развлечение, к которому фактически уже почти все было подготовлено.

— Только не забудь про смотрины, — напомнил Желябов, прощаясь с Мышастым возле его офиса, где их высадил Бугай.

— Не сомневайся, — коротко подтвердил тот…

Сойдя с поезда на вокзале города Краснодола, Чиж нетерпеливо огляделся — все вокруг сразу показалось до боли знакомым: и стоянка такси, расположившаяся у здания вокзала, и подземный переход рядом с ней, и торговки цветами на привокзальной площади — все это тут же всколыхнуло воспоминания детства…

Он вспомнил, как ему нравилась одна девочка, когда он учился в пятом, что ли, классе, и которую он дергал за косички — она сидела на парте как раз перед ним. А потом, через какое-то время, когда дерганье косичек стало казаться глупым мальчишеством и с девчонками хотелось общаться уже совсем по-другому, обходясь больше лаской, она — увы, переехала то ли в другой район, то ли даже в другой город, и Чиж ее больше никогда не встречал… Вспомнил, как ходил с родителями в цирк, где ему больше всего понравились, естественно, клоуны — кто ж еще? Как ходили всем классом в театр юного зрителя, и водила их классная руководительница — она же учительница английского — холеная изящная женщина, которая нравилась Чижу до умопомрачения. Фамилию ее он не мог сейчас припомнить, помнил только, что за глаза ее называли Людкой и что носила она довольно-таки откровенные наряды — по крайней мере, юбки у нее были непременно выше колена, что для членов педагогического коллектива являлось в те далекие времена весьма смелым поступком. Чижу на уроках английского порой приходилось класть ногу на ногу, маскируя охватившее его возбуждение и боясь, что это не останется ею незамеченным…

Еще он помнил, что по школе упорно курсировали слухи, что боготворимую им учительницу запросто потягивает какой-то безвестный старшеклассник, имени которого никто не знал, но к которому Чиж ее безумно ревновал…

Конечно же это были байки, — усмехнулся Александр, все еще стоя на привокзальной площади и размышляя о своих дальнейших действиях; но тогда это воспринималось им на полном серьезе.

Сходить что ли, купить водки, да выпить на скамейке в парке, где они когда-то пили свою первую бутылку с Сашкой Павлюченко и потом заблевали едва ли не весь парк под возмущенные вопли пенсионеров?.. Да ну ее, эту водку — пить ему сейчас не хотелось. Поеду-ка в свой бывший район, — решил он, выпив кружку пива в подвернувшемся баре, который возник на месте некогда популярной столовой.

Его радовало уже хотя бы то, что все вокруг было не просто узнаваемым, но действительно до боли знакомым, такого результата наверняка нельзя было достичь никакими кодированиями или пусть даже полной заменой его мозга…

Выйдя из десятого трамвая за несколько остановок до кольца, он направился к Семке Кутько — тот и жил недалеко, и с ним они одно время тесно дружили, пока не поругавшись из-за какой-то ерунды, не перестали между собой даже здороваться с присущим им в том возрасте юношеским максимализмом.

— Какой тебе еще Сема?.. Какой еще Кутько?.. — вопрошала вскоре пьяная рожа с клочковато выбритыми щеками. — А ну вали отсель в момент, пока я тебя с лестницы не спустил!

Чиж ловко сунул ногу, успев помешать двери захлопнуться.

— Слушай, приятель, — очень даже спокойно произнес он, схватив, правда, при этом рожу за несвежую рубашку, — я ведь пока с тобой по-хорошему разговариваю. Только пока, заметь. А ты этого не ценишь… — Очевидно до рожи что-то дошло, потому что тот сразу как-то обмяк, и забегав глазками по сторонам, принялся уже по-человечески объяснять:

— Мы сюда недавно въехали — где-то этак с годика два назад. — Он наморщил лоб, видимо доказывая, что добросовестно пытается вспомнить нужное Александру. — А до нас жили…

Ну, парень твоих вроде лет, с матерью. Может, Семой и звали.

Ну, выехали они. Мы сюда, а они туда, на наше место. Они, значит, условия улучшили. А мы вот с женушкой, понимаешь…

— Он даже всхлипнул для убедительности. — Между прочим, могли бы и побольше доплатить…

Чижу в момент стало все понятно. Семка с мамашей, решив улучшить условия, поменялись с доплатой с этим вот рожей — правильно, они ведь жили вдвоем в однокомнатной. И что теперь было делать? Выспрашивать у пропойцы его старый адрес, а потом тащиться, возможно, через весь город? Нет, этого делать ему не хотелось. Черт с ним, с Семкой — может и сведет их когда судьба, но явно не в этот раз. Лучше он зайдет к кому-нибудь еще, надо только попытаться сообразить, где живет к примеру… Ну хоть Витька Круглов. Тоже ничего парень.

— Слушай, молодой и красивый… — Рожа вдруг оживился, что-то придумав. — Это ведь твой корешок, да? Ну, Семка этот, которого ты ищешь?

— Дальше? — подбодрил его Чиж.

— Ну так дай мне на похмелку, а? Знаешь, как жабры сохнут? — Он даже указал на место, где у него якобы были эти самые жабры. Выходило, что они располагались где-то под ушами, в районе темной от грязи шеи. — Ведь ты его дружок, а они могли бы и побольше доплатить. Ну, за квартиру… Знаешь, какая у меня была квартира? — Кажется он собирался подробно рассказать о своей бывшей квартире, которая сейчас наверняка превратится в настоящие царские хоромы.

— Пока, дядя. — Чиж убрал ногу.

— Что? — непонимающе вылупился мужик. — Что ты сказал?

Не дашь, да?

— Я сказал — бриться надо, — объяснил Чиж. — Знаешь, Жиллет-Слалом такой есть? С двойными лезвиями? — Он зашагал вниз по лестнице.

— Что? — орал сверху мужик. — Что жилет?

— Я говорю, жабры береги! — так же громко заорал, задрав голову, Чиж…

Витьки Круглова тоже не оказалось — дверь открыла какая-то крашеная блондинка в коротеньком домашнем халатике, которая с весьма игривым видом заявила ему, что «Витя сейчас в командировке». Далее последовало предложение выпить с ней чашечку кофе и вообще, чувствовать себя «как дома». Когда он отказался, сославшись на нехватку времени, смазливое личико блондиночки обиженно вытянулось; тем не менее она пригласила его заходить еще.

Неужели это его жена? — подумал Чиж. — Надо же! Как только муж за порог… Стоит ли тогда вообще жениться? Это смотря на ком! — тут же решил он, уже который раз за поездку вспомнив об Ольге. Он просто не мог себе представить, чтобы Оля, его будущая жена — в этом он ни на секунду не сомневался, — смогла бы в его отсутствие так вот запросто флиртовать с незнакомыми мужчинами. И знакомыми тоже! — тут же добавил он по себя. И все же не преминул с чувством какого-то мужского самодовольства заметить:

— А я ей все же понравился — вот так! Все время их непродолжительной беседы блондиночка ощупывала его таким восхищенным взглядом, что казалось, вот-вот бросится проверять крепость его выпуклых бицепсов, пробуя обхватить их своими маленькими ладонями…

Надежды Чижа развеивались подобно дыму в чистом небе — еще двоих не оказалось дома. Один вообще, как и Семка, куда-то уехал, а второй просто отсутствовал. «Пьет!» — коротко сообщила его мать, глядя на него с подозрением — видимо заподозрила в Чиже собутыльника. Ну, с пьяными дружками он и сам не хотел бы встретиться. Представив себе общение с не вяжущим лыка приятелем, он поморщился — слюнявые объятия, всхлипывания и непременные: «А помнишь?», с предложениями пойти добавить еще…

Чиж присел на лавочку возле подъезда и закурил. К кому еще можно было сейчас заскочить? Внезапно он вспомнил об одном… Нет, не приятеле, скорее даже наоборот. С этим парнем, строившим из себя «крутого», они некогда хорошо сцепились. Чиж ему тогда весьма чувствительно накостылял, а тот, пользуясь тем, что у него была масса таких же амбициозных приятелей, собиравшихся на переменах с непременным выкуриванием дешевых сигарет и руганью матом, пытался с их помощью устраивать Александру всяческие мелкие пакости, не решаясь больше вступать в открытую конфронтацию и действуя поэтому с бессильной злобой ткнутой носом в свое же дерьмо нашкодившей кошки. Ничего у него тогда не получилось, никто на Чижа особо в то время не дергался — он хоть не курил и не примыкал ни к одной группировке «крутых» школьных придурков — его занятия боксом заставляли с собой считаться.

И вот сейчас Чиж вдруг решил проведать хотя бы своего недруга. Раз не оказалось никого из друзей, сгодится и этот.

Для идентификации личности сойдет вполне, — усмехнулся он.

Оставалось только разыскать этого бывшего шпаненка. Примерно, с вероятной ошибкой в два-три дома, место его проживания Александр себе представлял. А поскольку дома в том районе стояли маленькие, двухэтажные, можно было порасспросить фактически любого, кто возле них встретится. Чиж опять сел в трамвай и проехал до «Рубашки» — так почему-то в просторечье назывался этот гнилой райончик, населенный в основном алкашами, уголовниками и прочим сбродом, и состоявший большей частью из старых деревянных домов…

Все оказалось именно так, как и предполагал Чиж. Первый же встреченный небритый детина указал на один из перекосившихся домишек, к которым он вышел.

— Вон там он, твой Котел живет.

Почему Котел? — подумал Александр, но спрашивать, естественно, не стал:

— «Его вообще-то Пашкой звали.» Заметив, что детина с вожделением поглядывает на две бутылки водки, которые он только что купил в подвернувшемся по пути магазинчике, чтобы — черт с ним — выпить и замириться с этим некогда маленьким шкодником, он спрятал бутылки в сумку, которую нес через плечо. От греха подальше. Район был простой донельзя, надумает кто посягнуть — а такое могло произойти запросто, — придется ввязываться в очередные приключения, а ему сейчас было не до того…

Дверь открыл худосочный, голый по пояс парень примерно его лет. С интересом разглядывая целую картинную галерею, выколотую на его впалой груди, плечах, тощих руках, животе и вообще, всех местах, на которых нашлось для этого место, Александр вдруг с удивлением сообразил, что этот разрисованный под папуаса мозгляк и есть тот самый Пашка. Котел — как назвал его тот здоровенный детина.

— Ну, чего уставился? — хмуро спросил «папуас».

— Привет, Котел! — Чиж не удержался, весело подмигнул.

— Что-то я таких корешей не припомню… — подозрительно прищурился тот и он решил не ломать дальше комедию:

— Да одноклассник я твой. Иванов, помнишь? — назвался он своей настоящей, незатейливой фамилией.

А-а… — неопределенно протянул Котел и было непонятно, говорит ли ему о чем-нибудь названная Чижом фамилия или нет.

Однако отступил, пропуская того в неубранную, грязную комнату. — Ну, заходи, коль пришел…

Чиж уселся на заляпанную засохшей краской коричневую табуретку армейского образца, стоящую возле стола, на котором громоздилась куча грязной посуды, наполненных сигаретными бычками консервных банок и полузасохших остатков какой-то незатейливой еды. Пашка уселся на точно такую же, стоявшую по другую сторону стола. Вокруг места недавней трапезы стояло еще несколько подобных — очевидно здесь происходила неслабая пьянка — примерно днем или двумя раньше… Пашка облокотился руками о стол и поискал что-то глазами в беспорядочных загромождениях немытой посуды.

— Курить есть? — спросил он, видимо не найдя искомого.

Чиж бросил на стол только что распечатанную пачку.

— Ты хоть вспомнил меня или нет? — поинтересовался он.

— А чего ж не вспомнить? Помню… Это ж с тобой мы тогда, на школьном дворе… — хмуро ответил хозяин, взяв пачку и выковыривая грязным пальцем плотно засевшую сигарету.

Помнит! — радостно пронеслось в голове Александра. Значит я — это я и есть. Вот и все. Значит, считай, уже не зря съездил… То что Пашка помнил его именно по драке на школьном дворе, говорило, в общем-то, о его злопамятности, но Чиж сейчас не придавал этому никакого значения — его переполняла радость. И даже этот бывший шпаненок, который очевидно совсем не переменился, разве что стал более зрелым и опытным, к тому же, судя по наколкам, отсидел срок, сейчас казался ему едва ли не самым закадычным дружком, какие только могут существовать на свете.

— Сидел? — спросил он просто так — это было и без того очевидно. — А за что? — Хотя он и знал, что в среде подобных не принято задавать таких вопросов, ему просто хотелось слышать голос своего старого-нового «друга».

— Было дело, — неохотно ответил тот, демонстрируя нежелание развивать тему.

— Ну, расскажи хоть что-нибудь, — попросил Чиж. — Ведь столько не виделись?

— Вот радости-то… — ухмыльнулся Пашка-Котел, затягиваясь сигаретой. — Ну не знаю я… Ну что рассказывать?

Дальше они какое-то время просто сидели молча и когда Чиж уже почувствовал некоторую неловкость от чрезмерно затянувшейся паузы, Пашка неожиданно опять открыл рот:

— Что рассказывать? — повторил он. — Телефон провели вон с год назад… — Он кивком показал на стоящий прямо на полу возле стены в коридоре телефонный аппарат. — Вот и все мои новости. Давай ты сам и рассказывай, коль пришел. У меня для тебя новостей больше нет.

— Ну… — Чиж обнаружил, что Пашка прав — им действительно не о чем говорить. — Приехал я в общем… Из другого города. Друзей решил навестить. К тебе вот зашел… — Тут он увидел Пашкину ухмылку — видимо тот никак не ассоциировал себя с друзьями Чижа. И уже начиная злиться на самого себя, за что вообще решил к нему зайти, приободрился, неожиданно вспомнив:

— Слушай, а ты выпить не хочешь? У меня есть. — Он достал из сумки и выставил на стол две бутылки только что купленной водки.

— Так с этого бы и начинал! — Пашка буквально подпрыгнул от радости и понесся на кухню, прихватив с собой два грязных стакана — видимо сполоснуть. — А то разводит тут, понимаешь, мудотню… Школа, друзья… — доносился его повеселевший голос сквозь шум воды, льющейся в раковину. Вернувшись, он громко брякнул стаканами о стол. — Наливай! — И с трудом дождавшись, пока Чиж наполнит оба стакана до половины, тут же схватил свой и скороговоркой объявив:

— За встречу!.. — тут же опрокинул содержимое в рот, словно это была не водка, а вода. Затем, пошарив по столу глазами и не найдя ничего, напоминающего закуску, он занюхал выпитое коркой давно зачерствевшего хлеба. — Хорошо пошла!..

После второго стакана он, глядя на Александра чуть осоловевшими глазами и что-то про себя прикидывая, поинтересовался:

— Слушай, а у тебя деньги есть? — И пояснил машинально кивнувшему Чижу:

— Закусь нужна. Может, сбегаешь? Это здесь, недалеко… — Он принялся было объяснять, но тот перебил:

— Знаю, знаю, я там только что водку брал.

Уже прикрывая за собой дверь, Чижу все же удалось ухватить какую-то промелькнувшую и тут же затерявшуюся в голове мысль. Что-то не понравилось ему во взгляде Пашки-Котла, когда тот отправлял его за закуской. Он шумно загрохотал ногами по лестнице, затем остановился, тихо, на цыпочках, вернулся обратно, и прислушался… Так и есть! Из-за двери раздавался приглушенный голос его собутыльника, возбужденно разговаривавшего с кем-то по телефону:

— Ну да!.. Говорит, только что с поезда… Водку принес… Говорит, деньги есть — вот за закусью только что помчался… — И после небольшой паузы:

— Да говорю же тебе, фраер он! Поставим на уши, хер что нам потом пришьешь! Пьяный, полез драться, и все тут. Давай быстрее, Валет…

Чиж тихонько толкнул незапертую дверь и через коридор бесшумно прошел в комнату. Там Пашка уже во всю, по-хозяйски, шуровал в его сумке, поставив ее на табуретку. Видимо, в какой-то момент он спиной почувствовал взгляд Чижа или тому не удалось войти совсем бесшумно, потому что резко отбросив сумку в сторону и оборачиваясь, он уже одновременно хватал со стола только что опорожненную бутылку. Растопырено-напряженные пальцы Чижа, молниеносно ткнувшись ему в какую-то точку, расположенную на горле, оборвали опрометчивое намерение Пашки, и тот, захрипев, выронив из моментально ослабевшей руки бутылку. Через мгновение он, пытаясь схватиться за пораженное место другой рукой, уже падал, закатывая кверху белки суетливо распахнувшихся в испуге глаз. Александр, равнодушно проследив взглядом, как тот шмякнулся спиной об пол, хорошенько приложившись при этом затылком, взял в руки свою сумку, проверил, не успел ли его «дружок» что-нибудь вытащить, мгновение подумал, засунул туда еще неоткупоренную вторую бутылку и не спеша прошел в коридор, притаившись сразу за входной дверью. Интересно, что там еще за Валет такой? — несколько отстранено подумал Чиж — в мыслях он уже мчался в поезде, поскорее к своей Ольге. Через пару минут дверь тихо отворилась и на пороге возник тот самый детина, что недавно указал ему местожительство Пашки.

— Котел… Котел… — тихо позвал тот и вдруг заметив в коридоре незнакомца, растерянно застыл на месте.

— Так это ты и есть Валет? — спокойно поинтересовался Чиж. — Рад познакомиться. — Он резко ткнул не успевшего защититься детину под ребра и добавил опять же по горлу разом обмякшее, уже начавшее оседать тело. Затащив Валета в коридор, Александр захлопнул дверь и перепрыгивая через ступеньки, помчался вниз — больше его здесь ничего не держало. Он побывал в городе своего детства…

— Мать твою!.. — выругался Голова, отпихивая ногой тело только что вырубленного им охранника. — Эй, шкуры! — заорал он в сторону двух молоденьких продавщиц в черных фирменных халатиках престижного магазина «Элен», расположенного почти в центре города, торговавшего мужской одеждой известных мировых фирм — Голованов решил отныне бомбить места покрупнее, нежели какие-то захудалые продуктовые магазинчики на окраинах… — Эй, шкуры! Где тут у вас кабинет директора?! Мне с ним перебазарить надо!.. — Подскочив к одной из продавщиц, от страха едва державшейся на ногах, он схватил ее за шиворот и поволок в коридор, ведущий в подсобные помещения. — Показывай, сука! — Для доходчивости он помахал перед ее носом стволом обреза, остро пахнущим порохом — только что, до выезда на дело, он со своей командой проводил в лесу учебные стрельбы, выдав каждому по десятку патронов, и сам вместе с остальными с удовольствием палил по пустым водочным бутылкам. Чистить и смазывать оружие после всего этого, никто, естественно, и не собирался. На хрена это надо?..

Четверо подельников остались ждать в огромном зале магазина, который был пуст, несмотря на дневное время — цены здесь были высокие и заглядывали сюда клиенты исключительно богатые. Снаружи, в отличие от прошлого раза, сейчас решили никого не оставлять — все-таки центр был центром и народу по улице проходило немало. Поэтому, зайдя внутрь и ударом обреза по голове отключив охранника, дежурившего у входа, они просто захлопнули дверь, защелкнули задвижку и перевернули задней стороной висевшую на двери табличку с зеленым кружком — теперь для прохожих красовался красный: «Закрыто». Умник с Мелким остались стоять у дверей, а Дрын с Соколом принялись шарить по магазину, надеясь чем-нибудь поживиться. При этом они с интересом поглядывали на застывшую столбом вторую продавщицу, которая, похоже, судя по ее побледневшему лицу, собиралась вот-вот грохнуться в обморок. Голова же пошел искать хозяина, чтобы «попросить» у того ключи от сейфа, который в его воображении был просто чудовищно огромным и доверху забитым разноцветными денежными знаками. Все это в целом и составляло «новый стратегический план» Головы, который без устали твердил о необходимости проворачивания «крупных дел».

— Иди, иди шкура!.. Вперед! — волок он за шиворот, периодически подбадривая пинками, еле передвигающую ноги девушку, находящуюся в шоковом состоянии. — Где тут его кабинет? Оглохла, что ли?! — Он остановился посреди длинного коридора и принялся трясти ее как грушу. — Сейчас замочу!.. — Он не смог придумать ничего лучше, как вновь угрожающе потрясти перед ее носом обрезанным карабином, но этот его жест жертву почему-то не взбодрил, а возымел совсем противоположный эффект. У девушки окончательно подкосились ослабевшие ноги и она принялась медленно оседать, увлекая Голову за собой. — Да стоять же! Стоять, говорю, ты, падаль!..

— Что за шум? — Из двери кабинета с надписью «Управляющий», который оказался совсем рядом с Головановым и которого он в горячке попросту не заметил, высунулся мужчина лет сорока в очках с золотой оправой, одетый в строгий темно-серый костюм.

— А! Пахан! Ты-то мне и нужен! — Голова с силой пихнул падающую продавщицу прямо на высунувшегося мужчину, отчего те вдвоем, обнявшись на манер сиамских близнецов, с грохотом ввалились внутрь кабинета. Из-за стола, расположенного внутри, растерянно вскочил второй мужчина — без очков и, в отличие от первого, в костюме светло-сером. Возрастом же, ростом, даже залысинами, имевшимися у обоих, они были весьма схожи между собой. На их рабочем месте были разложены какие-то документы, папки, целые груды счетов и два калькулятора по обеим сторонам стола, где наверное только что сидели оба, подбивая какие-то свои бухгалтерские дела. В углу, как успел с удовлетворением отметить Голованов, стоял интересовавший его массивный металлический сейф. Правда он был несколько меньших размеров, чем в его буйных фантазиях, но ничего, тоже годился. Без излишних предисловий Голова с силой двинул вскочившего из-за стола мужчину кулаком по челюсти, отчего тот упал обратно на стул, с которого только что поднялся и, захлопнув за собой дверь кабинета, громко заорал:

— Кто из вас управляющий?! Ты?! — Он склонился над мужчиной, пытающимся освободиться от судорожного захвата потерявшей сознание продавщицы, отчего на полу происходила возня, отдаленно напоминающая борцовскую схватку, и схватив его за шиворот, мощным рывком поднял на ноги. — Ты управляющий?!

— заорал он ему теперь уже прямо в ухо. — Я ведь тебя спрашиваю, сучара!

Стоя перед Головой навытяжку, тот выдавил из себя насилу, заикаясь:

— Я бухгалтер… Он управляющий… — Он кивнул головой в сторону упавшего на стул и размазывающего кровь, хлеставшую из разбитых губ, второго мужчины.

Потеряв к первому всяческий интерес, Голова с силой обрушил на него свой огромный кулак, разбив при этом ему очки, с веселым перезвоном разбитых стекол упавшие на пол и отвернувшись от вновь падающего поверх девушки мужчины, повернулся к сидящему за столом:

— Деньги! Деньги давай, падла! — Он кивнул на сейф:

— Ну!.. — Видя, что тот тщетно силится что-то произнести, но у него ничего не получается, Голова заорал еще громче:

— Не слышу! Деньги! — И для острастки выстрелил из обреза в потолок. Адский грохот, многократно усиленный теснотой замкнутого пространства небольшого кабинета, мгновенно заложил уши.

Пуля со свистом срикошетила от бетонной стены, пролетела между Головой и испуганно отпрянувшим при звуке выстрела мужчиной и, опять отраженная каким-то препятствием, ушла теперь вниз, куда-то под стол. Мужчина окончательно потерял дар речи и только безмолвно тыкал пальцем в неподвижно лежащего поверх такой же неподвижной девушки бухгалтера, силясь что-то произнести:

— К-ключ-чи…

— Что?! — опять заорал Голова, склонившись к мужчине — на сей раз он не воздействовал на того психически, просто сам ничего не слышал, оглохнув от грохота. — Не слышу!

— Ключи… у бухгалтера… — наконец кое-как удалось вымолвить тому.

— Доставай! — Голова, рванув его за рукав пиджака, выволок из-за стола и толкнул в направлении лежащих тел.

Мужчина, упав на четвереньки, непослушными руками принялся шарить по карманам бухгалтера. Наконец, кое-как отыскав связку, он протянул ее Голованову. Тот, отпихнув его руку, вновь указал на сейф:

— Сам! И быстро!.. — Мужчина долго возился, не попадая трясущимися руками в створ замка. Наконец тот щелкнул и, потянув за ручку, он приоткрыл тяжелую дверцу. Голова, тут же отпихнул его локтем в сторону и заглянул внутрь — на полках лежали кипы опять же каких-то бумаг. Заметив, что в верхнем правом углу примостился железный ящичек, он за шиворот вновь привлек управляющего к себе:

— Открывай дальше!..

Тот, опять с трудом найдя нужный ключ, открыл и этот замок. Здесь наконец-то Голова узрел вожделенные зелененькие пачечки аккуратно уложенных банкнот. Пошарив глазами по кабинету, он увидел поставленный возле стола «дипломат»; схватил, вытряхнул из него на пол содержимое, оказавшееся очередными документами, и быстро перебросал деньги в опустевший кейс. Защелкнув замок, он прикинул его на вес и грозно заявил уже слегка пришедшему в себя управляющему:

— Мало! — Тот пожал плечами, достал из кармана носовой платок и пытаясь остановить все еще идущую кровь, ответил:

— Больше все равно ничего нет…

Голова, который в жизни не видел такого количества денег и сделал свое заявление просто так, на всякий случай, упрямо повторил:

— Мало, я тебе сказал!

— Молодой человек, — шепелявя разбитыми губами, кое-как собрался с духом управляющий, — вы знаете, что этот магазин принадлежит Бодрову?

— Что? — с недоумением переспросил Голова. — Какому еще Бодрову? Что ты хочешь этим сказать?

— Тому самому Бодрову, — со значением повторил управляющий. — Тому самому…

— Угрожаешь, сука… — подумав, укоризненно заключил Голова и с силой ударив мужчину по лицу, отправил его к лежащим на полу и еще и не пришедшим в сознание бухгалтеру и продавщице. — Срал я на вашего Бодрова! — объяснил он, обращаясь к трем бессознательным телам. — Вот так!..

Вернувшись в зал, Голованов увидел, как Дрын с Соколом, набившие свои сумки какими-то тряпками уже доверху, сейчас от нечего делать подступают к дрожащей от страха второй продавщице, остававшейся в зале.

— Что, шлюха, не нравлюсь? — скалился Сокол, приблизив к перепуганной до смерти девушке свою физиономию с безобразным шрамом, протянувшимся по щеке. — А?

— Нет, ты вторым будешь! — отпихивал его в сторону Дрын, просто ломая комедию — он прекрасно осознавал, что времени на «шкур» у них сейчас все равно нет.

— Уходим! — коротко бросил Голова, быстро проходя мимо.

— Обрезы по сумкам и на выход! Быстро!

— Слышь, Голова, а что это был за выстрел? — спросил у входа Мелкий. — Кто стрелял?

— Я это стрелял. Бухгалтера ихнего пришил… — равнодушно буркнул Голова враз побледневшему подельнику. — Уходим, говорю! — повторил он, повернувшись в зал.

Девушка, услышав такое страшное известие, ахнула и грохнулась без чувств. Ее халатик задрался, щедро демонстрируя находящееся под ним молодое тело. Дрын нагнулся и с сожалением оглядев весьма недурные, широко раскинувшиеся загорелые ноги, рванул с шеи девчонки золотую цепочку:

— Эх, засадить бы тебе, тварина ты позорная, да только времени нет, жаль! Сука! — От злости он изо всех сил пнул ее ногой по ребрам.

Пройдя мимо до сих пор не пришедшего в сознание охранника, пятерка спокойно вышла на улицу и села в микроавтобус «рафик», припаркованный возле магазина. Дрын тронул с места и, повернувшись к усевшемуся рядом главарю, спросил:

— Ты что, точно кого-то пришил? И куда едем? Куда потом тачку?

— Да живой он, живой, — неохотно процедил Голова. — В наши края давай рули. Там, возле своих шкур, где-нибудь ее и бросим.

— Э-эх… — с огорчением протянул Дрын. — Я-то думал…

Пора бы нам и кишки уже кому-нибудь выпустить. У меня давно руки чешутся.

— Выпустишь еще, успеешь! — обнадежил его Голова и похлопал ладонью по дипломату. — Ну, пацаны, есть контакт!

— Сколько там? — сгорая от любопытства, поинтересовался Мелкий.

— А хер его знает, — признался Голованов. — Там посчитаем… К нашим шкурам-то поедем?

— Поедем! Конечно поедем! — дружно раздались веселые от приятной новости голоса…

Микроавтобус бросили недалеко от притона Нинки с Зинкой. Отработав свое, он больше никому не был нужен, а добыт был уже проверенным и хорошо зарекомендовавшим себя, полюбившимся им методом — где то в кювете, истекая кровью, сейчас валялся очередной водитель с разбитой головой…

Александр Иванович Бодров, потрясая огромным животом, в одних семейных трусах носился по комнате своего дорогого особняка:

— Кто?! Кто посмел?! — орал он на перепуганных помощников.

— Мы пока не знаем, не выяснили… — ответил один из его заместителей по кличке Крот — невысокого роста сорокалетний мужчина с оттопыренными ушами. — Может, какие залетные? — неуверенно предположил он.

— Какие залетные?.. Какие еще, на хер, залетные? — загрохотал босс, залпом выпив сто пятьдесят грамм водки и с шумом выдохнув воздух. — Что говорит охранник?

— Охранник ничего не говорит. Охранник в больнице, — доложил широкоплечий амбал с синими от татуировок кистями рук. — Я узнавал. Меня Крот послал на место сразу, как только мы об этом узнали.

— Ну и что? А что говорят эти, остальные?

— Управляющий тоже в больнице, бухгалтера сейчас опрашивают в ментовке. У одной из продавщиц сломаны ребра — ее тоже увезли. Состояние тяжелое, — доложил амбал отмахнувшемуся от таких пустяков пахану.

— Да кому нужна эта драная проститутка! Деньги — вот что самое главное… Нет, ну надо же! Десять штук баксов! — все никак не мог успокоиться Бодров. — Ну вот кто? Кто это сделал? И зачем эти мудаки держали их в сейфе? На кой хер?

— Вроде должны были расплачиваться с поставщиками товара. Как раз сегодня, — осторожно пояснил Крот, боясь навлечь на себя новую волну Бодровского гнева каким-нибудь неосторожно оброненным словом.

— Вроде, вроде… — передразнил его тот. — Я вот этому управляющему, мудаку… Он у меня за все ответит.

— Он еще долго в больнице валяться будет. Доктор сказал, у него черепушка треснула, — снова встрял амбал по кличке Молот. — Головой ударился, когда падал.

— Да я ему еще сам добавлю! — вновь заорал Бодров. — Он у меня там в больнице и останется, мудак! Наш мент не звонил? — обратился он теперь к Кроту. — Ничего не сообщал?

— Нет, — коротко ответил тот.

— Вот вам и еще один мудак, пожалуйста! — разъярился Бодров. — Казалось, что его громадный живот еще сильнее вспучился от негодования. — За что только он деньги у меня получает, ментяра поганая!

Побушевав еще с десяток минут, он наконец окончательно выдохся, словно отыграл тяжелый футбольный матч с дополнительным временем и серией послематчевых одиннадцатиметровых.

Тяжело дыша, Бодров подвел итоги:

— Короче… Искать! Деньги должны вернуться в кассу! По своим каналам разнюхивать, что за сука объявилась в городе! Как только будут новости — доложить! Как объявится ментяра — тоже! Понятно?

Крот с Молотом кивнули с облегчением — чего тут было непонятного?..

Умник лежал в кровати, одной рукой обнимая устроившуюся на его плече Светлану, и курил, стараясь не обронить пепел на чистую простыню. Он молчал — чего тут говорить, если он только что был со своей любимой девушкой уже в третий раз, и скоро, минут через сорок, наверняка будет с ней еще — по опыту предыдущих встреч он знал это почти наверняка. Прохлада летней ночи наконец-то чуть остудила их пышущие жаром, мокрые от пота после только что затраченных усилий тела. Они лежали голыми, сбросив с кровати одеяло и были неимоверно счастливы — оба были молоды и любили друг друга, а что еще для счастья надо? Такие вот встречи, когда им вместе удавалось проводить в постели полновесную ночь, выпадали не так часто — раз в две-три недели, когда мать девушки, окончательно пропившись, уезжала на день-два к своей сестре в деревню, забирая с собой Светланиных братишку с сестренкой. У сердобольной сестры она набирала деревенских продуктов и погостив денек, уезжала обратно в город и хорошо еще, если Света успевала спрятать какую-нибудь часть привезенного матерью подальше — все это могло быть пропито в один миг. Это нехитрое дело давалось матери весьма споро.

— О чем задумался, Сергей? — спросила девушка, ласково проведя пальцами по блестящей от пота груди парня.

— Да так… — неопределенно ответил он, не желая расстраивать Свету своими невеселыми мыслями — слишком хорошо ей сейчас было, он это видел. — О разном… — В этот момент он как раз думал о том, что Голованов, похоже, окончательно свихнулся, если на полном серьезе решил — нет, просто смешно подумать — устроить самый настоящий налет на какой-нибудь банк. Удача последнего ограбления, которое принесло им десять тысяч баксов, здорово ударила ему в голову, которая и так, в общем-то, была набита лишь всевозможной трухой. Им вообще, как считал Колесников, до сих пор просто невероятно везло, что они ни разу не нарвались на встречу с милицией; и произошло это отнюдь не из-за какой-то там дальновидности или осторожности главаря, а лишь благодаря счастливым для них стечениям обстоятельств. Как ни странно, в делах им постоянно сопутствовала удача… Деньги Голованов разделил примерно поровну, забрав себе три штуки. Особых возражений это ни у кого не вызвало — он действительно проделал основную часть работы и Колесников еще не был до конца уверен, не застрелил ли тот на самом деле кого-то там, в подсобке — ведь выстрел-таки был. Позавчера, когда делить добычу они традиционно поехали к этим потаскушкам Зинке с Нинкой, он, не дожидаясь, пока пьянка развернется в полную мощь, быстро исчез, едва только они поделили деньги, вызвав тем самым недовольство остальных…

— Брезгуешь, Умник? — зло спросил Голова. — Смотри, допрыгаешься… Ребята вон тоже недовольны. — Он указал рукой на согласно молчавших остальных, причем особенно злобно глядел на него этот шестерик Сокол — тот прекрасно помнил, кому обязан появлению отметины на своей физиономии, напрочь, однако, позабыв, что именно послужило когда-то причиной их конфликта.

А перед его уходом Голова как раз только закончил свой рассказ о том, как геройски вышибал деньги из бухгалтера с управляющим, явно рисуясь при этом перед двумя шлюхами, которые слушали, раскрыв рты — видимо, Голова казался им этаким Робин Гудом, отбирающим деньги у богатых и облагодетельствующим их, несчастных девчонок с несложившейся судьбой…

— Тогда я и говорю, — завершал повествование Голова, — срал я на твоего Бодрова, понял, козел? И что еще за Бодров такой, которым этот хер надумал меня пугать? — удивился он, опрокидывая в рот стакан водки. — Неужто круче меня?

— Да это же тот самый Бодров! — первым догадался Дрын и пояснил недоуменно посмотревшему в его сторону пахану:

— Ну, у него одна из самых крутых бригад, его еще Лысым кличут.

На мгновенье все ошалело затихли — надо же, перешли дорогу самому Лысому, про которого в городе знала, казалось, каждая собака.

— Так вот почему мне эта фамилия еще тогда знакомой показалась… — озабоченно протянул Голованов. — А я-то все думаю, что ж это за хер такой выискался, Бодров этот самый. Да, запамятовал… — Но тут же пренебрежительно махнул рукой. — А ну его на хер, этого Бодрова! У него своя бригада — у меня своя! И мы еще поглядим, кто кого посильнее будет… Мы ему еще дыню вставим! — раздухарился Голова.

Все весело рассмеялись — и действительно, какой еще такой к херу Бодров, когда вот он, прямо перед ними, стол, полный водки и закуси, а рядом сидят Нинка и Зинка, любую из которых хоть сейчас хватай в охапку, да тащи в ванную — ни одна не вякнет ни слова против.

— Так вот! Нам нужно большое дело! — опять завел свою волынку Голованов, который после двух стаканов мог говорить исключительно на эту животрепещущую тему. Точнее, не говорить, а повторять, подобно заезженной пластинке одно и то же, надоев всем уже до чертиков, включая даже своего верного дружка Дрына. — То, что мы взяли сегодня — херня! Так, мелочь на сигареты, да на шнапс. Мелкому, вон, на шоколадки…

— Он кивнул на Мелкого, который действительно в этот момент тянулся через весь стол за шоколадной конфетой. Получилось настолько удачно, что вся компания долго не могла остановиться, надрывая животы от смеха, несколько минут, включая и самого адресата шутки… — Так вот, я говорю, что все это херня! — продолжил свою речь Голованов, когда смех окончательно утих. — Надо браться за крупное дело. Дрын, Сокол, пойдем на кухню, кое-что расскажу…

Он увел подельников за собой, чтобы растолковать им, какие огромные перспективы откроются перед ними с освоением новых технологий стрижки купонов, которые отчетливо видит пока только он, Голованов, а Колесников, сочтя, что официальная часть закончена, подался к выходу, думая, что может ему еще удастся повидать сегодня Свету.

— Ишь, какой гусь надутый… — прошипела Нинка, провожая его взглядом. — Гордый, понимаешь! — Она была зла на Умника еще после того случая, когда он оскорбил ее девичье достоинство, отказавшись отыметь ее в ванной сразу вслед за только что закончившими свое дело Дрыном и Головой. — Ну и скатертью тебе дорожка!

В ответ тот громко хлопнул расхлябанной дверью…

Сейчас он раздумывал, что действительно, если бы подвернулось так желаемое Головой «крупное дело» и удалось сшибить нормальные деньги, то можно было бы забрать Светку и уехать с ней куда глаза глядят, одним махом избавившись от шайки выживших из ума кровожадных идиотов, от которых у него давно началась изжога, в особенности от Головы, место которого, как он теперь на полном серьезе считал, в самом обыкновенном дурдоме. Где-нибудь вдалеке они смогли бы начать новую жизнь, пока здесь их не замела милиция. Правда, Светка наверняка не согласилась бы оставить с матерью своих сестренку с братишкой, но были б деньги — там удастся что-нибудь придумать…

— Что, опять о нем думаешь? О Голове? — Светлана чутко уловила перемену в его настроении, настолько хорошо она изучила своего парня. — Вы в последний раз что-то натворили, да? Что-нибудь совсем ужасное? — заволновалась она.

— Ну… так… — уклонился от прямого ответа Колесников. — Денег бы заработать побольше, только разом, тогда б мы с тобой махнули отсюда к чертовой матери, куда подальше.

А то с этими отмороженными рано или поздно загремишь известно куда.

— Что, он опять о своем крупном деле? — догадалась Света. Она была прекрасно осведомлена о всем творящемся в банде — Сергей постоянно делился с ней накипевшим.

— Да совсем рехнулся, идиот. Ну, если бы было еще что-то реальное, то черт с ним. Я ж говорю, срубил бы денег, и мы с тобой сейчас же ту-ту… Только поминай как звали. Но ведь он по тупости своей не к деньгам нас притащит, а в тюрягу или на пули ментовские. Представляешь, банк надумал ограбить! Ну не мудак? Тьфу!

— Банк? — ужаснулась Света. — Да там же охрана вооруженная! Вас же там…

— Вот я и говорю, совсем охренел, мудак! — подтвердил Сергей. — Хорошо еще, тебя вроде как оставил в покое — надобность в тебе отпала. Да и то, хрен его знает, что еще в его тупую башку взбредет через день…

Девушка долго лежала без движения, о чем-то напряженно размышляя, видимо не решаясь произнести что-то очень важное.

Наконец, сделав выбор, она повернулась к Сергею.

— Слушай. Я тут подумала… Раньше я не хотела тебе говорить, это очень опасно. Но раз он все равно потащит вас на какое-нибудь еще более гибельное дело, то уж лучше… Нет, не знаю… — Она все-таки не могла решиться что-то произнести.

— Да говори, не бойся, — ласково обнял ее Сергей. — Что у тебя еще за секреты от меня появились? — Он было заулыбался, но услышав первые же слова девушки, вновь посерьезнел.

— Понимаешь, от почтового управления машина должна пойти. Они деньги повезут. Большие, — едва справляясь с волнением, заговорила Света. Теперь, решившись, она наоборот заговорила очень быстро, видимо желая поскорее закончить неприятный ей разговор.

— Так там же охрана будет, если большие деньги повезут?

— заинтересовался Сергей. — И что значит большие? Сколько?

Давай-ка поподробнее.

— Ну, почтовики периодически деньги перевозят. В банк.

Тысяч по двести долларов. Один раз вообще четыреста скопилось… Такое бывает раз в месяц-два. Вот я и слышала — у6 нас на почте недавно говорили — через два дня и повезут.

— А охрана? — Сергей от волнения даже присел на кровати — настолько его заинтересовало услышанное.

— В том-то все и дело, что никакой охраны у них не бывает, — объяснила Света, также присев и глядя ему в лицо, пытаясь в нем что-нибудь прочитать. — Они деньги экономят, идиоты. Понимаешь? Для перевозки таких сумм наверное броневичок полагается, сопровождение какое… А эти все денег жалеют, на обыкновенных «Жигулях» перевозят. Даже охранника не бывает. Один шофер обыкновенный, да две тетушки — бухгалтер там, кассир…

— А ты откуда обо всем этом знаешь? — поинтересовался Сергей. Он уже справился с охватившим его возбуждением и теперь деловитым тоном задавал уточняющие вопросы. — Ведь это наверняка секрет? И немалый.

— Секрет, конечно, — согласилась Света. — Только что на почте можно скрыть? Этот сказал, тот передал, третий подхватил — и пошло… У нас женщина работает, так она одной из тех, что деньги возят, какой-то родственницей приходится — вот и переживает за нее каждый раз. У нас на почте все ругаются, что эти сволочи так поступают — деньги экономят. Угробят, говорят, один раз бедных женщин, и все дела.

— Переживает она, видите ли, — мрачно повторил Сергей.

— Дура она просто, эта твоя работница. Неужели не понимает, что с такой заботой, то есть с языком своим длинным, она только подставляет свою родственницу?

— Да понимает она, понимает… — едва не плача ответила Света. — Да только сам знаешь — какие у нас, у баб, могут быть секреты? Вот и я дура, тоже… — Она все же не выдержала, разрыдалась, уже сожалея, что все рассказала своему парню. Она ведь ясно представляла, что за этим могло — нет, даже должно было — последовать.

— Ну-ну, успокойся, не плачь! — Сергей погладил девушку по спине. Нежность ее кожи отвлекла его на время от мыслей, уже роящихся в голове и он взглянул на ее грудь с мгновенно напрягшимися розовыми сосками. — Иди-ка лучше ко мне… — Он осторожно положил девушку на спину и принялся ласкать ее тело. Света, постепенно успокаиваясь, уже стала отвечать ему взаимностью. — Потом поговорим… Потом… — нежно шептал Сергей ей на ухо, занимая место сверху. — Тебе ведь хорошо со мной, правда? — Он мягко вошел в раздвинувшую ноги Светлану…

Голова, сидя в квартире двух девиц, куда в последнее время был перенесен штаб их шайки, с интересом выслушал информацию, принесенную Сергеем.

— А ну, шалавы, тащи чего на стол! — гаркнул он двум заспанным потаскушкам, которые не мешкая принялись шустрить, таская из холодильника припасы — колбасу, консервы, масло и прочую магазинную еду; горячего, естественно, никто готовить не собирался, да попросту и не умел. Когда на столе появилось, что бросить на зуб, Голова счел, что теперь не хватает уже бутылки… — А ну шкуры, бегом в магазин! — опять рявкнул он на двух подружек, бросая им одновременно деньги, и те немедля бросились в коридор надевать обувь — Голова держал их в строгости. — Одна нога здесь, другая там, а не то… — бросил он им вслед…

— Значит, деньги, говоришь, большие, — через некоторое время размышлял он вслух, задумчиво пережевывая кусок вареной колбасы. — И сколько? Тысяч двести зеленых? Что ж, неплохо, неплохо… — И, приняв решение, объявил:

— Ты вот что… Тащи сюда эту свою шкуру… Ну ладно, ладно, — скрепя сердце смягчил он сказанное, заметив недовольный взгляд Колесникова, — тащи, говорю, сюда свою Светку — кстати, давненько что-то я ее не видал. — И все же, даже прекрасно осознавая, что сейчас не время злить двух ценных носителей информации, не смог удержаться, чтобы лишний раз не уязвить Сергея очередной пошлостью:

— Эх, помню, огонь была девка…

— Закатив глаза, он для убедительности зацокал языком, будто вспоминая что-то очень для себя приятное. Затем, посмотрев на Умника и убедившись, что необходимая реакция достигнута — тот уже начинает закипать, — решил, что с этого чистоплюя пока достаточно, и уже вполне нормальным тоном завершил:

— Пусть, в общем, сама все расскажет. Часика через два приводи ее сюда. Как раз и остальные к тому времени уже подгребут…

В назначенное время Колесников, приближаясь со Светой к нужному дому, наставлял взволнованную, нервничающую девушку:

— Да не робей ты, тебя там пальцем никто не тронет — пусть только попробуют. Просто расскажи им, что к чему, а потом я тебя провожу домой. А если все выйдет как надо, где-нибудь через недельку мы с тобой уже… — Он вздохнул. — Ладно, не будем загадывать наперед…

Появление Светы было встречено веселым одобрительным шумом — компания уже давно не видела свою бывшую подельницу и явно по ней соскучилась. Принарядившаяся и излучающая уверенность в себе девушка выглядела красивой и желанной, о чем ей сейчас же сообщили жадные взгляды членов шайки, еще хорошо помнивших, что совсем недавно ее статус был совсем другим, и не желающих примириться с мыслью, что сейчас все это, увы, осталось для них лишь в прошлом.

— Светка, да расслабься ты, что с тобой! Чего надулась!

Нет, вы только посмотрите! Уже так, запросто, за рупь двадцать, ей и не засадишь! Да ладно тебе, будь проще! — довольно гоготали сидевшие за столом молодые бандиты.

— Ша! — скомандовал Голова, решивший что вступительная часть излишне затянулась, и после его окрика мгновенно наступила тишина. — Шкуры, на кухню, живо!

Нинка с Зинкой, которые с презрительными гримасками на опухших от бесконечных пьянок личиками разглядывали Свету, чувствуя в ней соперницу, при этом искренне считая, что они гораздо лучше этой задаваки, моментом умчались из комнаты, боясь промедлить хоть лишнюю секунду — уж слишком скор был на расправу Голова. С их и без того не слишком симпатичных мордочек не успевали сходить заработанные «излишней медлительностью» синяки.

— Высунется кто без моей команды — ноги попереломаю! — грозно рявкнул тот им вслед. Затем, уже совсем другим тоном обращаясь к Светлане с Умником, пригласил:

— Давайте к столу, говорить будем. Выпьете? — Увидев, что они отрицательно покачали головами, хмыкнул:

— Ваше дело, молодожены… — И отбросив кривлянье, наконец серьезно посмотрел на девушку. — Ну давай, рассказывай, как там у вас должно все произойти.

Та, слегка волнуясь, рассказала все, что знала о предстоящей перевозке денег сама.

Голованов, задумчиво выковыривая из зубов остатки колбасы и рассматривая их на свет, внимательно слушал, даже позабыв на время о водке.

— Клево! — высказал он приговор, когда девушка закончила. — Около двухсот тысяч баксов? — И получив подтверждение, продолжил, обводя притихшую компанию взглядом:

— Это как раз то самое, что мне давно хотелось провернуть. То самое крупное дело. Ты получишь потом свою долю за наводку — я тебе обещаю. — Это он обратился уже к Светлане лично. — Ладно, можешь идти, от тебя больше ничего не требуется. Но если услышишь о каких-либо изменениях, чтоб враз сообщила. Ясно?

Колесников начал приподниматься вслед за встающей из-за стола Светой.

— Я провожу, Голова?

— Иди уж, иди, если твоя королева ходить без свиты уже окончательно разучилась, — довольно дружелюбно проворчал тот. Открывшиеся перспективы волновали его куда больше, чем взаимоотношения двух голубков. — Ну чисто эти, как же их… черт… Короче, те двое мудаков, что любили друг друга, — умилился он, глядя на покидающую притон парочку…

Вернувшийся в «штаб-квартиру» часа через полтора Колесников был до такой степени поражен увиденным, что вначале даже не поверил своим глазам… На полу была расстелена огромная карта города, неизвестно кем, когда и где раздобытая, а вокруг нее на четвереньках, периодически сталкиваясь лбами и матерясь, передвигая при этом сигаретные бычки, служащие заменителями флажков, ползали четверо его дружков, разрабатывавших план нападения на почтовую автомашину. Дым при этом, естественно, стоял коромыслом, а распаренная четверка — небывалое дело — даже забыла о томящейся на столе водке, до того была увлечена своим занятием. Картина удивительно напоминала сцену из кинофильма «Чапаев», только здесь в роли прославленного боевого командира выступал, конечно, Голова.

— А если здесь засядем? Они ведь на Некрасовскую свернут, Светка же вроде так говорила?.. Да ты же ничего не понял, балда! Они поедут совсем не по той дороге!.. Нет, но я же ясно слышал, что на Некрасовскую!.. — Сквозь эти препирательства почти не было слышно умоляющих криков Зинки с Нинкой, до сих пор сидевших на кухне и боящихся высунуть оттуда нос без специального разрешения Головы. Им вовсе не хотелось лишний раз подвергать проверке на выдержку его крутой нрав:

— Ну мальчики! Ну мы же в туалет хотим! Ну пожалуйста!

— Цыц, шкуры! — рявкнул Голова, услышав, наконец, их мольбы. — Цыц, я кому сказал! — Крики мгновенно умолкли. — Заходи, Умник, — пригласил его приподнявший голову пахан. — Интересно послушать, что ты скажешь, ведь ты же у нас самый умный. Давай, оправдывай свою кликуху… — Удивительно, но произнесено это было на сей раз почти без всякой подначки.

Приняв подобающую позу, Умник присоединился к игре в «Чапаева». В принципе, он еще во время разговора со Светой, мысленно прикинув маршрут движения почтовиков, уже примерно наметил лучшее для нападения место. Сейчас, найдя этот участок на карте, он ткнул пальцем:

— Вот!

Голованов с остальными склонились, чтобы прочитать название улицы.

— Красноармейская… — задумчиво произнес Голова. — Это ведь тот участок, где дома давно собирались сносить, — припомнил он, — да?

— Правильно, — подтвердил Умник. — Собирались, да только так и не собрались. Я там был совсем недавно, дружка одного хотел найти, — объяснил он. — Так там основная дорога сворачивает, а сразу после поворота дом стоит старый, деревянный, под снос. Из него все жильцы давно выселены, засрано уже все. Вот там, по-моему, и нужно устроить засаду.

— Едем! — решил Голова. — Надо на месте все осмотреть.

— Прямо сейчас? — поинтересовался Дрын, поглядывая на стоящую на столе водку. — А может…

— Сейчас! — отрезал главарь, перехватив его взгляд. — Послезавтра нам уже действовать надо, времени в обрез получается. Вот сделаем дело, и пей сколько влезет, хоть залейся!

— Это сколько ж на брата выходит? — мечтательно прикидывал Мелкий. — Неужели по сорок кусков зеленых? Я и с этими, что в последний раз огребли, не знаю что делать, — признался он. — Думал сначала мотоцикл купить, а потом… Ну его на хрен, я лучше еще поднакоплю и тогда сразу тачку себе сделаю. Девятку хочу, — поделился он своими проблемами.

— А ты на свою долю шоколада накупи, — посоветовал Голова. — Во нажрешься! И так уже чуть им не серешь, а тогда и вовсе из ушей полезет! — Все заржали, а Мелкий только махнул рукой — он давно привык к отпускаемым в его адрес шуточкам.

— Эй, шкуры! Выползай! — вспомнил наконец Голова об узницах, томящихся в заточении на кухне.

Кухонная дверь тотчас распахнулась и оттуда стремглав вылетели две растрепанные девицы. Через секунду они заперлись в туалете, и все заржали еще громче.

— Ладно, тронулись! — скомандовал Голова. — Мотор нужно поймать…

Пришлось ловить сразу два, потому что таксист, остановившийся первым, наотрез отказался везти пятерых, да еще выпивших, парней. Не отреагировал он даже на угрозы Головы «порвать ему грелку». Разбились на две группы — в первой поехали пахан, Дрын и Умник. Подъезжая к предполагаемому месту нападения, Голованов едва смог скрыть свою радость — лишь присутствие таксиста помешало ему восторженно заорать. Только выйдя из машины, он смог дать волю своим эмоциям:

— Звиздец! — объявил он, восторженно тыча пальцем в пустующий деревянный дом с давно выбитыми стеклами. — То, что нам надо! Они появляются оттуда, а мы… — Он на мгновение задумался. — Трое засядут там… — Он продолжал тыкать пальцами. — А двое остановят машину.

— Постой, постой, — спросил Сокол, который вместе с Мелким подъехал почти сразу вслед за первой машиной и уже присоединился к компании, — а зачем троих в дом?

— Прикрывать будут, — объяснил Голова свой замысел. — В общем, двое с обрезами выскочат неожиданно перед их носом, сразу после поворота. Они остановятся, и все — отдавайте денежки!

— Так вот я и спрашиваю, — опять начал Сокол, — зачем те трое-то? Все впятером давай и остановим.

— Те будут прикрывать этих, дура, — снова объяснил Голова. Он говорил пока терпеливо. — Мало ли, вдруг по остановившим машину сразу шмалять начнут?

— Кто? — недоверчиво переспросил Сокол. — Старушки-пенсионерки? Или кто там все это везет? Ну, тетки, короче…

— Это только Светка нам так набрехала, что тетки. Она просто знает, что так раньше было. А ну, если сейчас они охранников там понасадили? Те начнут из пушек палить и сразу можешь считать себя покойником… В общем, если те двое, что машину остановили, вдруг отскочат — это будет сигналом для тех, кто в доме, — на ходу соображал Голованов. — Значит внутри машины достали пушки. Тогда те, в доме, эту машину в три ствола сразу и накроют. Понятно?

— Слушай, — заволновался и Умник, — что-то мне все это не нравится… Мы что же, перебьем всех этих баб, что везут деньги? Светка же нам ясно говорила, что…

— В рот я драл твою проститутку Светку, понятно?! — окончательно взъярился, наконец, Голова, как с ним случалось всегда на нервной почве, если кто-то начинал ему противоречить. — Как я сказал, так и будет! Точка!

Колесников понял, что спорить бесполезно. Вот же черт, дело начинало ему активно не нравиться — кажется этот отморозок намеревается устроить настоящую бойню. И главное — с кем воевать-то? С бабами-бухгалтерами? Нет, решил он, Светке ничего говорить нельзя — она сразу такой вой поднимет… И так уже не рада, что рассказала — ходит, глаза на мокром месте, считает, что своих предала. А, черт с ними, с этими бабами, — с неожиданной злостью подумалось ему. Вон как эти четверо все спокойно воспринимают, словно им этих баб — чьих-то матерей — положить, что два пальца обоссать. А тебе что, больше всех надо?.. Все! — окончательно решил он. Свет-6 ке ни слова, сходить в последний раз на дело, и в бега, к чертовой матери. И начать с ней совсем другую жизнь. Заметано…

Порывистым движением Бодров схватил сотовый телефон, лежавший на столе между бутылкой водки и емкостью, наполненной быстро таявшим льдом. Последние нервные деньки, связанной с нападением на его магазин, заставили Лысого обратиться к старому, испытанному методу снятия стресса.

— Алло! — нетерпеливо прорычал он в трубку. Компактный телефон в его корявой волосатой лапе казался игрушкой из «Детского мира», по ошибке попавшей к человеку, уже вышедшему из той возрастной категории, каковой он предназначался. — Да, это я… Что, раньше не мог позвонить?.. Почему это не можешь по телефону?.. Где встретиться?.. Где?.. Во сколько?.. Ладно… — Отложив телефон, Лысый потянулся к бокалу, на три четверти наполненному прозрачной жидкостью с едва заметными подтаявшими льдинками и залпом его осушил. Жидкость именовалась водкой. Звучно крякнув, он обратился к сидящему рядом Кроту:

— Распорядись насчет машины. Ментяра позвонил, хочет переговорить.

— Не может по телефону, да? — поинтересовался тот, слышавший разговор шефа.

— Да, — недовольно ответил Лысый и взглянул на часы. — Пора выезжать, он ждет на старом месте…

Майор милиции Кудряшов, багроволицый кряжистый мужчина, комплекцией и ростом настолько напоминающий самого Бодрова, что вполне мог бы выиграть первый приз на конкурсе его двойников, надумай вдруг последний таковой проводить, сидел в своей скромненькой «копейке» какого-то режущего глаз оранжевого цвета и, нещадно потея, без устали протирал платком свою бычью шею, от пота на которой воротничок его серой милицейской рубашки давно превратился в мокро-черный. Заметив подъехавшую на тихую улочку, где он припарковал свою развалюху, автомашину Лысого, он с натужным кряхтеньем оторвал от сиденья грузное тело и побрел в его сторону.

— Пусть они выйдут, — потребовал Кудряшов, имея в виду Крота и шофера Лысого.

— Выйдите, — коротко бросил тот и двое тут же удалились на некоторое расстояние от автомашины, на ходу вытаскивая из карманов сигареты. — Давай, давай, не тяни, — поздоровавшись с майором, подсевшим к нему на заднее сиденье «Вольво», нетерпеливо произнес Бодров. Несмотря на немалые габариты комфортабельного салона, две крупные фигуры, устроившиеся рядом, почти соприкасались. — Короче.

— Если короче, то имеется кой-какая информация… — неторопливо начал Кудряшов, одновременно обдумывая, сколько же ему запросить за то, что он хотел сейчас сообщить. По дороге майор так и не определился с суммой — каждая вновь придумываемая им цифра неизменно казалась слишком маленькой, несоразмерной с такими ценными сведениями, которые он собирался продать.

— Что? Узнал что-нибудь насчет магазина? Знаешь, чьих рук дело? — забросал его вопросами Бодров, нетерпеливо ерзая по сиденью и раздражаясь от медлительности майора.

— С этим — позже, — ответил тот и жестом призывая возмущенного таким ответом собеседника к спокойствию, продолжил:

— Есть информация о перевозке крупной суммы денег. Порядка двухсот-двухсот пятидесяти тысяч долларов.

— Сколько, сколько? — мгновенно позабыв о магазине, переспросил Бодров. — Майор повторил. — Ну и что? — спросил Лысый. — Они же наверняка хорошо охраняются, какой мне с этого прок. Мало ли что где перевозится? Между банками, может, и миллионы налички возят, мне-то что?

— В том-то все и дело, — начал разжевывать ему Кудряшов, — что охраны практически нет. Эти идиоты-почтовики на мелочах экономят, на охрану тратиться не хотят, понимаешь?

Они уже давно так перевозят, больше года. Просто удивительно, как их до сих пор никто не грабанул… Возят шофер, кассир, да бухгалтер. Короче, мужик-непрофессионал, и две бабы.

Хотя им пушки вроде как и выданы, но скорее так, для понта.

Кого они там смогут подстрелить, сам подумай?

— А ты как об этом узнал? — поинтересовался Бодров. Ему уже начинало нравиться то, что сообщил майор. — Почему же только сейчас? Сам говоришь, давно уже возят?

Тут майор как-то подозрительно замялся.

— Понимаешь, — после небольшой паузы, неуверенно продолжил он, — в наше управление поступил запрос… В общем, — он с трудом подбирал слова, — они там впервые за все время чуть призадумались, да и то… Короче, запросили одного сопровождающего. От нас. Поэтому я и узнал. В общем, в этот раз с ними еще один сержант поедет, — уже нормально договорил майор, чувствуя облегчение, что самое трудное он уже произнес. — От нас.

Вот в чем дело, — понял Лысый. — Ах ты ж гнида ментовская — своих же подставляешь! Ну и дерьмо… — Он даже постарался незаметно для Кудряшова отодвинуться хоть чуточку подальше, чтобы совсем с тем не соприкасаться. — А с другой стороны, кто ж еще, кроме такого вот дерьма, согласился бы на меня работать? Ладно, в конце-то концов, что я, прокурор какой — приговоры ему стряпать?

Он даже с интересом, словно на какое-то экзотическое животное, искоса взглянул на майора, который вновь и вновь безостановочно протирал свою потную шею.

— Ну, а дальше? Маршрут следования, время? — спросил он, стараясь случайно не выдать свою брезгливость по отношению к собеседнику.

— Сначала давай договоримся о гонораре, — напомнил тот.

Ишь ты, о гонораре… Словно артист какой о выступлении договаривается… — весело подумал Бодров, а вслух поинтересовался:

— Ну, и сколько же ты хочешь?

— Тридцать процентов, — собравшись с духом, выпалил Кудряшов и в очередной раз подумал: «Черт, ведь наверняка продешевил. Больше надо было запросить, больше…»

— Сколько, сколько? — недоверчиво переспросил Лысый. — Тридцать? Ну, ты даешь!

— А что… — волнуясь, что тот откажется, заторопился майор, — дело-то выгодное — разве нет? Двести пятьдесят кусков зелени, да еще и бери их практически голыми руками — чем тебе плохо?

— Голыми? А сержант? — с ехидцей охладил его пыл пахан, решив про себя, что нечего щадить самолюбие жадного майора, коль тот сам давно поставил на нем крест. — Сержантик-то твой, небось, молоденький? И ведь жить ему, небось, хочется?

А ну как он пушечку-то свою достанет, да начнет пулять почем зря, а? Кстати, а дети-то у него есть? — Он нарочно бил по слабинке, которую звериным чутьем почувствовал в майоре, чтобы тот, сломавшись, не слишком упирался в названную сумму вознаграждения. Начхать ему, естественно, было на какого-то там сержанта, который мог вскоре попасть на холодный стол с предварительно приляпанной к ноге биркой. На этот стол вообще всем ментам дорога, и туда же этот сержант наверняка в скором времени и отправится.

— Автомат, — машинально поправил его Кудряшов. — Стрела, выпущенная собеседником, достигла своей цели — в нем слегка шевельнулось что-то наподобие угрызений остатков совести.

— Что — автомат? — не поняв, переспросил Бодров.

— У того сержанта будет автомат, — как-то отстраненно ответил майор. Он уже начал жалеть, что вообще затеял этот разговор — упоминание о возможных детях подействовало на него почему-то угнетающе, хотя он вообще не представлял, имеются ли у сержанта таковые. Он даже вдруг подумал: «Да хрен с ними, с деньгами, сколько даст — столько даст.»

— Вот видишь! — Бодров с удовлетворением отметил, что Кудряшов полностью деморализован. — Автомат! — Он как будто даже радовался за безвестного сержанта, что у того окажется столь грозное оружие. — Это ведь тебе не шутка! Да и сержантик небось не простой, а обученный. Из ОМОН-а, да?

— Нет, — вяло ответил Кудряшов, — обыкновенный, из патрульно-постовой службы.

— В общем так… — решил пахан. — Пять процентов. Ну, семь… Семь ты получишь. — Он заметил, как обиженно вскинул голову собеседник при упоминании о пяти процентах. — Идет?

— Десять… — насилу выдавил из себя тот, все же пытаясь как-то отстоять свою долю. Про «сколько дадут» он уже начал потихоньку забывать. — Десять, и точка!

— Ну, десять, так десять, — с неожиданной легкостью согласился Лысый. — По рукам! — Однако руки почему-то не подал… — Да, так что там насчет магазина? — вспомнил он наконец о своей проблеме, когда Кудряшов выложил ему всю информацию о готовящейся перевозке денег и он тщательнейшим образом запомнил услышанное.

— Ну, пока еще мало что удалось разведать, — признался Кудряшов, чувствуя облегчение от того, что с предыдущей темой полностью покончено. — Это дело находится в отделе Селехова, а от него ничего не добиться, все равно не скажет — профессионал… — Судя по голосу, майор слегка побаивался этого Селехова — по-видимому, просто честного и добросовестного работника своей же организации. — Но кое-что разнюхать все-таки удалось. В общем, это скорее всего вовсе не наезд другой бригады, — он прекрасно понимал, какие мысли бродят в голове собеседника, — это просто какие-то молодые отморозки.

Девицы в шоке, толком рассказать ничего не могут. Одна, кстати, с переломом ребер, чуть живая. Охранник тоже в больнице — голову ему расшибли сильно. Управляющий вроде поправляется, но и этот тоже… Видел, говорит, одного — морда, говорит, страшная. Что с такой информации толку?

— Да все это я и без тебя давно знаю, — нетерпеливо оборвал его Бодров. Ты говори что-нибудь конкретное. Ну, стреляли ведь там… Что экспертиза? — напомнил он.

— Да, ведь это самое интересное! — оживился Кудряшов. — Совсем вылетело из головы. Пуля стандартного калибра, выпущенная из карабина СКС, а точнее, из его обреза. И у остальных тоже обрезы были. Откуда они могли взяться, пока в толк никто взять не может.

— Обрезы? — ошарашено переспросил Бодров. Он потрясенно помолчал. — Что ж за херня-то такая? Чай, не гражданская война, не кулаки какие… Бред какой-то, ничего не понимаю.

— Ну, вот и все, — подытожил Кудряшов. — Как только еще что узнаю, сразу же тебе сообщу. А сейчас время. Пора… — Он взглянул на часы. — Мне еще к себе в управление заскочить надо.

— Заскочи, заскочи, — усмехнулся Лысый. — Он вручил майору пачку денег и опережая намерение собеседника, предупредил:

— У себя в тачке пересчитаешь. Там тебе за старое.

Вполне достаточно.

Проводив задумчивым взглядом внушительную фигуру майора, который слегка сутулясь побрел обратно к своей машине, он махнул рукой Кроту с шофером, у которых уже начинало пощипывать во рту от беспрерывно выкуриваемых сигарет.

— Поехали! — И дождавшись, когда те займут свои места, добавил, обращаясь к Кроту:

— Есть дело…

Ольга внимательно огляделась по сторонам — ничего не забыла? Хотя, все равно ее красивый кожаный чемоданчик был забит до отказа и в нем ничего больше не поместилось бы. Да, вчера она приняла окончательное решение ехать в Благогорск и если сегодня же сядет в поезд, следующий в том направлении, то к утру, к десяти часам, как и написано в приглашении, она уже будет на Благогорском вокзале, где ее встретит представитель фирмы, производящей рекламные съемки. А Чиж?.. Чиж пусть без нее немного помучается, когда приедет неизвестно откуда, если он вообще куда-то уехал. В точности, как мучилась без него все это время она сама. На работе ее отпустили без проблем, а хватит ли ей недели, на которую она договорилась — там будет видно. Если все будет именно так, как написано в приглашении — то есть фирма незамедлительно приступит к съемке рекламы, то она уж найдет возможность уладить с работой, позвонив или еще как-нибудь, если возникнет надобность в дополнительном времени. Только бы состоялись эти самые съемки — ведь это наверняка принесет ей немалые деньги… Ольга слышала, что за подобное платят совсем неплохо, а может, там она встретит какого-нибудь кинорежиссера, который предложит ей уже настоящую большую роль в самом настоящем полнометражном художественном фильме. Ведь все в один голос твердят, что она просто необычайно красивая, а талант… Там посмотрим, может он у нее и есть, этот самый талант, а она об этом даже и не догадывается…

Ольга взглянула на часы — было восемь вечера, а поезд отходил в три часа ночи. Лучше всего прилечь поспать, чтобы назавтра выглядеть свежей и понравиться режиссеру, который будет ее снимать. Интересно, он молодой? А впрочем, какая ей до него разница, ведь у нее уже есть парень и больше ей никто не нужен, будь он хоть самим… Оля так и не смогла придумать, кем бы мог быть этот мужчина, и, раздевшись, легла, пытаясь заставить себя уснуть под негромкое тиканье поставленного в изголовье дивана будильника… Ну где этот дрянной мальчишка? — все думала она, засыпая. — Может, пьет сейчас где-нибудь пиво с друзьями? Вот она приедет со съемок, она ему покажет такое пиво… Он будет с ней и только с ней, а не с какими-то там друзьями… Спать, спать. Завтра такая важная встреча с режиссером…

«Режиссер» — Антон Алексеевич Мышастый собственной персоной, приехал на Благогорский вокзал задолго до назначенного времени — десяти часов утра. Он едва сумел отвязаться от услуг Бугая, который ни за что не желал отпускать босса одного и, сев в автомашину ночью, утром уже с нетерпением ожидал прибытия поезда, который должен был остановиться здесь в девять пятьдесят, если, конечно, не произойдет никаких досадных задержек. Внезапно поймав себя на том, что испытывает волнение подобно влюбленному юнцу перед первым свиданием, он разозлился — надо все-таки стараться как-то держать себя в руках. Когда это вообще он так сильно волновался? Ведь не в такие уж и далекие времена, когда ему довелось усмирять дикую бригаду какого-то отмороженного выскочки, его машина даже была обстреляна из автомата, хотя непосредственного участия в боевых действиях он, естественно, не принимал. Да и с Бодровым они далеко не всегда были в хороших отношениях — ведь город не поделить простым джентльменским соглашением.

Тоже было немало всякого… А тогда, попав в засаду, он не потерял выдержки и, выкинув из машины растерявшегося шофера, заняв его место, смог-таки оторваться от погони, благо те ребята оказались порядочными растяпами… А сейчас, думая всего лишь о какой-то молоденькой, пусть и прелестной, девчонке… Нет, от этого дурацкого волнения необходимо срочно избавляться…

Спохватившись, что пора идти на вокзал, он выбрался из машины, в которой безвылазно просидел все время после приезда, и не спеша направился к выходу на нужный перрон. Уже пройдя половину пути, он вдруг принялся лихорадочно шарить по карманам, вспоминая, захватил ли таблетки, и только обнаружив их в кармане пиджака, понял, что побороть волнение до конца ему так и не удалось… Только не вздумай смотреть на нее жадным взглядом, подобно волку, обнаружившему отставшую от стада и оказавшуюся без присмотра пастуха вкусненькую овечку! — наказал он себе строго. — Она не должна ничего заподозрить. Я режиссер, и делаю свою работу. Точка…

Уже стоя на перроне, под электронными часами, на которых указывалось время прибытия и отправления поездов — условленном месте их встречи — он размышлял, приедет ли девушка вообще. Было слишком сложно не оставляя ни малейших следов, все это урегулировать. Никаких телефонов и адресов, естественно, давать было нельзя. Пришлось просто назначить встречу на понедельник и упомянуть в приглашении, чтобы она захватила этот листочек с собой, якобы в качестве подтверждения, что она — именно она, вроде как встретить ее может и простой шофер, который и на снимках-то никогда ее не видел.

Ну, а если она не приедет в этот понедельник, он указал, что встреча переносится на следующий. А вот если и тогда она не появится… Трудно было что-либо утверждать наверняка — вся эта схема была до невероятности нелепа и громоздка, но ничего лучшего ему придумать не удалось. Хотя нет, одно он все-таки знал совершенно определенно, наверняка… То, что в любом случае, если она не приедет по приглашению вообще, он придумает что угодно, но рано или поздно эта девчонка будет ему принадлежать — только так и никак иначе! И без того произошло уже поистине невероятное — что столь совершенной красоты, наверняка неглупая женщина клюнула на всю эту ересь, прочитанную в газете. И теперь ему упустить подобный шанс, выпадающий, может, лишь раз в жизни? Да, даже такая клюнула.

Даже такая… До чего же все-таки все эти самовлюбленные дамочки наивны…

Приехала? Нет?.. Мышастый напряженно всматривался в толпу, высыпавшую на перрон. Смешались все — приезжающие, встречающие… Знать бы хоть номер вагона — но откуда, черт возьми? — подумал он уже в который раз… Вот! Она! Точно она; спутать такую невозможно. Идет, неуверенно озираясь по сторонам и выискивая взглядом часы. А может, нужно было купить цветов? — мелькнула в голове запоздалая мысль. Нет, у них же чисто деловые отношения — он работодатель, режиссер, а не глупый влюбленный; а она для него просто модель, натурщица — инструмент, с помощью которого он зарабатывает деньги. Или все-таки надо было?.. А, чего теперь думать, все равно уже поздно. Боже, но до чего же она хороша!..

Мышастый боялся, что она может приехать… ну, не в джинсах, конечно, это наверняка не ее стиль, но какой-нибудь элегантный брючный костюм одеть могла — это точно. Нет, молодец, легкое летнее платьице, совсем простенькое, из недорогой ткани, и босоножки на высоком каблуке, в руке небольшого размера чемоданчик… А платье чуть выше колен — то, на что он и рассчитывал, — отметил Мышастый и чуть не застонал от восхищения — но ноги-то, ноги!.. Длинные, точеные, тронутые легким загаром, они производили просто ошеломляющее впечатление. Нет, но бывают же такие… Внимательно разглядывая восхитительных очертаний икры, он с какой-то гордостью как бы уже за свою неотъемлемую собственность, находящуюся в его безраздельном пользовании, отметил, что на нее оглядываются едва ли не все встречающиеся по пути мужчины, и даже несколько женщин завистливо посмотрели ей вслед… А кто там рядом, пожирает его красавицу взглядом и что-то ей говорит?

А, это скорее всего какой-нибудь сосед по купе, пытается выклянчить адресок или телефон, вон как по-собачьи просительно он заглядывает ей в глаза, держа в руке записную книжку. Как же, держи карман шире, — злорадно подумал Мышастый с легким уколом ревности, — она теперь принадлежит мне… А сзади тоже пристроился какой-то тощий мужик неопределенного возраста. Нет, молодой еще, похож на студента, и идет якобы по своим студенческим делам, а сам просто не отрываясь пялится на ее соблазнительные ножки. Не мудрено, такие способны свести с ума любого мужчину… Ага, вот она рассеянно отсылает подальше этого навязчивого ухажера, вот она останавливается, смотрит по сторонам… Тощий делает вид, что тоже остановился по какой-то своей, опять же студенческой причине, явно не хочет терять ее из виду… так, так… Пора! Мышастый решительно двинулся ей на встречу…

— Доброе утро! Вы Ольга Скрипка? — стараясь быть любезным и в то же время не переиграть, спросил он… Ты ее работодатель, будь с ней деловым, — еще раз напомнил он себе.

— Доброе утро. Да, это я. — Оля скромно улыбнулась и скользнула взглядом по грузной фигуре встретившего ее мужчины. Осмотром она осталась довольна: дорогой костюм, явно сшитый на заказ, туфли, часы — все престижных фирм; сам в годах, ничего особо отталкивающего во внешности нет, на афериста вроде не похож… — А вы и есть мой режиссер?

— Да, и позвольте вам представиться. Пантелеев Илья Матвеевич, режиссер, — с солидностью знающего себе цену человека произнес Мышастый и протянул руку к ее чемоданчику:

— Вы позволите?.. — Он автоматически отметил про себя ее слово «мой» и едва сдержал снисходительную улыбку — девочка ничуть не ошибается, хотя и совсем не то имела в виду. Он настоящий ее режиссер. Режиссер всей ее жизни, которая отныне находится всецело в его руках. И даже такую вещь, как — оборвать ли эту жизнь впоследствии, наигравшись ее телом досыта, тоже будет решать он и только он. Вот так-то…

— Вот, набрала всякого… — опять мило улыбнулась Ольга, охотно передавая ему чемодан. Кажется ее новый знакомый очень галантен — еще один несомненный его плюс. — Так мы сейчас куда?

— Ольга… Ведь вы позволите мне так вас называть? — осведомился Мышастый и, получив согласие девушки, продолжил:

— Ольга, если вы не будете возражать, мы сразу, не откладывая дело в долгий ящик, поедем на студию. Там у нас офис и все прочее. — Он и сам затруднился бы обозначить, что значит это самое «прочее», но сейчас это было неважно, с ней надо было просто побольше говорить, не давая опомниться. — Там мы и продолжим наш разговор. Вы согласны?

— Да, конечно, — согласилась Оля. — Куда нам сейчас идти? Я в вашем городе впервые, — призналась она.

«Я, кстати, тоже, — подумал про себя Мышастый. — Или нет, кажется был разок. Проездом.» А вслух ответил:

— О, наш город просто прекрасен, вы еще успеете в этом убедиться… Идемте вон туда, — он указал рукой, — там выход с перронов. — Они пошли в указанном им направлении.

Испытывая чувство невероятного подъема, размахивая на ходу Ольгиным чемоданчиком, оказавшимся совсем невесомым, Мышастый, оглянувшись, со злостью отметил, что худой, словно привязанный, следует сзади, не отрывая взгляда от ног его обворожительной попутчицы. «Козел! — удивляясь неожиданным для себя эмоциям, зло подумал он. — Вот я б тебе!».

Подведя Ольгу к машине, он отметил едва уловимую, но явно благосклонную реакцию молодой женщины, увидевшей его транспорт. Конечно, она не запрыгала от восторга, что ей придется ехать не на стареньком «Запорожце», а на дорогой комфортабельной автомашине, но какое-то удовлетворение все же чувствовалось. Небось сомневалась, не являюсь ли я дешевым аферистом, а не маститым кинорежиссером, — усмехнулся про себя Мышастый…

А Ольга и действительно, именно по этой причине как-то незаметно для себя окончательно расслабилась, на подсознательном уровне восприняв все именно таким образом, о чем легко догадался ее попутчик. Когда они устроились в салоне, он пристроил ее чемоданчик на заднем сиденье и уже трогаясь с места, спросил:

— Ольга, вы не станете возражать, если я остановлю по дороге возле какого-нибудь кафе? Понимаете, для моей комплекции сейчас слишком жарко, а я впопыхах даже попить ничего с собой не захватил, — с обезоруживающей простотой объяснил он. — Да и вам, возможно, захочется что-нибудь выпить; чашечку кофе, к примеру… — Ольга пожала плечами:

— Не возражаю…

Мышастый, ведя машину по улицам города, внимательно поглядывал по сторонам, выискивая какое-нибудь заведение поприличнее, где он смог бы реализовать очень важную часть своего плана. Пока, кажется, ему удалось не вызвать у приехавшей в расставленную для нее западню девушки ни малейших подозрений. А после посещения кафе капкан для нее захлопнется окончательно… И действительно, не подозревающая ничего дурного Оля подумала, что стаканчик чего-нибудь освежающего не повредит и ей — кофе она не хотела.

Наконец, найдя приличное с виду кафе и место возле него, где можно было без проблем припарковать автомашину, Мышастый притормозил и вскоре, помогая попутчице выбраться из машины, поинтересовался — просто для того, чтобы поддержать разговор:

— А вы, Ольга, как переносите жару?

— Нормально, — ответила она. — Конечно, не слишком чрезмерную.

— Ну, с вашей-то фигурой пожалуй полегче, чем с моей, — сделал комплимент Мышастый, и улыбнувшаяся женщина с удовольствием отметила про себя, что ее фигура, кажется, оценена по достоинству уже не только по фотографии.

Усевшись за столик довольно роскошно обставленного кафе с большим прохладным залом, Мышастый попросил официанта принести ему стакан апельсинового сока и кофе, а Ольга заказала стакан ананасового. Уже не спеша потягивая принесенный кофе, он подумал, что возможно придется повторять свой заказ, да еще дополнить его парой каких-нибудь булочек, которыми наверняка придется давиться, потому что есть ему совершенно не хотелось, несмотря на то, что время давно подошло. Ему нужен был удобный момент для незаметного осуществления своей идеи и для этого же на столе должно было находиться как можно больше посуды, а момент этот все не наступал. Едва он собрался задать женщине вопрос, не хочет ли она позавтракать, как Ольга, оглянувшись и поискав что-то глазами, заговорила первой:

— Я отлучусь на минутку?.. — К его великой радости, мучивший его важный вопрос разрешился сам собой и не пришлось давиться никакими булочками…

Когда женщина удалилась в туалетную комнату, он, оглянувшись с нарочитым равнодушием по сторонам, достал из кармана коробочку с таблетками и протянув руку, бросил две из них в наполовину полный стакан своей попутчицы. Только проделав это, он расслабленно откинулся на спинку стула — полдела было сделано. Теперь, допив свой сок, Ольга должна была проспать до окончания их поездки, окончательно проснувшись только в Мшанске, приблизительно через четыре-пять часов.

Уснуть же она должна была через несколько минут после приема препарата, то есть, когда они уже усядутся в машину — в этом он был стопроцентно уверен, потому что специально прибег к консультации специалиста по поводу выбора снотворного. Он вовсе не хотел уподобиться юнцу, вознамерившемуся втихаря пощупать свою школьную подружку и подсыпающему ей какую-нибудь гадость, от которой та вполне способна окочуриться, потому что потом непременно окажется, что он допустил передозировку или вообще перепутал препарат…

Вернулась Ольга и он заметил, что она чуть подкрасила губы и подправила прическу. Ничего, ты мне нравишься в любом виде, — подумал Мышастый. Ему польстило, что официант, принимавший заказ, не сводил с нее восторженных глаз, а тот самый, худой, увязавшийся за ней на вокзале, отстал от них только после того, как они сели в машину, да и то долго смотрел им вслед — он прекрасно видел это в зеркальце заднего обзора. С облегчением отметив, что Ольга допила находившийся в стакане сок до конца, по-аристократически оставив лишь символическое его количество, едва прикрывавшее дно, он также допил последний глоток своего кофе и предложил:

— Ну что, Ольга, поехали?

— Поехали, — согласилась она, и когда Мышастый расплатился и они направились к выходу, сопровождаемые восхищенным взглядом официанта, он был весьма доволен происходящим, хотя прекрасно понимал, что этот взгляд предназначался совсем не ему, хотя он оставил неплохие чаевые.

Сидя в машине, возле водительского места, Ольга какое-то время еще с интересом крутила головой по сторонам, рассматривая местные достопримечательности, пока Мышастый с облегчением не отметил, что ее движения становятся все более и более плавными, заторможенными, а подбородок настойчиво устремляется вниз. Через несколько минут молодая женщина погрузилась в сон, а разом повеселевший «кинорежиссер» прибавил газу и спустя какое-то время они уже выезжали на загородную автотрассу, ведущую в сторону Мшанска…

Проехав примерно половину пути, заметив удобный съезд с магистрали, ведущий к лесу, Мышастый решил сделать, наконец, остановку — он очень нуждался в отдыхе. Столько времени за рулем ему не доводилось проводить уже давненько. Заехав неглубоко в лесок, он остановился. Затем неспешно покинул машину, расстегнул ширинку и принялся освобождать мочевой пузырь, стоя прямо перед лобовым стеклом автомобиля.

— Прошу простить, мадемуазель, мою некоторую невоспитанность, — не удержавшись, шутовски извинился он вслух, а про себя подумал, что сейчас Ольге все равно, хоть вздумай он в наряде нудиста танцевать перед ней джигу.

Опроставшись, Мышастый присел неподалеку на ствол поваленного бурей дерева и с наслаждением закурил, пытаясь припомнить, когда же ему в последний раз довелось бывать в лесу. По его подсчетам выходило, что больше года назад… Докурив и выбросив окурок, он с наслаждением потянулся, разминая затекшие члены и замер, решив постоять еще хоть минутку — до того ему не хотелось возвращаться в опостылевшую машину. Затем вдруг, повинуясь какому-то неожиданно возникшему импульсу, пронизавшему его с головы до пят, он подошел к машине со стороны пассажирского сиденья и приоткрыл дверцу.

Долго смотрел на безвольно раскинувшуюся во сне Ольгу, потом зачем-то воровато оглянулся, за что сам себя же и выругал, приподнял платье и посмотрел на открывшиеся во всю длину ноги. Отметив про себя, что девушка пользуется каким-то красивым и наверняка очень дорогим нижним бельем — правда, он в этом совершенно не разбирался, — самозваный кинорежиссер осторожно, словно боясь обжечься, прикоснулся внезапно дрогнувшей рукой к поверхности ее ноги чуть выше колена. Какое-то время он стоял словно зачарованный, не в силах оторваться от горячей девичьей кожи, затем медленно провел рукой вверх, непроизвольно стиснул оказавшуюся в этом месте еще более гладкой плоть верхней части мягкого округлого бедра и, только проделав над собой немалое усилие, смог наконец оторвать мгновенно повлажневшую от волнения ладонь.

На какое-то краткое мгновение у него мелькнула дикая мысль овладеть ею немедленно, прямо здесь и сейчас, спящей, перенеся для этого ее тело на заднее сиденье. Лишь с огромным трудом подавив в себе это желание, устыдившись такого мальчишества, он нехотя опустил платье, вновь прикрывая оголенные ноги и, тяжело дыша, захлопнул дверцу автомашины.

После этого ему пришлось выкурить еще одну сигарету, чтобы окончательно прийти в себя, хотя от избытка никотина и без того уже давно пощипывало во рту — за последние сутки ему пришлось выкурить двойную против обычной дозу сигарет, чему способствовало волнение и бессонная ночь. Наконец, окончательно успокоившись, Мышастый решительно отбросил в сторону не докуренную до конца сигарету и стараясь больше не смотреть на спящую женщину, сел за руль. Через несколько минут он уже вовсю мчался по трассе, что-то насвистывая себе под нос, и лишь приблизившись к Мшанску, завидев знак начала города, решился вновь посмотреть на свою попутчицу… Вот мы почти и на месте, спящая красавица, — усмехнулся он…

Ольга проснулась примерно в то время, что высчитал Мышастый. Открыв глаза, она хотела потянуться, но почувствовала, что ее руки уперлись во что-то твердое. Оглядевшись по сторонам, девушка с удивлением обнаружила, что находится в какой-то машине. И только увидев сквозь приопущенное стекло стоящего рядом кинорежиссера, с улыбкой глядевшего на ее пробуждение, вспомнила все разом — вокзал, встречу с этим галантным киношником, кафе, где пила с ним сок, а потом…

Потом она как-то глупо, совсем по-детски уснула прямо у него в автомашине, словно маленькая девочка на руках родителей.

Открыв дверцу и выбираясь наружу, испытывая легкий стыд, она смущенно пробормотала:

— Вы уж извините меня, пожалуйста. Сама не знаю, как это получилось. Видимо, я просто плохо выспалась в поезде…

— Ничего, ничего, — успокоил ее «Илья Матвеевич». — Все в порядке. Вам вовсе не нужно так об этом беспокоиться. Глядя на вас спящую, я как раз успел внимательно изучить ваше лицо, чтобы лучше себе представить, под каким именно ракурсом будет выгоднее производить съемку. — Чем привел девушку в еще большее замешательство, заставив даже слегка покраснеть от осознания того, что пока она спала, ее вовсю разглядывал посторонний мужчина.

Как мило она смущается! — взволновался Мышастый. — Эта краска, проступившая на щеках, так ей идет… Интересно, — вдруг пришло ему в голову, — а если я все же не смог бы удержаться и овладел ею еще там, в лесу, она бы почувствовала это проснувшись? Чувствуют ли вообще женщины подобное после пробуждения?.. Он даже решил выяснить у кого-нибудь этот вопрос, вдруг так его заинтересовавший — ни для чего конкретно, так, просто, чтобы знать…

— Сколько же я проспала? — удивилась Ольга, взглянув на маленькие часики, красовавшиеся на ее тонкой, изящной, как давно отметил Мышастый, руке. — О!.. Неужели так долго? И солнце вон уже где… Почему же вы меня не разбудили?

— Но вы так сладко спали, — улыбнулся Мышастый. — Просто грех было прерывать ваш сон. А что касается времени… — Он махнул рукой. — Все равно, съемочная группа приедет только завтра, так что, получается, спешить особо и некуда. Вечером мы обсудим с вами финансовую сторону дела, составим предварительный договор, потому что, как я надеюсь, нам с вами все же удастся договориться; в общем, ничего спешного сегодня не предвидится.

— А это что, и есть ваша студия? — спросила Ольга, с интересом оглядываясь вокруг — они стояли возле входа в особняк.

— Да, в какой-то мере… — уклончиво начал было Мышастый, но тут же поправился:

— То есть видите ли, это здание мы арендуем — тут как раз имеется прекрасно оборудованный тренажерный зал, есть где отдохнуть съемочной группе и вообще, очень удобно. Лес, как видите, рядом.

— Да, здесь у вас очень красиво, — согласилась Ольга. — Только жаль, что я так глупо уснула и совсем не успела посмотреть на Благогорск. Мне рассказывали, что ваш город очень красивый. Множество церквей, уникальной архитектуры старинные дома в центральной его части…

— У вас еще непременно будет такая возможность, — заверил ее Мышастый. — Вы успеете осмотреть все достопримечательности старой части города, обещаю. — Вообще-то, обо всем этом он впервые услышал только что, от Ольги. — А сейчас, если вы не возражаете, я покажу вам вашу комнату, где вы сможете расположиться. Надеюсь, вам там будет удобно.

— Не возражаю, — засмеялась Ольга, в очередной раз оценив его вежливость и воспитанность вкупе с этим коронным «если вы не возражаете». — Пойдемте. — «Кажется, очень хороший человек, — подумала она, идя впереди галантно пропустившего ее кинорежиссера, несшего за ней чемоданчик, — с ним наверняка окажется очень легко работать…»

Проведя гостью наверх, Мышастый показал ей комнату, где предложил «устраиваться как дома». Комната Ольге понравилась. Большая, светлая, чистая; возле стены расположился красивый бархатный диван; в самом центре стоял круглый стол, вокруг которого выстроились шесть мягких стульев с высокими спинками; у другой стены возвышался вместительный бельевой шкаф с раскрытыми дверцами — зияя пустотой, он был готов принять ее вещи в свое просторное нутро; трельяж с зеркалом во весь рост, и несколько мягких кресел, покрытых красивыми ворсистыми накидками… Ну и кровать, которую можно было назвать воистину королевской — очень просторная, примерно такая, какую она хотела бы видеть у себя дома, будь у нее квартира побольше. Ну, и деньги, конечно.

— Какая замечательная комната! — с восхищением воскликнула Ольга, оглядевшись и сделав вывод, что ей действительно будет здесь очень удобно. — А что находится за этими дверьми? — Она подошла к стене, у которой стоял шкаф и остановилась перед деревянной дверью белого цвета.

— Здесь у вас ванная, — ответил Мышастый. Он пристроил чемоданчик Ольги в одном из кресел и подошел к указанной ею двери, — посмотрите сами. — Он потянул на себя ручку.

Ольга, зайдя внутрь, с восторгом оглядела просторную ванную комнату с огромным зеркалом на стене, душем, расположенным отдельно от ванной и еще одним, над самой ванной; раковину, полочки, расположенные уже под меньших размеров зеркалом на другой стене и саму ванну, более просторную и красивую, чем в стандартных жилых домах.

— Да здесь просто замечательно! — искренне оценила она все увиденное. — А там туалет, да? — Она указала в сторону одной из стен.

— Вы угадали, — ответил Мышастый. — Туда ведет как раз вторая виденная вами дверь, та, что рядом.

— Получается, как отдельная квартира в вашем особняке, — заметила Оля, не переставая с интересом разглядывать обстановку. — У вас что, все комнаты в доме так оборудованы?

— Нет, — засмеялся Мышастый, — это ведь специальная гостевая комната. Ванная, туалет — все это для того, чтобы гости не смущались, не воображали понапрасну, что стесняют хозяев. Остальные же комнаты отдельных удобств не имеют. Да этого и не надо, в особняке и так всего хватает. В общем, вы располагайтесь пока, приводите себя в порядок, отдыхайте, если хотите — примите душ. Все работает, горячая вода есть постоянно. А часиков этак в восемь вечера, — он взглянул на часы, — я к вам постучюсь и мы с вами вместе поужинаем, поговорим… Идет?

— Идет, — с легкостью согласилась Ольга. — До восьми я даже поспать часик-другой успею, а то ведь, как вы помните… — Она рассмеялась, не договорив.

— Ничего, ничего, — рассмеявшись в ответ, успокоил ее Мышастый, — все нормально, не переживайте. — И вдруг, спохватившись, виновато произнес:

— Ох, Оля, извините меня, как же это я… Совсем из головы вылетело. Ведь вы же проголодались, верно? Я пришлю к вам Филипыча, он принесет все, что вы пожелаете. Чем бы вы хотели подкрепиться?

— Да я в принципе не голодна, — как бы прислушиваясь к ощущениям внутри себя, с сомнением произнесла девушка. Ну, разве что чаю. И кто такой Филипыч?

— Вам надо кушать, Оля, — с напускной строгостью нахмурился «Илья Матвеевич». — Не забывайте, что теперь вы работаете на меня и должны… Ну, или скоро начнете работать, — уточнил он. — Так будет после соблюдения необходимых формальностей, сразу после того, как подпишем с вами контракт.

Вот, и поэтому вы должны сохранять вашу фигуру именно такой, какая она есть сейчас, теперь она уже является как бы не совсем вашей собственностью. Временно, конечно. Мы ее у вас арендуем. Понимаете? — Здесь он не так уж и грешил против истины. Действительно, фактически тело молодой женщины отныне ей уже больше не принадлежало, только сама она об этом пока еще не догадывалась… — Знаете, скольких претенденток пришлось перебрать нашим работникам, прежде чем мы остановили свой выбор на вас? О-о, вы даже не поверите!.. А Филипыч — это просто один весьма милый старикан, — заулыбался Мышастый. — Он у нас тут на все руки мастер. Вот и за повара, к примеру, тоже. Когда я говорю во множественном числе, я имею в виду нашу съемочную группу. Вы, наверное, уже и сами догадались. Ну, до встречи, Оля.

— До встречи, — улыбнулась та в ответ…

Оставшись в одиночестве, девушка принялась распаковывать чемодан, часть вещей сразу же развешивая в шкафу на деревянные плечики, часть выкладывая пока на диван. Надо будет попросить у него утюг, — подумала она, разглядывая спортивный костюм, который на всякий случай захватила с собой, — ведь должен в доме быть утюг?.. — Вспомнив слова режиссера, она улыбнулась — то что он вновь упомянул о ее фигуре, конечно же опять ей очень польстило. — Вот так-то, — удовлетворенно подумала Ольга, — оказывается, не зря она все затеяла, написав и отправив письмо. Из множества претенденток выбрали именно ее… Достав всевозможные баночки, тюбики с различными кремами, косметику, она разложила все по полочкам под зеркалом в ванной комнате. Вернувшись в комнату, Оля застыла в нерешительности, соображая, что еще нужно сделать в первую очередь, и тут услышала осторожный стук в дверь.

— Да-да! Войдите! — крикнула она негромко, и дверь, медленно отворяясь, впустила пожилого мужчину или, скорее, старика лет семидесяти с подносом в руках. — Вы, наверное, Филипыч? — догадалась она, пропуская его к столу и с интересом разглядывая.

— Да, — подтвердил тот, также в свою очередь бросив на Олю изучающий взгляд.

— Ой, как много всего! Но зачем? — спросила она, помогая Филипычу освободить поднос с чаем, вместительным блюдом бутербродов, печеньем, маслом, еще всякой всячиной.

— Ничего, ничего, — добродушно хмурясь, ответил старик, — кушайте на здоровье. — А то станете таким как я. — Он, очевидно, имел в виду свою худобу, благодаря которой выглядел словно обтянутый кожей скелет…

Славный старикан, — подумала Оля, принимаясь после его ухода за чай с печеньем, — только взгляд у него какой-то странный — как зыркнул на меня, аж сердце в пятки ушло…

«Славный старикан» имел за своей спиной в общей сложности более двадцати лет отсидки, а последние десять находился в розыске, некогда именовавшимся общесоюзным. Мышастый, предоставив ему убежище и снабдив необходимыми фиктивными документами, приобрел в его лице безотказного исполнителя и вечного должника. Филипыч — он же Строганов Борис Васильевич, разыскивался за двойное убийство с отягчающими обстоятельствами, разбой и несколько изнасилований, не считая более мелких эпизодов; поэтому сейчас ему не оставалось ничего более, как верой и правдой служить новому хозяину, выполняя некоторые его поручения.

В частности, уже здесь, в Мшанске, по указке Мышастого он совершил несколько ликвидаций неугодных тому людей. Несмотря на свой почтенный возраст и кажущуюся из-за чрезмерной худобы болезненность, он был гораздо крепче иных молодых людей, а как профессионал криминального толка на голову превосходил большинство нынешних «отмороженных», выполняя для Мышастого задания как раз требующие его немалого опыта и ювелирности исполнения. Именно такое очередное задание шефа он и выполнял сейчас, прикидываясь членом съемочной группы, безобидным стариком Филипычем. И Мышастый твердо знал, что может на него положиться. Еще несколько подобных колоритных фигур, привлеченных им для осуществления плана по «Ольге Скрипке», должны были появиться позже, в помощь Воловикову и Желябову. Они также были в той или иной мере обязаны своему хозяину — фактически любого из них он мог в любой момент подвести под высшую меру наказания. Прекрасно это осознавая, все они с рвением выполняли любые его распоряжения, тем более что нынешняя работа отличалась несложностью, безопасностью и, в конце концов, была попросту интересной, требующей даже некоторых актерских качеств…

Пока Ольга пила вкусный, со знанием дела заваренный опытным чифиристом Филипычем чай, Мышастый прошел в одну из комнат, где его с нетерпением поджидали Воловиков с Желябовым. Они приехали некоторое время тому назад, сразу после того, как им было сообщено преприятнйшее известие о благополучном прибытии девушки, выбранной ими для своих развлечений. Сейчас о степени их возбуждения свидетельствовала хотя бы изрядно прокуренная комната, ведь оба весьма ревностно относились к своему здоровью, не позволяя себе некоторых излишеств, включая и чрезмерное курение…

— Ну, где там наша красавица? — нетерпеливо вскакивая со стула, спросил более экспансивный бывший областной.

— Дама отдыхает! — с пафосом провозгласил Мышастый и добавил, разводя руками:

— С дороги, понимаешь, устала.

— Что, спит? — разочаровано протянул Желябов, и Мышастый, с трудом удерживаясь от смеха при виде его вытянувшейся физиономии, поспешил успокоить:

— Да нет, все нормально. Скоро, надеюсь, нас позовут…

Когда в двери появился Филипыч, получивший распоряжение хозяина при возникновении шума воды в ванной немедленно его оповестить, вскочили в нетерпении уже все трое.

Через минуту, едва ли не бегом добравшись до нужной комнатенки, они расселись на заранее приготовленные стулья, подобно домочадцам, собравшимся на просмотр специальной семейной телепрограммы — им разве что пакетов поп-корна в руках не хватало… В проеме прозрачного с обратной стороны зеркала, заменяющего им экран и через который была видна вся ванная комната, расхаживала Ольга Скрипка, естественно и не подозревавшая, что за ней следят три пары восторженно-жадных мужских глаз. Она была пока еще в белом шелковом халате, привезенном с собой и закрывавшем сейчас ее тело почти до пят. В данный момент гостья как раз набирала ванну. Постояв рядом и задумчиво поглядев, как неспешно вода наполняет сверкающую белизной емкость, она видимо сочла, что ждать придется слишком долго и выключила воду, решив просто принять душ. Вытащив пробку и начав выпускать воду, Ольга подошла к вешалке, висевшей на противоположной стене и сняла халат, повесив его на один из крючков. Ее тело, покрытое золотистым загаром, оставившим нетронутыми участки ягодиц, лобка и груди — то есть, мест, прикрытых в свое время купальником, выглядело настолько соблазнительным и желанным, что немедленно привело стареющих сластолюбцев в степень крайнего возбуждения.

— Богиня… — прошептал Желябов, неотрывно глядя на молодую женщину, тяжело и хрипло при этом дыша. — Да ведь она — просто само совершенство! Боже, впервые вижу такую…

Воловиков только невнятно что-то промычал, а Мышастый, дыхание которого также участилось, чуть слышно произнес:

— Говорил же я вам…

Что он говорил и к чему это относилось, так и осталось неизвестным, так как все трое не обращали друг на друга, да и вообще ни на что вокруг ровным счетом никакого внимания, которое было полностью отдано восхитительному зрелищу принимающей душ двадцатичетырехлетней длинноволосой шатенки, которая, даже и мысли не держа о каком-либо подвохе, уже стояла под струями воды, намыливала кожу, блестевшую от влаги, наклонялась, чтобы достать различные участки своего ухоженного тела, приподнимала ноги, поворачивалась, изгибалась — в общем, совершала самые что ни на есть обычные движения, свойственные любому человеку, принимающему душ, но которые казались троим, затаившимся сейчас в тесной комнатке и наблюдающими за ней мужчинам, какими-то завораживающими, исполненными некоего значения и намеренно исполняемыми ею именно для услады их глаз. Эти полные неподдельного восхищения глаза старались не пропустить ни малейшей детали молодого женского тела, отмечая крутые округлости ягодиц, особенно подчеркиваемые тонкой талией, упругость красивой формы грудок с нежными розовыми сосками, чисто выбритые подмышки, аккуратно нанесенный на ноготки лак, и много чего еще, что вызывало у них боязнь не только отвести взгляд, но даже не вовремя моргнуть, чтобы не пропустить какую-нибудь очередную из столь волнующих воображение подробностей, заставляющих закипать кровь в изношенных годами организмах, словно им довелось глотнуть эликсира вечной молодости.

Все те минуты, которые молодая женщина провела в ванной комнате, пролетели для них словно единое прекрасное мгновение, поразившее каждого в самое сердце и оставив их разочарованными лишь своей кажущейся кратковременностью. Им бы хотелось любоваться этой девушкой вечно…

— Антон… — когда, наконец, по окончанию этого зрелища они на непослушных ногах, внезапно ставших ватными, добрались до комнаты, где находились до появления Филипыча и когда к ним потихоньку вернулся дар речи, начал Желябов. — А здесь где-нибудь еще есть такие зеркала? Ну, например, в ее комнате?

— Что, неужели хочешь посмотреть, как она спит? — развеселился тот. Он словно забыл, с каким чувством сам смотрел на уснувшую в его машине девушку и что хотел совершить, стоило только его руке соприкоснуться с ее горячей кожей.

— Да нет, это я так, — смутился Желябов. — Эх, просто скорей бы… Значит, по неделе каждому? А что, ты говорил, мы будем делать с ней в финале?

— Ну, я себе представляю так… — начал пояснять Мышастый. — По неделе в порядке очередности мы все будем тереть ее как захотим — у кого сколько времени будет, ну, и возможностей тоже. В нашем возрасте это, пожалуй, даже самое главное. — Он хохотнул. — Но то, основное, самое острое, о чем тогда договаривались, делаем с ней только по одному разу — и хватит. Пока хватит. Ясно?

— Ясно, — подтвердил Желябов. И принялся размышлять вслух:

— Ну, со свободным временем мне придется напридумывать — работа, дескать сплошная. Командировка, может быть…

С возможностями, думаю, будет все нормально. У меня только что так стоял! — признался он. — Так что и возможностей — хоть отбавляй. А что в конце, говоришь?

При его словах Мышастый с Воловиковым понимающе переглянулись — они только что тоже так возбудились, словно разом скинули груз своих лет, обратившись внезапно в шестнадцатилетних.

— В конце мы соберемся в том самом каминном зале и дадим волю своей фантазии. Без каких бы то ни было ограничений, — объяснил Мышастый. — И сделаем напоследок с нашей красавицей все, кто что только захочет и сможет придумать — в общем, кто во что горазд… Кстати, пиявочек уже завезли, — похвастался он. — Кто хочет посмотреть?

— Да ну их к бесу, — проворчал Воловиков. — Гадость какая… На кой они только тебе сдались, Антон?

— Я же вам говорил, — слегка обиженно ответил тот, — давно хотел завести, да негде было пристроить. Для здоровья полезные, а еще… Вы представляете, как можно будет напугать ими нашу даму? А ну как бросить ее туда, к ним? Вот зрелище… А визгу!

— Ну ладно… — все же сомневаясь, проговорил Воловиков. — Может, что-то в этом и есть. А куда эта девчонка денется потом? Неужели придется… — Он не договорил. — Не хотелось бы.

— К тому времени она у нас так обломается, что вряд ли станет предъявлять претензии, — уверено заявил Мышастый. — Ну, а если нет… В дурдом ее определим. Навсегда. Такая возможность имеется. Тем более представьте себе, ведь то что она попытается рассказать — это каким же бредом для всех прозвучит, а? Вы бы сами поверили? А в дурдоме ее окончательно до кондиции доведут — нет проблем.

— Тогда ладно, — успокоился Воловиков. — А то не хотелось бы, понимаешь, грех на душу брать. — Он видимо, не желал считать себя окончательным подонком, хотя и согласился принять участие в таком деле.

— Понимаю, понимаю, — заверил его Мышастый. — Ну ладно, на этом разлетаемся, а то мне вскоре предстоит общение с прекрасной дамой и я должен быть в форме, дабы не ударить перед ней лицом в грязь. Мне еще надо отдохнуть.

— Эх, завидую я тебе, — вздохнул Желябов, поднимаясь. — Не забудь — твое время пошло.

— Э, нет, хитрый! — засмеялся тот, также вставая, — день приезда не в счет.

— День приезда, день отъезда — один день, — пробурчал Воловиков…

— Ну вот, — подытожил Мышастый, когда ужин подходил к концу, — значит можно считать, что мы обо всем договорились?

Ольга удовлетворенно кивнула — предложенные режиссером условия показались ей просто замечательными, на такое она даже не рассчитывала. По сто долларов в день — разве это не прекрасно? Тем более, как определил сам режиссер, неважно, будут ли в этот день производиться съемки или нет — она все равно их получит. И прямо начиная с завтрашнего дня, даже если съемочная группа еще не приедет, задержавшись где-нибудь в дороге, все равно уже начнется отсчет ее гонорара — контракт вступит в силу. А так как, по его словам, съемки продлятся примерно с месяц, то это сколько же она заработает? Три тысячи долларов — сумасшедшие для нее деньги! Это сколько бы ей пришлось работать на своем месте, чтобы столько получить! Да, действительно, на подобное она не могла надеяться даже в самых смелых мечтах… Кстати, надо будет позвонить к себе на работу и договориться о продлении отпуска — Илья Матвеевич обещал отвезти ее в город, а то здесь, к сожалению, у них нет телефона. Не подведена пока линия…

Вот и сбылись так неожиданно все самые радужные ее надежды.

Даже более того…

— Вот и хорошо, — удовлетворенно произнес Илья Матвеевич. — Сейчас Ольга, если пожелаете, я покажу вам дом, а закончим осмотром библиотеки, где вы сможете выбрать себе книгу, чтобы почитать перед сном — здесь их имеется предостаточно. И завтра, с самого утра, мы с вами уже займемся делом, я хочу до приезда основной группы порепетировать немного с вами, позаниматься, чтобы потом не терять времени даром. — Он улыбнулся. — Я, как работодатель, должен заставлять вас отрабатывать свои деньги. Правильно?.. Кстати, а как у вас с гибкостью, пластичностью? Вы спортом каким-нибудь занимались? Знаете, откровенно говоря, это не так уж и важно — в нашем ролике ничего особенного не предвидится, но так, на всякий случай, чтобы знать.

— Относительно спорта… Какими-то особыми достижениями я похвастаться, пожалуй, не могу. Когда-то, еще в школьные годы, я занималась художественной гимнастикой, но не так долго, года два примерно. Или чуть поболее. А насчет гибкости, пластичности… — Ольга на мгновение замялась, не желая показаться нескромной — еще сочтут, что она хвастается. Но вспомнив, что теперь это касается ее новой работы, решительно закончила:

— С этим у меня все в полном порядке. Думаю, если потренироваться, смогу сделать даже «шпагат». В «мостик» могу встать запросто — иногда вспоминаю былое, пробую, чтобы форму проверить.

— Ого! — искренне обрадовался Илья Матвеевич, едва не подпрыгнув от восторга на стуле. — Да вы, Оленька, самый настоящий клад! Потрясающе! Честное слово, Оленька — вы для нас просто находка! Надо же! Художественная гимнастика, и «мостик», и «шпагат»! Это ж какая вы гибкая… — Он восхищенно покачал головой… Мышастый действительно был очень рад только что вскрывшемуся, столь чудесному обстоятельству.

Да с ее телом можно будет вытворять все что угодно! Он даже почувствовал, как у него опять набрякло в паху от одних только этих мыслей. Словно у сопливого юнца, надо же…

— Ну, гибкая, да… — Ольга засмущалась, хотя искреннее восхищение режиссера в очередной раз очень ей польстило. — Только, конечно же, вы все сильно преувеличиваете. Мне, право, даже как-то неловко.

— Нисколько не преувеличиваю! — заверил ее тот и, уже вытирая губы салфеткой, спросил:

— Так как, Оля, совершим экскурсию по дому?

— Идемте, — поднялась та со стула. — Показывайте…

— Вот такой у нас тренажерный зал, — заканчивал показ режиссер.

— Илья Матвеевич, а какой именно тренажер я буду рекламировать? — Ольга, с интересом слушавшая объяснения режиссера по поводу некоторых устройств, поискала взглядом, пытаясь угадать «свой».

— Их, вообще-то, будет два, — придумывал на ходу Мышастый. — Ничего особенного… Один — обычный велотренажер, только оригинального дизайна; второй — имитатор гребли на лодке. Да вот они оба. — Он указал. — То есть, на этих мы пока просто потренируемся, а когда завезут те, усовершенствованные, произведем окончательную съемку.

— Понятно, — кивнула девушка, глядя на отражение режиссера в зеркальной стене. — А этот козлик как сюда забежал? — пошутила она, показав на спортивный снаряд, именуемый «козлом» и который стоял как раз возле этой зеркальной стены. — Ведь здесь слишком мало места, чтобы через него прыгать?

«Прямо в точку попала, девочка! — подумал Мышастый, который после долгих размышлений специально распорядился завезти сюда именно этот снаряд — остальные стояли здесь давно, — чтобы осуществить на нем первое, самое основное действие в процессе укрощения этой наивной девчонки. — Для тебя-то он как раз и предназначен.» А вслух произнес:

— Это, Оленька… Ну, для создания атмосферы, что ли?

Понимаете, возьмем его в кадр во время общего плана…

— Понимаю, — серьезно подтвердила Ольга.

— Ну, пройдемте дальше?..

— Как здесь мрачно, — невольно поежившись, тихо проговорила Ольга, с некоторым даже страхом осматривая нарочито грубую лепнину стен каминного зала. — А это что за железяки?

— Она показала на массивные металлические кольца, вделанные в стену. — Для чего они? Вообще, здесь витает дух чего-то такого, средневекового…

— Да это просто ремонт еще не довели до конца, — соврал Мышастый. — Только и всего. А кольца… Я даже и сам не знаю, для чего, действительно, они? От старого хозяина остались, надо будет распорядиться, чтобы их убрали… — Вообще-то совсем недавно он отдавал распоряжение, прямо противоположное этому — кольца вмонтировали по его приказу.

— А это что за… — Оля никак не могла подобрать нужного слова. Емкость, что ли? — А, это ведь аквариум, да? — Она с интересом осматривала выложенный из необработанных камней небольшой бассейн — имитацию природного, может и существующего в реальности где-нибудь в скалах. — Я такой где-то раньше видела. О, и тина есть, и лампочки… А можно посмотреть рыбок? — Она склонилась над аквариумом, пытаясь что-то разглядеть в толще темной воды.

Мышастый молча щелкнул выключателем и сильные лампочки высветили копошащуюся, извивающуюся, бесформенно-черную массу, которая, если присмотреться повнимательнее, состояла из каких-то живых существ, похожих на весьма и весьма подвижных червей черного цвета.

— Что это? — испуганно отшатнулась Ольга, чуть при этом не упав. — А где же рыбки?

— Рыбок здесь нет, — спокойно пояснил ей Мышастый. — Это пиявки.

— Пиявки?! — чуть не закричала в ужасе девушка, с трудом преодолевая желание немедленно убежать из этого страшного места. Оно и без того вызывало у нее дрожь, а тут еще какие-то отвратительные пиявки. — Но… Но зачем?!

— Ничего страшного, Оленька… — ласково уговаривал ее Мышастый, упиваясь страхом, отчетливо проявившемся на лице красавицы, и стараясь ей этого не показать. — Это лечебные пиявки, понимаете? Такие и в аптеках некоторых продаются.

Может видели, в таких аптеках стоят аквариумы, а продавец р-раз… и сачком… — Он даже показал как именно. — Раз! И сачком…

— Но зачем они вам? Зачем они? — Ольга почти не слушала его объяснений, все еще находясь в шоке.

— Я же говорю, лечебные… — терпеливо, словно маленькому ребенку, продолжал объяснять Мышастый. — Вот и Филипыч ими лечится, и я тоже. А приедет съемочная группа, и им тоже хватит. А захотите попробовать вы, так и для вас, Оленька, найдется. Хотите?.. Ну, пройдемте дальше?

— Мне… мне не надо… спасибо… — Ольга с ужасом представила, как эти отвратительные существа присасываются к ее коже и пьют, пьют кровь, набухая и становясь при этом огромными, много больше своих первоначальных размеров. На какой-то краткий миг ей захотелось, чтобы никакая съемочная группа никогда сюда не приезжала и вообще, ей вдруг очень захотелось домой. Не надо ей никаких съемок… С трудом преодолев эту минутную слабость, она как-то вяло произнесла:

— Спасибо, я уже очень устала и… и у меня разболелась голова, — наконец придумала она достаточно вескую для отказа причину. — Пожалуй, вы правы, мне необходимо хорошенько выспаться, чтобы завтра быть совсем свежей для нашей первой репетиции-тренировки. Вы, помнится, обещали мне какую-нибудь книгу?

Скрывая от женщины усмешку, Мышастый провел ее в гостиную, где находилась книжная стенка, оставшаяся еще от прежнего хозяина. После некоторых раздумий Ольга выбрала книгу Аркадия Бухова «Жуки на булавках.» Она прочитала в предисловии, что это юмористические рассказы и сочла, что после всего пережитого в этом страшном каминном зале, такое чтиво подойдет ей сейчас лучше всего. Мышастый же, проводив Ольгу до гостевой комнаты, галантно распрощался, расцеловав ей на прощание ручки и напоследок предупредив:

— Так я, Оленька, заеду завтра часикам к одиннадцати. К этому времени, пожалуйста, подготовьтесь, приведите себя в полный порядок, и приступим. А сейчас позвольте откланяться, мне еще предстоит несколько важных дел…

Вскоре Ольга услышала, как где-то за окном тихо заурчал мотор автомашины и через некоторое время в доме воцарилась гнетущая тишина. «А зачем здесь решетки на окнах? — вдруг вспомнила она заинтересовавшую ее деталь. — Ведь хотела спросить, да забыла. На других окнах я таких вроде не видела. Хотя, мало ли зачем, завтра и спрошу…»

Уже лежа в кровати, она некоторое время вспоминала различные подробности столь насыщенного впечатлениями дня…

Вообще-то неплохой человек этот кинорежиссер. Хотя порой она и ловила на себе его взгляды, приводившие ее в некоторое смущение… А впрочем, к подобного рода взглядам она давно привыкла, да и он ведь мужчина не старый — конечно, при виде красивой женщины любому трудно удержаться от нескромных фантазий. Все нормально. Вот только этот страшный зал с пиявками… Оля даже сейчас вздрогнула, вспомнив про этих маленьких тварей, словно те могли преодолеть разделяющее их пространство, приползти и забраться к ней в постель… И в некоторые комнаты он ее так и не повел. А в громадном подвале и вообще показал ей лишь один спортивный зал, а ведь тот должен занимать едва четвертую часть общей площади. Хотя, действительно, чего смотреть в подвале — там могли находиться различные подсобные помещения…

Мрачная тишина дома давила на ее сознание. Хоть бы музыку какую включить, надо было спросить у него, ведь наверняка в доме нашелся бы какой-нибудь магнитофон или радио…

Может, найти Филипыча? Она поежилась. Ведь по дому еще бродит этот старик, о котором она совершенно позабыла — почему же его совсем не слышно? Может, он спит?.. Скорее бы приехала съемочная группа, тогда дом наполнится веселыми голосами, топотом ног, молодые ребята будут таскать различные провода, осветительную аппаратуру, кинокамеры… Ольга принялась за книгу. Этого автора она еще не читала, а рассказы действительно оказались такими смешными, что через некоторое время к ней вернулось прежнее веселое настроение. Теперь она уже ругала себя за недавние страхи — ну чисто дура, иначе и не назовешь! Илья Матвеевич же ясно ей объяснил, что каминный зал еще просто недоделан, а пиявки — лечебные. Ими, к примеру, лечится тот самый Филипыч, который наверняка уже давно спит, а не дрожит от глупых детских страхов как некоторые…

И ей тоже пора спать, ведь завтра тяжелый день. А смотрел режиссер на нее… А как он еще должен смотреть на молодую красивую женщину? И вообще, все хорошо. Совсем скоро она станет телезвездой и заработает кучу денег. Все отлично…

Только вот где ее противный Чижик?.. Книга выпала из рук Ольги… Все хорошо. Все хорошо. Спать…

Однако дверь в комнату она предварительно замкнула на защелку. Так, на всякий случай.

А Филипыч, вопреки предположениям Оли, вовсе не спал, а сидел на кухне, щурясь от дыма тлевшей в губах «беломорины» и с наслаждением прихлебывал крепчайший свежезаваренный чифирь. Он в этот момент как раз тоже думал об Ольге, которая ему понравилась невероятно, просто до крайности, и в отношении которой он уже начал вынашивать свои планы, несколько расходящиеся с планами пахана. Хороша, ох до чего хороша эта чертовка с красивыми глазами! Но и он ведь совсем еще не старый. И ему тоже найдется, что показать этой молодухе, чем ее удивить. Конечно, он уже не тот, что в былые годы, но еще ого-го! Ему всего-то семьдесят — разве ж это возраст?..

На следующий день Оля проснулась безо всякого будильника, ровно в девять часов утра, когда в окно уже вовсю светило жаркое летнее солнце. Не вставая, нежась какое-то время в постели, как она любила делать, девушка уже искренне смеялась, вспоминая свои вчерашние страхи. Что только за глупости лезли ей в голову перед сном?

Внезапно Ольга вспомнила, что с сегодняшнего дня она находится на работе и получает деньги, после чего решительно поднялась. Сделав утреннюю разминку, она приняла душ и принялась готовиться к своему первому трудовому дню. Она нанесла на лицо легкий слой косметики, подкрасила губы, ресницы, обновила маникюр — просто так, чтобы избавиться от легкой дрожи перед чем-то новым, неизведанным, и одела свой спортивный костюм, с досадой вспомнив, что так его и не погладила. Костюм этот она взяла с собой на всякий случай, по идее ей должны были выдать специальный, предназначенный для съемок, или, что более вероятно, какое-нибудь обтягивающее трико, она видела подобные по телевизору — в такие были облачены девушки, снятые в спортивной рекламе, а иначе зачем бы им понадобилась отличная фигура будущей модели?.. Ну, когда приедут остальные, будет у них наверняка всяческий реквизит и вообще, это их проблемы, — резонно рассудила она.

Кроссовок Ольга не захватила, поэтому надела свои комнатные туфли без задников на невысоком каблуке. Ступни у нее всегда в полном порядке, педикюр совсем свежий, а дальше этот Илья Матвеевич уже сам распорядится, что ей надевать на ноги во время съемок… Немного подумав, она подняла волосы кверху, соорудив нечто наподобие раковины — Оля знала, что таким образом ее и без того тонкая шея будет выглядеть еще изящней. Кстати, сколько сейчас времени?.. Взглянув на свои часики, она обнаружила, что уже без двадцати одиннадцать. В комнату осторожно постучали.

— Вы уже не спите? — На пороге появился Филипыч, с неизменным подносом в руках. — Позавтракайте, барышня, прошу.

— Едва не кланяясь, он удалился, пятясь, опять одарив ее на прощанье каким-то странным взглядом.

К черту все эти взгляды и все эти страхи! — решила Ольга, и с аппетитом принялась за принесенный завтрак. — Мерещится же всякая чушь — мнительной стала, дальше некуда…

Съев яичницу с ветчиной, салат из помидоров, она выпила стакан апельсинового сока и принялась с нетерпением ожидать приезда режиссера… В одиннадцать тридцать под окном появилась автомашина и из нее вышел улыбающийся Илья Матвеевич, который заметив в Ольгу окне, весело помахал ей рукой. Она ответила ему тем же.

— Чуть опоздал, Оленька, вы уж меня извините. — Ворвавшись в комнату, он согнулся в низком поклоне и поцеловал ей руку. — Дела, знаете ли. — На самом деле он просто отсыпался после предыдущей бессонной ночи, а потом в очередной раз долго и нудно ругался с женой. Не из-за чего — просто так, как и всегда… — Ну-с, Оленька, — осмотрев ее с ног до головы, он довольно кивнул, — хорошо, что вы додумались захватить с собой спортивный костюм. Съемочная группа приедет только послезавтра, непредвиденная задержка у них получилась. Пройдемте-ка пока в зал… — Проводив женщину вниз, он кивнул ей на тренажеры, стоящие, как ей показалось, в полной боевой готовности, в нетерпеливом ожидании своей хозяйки, и распорядился:

— Вы пока разминайтесь, а я сейчас…

Когда он удалился, Ольга, оглядевшись, надумала покрутить педали велотренажера. Минут через пять, закончив, она походила по залу и уселась в имитатор гребли, решив осваивать именно то, что потребуется ей для дальнейшей работы.

Через некоторое время появился какой-то слегка взбудораженный Илья Матвеевич, тоже в спортивном костюме и с видеокамерой в руках, и, кивнув Ольге, совершавшей в этот момент плавные движения гребца, сказал:

— Сейчас, Оленька, сейчас я настрою аппаратуру. Это так, пока только для прикидки, — объяснил он. — Естественно, позже будет настоящая, профессиональная. А пока я просто присмотрюсь к вашему лицу в кадре и всему прочему… — Он принялся ходить вокруг девушки и ловить в видоискатель ее тело в движении. — Сейчас найдем нужный ракурс… сейчас…

— как-то слегка нервозно бормотал он и Ольга слегка удивилась его непонятному возбуждению, не придав, впрочем, этому особого значения. Она просто старалась выполнять все то, что от нее требовал режиссер и при этом выглядеть в своем занятии как можно более естественной. — Отлично, Оленька, отлично, теперь, пожалуйста, улыбнитесь… — И когда она удовлетворила его просьбу, выдав, как ей хотелось верить, ослепительную улыбку кинозвезды, обрадовано произнес:

— Прекрасно, вы, должно быть, удивительно фотогеничны, я в этом просто уверен, потом прокручу все на экране. У вас невероятно милая улыбка…

Молодая женщина осталась довольна его похвалой, едва сумев скрыть улыбку — теперь уже победительницы. Кажется, у нее уже отлично все получается, а ведь это только начало, ведь она будет стараться еще больше! Илье Матвеевичу окажется не в чем ее упрекнуть, он наверняка не пожалеет, что выбрал именно ее. Она уже чувствовала себя почти профессиональной киноактрисой…

Через некоторое время он остановил Ольгу, и когда она поднялась с гребного тренажера, попросил, чуть отведя глаза в сторону:

— Оленька, я хочу попросить вас… раздеться.

— Раздеться? — ошарашено переспросила она, в первый момент даже решив, что просто ослышалась. — Как это… раздеться?

— Ну, не догола, конечно, — с несколько неестественным смешком объяснил кинорежиссер. — Ведь у вас наверняка под спортивным костюмом что-нибудь имеется? Видите ли, мне просто необходимо посмотреть, как работают ваши мышцы, как они играют в движении, понимаете? Поверьте мне, Оленька, в моей просьбе нет ничего необычного. Совершенно ничего…

Эта его просьба в совокупности с бегающими глазками девушке весьма не понравилась. Первым ее побуждением было просто послать его ко всем чертям и, не дожидаясь съемочной группы, потребовать немедленно отвезти ее на вокзал. Но она тут же попыталась взять себя в руки и попробовала рассуждать здраво: в принципе, может и действительно, в его просьбе нет ничего необычного — может, так положено? Даже, скорее, наверняка — ведь, в конце концов, именно из-за красивого тела ее и выбрали в модели? Вот только жаль, что на ней сегодня почти совершенно прозрачное французское белье — самое лучшее из всего, что у нее было. Как-то неудобно получится… Ну да ладно, ведь ей будут платить деньги — уже платят, можно сказать, так как сегодня ее первый самый настоящий рабочий день…

Все это как-то сумбурно пронеслось в голове молодой женщины и, не говоря больше ни слова, она сняла с себя спортивный костюм. Затем аккуратно сложила его на сиденье какого-то тренажера и замерла, испытывая некоторую неловкость и избегая смотреть Илье Матвеевичу в глаза. А тот, сразу повеселев, снова принялся суетиться вокруг нее, словно наседка возле цыплят, предварительно опять усадив в тот же гребной тренажер, откуда она только что поднялась.

— Улыбку, Оленька, улыбку! — вновь задорно кричал он, но теперь ее улыбка получалась какой-то вымученной, неестественной — она сама это прекрасно ощущала. И еще, кажется, она густо краснела — какой кошмар! Предстала перед режиссером какой-то дурочкой, а что же получится потом у него на пленке? Вот тебе и кинозвезда! Рано, девочка, радовалась. Не выгонит ли он ее, разозлившись? Еще заявит, что такие скромницы им здесь не нужны, что он весьма разочарован и должен ей сообщить, что…

Наконец Илья Матвеевич скомандовал: «Хватит!», и тут же пересадил ее в седло велотренажера. Ольга уже собралась было попросить небольшой передышки, но он, будто догадавшись о ее невысказанной просьбе, сам поспешил произнести:

— Сейчас, сейчас, Оля, еще какой пяток минут, и объявлю перекур. — А сам все менял вокруг нее позиции съемок.

Наконец, когда Ольге уже окончательно надоело крутить педали, она услышала долгожданное: «Хватит! Перекур!», и изрядно припотевший Илья Матвеевич, словно это он сам только что слез с велотренажера, посоветовал:

— Расслабьтесь, Оля, походите пока по залу, а я сейчас тут кое-что… — И принялся закреплять видеокамеру, направляя ее почему-то в сторону «козла».

Ольга, расхаживая по залу и чувствуя себя просто невероятно глупо в микроскопических размеров нижнем белье, которое ничуть не скрывало, а скорее наоборот, подчеркивало то, что под ним находилось, подошла к зеркалу и со смущением, опять моментально вогнавшим ее в густую краску, удостоверилась, что сквозь прозрачную материю трусиков вызывающе четко просматривается черный треугольник волос, раскинувшийся на ее лобке. Но и после этого она как-то не решилась попросить у Ильи Матвеевича разрешения одеться. А тот с увлечением занимался установкой видеокамеры и, не обращая на женщину ровным счетом никакого внимания, то глядел в экранчик видоискателя, то поправлял камеру, то опять заглядывал в экран — вроде ему все никак не удавалось поймать желаемый угол предстоящей съемки. Как примерно догадалась Ольга, представив себе, что сама находится в данный момент на месте режиссера, он для чего-то хотел, чтобы в кадр попал одновременно «козел» и часть зеркальной стены, находящейся перед ним. Она было отвернулась от Ильи Матвеевича, махнув про себя рукой — пусть себе делает, что ему нужно, какое ей в конце концов до этого дело, лучше ей все-таки набраться смелости и попросить у него разрешения одеться, как, скользнув случайно взглядом по фигуре режиссера, с некоторым уже страхом неожиданно обнаружила, что у того под свободного покроя спортивными штанами в районе паха явственно торчит выпуклый, весьма объемистый бугор, упруго оттягивающий ткань и достаточно красноречиво свидетельствующий о желаниях своего хозяина. Это было уже последней последней каплей. Едва Ольга, теперь уже приведенная в полное замешательство, твердо решила заявить режиссеру о своем окончательном намерении немедленно покинуть студию, как Илья Матвеевич, закончив, наконец, свои приготовления, крикнул, по ее мнению, как-то совсем уже чересчур возбужденно и весело:

— Вот и все, Оленька, приступаем к заключительному, решающему этапу съемок! Подойдите-ка, пожалуйста, сюда!

Молодая женщина, будто находясь в трансе, машинально исполнила его приказание, подошла к «козлу», на которого он указывал рукой, и застыла неподвижно в молчании, ожидая очередного распоряжения режиссера.

— Теперь, Оленька, лягте грудью на «козла» — скомандовал тот и, видя что она замерла в нерешительности, уже каким-то неожиданно жестким, хрипло прозвучавшим голосом добавил:

— Ну, я кому сказал!

Ольга, словно продолжая находиться в гипнотическом состоянии, испытывая уже вполне осязаемое, внезапно охватившее ее чувство страха, исполнила его странную команду и, обреченно ожидая, какие еще странные вещи сейчас потребуют от нее сделать, взглянула в зеркало, находящееся теперь прямо перед ее лицом. То, что она увидела, потрясло и напугало ее больше, чем если бы «козел», на котором она сейчас полулежала, вдруг оказался настоящим и взбрыкнув, убежал: стоя за ее спиной, Илья Матвеевич с лихорадочной поспешностью раздевался. Он уже успел полностью скинуть с себя спортивный костюм и в данный момент заканчивал стягивать мешковатые «семейные» трусы!

Почувствовав неожиданный прилив сил, словно очнувшись, придя, наконец, окончательно в себя и с запозданием осознав ужасное значение всех тех мелочей, что не нравились ей в поведении режиссера раньше и на которые она почему-то не обращала должного внимания, равно как и на некоторые странности, подмеченные при осмотре этого ужасного дома, Ольга попыталась выпрямиться, но руки тяжело дышащего мужчины грубо уперлись в ее плечи, заставив силой вернуться в прежнее положение.

— Стой, сука! — уже не таясь прохрипел «Илья Матвеевич», срывая с женщины тот минимум одежды, который на ней еще оставался. — Стоять! — жестко повторил он и, продолжая удерживать хрупкие плечи женщины одной рукой, второй принялся раздвигать ее ягодицы.

Только сейчас Ольга в полной мере осознала, что именно сулят ей все эти его страшные приготовления, но едва она собралась закричать, как у нее перехватило дыхание — страшная боль пронзила ее задний проход и, как показалось женщине, его уже просто разрывали на части, а задыхающийся голос «режиссера», доносившийся теперь до нее словно издалека, сквозь какую-то густую пелену, с нескрываемым злорадством произнес:

— Получай, красавица! Да стой же ты спокойно, кинозвезда!.. — Его откровенно насмешливые фразы слились с отчаянными, постепенно угасающими бессвязными вскриками, запоздало срывающимися с разом пересохших женских губ:

— Не надо! Я не… Нет!.. Больно… Нет же… пожалуйста… пожалуйста… только не…

С усилием преодолев упругое сопротивление сфинктера, мощными толчками проникая в анальное отверстие болезненно вздрагивающей женщины все глубже и глубже, Мышастый слушал до предела распаляющие его громкие стоны и, продолжая удерживать за плечи отчаянно извивающееся девичье тело, распятое на спортивном снаряде, с ненасытной жадностью все вглядывался, вглядывался в находящееся перед ним зеркало, в котором отражалось искаженное болью, и оттого выглядевшее еще более соблазнительным, предельно возбуждающее его женское лицо…

И когда едва не задыхающийся от наслаждения насильник, участив ритм жестких толчков до предела, понял, что то, к чему он так стремился, подступило совсем близко, он грубо схватил девушку за разметавшиеся волосы и одним сильным рывком развернул и приблизил к своему паху ее лицо с полуоткрытым, кричащим бессильным отчаянием ртом.

От боли и отвращения Ольга потеряла сознание…

Мышастый же, удовлетворенный удачным завершением того, чего он с таким нетерпением дожидался с самого первого мгновения встречи с ней еще на вокзале, закурил, расслабленно присев на сиденье подвернувшегося спортивного снаряда. Он сидел и молча курил, продолжая пристально вглядываться в неподвижно распростертое тело только что изнасилованной им женщины…

Скурив сигарету до самого фильтра, он подхватил на руки так и не пришедшую в сознание девушку, и отнес ее наверх, в выделенную ей комнату. Затем, проделав нехитрую операцию, снял половину дверную ручку, находящуюся изнутри и щеколду, на которую запиралась дверь. Все это было установлено временно, лишь для создания у гостьи иллюзии безопасности. Глядя на Ольгу, которую он уложил на кровать и которая еще не пришла в себя, Мышастый отметил некую разницу между тем разом, когда она спала у него в машине по дороге в Мшанск, и теперь, после всего с ней произошедшего. Если тогда лицо женщины выражало спокойную безмятежность, то сейчас оно излучало отчаяние и боль, запечатлевшиеся на нем в самый последний момент завершения разыгравшейся с ней трагедии.

— Вот так, красавица… — неизвестно для кого произнес вслух Мышастый и, заперев за собой дверь, разыскал старого рецидивиста, который в данный момент преспокойно чифирил, сидя на просторной кухне особняка. Увидев своего патрона, он сделал ленивую попытку привстать, но Мышастый, жестом усадив его обратно, спросил:

— Все помнишь, Филипыч, о чем я тебе говорил?

— Конечно, хозяин, — подтвердил тот. — Заучил все наизусть.

— Так и действуй строго по инструкции, да смотри мне, чтоб никакой отсебятины. Уловил?

— Обижаете, наш брат свое дело знает, — действительно с обидой в голосе ответил Филипыч.

— Ладно, гляди, — строго сказал Мышастый в общем-то просто так, на всякий случай — в старом уголовнике он не сомневался, иначе тот находился бы сейчас не здесь. — Присмотри за девчонкой, чтобы с собой ничего не сотворила, она мне еще нужна. Крутись где-нибудь поблизости, а как услышишь, что пришла в себя, делай, как я тебе говорил. Все…

И Мышастый поехал улаживать поднакопившиеся за время подготовки к операции дела, которые он оставлял на потом.

Тем самым он неосознанно расставил приоритеты — Ольга оказалась гораздо важнее всего другого…

Очнувшись, женщина некоторое время лежала неподвижно, с трудом пытаясь сообразить, как она оказалась на кровати в своей комнате совершенно голой, а когда к ней неожиданно, лавинообразным потоком вернулась память — воспоминания всего того ужасного, что сотворил с ней этот кинорежиссер, она, почувствовав сильнейший приступ тошноты, бросилась в ванную комнату, на ходу крепко зажимая ладошкой рот и с трудом удерживая рвущийся наружу поток… Едва она успела добежать до раковины, как ее с силой вырвало, словно желудок, извергая из себя содержимое, пытался таким образом помочь ей освободиться от кошмара, который — она знала это наверняка — будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Если только после всего этого ей дадут жить… Теперь, прозрев окончательно, она начала понимать, в какую страшную ловушку заманил ее этот липовый — теперь у нее не осталось в этом ни малейших сомнений — кинорежиссер. С трудом, лишь огромным усилием воли преодолевая слабость, охватившую все ее тело, Ольга заставила себя хоть как-то почистить зубы, чтобы избавиться от омерзительного привкуса во рту, пошатываясь, едва переставляя отказывающиеся повиноваться, предательски дрожащие в коленях ноги, вернулась в кровать и, не найдя в себе больше сил даже на то чтобы укрыться, опять ушла в небытие — организм намеренно помогал ей избавиться на время от жуткой реальности…

В относительно твердое сознание Ольга пришла только к самому вечеру. Лежа на кровати полностью обессиленной, лишь с огромным трудом она смогла припомнить, что за день еще не менее пяти или шести раз бегала в ванную, где ее выворачивало наизнанку и, каждый раз, с трудом находя в себе силы, она чистила зубы, возвращалась обратно в кровать, наперед зная, что через какое-то время все это повторится вновь и вновь…

Теперь же, как ни странно, она не чувствовала больше позывов рвоты, и уже одно это было хоть каким-то облегчением. Находясь в совершенно разбитом состоянии, чувствуя себя физически какой-то столетней старухой, молодая женщина кое-как поднялась и направилась в ванную комнату, где засунув два пальца в рот, попыталась еще раз освободить желудок. На этот раз у нее совсем ничего не получилось и, тогда подойдя к ванной, она открыла краны — стоять под душем у нее уже просто не было сил… Уже промокнув в ней, наполненной теплой водой, не менее часа, Ольга нашла в себе силы кое-как помыться — даже простое намыливание истерзанного тела давалось ей сейчас с огромным трудом. Почему-то у нее ныло буквально все, словно ей довелось побывать в какой-то гигантской мясорубке, а задний проход, пульсируя острой болью, отдающейся по всему телу, горел, словно его натерли наждачной бумагой…

Уже вытираясь насухо жестковатым полотенцем, она не выдержав, все-таки тихонько всхлипнула, хотя запретила себе плакать — чем ей сейчас могут помочь слезы. — Сволочь, — прошептала она пересохшими губами. — Каков подонок… А она-то, она… — Ольга не могла до конца поверить, что все случившееся с ней — не сон, а страшная реальность, произошедшая из-за ее собственной доверчивости. — Дура! Денег ей, видите ли захотелось, славы… Кинозвездой захотелось стать… — И вдруг ужаснулась — а ведь этот подонок действительно снимал все на видео. Какой кошмар! Вот тебе и кинозвезда… Зачем он это делал? Может, хочет ее шантажировать?

Но это же глупо, ведь у нее совсем нет денег. Или хочет заставить ее что-нибудь делать, угрожая показом этой пленки? Но что? Он просто хочет сделать из нее свою сексуальную рабыню!

— через какое-то время пришло женщине в голову — больше ей ничего придумать не удалось. — Но это же просто отвратительно… — Она все-таки заплакала. Нет, уж лучше умереть, чем пережить такое хотя бы еще один раз. Если ей придется и дальше ублажать своим телом этого негодяя, уж лучше просто наложить на себя руки…

Внезапно раздавшийся тихий стук в дверь заставил девушку подскочить от неожиданности, а ее сердце, болезненно сжавшись, забилось в два раза быстрее. Неужели к ней опять пришел этот подонок и ее ждет не менее отвратительное продолжение?

Вскочив с кровати и накинув халат, она поискала глазами что-нибудь, сгодившееся бы в качестве оружия, которым можно было защитить себя, но ничего острого или тяжелого она не нашла. Тогда Ольга бросилась к двери, чтобы запереть ее на щеколду, но той просто не оказалось на месте, равно как и дверной ручки. Вспомнив, что на окнах стоят решетки, только теперь она догадалась, для чего они были сделаны и поняла, что оказалась здесь беспомощной узницей.

Заметив, что дверь стала тихонько отворяться, Ольга испуганно отпрянула и, сжавшись, принялась отступать, не решаясь повернуться к ней спиной. Вскоре в дверном проеме появился тоже почему-то испуганный, прижимающий палец к губам Филипыч, настороженно оглядывающийся через плечо… Чего здесь надо старому приспешнику этого подонка? — с гневом подумалось Ольге, а тот, осторожно, не до конца прикрыв дверь, поманил ее к себе, одновременно проходя в комнату и усаживаясь на кровать.

— Тише, девушка, тише, — заговорил он негромко, когда она с внезапно вспыхнувшей надеждой решилась подойти к нему ближе. — И слушайте меня внимательно, очень внимательно, старайтесь запомнить каждое мое слово, я не могу у вас долго находиться…

Дождавшись, когда Оля, преодолев недоверие, все же уселась рядом, постаравшись, однако, чтобы между ними оставалось хоть какое-то расстояние, старик продолжил говорить, делая это все так же тихо, одновременно крутя головой по сторонам и настороженно прислушиваясь к царившей вокруг тишине:

— Вы попали в западню, девушка, но у вас еще есть надежда. Я собираюсь вам помочь.

— Но кто вы, и что здесь делаете? И вообще, что тут у вас в доме происходит? — спросила женщина, почувствовав, что со словами старика в ней затеплилась какая-то надежда. — Куда я попала?

— Кто я такой? Я просто несчастный старик, подобно вам попавший в кабалу к этому негодяю… — начал свое повествование старый уголовник, одновременно с удовлетворением отмечая, что Ольга все-таки придвинулась к нему поближе и ее лицо перестало излучать страх, возникший при его появлении. — Но это длинная история, а времени у нас, к сожалению, очень мало. Ведь вы уже не первая девушка, которую этот подонок заманил в свои сети с помощью обмана. Перед вами было еще две… — Голос старика внезапно задрожал и он остановился, якобы не в силах продолжать дальше.

— А что стало с теми двумя? — таким же дрогнувшим голосом спросила Оля, втайне надеясь, что старик сейчас скажет ей что-нибудь ободряющее, но тот промолчал и у нее упало сердце. Женщина почувствовала, как озноб пробежал по ее коже, ведь подтверждались самые худшие ее предположения.

— Ваше счастье, что у этого негодяя сейчас очень много забот, — продолжил после трагической паузы Филипыч. — Милиция, дай ей бог здоровья, уже начала потихоньку обкладывать его логово со всех сторон, но поскольку у подонка имеются большие связи в верхах, они пока не решаются его трогать. — Филипыч безнадежно махнул рукой. — В общем, он собирается навещать вас не так часто — может раз или два в день. Уж придется вам все перетерпеть, милая, как бы трудно это не оказалось, а через неделю я помогу вам отсюда сбежать.

— Но почему же только через неделю? — ужаснулась Ольга, с трудом представляя, как она сможет целую неделю переносить все новые и новые надругательства негодяя — а иначе зачем еще он станет ее навещать?

— По другому никак не получится, — с горестным вздохом произнес старик. — Ведь вся территория охраняется его людьми, да еще в самом доме дежурят несколько; только сейчас они пьяны и я улучил момент… — Он не договорил, опять напряженно вслушиваясь в тишину.

— Понятно, — тихо произнесла Ольга, почувствовав окончательное доверие к этому несчастному старику. Она даже успокаивающе взяла его за руку — возможно, он еще больше нее нуждается в человеческом сочувствии. — Но каким образом он смог заставить вас на себя работать? — Ольга тут же пожалела о заданном вопросе, ибо старик, не сдержавшись, почти мгновенно разрыдался.

— Если я… если… то он… то он мою внучку… Мою единственную внучку… Все, что осталось у меня в этой жизни… — Выдернув руку, старик закрыл лицо, чтобы собеседница не видела его слез, но по его дрожащему голосу Ольга все поняла. Наверное, у Филипыча огромное горе — эти негодяи что-то сделали или грозят сделать с его единственной любимой внучкой… Поэтому она решила не пытать больше несчастного старика, а уточнить время побега — пусть отвлечется от своего горя:

— Значит, через неделю? — Она попыталась заглянуть ему в лицо.

— Да, — немного успокоившись ответил тот. — Он уже убрал от лица руки, и если бы в комнате к тому времени не сгустилась тьма, а Ольга не была настолько поглощена своими невеселыми мыслями, то непременно бы заметила, что глаза ее собеседника оставались подозрительно сухими. — Я ведь прекрасно знаю их распорядок… А через неделю у одного из охранников-головорезов будет день рождения и они непременно все перепьются. Ждите моего сигнала, я вас предупрежу. — И уже привстав, вдруг, словно что-то вспомнив, задал Ольге вопрос:

— А может, кто-нибудь знает, где вы находитесь? Может, вас будут искать? — Он с надеждой смотрел на молодую женщину, искренне переживая за ее судьбу.

— Увы, — чуть не расплакавшись, тихо ответила та, — я ведь никому не сказала, куда еду. И даже приглашение от фирмы этого «режиссера» захватила с собой, как в нем было указано. Уж теперь-то я в точности знаю, зачем они потребовали так сделать — просто чтобы не оставить никаких следов! — Девушка, все-таки не сдержавшись, тихо расплакалась от обиды.

— Ну-ну… — Филипыч ободряюще положил ей руку на плечо. — Не надо, Оленька, не надо. А родители? Или муж, парень, может быть? — Старик, видимо, очень переживал за попавшую в беду несчастную девушку.

— Я не замужем, — всхлипывая, призналась Оля. — А родители… Я уже полгода, как им не писала. А парень мой… Он тоже не знает, где я. Его не было в городе, когда я уезжала, а я даже записки ему не оставила. Дура… Никто, никто обо мне ничего не знает…

— Это очень плохо, — искренне сочувствуя, покачал головой старик. Но ничего, мужайтесь. И, Оленька, я вас просто умоляю… Терпите. Стисните зубы и терпите. Что бы он с вами не вытворял. Вам просто необходимо этому мерзавцу подчиняться — ведь если он рассвирепеет… Те две девушки тоже не хотели. И тогда он их… — Он вдруг, видимо услышав что-то за дверью, стремительно рванул прочь, стараясь ступать как можно бесшумнее. — Ждите моего сигнала… — уже от самой двери раздался его громкий шепот.

Задание патрона было выполнено и старый рецидивист со спокойной душой пошел на кухню заваривать чифирь…

Проведя бессонную ночь, наутро измученная Ольга с нетерпением дожидалась появления Филипыча — отныне он был ее единственным союзником и она надеялась получить от него какие-нибудь благоприятные известия. Когда раздался осторожный, как всегда, стук в дверь, она едва не подпрыгнула — теперь уже от радости — и с надеждой уставилась на вошедшего с подносом старика, словно тот являлся неким мессией, присланным свыше для ее чудесного спасения. А тот, аккуратно поставив поднос на стол, принялся невозмутимо освобождать его от еды, не обращая никакого внимания на пришедшую в замешательство женщину. И только когда он разгрузил поднос уже до половины, она с облегчением заметила записку, которую старик незаметно выложил на стол. Стараясь на всякий случай также быть предельно осторожной, она взяла в руки листочек белой бумаги, на котором корявым старческим почерком было нацарапано: «Будьте осторожны, комнату могут прослушивать или даже просматривать. Не заговаривайте со мной ни в коем случае, пока я не заговорю с вами сам. Ешьте, вам нельзя терять силы. Помните, что через неделю они вам понадобятся. Старайтесь не привести этого негодяя в бешенство, он очень опасен.

Смиритесь. Выполняйте все его прихоти. Записку уничтожьте.»

Ольга с благодарностью посмотрела на Филипыча, который ответил ей заговорщическим взглядом и, когда тот вышел из комнаты, принялась за принесенную им еду — сначала преодолевая отвращение, а затем уже как делала это обычно — ведь теперь ей действительно понадобятся силы. И очень скоро. Покончив с завтраком, она снова легла на кровать, обреченно ожидая приезда своего насильника, желая только одного, чтобы это произошло как можно позже. Когда под окном послышался шум мотора подъезжающей машины, Оля не сдержавшись, заплакала от безысходности…

Сразу пройдя в гостиную, Мышастый с удовлетворением выслушал бойко отрапортовавшего Филипыча.

— Так говоришь, к вечеру ожила? — с удовлетворением переспросил он, опрокидывая в себя рюмку коньяка и запивая его глотком крепкого кофе со стола, накрытого подручным к его появлению.

— Да. А потом я пришел и провел с ней доверительную беседу, все как вы велели. В общем, девчонка ко всему готова, сопротивляться не будет, сегодня уже завтракала — копит силы для побега. — Филипыч, не выдержав, рассмеялся.

— А что насчет родственников? Искать не будут? Узнал? — тоже смеясь, поинтересовался Мышастый.

— Уезжая, никому ничего не говорила. Куда, чего… Родителям уже с полгода как не писала, мужа нет, фраерок у нее какой-то имеется, так тот в отъезде был, она ему даже записки не оставила. Приглашение, как и велено было, захватила с собой.

— Ладно, — вставая, произнес пахан, — держи, заслужил.

— И сунул Филипычу пачку денег — хороших помощников он поощрял.

— Слушайте, Антон Алексеевич, — вдруг как-то жалобно попросил старик уже удаляющегося шефа. — А может, вы того-этого… Когда натешитесь-то с ней вдоволь, может и мне чего перепадет, а? Уж больно девчонка-то хороша, а? — Он не мигая смотрел на удивленно обернувшегося Мышастого собачьи-просящим взглядом. — Уж не откажите, а?

— Куда тебе, старый греховодник. Иди вон лучше свой чифирь завари, а то еще не все остатки зубов пожелтели, — бросил тот хмуро, однако пообещал:

— Подумаю! — Сказал он это лишь для того, чтобы отвязаться; вообще-то Мышастого просьба рецидивиста насторожила — распустился вконец. А это значит, стал опасен. Ишь, чего удумал, пень трухлявый, Ольгу ему подавай! Да это же просто смешно! Такую королеву…

Предварительно постучав, как и подобало галантному мужчине, переступающему порог женских покоев, Мышастый застал «королеву», как он только что выразился про себя, сидящей на кровати. Она куталась в халат и глядела на него исподлобья презрительно-ненавидящим взглядом. Он протянул молодой женщине приготовленный заранее пышный букет роз, но, не видя никакого отклика с ее стороны, положил цветы на стол.

— Ну что, Оленька, будем сердиться, да? — невинно-ласковым тоном поинтересовался «режиссер», словно между ними произошло всего лишь какое-то маленькое недоразумение — так, пустячок. — Право же, зря вы на меня так сильно дуетесь.

— Что, пришли пригласить меня на очередные съемки? — изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, спросила Ольга, не отводя от него все того же презрительного взгляда.

Мышастый, который про себя решил сначала поломать для смеха комедию, признаваясь в любви, убеждая ее, что просто не выдержал, сорвался и набросился на нее опять же из-за той самой любви; намеревался стоять на коленях, умолять о прощении — в общем, нести всяческую галиматью, — вдруг изменил решение и уже совсем по-деловому, сухо продолжил:

— Ладно, принцесса, не желаешь по хорошему… Раздевайся. — Он протянул руку и потянул за поясок шелкового халата.

Оля, памятуя наставления Филипыча, решила следовать его советам и бороться за сохранение своей жизни. Почти не препятствуя обрадовавшемуся ее покорности режиссеру, она позволила себя раздеть.

— Вот так-то лучше, принцесса… — мгновенно наливаясь желанием при виде ее обнаженного тела и рывками сбрасывая с себя одежду, сдавленно произнес Мышастый. — Так-то оно гораздо лучше, — повторил он, уже разводя в стороны ее ноги и намеренно наваливаясь на Ольгу всей тяжестью, чтобы она твердо уяснила, кто отныне является ее хозяином. — Вот так… — последний раз повторил он, уже входя в ее тело и тоже намеренно делая это как можно более жестко, врываясь в напрягшуюся в ожидании женщину одним резким ударом. — Так-то…

Ольга прерывисто вздохнула. Какое-то время она из последних сил еще пыталась хоть как-то сдержаться, чтобы не доставить негодяю ни малейшего удовольствия своей ответной реакцией, но уже через мгновение ее подхватил знакомый, такой сладкий вихрь. Вскоре руки молодой женщины нежно, против ее собственной воли обвили шею мужчины, а бедра подались вперед, в безудержном ответном порыве устремляясь навстречу толчкам сильного, властвующего над ней тела…

Мужчина, приподняв голову, налившимися кровью глазами смотрел на искаженное страстью женское лицо с плотно зажмуренными глазами и полуоткрытым ртом, с губ которого слетали прерывистые стоны. Он уже чувствовал, как подступает неизбежное, приятное, и подивился, до чего быстро довела его девчонка до такого состояния — словно какого-то неопытного юнца. Тем не менее, он изо всех сил старался сдержаться, чтобы девушка достигла пика первой, сейчас это казалось ему очень важным для самоутверждения, пусть это будет еще одной его победой…

Ольга содрогнулась всем телом, окончательно растворяясь в яростной, разрушительной, бьющей в нее энергии, и наконец полностью, уже всю без остатка отдала себя на милость сумевшего победить ее мужчины…

— А ведь тебе понравилось, девочка… — Услышав хриплый голос, Ольга пришла в себя. Какое-то время она не решалась открыть глаза, боясь наткнуться на взгляд опять надругавшегося над ее телом мужчины. Но гораздо более омерзительным, чем сам факт изнасилования, было другое. Она испытывала жгучий стыд оттого, что он совершенно прав, он все же сумел ее сломить, а она… Она просто ничтожество, если могла поддаться его напору и получать с ним наслаждение. И куда ей сейчас деться от этого нестерпимо сладкого зуда в районе липкой от мужского семени промежности…

Эти мысли о собственном бессилии и такой постыдной своей реакции на насильно подаренное наслаждение сейчас просто сведут ее с ума… В эту минуту женщина испытывала искреннее отвращение к своему телу, красотой которого она так гордилась прежде и которое так жестоко подвело ее сейчас; оно ее просто предало, выставив свою хозяйку на посмешище.

Мышастый поднялся одновременно с Ольгой и уловив ее движение, поймал женщину за руку.

— Подожди, ты куда?

— Пустите меня… — Ольга всхлипнула, пытаясь высвободиться. — Ну пустите же, пожалуйста, мне нужно… — Она лепетала что-то, сама не осознавая значения своих слов, уже пребывая в состоянии, близком к истерике. Видимо, мужчина это понял, потому что отпустил ее с явным сожалением. Проводив Ольгу взглядом, он ухмыльнулся.

— Ладно, иди подмывайся, королева, — нарочито грубо, чтобы еще больше унизить, бросил он ей вдогонку. — И вечером жди меня вновь! Ты меня слышишь?

Закрывшаяся в ванной Ольга ничего не ответила, а через секунду послышался шум душа. Как догадался Мышастый, судя по чересчур мощной струе, она сделала так нарочно, очевидно, эта была маленькая демонстрация протеста.

— Я же знаю, что ты все слышишь, — негромко сказал он, улыбаясь. — Ничего, вечером еще наговоримся.

Он принялся одеваться, с удивлением отмечая, что после пережитого у него слегка подрагивают руки.

— Нет, ну какая женщина… — уже намереваясь выйти, напоследок произнес он почему-то шепотом, хотя его никто не мог услышать — в ванной продолжала литься вода, сквозь шум которой, кажется, пробивался женский плач, если только его не подводил слух. — Она поистине великолепна, на такое я даже и не рассчитывал… Говорю же, настоящая королева…

Сергей, стоя в тамбуре мчащегося в направлении Приреченска поезда, курил вторую сигарету подряд. Интересно, как его встретит бабка? Да собственно, жива ли она вообще? Он укорял себя, что за столько лет не удосужился к ней не то что приехать, но даже написать. Что, не было времени? Заработать хотел, мудак, шлялся, этакий супермен, солдат удачи, пока не прибился к сестре… Зарабатывал, видите ли! В основном одни неприятности — вот что он везде зарабатывал, больше ничего… Он не жалел, что дав волю расшатанным нервам, от души врезал двоим ублюдкам — борову и сутенеру, которого, возможно, откачивают сейчас где-нибудь в реанимации.

Эти ребята явно того заслужили. Единственное, что во всей истории его немного смущало — это сестра. Не добрались бы до нее всякие поганые крыши или кто там еще. Ничего, пусть только попробуют к ней сунуться! Стоит ей написать о чем либо подобном, он тотчас вернется и тогда одними только реанимациями эти уроды уже не обойдутся — он объявит им войну по полной программе… Пока его самого не отправят на кладбище, он будет крушить этих уродов до конца — или он, или они.

Слишком уж много разной шушеры повылазило в последнее время подобно тараканам из щелей. И где только раньше находились все эти бритоголовые тупицы, у которых шея непременно оказывается толще самой головы, как будто именно по этому критерию их и отбирает чья-то рука, не лишенная чувства своеобразного юмора? А может, так и есть на самом деле — как только шея стала толще ляжки взрослого мужчины — все, пожалте сюда, получите кожаночку, вот вам костюмчик спортивный, не побрезгуйте также и собачьей цепью на эту же вашу толстенную и немытую шею, примите еще там всякое, и вперед, громите и без того донельзя запуганных обывателей!

— Да и хрен с ними со всеми… — пробурчал Сергей вслух и попытался перевести мысли на что-нибудь приятное. Сразу же вспомнилась Вика — разбитная во хмелю на работе, и такая ласковая, нежная, доверчивая наедине с ним, с Сергеем. Как только все это в ней уживается? И какова в действительности ее натура? Сергей полагал, что все же та, вторая, которая ласковая. И не дай бог, если альбинос вздумает попробовать на ней отыграться! Приеду — убью, как за сестру, — решил Сергей и только тогда сообразил с некоторым запозданием, как это иногда бывает — ведь если он приравнял ее к сестре, значит… С неожиданно нахлынувшей нежностью Сергей припомнил, как она ему обещала каждый день ходить на почтамт, ждать получения письма, написанного до востребования, и тут же поклялся сам себе: немедленно, как только доедет до бабки, тотчас ей написать…

— Слышь, второй раз уже спрашиваю… Мужик, огоньку не найдется? — Услышав чей-то неприятный тягучий голос, Сергей не сразу сообразил, что обращаются именно к нему — до того увлекся своими мыслями. Окончательно очнувшись, он узрел прямо перед собой преомерзительнейшую рожу явно уголовного происхождения, которая действовала ему на нервы и раньше, еще на вокзале.

Когда он стоял в очереди за билетами, этот наглый крепыш с исколотыми кистями рук все вертелся рядом, то занимая за ним место в очереди, то отбегая к своему дружку — поганцу той же породы, только повыше ростом и с золотыми фиксами.

Кажется, сученыш просто хотел подпасти, сколько у меня денег, — запоздало догадался Сергей. Ну да, ведь он как раз доставал свой бумажник, и тот вполне мог заметить пачечку долларов, оставшихся у него после того, как он поделился с сестрой. Баксов восемьсот, кажется, осталось, — подумал Сергей — он пытался скопить на автомашину. А потом этот же ублюдок заглядывал к нему в купе, предлагая перекинуться в картишки «по маленькой», а сзади маячил его дружок. И, кажется, с ними есть еще третий, он тоже крутился где-то рядом — такой весьма угрожающего вида здоровяк, похожий на киноактера, как его там… Дольфа Лундгрена, точно. И купе их, кажется, где-то в этом же вагоне, в другом от Сергея конце…

Огоньку он, видите ли просит, урод, — мгновенно наливаясь злостью подумал Сергей, — а у самого зажигалка — ведь он собственными глазами видел, как тот недавно прикурил и сунул ее в карман. Деньги пасет козел, точно! Неужели прямо здесь хочет отобрать? Ничего, пусть рискнет!.. И только сейчас, с запозданием вспомнив о собственной сигарете, которая уже начинала жечь пальцы, замечтавшийся и забывший затягиваться Сергей бросил ее в маленький мусорник, висевший на стене.

— Нету у меня огоньку! — ответил он и попытался выйти из тамбура. Попытался — потому что загораживая выход, не давая ему пройти, перед ним встал крепыш.

— Нету, говоришь? — притворно удивился он, ловко сплевывая в щель между зубами. — А чего сигарету тогда выбросил?

Мог и от нее дать прикурить. Что, не уважаешь?

— Это мое дело, — ответил Сергей, закипая, — хочу — даю, хочу — нет. Тебе вот, к примеру, не желаю. Дай пройти!

— Он попытался отодвинуть крепыша в сторону.

— Твое дело, говоришь? Не желаешь? — зло ощерился тот.

Он сунул руку в карман, но пока ее не вытаскивал. — А хочешь, я тебя научу, что нас нужно уважать?

— Кого уважать-то? Кого это — вас? Вас — это значит, козлов, что ли, долбаных? — Сергей нарочито громко рассмеялся и предпринял вторую попытку сдвинуть с дороги мешающего ему крепыша. Если в первые мгновенья он еще не желал ввязываться в конфликт — после грез о Вике у него было слишком хорошее настроение, чтобы портить его какими-то разборками, то сейчас оно было уже изрядно подпорчено этим дешевым шустрилой. — Не петушись, ты, козлячья твоя морда! А то ишь, как тебя распирает — сейчас треснет по всем швам харя твоя мудацкая… — Он опять захохотал, и опять сделал это нарочито громко, одновременно внимательно наблюдая за реакцией крепыша — он уже твердо решил указать наглецу его истинное место.

Организм вновь настойчиво требовал разрядки.

— Ах ты ж сука! — совсем взбеленился тот. — Как ты меня назвал? Козлом? Петухом? Да у нас за эти слова знаешь что полагается? Ты за них отвечаешь?

— Отвечаю, отвечаю, козлина ты долбаная! — еще сильнее распаляя противника, выводя его из равновесия, подтвердил Сергей.

— Ну все, падла, конец тебе! — Рука, как он и предполагал, именно с ножом, все же вынырнула из кармана и мгновенно перехваченная Сергеем, так и не успев ничего совершить, резко вывернутая вбок, заставила своего хозяина упереться головой в дверь перехода между двумя вагонами.

— Объясняю, — спокойно, даже не запыхавшись, начал Сергей. — Насчет козлов. — Объяснить про «козлов» он однако не успел, так как дверь в тамбур неожиданно распахнулась и в проеме появился дружок крепыша, тот что повыше.

— Лапоть! — позвал тот. — Лапоть, ты чего тут застрял… — Он не договорил, увидев живописную картину — бодавшего дверь, скрючившегося явно не по своей воле дружка, и спокойно удерживающего его Сергея, словно они играли в какую-то веселую детскую игру, типа «Допрос в гестапо», где роль Мюллера, увы, досталась отнюдь не фиксатому.

Стоял ли второй уродец за дверью специально, страхуя подельника, или пришел искать его случайно, Сергей не знал, да и знать не хотел. Тем более, сейчас ему об этом просто некогда было думать. Мгновенно развернув крепыша головой ко второму, он словно торпеду, не давая разогнуться, толкнул его в ноги длинному.

— На, получай своего Лаптя! Обуйся! — И не давая ни секунды передышки, пока тот инстинктивно прикрывал руками пах, куда была устремлена голова таранящего его крепыша, сильно ударил кулаком по челюсти, отчего длинный улетел из дверей тамбура обратно — в пространство перед туалетом. Затем Сергей ударил уже вскакивающего на ноги Лаптя в солнечное сплетение, и пока тот, согнувшись, скользил на пол, протирая спиной стенку тамбура, выскочил за высоким, который напрочь отключившись, валялся перед сортиром. Схватив за шиворот, он поволок его в тамбур, к дружку, не забыв бросить внимательный взгляд вдоль коридора вагона — к счастью, там никого в тот момент не оказалось и короткая драка осталась незамеченной. Бросив длинного, словно какую-то ветошь, на пол, Сергей вновь схватил уже чуток отдышавшегося и начинавшего приходить в себя Лаптя. Опять резко заломав ему руку, точь-в-точь как это было только что, он вновь упер его физиономией в знакомую тому дверь переходника, словно намереваясь продолжить их «игру», на мгновенье прерванную посторонним.

— Так вот, мы вроде как не договорили насчет «козлов» и «петухов», — как ни в чем не бывало обратился Сергей к крепышу. — Ты готов? Продолжим?

— Завязывай… Я все понял, — сдавленно, морщась от боли, просипел тот, делая безуспешные попытки высвободиться.

— Да нет, ни хрена ты еще не понял, — спокойно возразил Сергей и ударил его головой о дверь — чувствительно, но так, чтобы тот не потерял сознания. — Так вот, продолжим нашу светскую беседу… Я назвал тебя козлом. Допустим. И петухом тоже. Ну и что дальше? — спросил он у застонавшего при ударе о дверь Лаптя. — Отвечай! — Он опять ударил его головой, но уже слабее. — Ну!

— Ну, это плохие слова, — сдавленно, со слегка жалобной уже интонацией, начал Лапоть. — У нас за это…

— Стоп! — Сергей еще раз чуть боднул головой докладчика дверь переходника. — Уточним! Где это — у вас?

— Ну, у нас в зоне, — окончательно утратив силу духа, уже совсем откровенно заканючил тот.

— Ага! — Если бы у Сергея в тот момент были свободны руки, он непременно поднял бы назидательно указательный палец кверху. — Ага, у вас в зоне, значит… А мы сейчас с тобой, по-твоему, где? В зоне? Отвечать! — И Лапоть уже в который раз опробовал головой дверь на прочность.

— Нет… — промямлил он. — Не в зоне.

— А где же? — с веселым интересом учителя, слушающего ученика, несущего явную галиматью, поинтересовался Сергей.

— В поезде? — неуверенно предположил Лапоть.

— Ответ неверный! — засмеялся «учитель». — Точнее, верный лишь частично. — Он еще разок стукнул не правильно ответившего «ученика». — Думать! Где мы, если не в зоне?

— На свободе? — сделал вторую попытку угадать тот.

— Правильно! — на сей раз одобрил его ответ Сергей и поощрил тем, что не стал сейчас портить имущество, принадлежащее железной дороге, и без того еле сводящей концы с концами. — Правильно, на свободе. Так какого же хера ты, чмо болотное, — он все же не удержался, боднул, — свой поганый язык, придуманный где-то там, среди таких же вот ублюдков и поэтому такой же ублюдочный, как и вы сами, пытаешься насильно привить здесь, среди нормальных людей? А? — Лапоть молчал — видимо ему просто нечего было ответить.

— Молчишь? — склоняясь к нему, поинтересовался Сергей.

— Нечего сказать, да? — И не получив вразумительного ответа, продолжил:

— Тогда я тебе скажу, а ты внимательно слушай и запоминай — потом и дружку своему передашь, когда он очухается, а то я ведь больше повторять не намерен…

И принялся объяснять Лаптю смысл жизни. А преподавая благодарному слушателю свою теорию, он изредка постукивал того головой в такт отдельным ключевым словам своей речи, как бы для закрепления и лучшего усвоения втолковываемого материала. Напарник крепыша валялся в углу по прежнему без движения и Сергей ни на секунду не усомнился, что всяческого рода хитрость или притворство со стороны того отсутствуют — он прекрасно знал, куда и с какой силой необходимо бить, а также, какое самочувствие после таких ударов обычно бывает.

— Так вот… Живут там такие вот поганцы вроде тебя самого. Ну, я не считаю тех, кто попал туда случайно или старается жить там не по вашим ублюдочным законам. Имеется в виду, по законам той погани, которая именует себя блатными и к которой принадлежишь и ты, судя по твоим весьма выразительным наколкам… И вот, проведя там хрен знает сколько времени и уже окончательно выживая из ума от безделья — ведь вам по опять-таки своим же ублюдочным законам работать вроде как не положено, — вся эта мразь, включая тебя, начинает придумывать всяческого рода дерьмо — прописки, вопросики всякие подковыристые, в общем, всякую дебильную срань. И еще словечки жаргонные… Ну ладно, казалось бы, придумываешь, ну и придумывай себе на здоровье, да пользуйся этим дерьмом среди таких же идиотов, каким являешься и ты сам…

Сергей очередной раз пристукнул головой подопечного о дверь и поменял уставшую руку.

— Так нет же, вам, дерьму собачьему, то есть, этого уже становится мало. Вы и среди нормальных людей, на свободе, пытаетесь привить придуманный вами, недоумками, дебильный язык. Чтобы все заговорили не на обычном, русском, а на вашем, собачьем. Придумали, что козел — это значит, к примеру, стукач или там пидор… И все! Не вздумай теперь так говорить, а не то, понимаешь, ответишь! А ведь козел по русски — это животное такое есть, понимаешь, да? Козел, и ничего более того. А вот ослом, к примеру, по-вашему, можно называть, да? Значит, ослом вы, дерьмо собачье, великодушно нам позволяете… Ну что ж, спасибо превеликое! Или жирафом, верблюдом, бегемотом — тоже пожалуйста. А вот слоном — опять нет.

И козлом особенно — ни-ни. А я, простой человек, в этом вашем поганом дерьме должен разбираться, так что ли? Учить всю эту вашу погань, словно эсперанто какое… Так это значит, что соберу я друзей и придумаем мы с ними свой, специальный язык. Вот так нам вдруг захотелось… И будет на этом нашем языке слово «здравствуйте» означать к примеру, ну… Ну, словно ты имел в виду «я твою маму имел». И будем мы ревностно следить за употреблением этого своего языка и исполнением своих законов, которые тоже придумаем — мозгов то у нас не меньше, чем у вас, надо полагать. Много ли их требуется для создания подобной погани… А вот наказание будет таким же, как у вашей звиздобратии за «козла». Понял? — И не дождавшись ответа, Сергей потребовал:

— А ну, поздоровайся со мной! Быстро! Скажи, здравствуйте! Ну!

— Здравствуйте… — послушно произнес совсем обалдевший от переизбытка услышанной информации крепыш.

— Ах ты ж сука! — притворно разъяряясь, заорал Сергей.

— Это что ты мне сейчас такое сказал?! Ты за свои слова отвечаешь?!

— А что я такого сказал? — заныл Лапоть.

— Да ты сказал, что имел мою мать! — продолжал бушевать Сергей.

— Но я же не знал… — ныл тот.

— А мне насрать! — заорал «учитель» прямо в ухо испуганно съежившемуся Лаптю. — Изволь учить придуманный мною язык и отвечать за свой базар, как у вас говорят! Ведь ты требуешь от меня знания своего, дебильного! Сейчас ты мне ответишь! За все ответишь! Нет, ну надо же, ляпнуть мне такое!.. — Сергей, немного выйдя из роли, стал потихоньку входить уже в настоящий раж. — Ишь ты, про мою мать такое ляпнуть! — И принялся методично стучать головой бедолаги Лаптя о дверь вагона. — Я вот тебе сейчас покажу!.. Ну, держись!..

Дверь тамбура снова отворилась.

— Что тут происходит? Что за шум? — с недоумением спросил вошедший «Дольф Лундгрен», удивленно разглядывая открывшуюся перед ним картину — прикидывающегося ветошью длинного, и Сергея с Лаптем, азартно играющих в «Школу и учителя».

Сергей, вспомнив свое предположение, что этот здоровый мужик является третьим сообщником двоих уркаганов, мгновенно бросил полностью отрубившегося от последней его вспышки ярости Лаптя на пол и, развернувшись к «Лундгрену», ударил того прямым левой, метясь по челюсти. Точнее, он только попытался это сделать, так как противник, полностью опровергая сомнительный тезис о том, что массивные люди и двигаются неуклюже, как-то неуловимо быстро сместился в сторону, перехватил кулак Сергея, просвистевший мимо цели, одной рукой, а второй так же неуловимо быстро ткнул его куда-то в поддых — да так, что у того перед глазами сразу поплыли красивые красные круги, и теперь, наблюдая эту картину, схожую с закатом солнца, отчаянно пытаясь ухватить широко открывшимся ртом почему-то ускользающий от его губ воздух, он опустился вниз, заняв свободное место рядом со своими незадачливыми противниками.

Вот и пришел мне звиздец, — как-то отвлеченно подумалось Сергею, словно все это происходило вовсе и не с ним. — Это их третий кореш, и сейчас уже он станет обучать меня, а не наоборот, а потом и те к нему присоединятся… Война, в общем, идет с переменным успехом, как это обычно и бывает в жизни… Но где же насобачился так здорово драться?

«Лундгрен», видимо просчитав обстановку, поняв примерно, как здесь могло все происходить и о чем сейчас думает Сергей, нагнувшись, приподнял его, крепко схватив за плечо.

— Не бойся, я не с ними, — он показал на двоих.

— Я… не… бо… юсь… — кое-как удалось выдохнуть Сергею. Круги перед глазами постепенно теряли свою яркость, становясь уже какими-то блекло-розовыми — видимо солнце потихоньку скрывалось за горизонтом.

— Не боишься, ну и молодец, — одобрил «Дольф» и слегка поддерживая Сергея, повел его внутрь вагона. — Пойдем, расскажешь, что тут у вас произошло. Надеюсь, ты их не зашиб?

— Жить будут… — Ответ дался Сергею уже легче. — Просто поучил маленько вежливости. — Он с уважением оглянулся на незнакомца. — А ты силен. Меня как щенка… Покажешь?

— Иди, иди, — усмехнулся «Лундгрен», показывая Сергею рукой, — вот мое купе. — Он завел его внутрь, где никого не оказалось и пояснил:

— Попутчики недавно сошли, так что у меня здесь свободно. — И добавил:

— Чаю хочешь?

— Хрена нам сделают, а не чаю — я уже пробовал. — Сергей действительно делал попытки уговорить толстую сварливую проводницу налить ему чаю и в ответ услышал множество весьма любопытных подробностей о своих умственных способностях, которые, по мнению хозяйки вагона, оставляли желать лучшего.

— Сделают! — усмехнулся его новый знакомый и вышел в коридор.

Сергей подивился, какую спокойную уверенность в себе и скрытую силу излучает его мощная фигура. А ведь пожалуй, что ему-то как раз и сделают, — неожиданно подумал он и воспринял уже как должное, когда тот вернулся с двумя стаканами дымящегося чая в руках.

— Как тебе все так просто удается, а? Научи! — попросил он, с удовольствием отхлебнув ароматный напиток.

— Да так… — уклонился «Дольф» от ответа и опять усмехнулся. — Понимаешь, жить надо проще, особенно, если родился по второму разу… А вот ты нервный, напряжен словно взведенный курок, я это сразу заметил. — Произнесенное звучало немного таинственно, но Сергей не стал уточнять, что это за «второе рождение», весьма справедливо полагая, что тот все равно не ответит — прецедент уже был. Вообще, его попутчик был весь из себя каким-то таинственным, на манер восточного сенсея.

А Чиж действительно, еще на вокзале приметил этого высокого темноволосого парня, который выглядел подобно сжатой пружине и как-то настороженно озирался по сторонам. «Словно убегает от кого-то, — подумалось тогда ему, — непременно во что-нибудь вляпается, если вовремя не расслабится…» И оказался прав. Эпизод, только что произошедший в тамбуре, подтвердил его опасения и он решил поговорить с парнем, который ему чем-то приглянулся. Может, удастся помочь тому освободиться от какого-то неведомого, давящего на него груза.

— Ну как, оклемался? — поинтересовался он, с удовлетворением отмечая, что его новый знакомый допил весь чай без остатка и вроде как окончательно пришел в себя. — Может, еще чаю хочешь?

— Да нет, — рассмеялся тот, — уже все нормально! Да и не хочется, чтобы ты во второй раз испытывал судьбу — я имею в виду нашу проводницу. А ну как не даст по второму разу, а только наорет, как на меня?

— Даст, — опять спокойно ответил тот и Сергей вновь ему поверил. — Никуда не денется. Ну, не хочешь — как хочешь. — И протянул крепкую руку. — Давай знакомиться, что ли? Александр Чиж.

— Сергей Остапов, — ответил Сергей, также протянув руку и слегка подивившись такой интересной фамилии — Чиж.

— Ну что, Серега, рассказывай? Из-за чего у вас там весь сыр-бор разгорелся? — поинтересовался тот и Сергей поведал ему о своей теории относительно происхождения некоторых поганых языков и как со всем этим надо бороться.

Чиж искренне хохотал во время всего его повествования и когда тот закончил, весело произнес:

— Ну, ты меня, признаться, уморил! — И добавил уже задумчиво:

— А что, вообще-то твоя версия довольно интересна.

Я думаю, ты во многом прав. Мне как-то не приходилось раньше над этим задумываться. Единственное, что меня смущает — как бы эти козлы… — при этом слове они одновременно рассмеялись, — обозлившись, не сорвали свою злость на ком-нибудь другом. Ведь не все же могут так замечательно с ними объясняться, как это только что сделал ты.

— Это верно. — Сергей огорченно развел руками. — Переборщил малость. И тут же спросил:

— Вот ты говоришь, что не все такие как я. А сам меня одним пальцем… Как это у тебя получается? Где такому учат? Покажешь мне что-нибудь из своего арсенала?

— А что, и покажу как-нибудь при случае, — заверил его Чиж. — Обязательно покажу. А вот рассказать, извини, не могу. Не моя это тайна. И раскрой я рот, знаешь, много неприятностей может произойти. Для того, кто слушал — тоже, кстати, — добавил он.

— Ну что ж, нельзя, так нельзя, — легко согласился Сергей, ничуть не огорчившись — отказ Чижа прозвучал как-то совсем для него не обидно.

А тот, подумав, что его могут принять за какого-нибудь дешевого темнилу — дескать, нагнетает тут псевдотаинственную обстановку, делает вид, что вынужден скрывать невероятные тайны Мадридского двора, предложил:

— А что, может тяпнем по маленькой? У меня есть; с одним типом не допил… — Он достал из спортивной сумки бутылку водки. — Может и тебя отпустит — я смотрю ты еще напряжен, все не расслабишься никак.

— Давай, — охотно согласился Сергей. — У меня и закуска имеется. — Он вспомнил, что сестра что-то собирала ему в дорогу. — Сейчас принесу… — Он ушел в свое купе.

Вскоре они уже организовали весьма неплохой стол — сестра Сергея положила ему запеченную в духовке курицу и еще много чего, вызывающего аппетит. В итоге пришлось идти в вагон-ресторан еще за одной, а там, на месте, решили взять сразу побольше — оба чувствовали, что и второй может не хватить… В итоге, сидя в свободном купе — к ним так никого и не подсадили, — они к скорому времени перебрали все мыслимые и немыслимые темы, начиная рыбалкой и заканчивая, как водится, своим видением международного положения… Затем Чиж, поначалу и в мыслях не имевший подобного намерения, вдруг рассказал Сергею про свою Ольгу, про их любовь, про то, как жалеет, что уехал, не поставив ее в известность, и что приехав, первым же делом помчится к ней, извинится, и пока она немедленно не согласится стать его женой, никуда от нее не уйдет. А после спросил, посмотрев в глаза внимательно слушающего его парня:

— А у тебя есть девушка?

И Сергей, помолчав, вдруг так же неожиданно для себя самого откровенно рассказал новому знакомому, как работал в интим-клубе, как расправился с двумя подонками, после чего вынужден был уехать из города, про Вику… Теперь, рассказывая про нее Александру, он уже не сомневался, что любит ее ничуть не меньше, чем тот свою Ольгу, а ведь еще только утром не был в этом так твердо уверен. Признавшись Чижу, что она проститутка, Сергей пытливо заглянул ему в глаза, боясь увидеть в них насмешку и решив про себя, что в этом случае сейчас же врежет ему что было сил, не взирая на последствия — он был уверен, что его новый знакомый отделает его как бог черепаху — в драке тот наверняка был сильнее, но увидел в них только искреннее понимание и сочувствие в связи с тем, что Сергею пришлось ее покинуть.

— Ты ей обязательно напиши, Серега. Сейчас же, как только приедешь. А еще лучше, вообще, забери ее просто к себе, — посоветовал он. — Съезди за ней сам, лично, как только получишь ответ; а если понадобится, найди меня — мы с тобой ее силой отвоюем, хоть против всего города придется пойти, я обещаю… — И добавил:

— Хватит уже одного дурака — меня. И так места себе не нахожу — ведь больше двух недель у своей Ольги не появлялся, представляю, как она обиделась. Она ведь такая гордая…

Сергей, подумав, решил последовать дружескому совету и привезти Вику к своей бабке. Медовый месяц на свежем воздухе, в деревне — что может быть лучше!.. Вообще, оба парня уже нисколько не сомневались, что они теперь самые настоящие друзья, и далеко за полночь укладываясь спать, размышляли — неужели можно вот так, всего за несколько часов знакомства, приобрести настоящего друга? И оба для себя, один независимо от другого, не сговариваясь, решили — может!

Утром, проснувшись неожиданно рано, хотя поспать им вышло совсем немного, поднявшись, они первым делом посмотрели друг другу в глаза и с облегчением убедились, что никто из них не раскаивается во вчерашнем разговоре, переживая, что рассказали по пьянке слишком много личного, интимного.

Что вот так глупо разоткровенничались перед чужим человеком, а теперь стыдно, что открыли ему душу и вообще, вдруг тот еще и посмеется. Каждый с облегчением прочитал во взгляде другого, что это не так, и не сговариваясь, они пожали друг другу руки — каким-то чудесным образом в некоторых ситуациях им уже не требовалось для взаимопонимания лишних слов… Эта их утренняя проверка была чем-то сродни той, что бывает после первой ночи, проведенной с женщиной, иногда совсем незнакомой. Если наутро оба отводят взгляд, боясь посмотреть партнеру в глаза — значит их близость была ошибкой, случившейся от чрезмерного количества выпитого спиртного — такое даже элементарным физическим влечением не назовешь. Никогда не должно быть такого, чтобы наутро стыдиться смотреть в глаза проведшей с тобой ночь и разделившей постель женщине, иначе все произошедшее — просто грязь.

Также не сговариваясь, оба решили не опохмеляться — в двенадцать дня поезд прибывал в Приреченск и им хотелось остаться трезвыми; особенно Чижу, которому предстояла встреча с Олей, а он отлично знал, что она не потерпит от него даже слабого запаха алкоголя, и если учует таковой, то немедленно пошлет его к черту.

— Слушай, а на чем ты до бабки своей поедешь? — спросил он Сергея, вернувшегося после умывания и вытирающегося полотенцем — сам он сходил первым.

— А из Приреченска туда автобус идет. Прямиком до Макеевки — деревни, где она живет, — объяснил тот. — Я вот тебе сейчас расскажу, как там меня найти. — И подробно описал, как добраться до места, где он будет жить.

Чиж тоже дал свой адрес Сергею, строго наказав, чтобы тот, как только порадует давно не видевшую внука бабку и чуток у нее поживет, сразу же приезжал к нему в гости.

— Хорошо, — согласился Сергей и вдруг загорелся:

— Слушай, а давай-ка наоборот: бери свою Ольгу и приезжай с ней ко мне, в Макеевку. Я вас с бабкой познакомлю, знаешь, какие мировые блины она мастерит? Закачаешься! Места у нее всем хватит, — с воодушевлением развивал он свою идею, — воздух, рыбалка, сеновал — лето-то жаркое… Ты спал когда-нибудь на сеновале? Вот увидишь как классно, и Оле твоей понравится, я уверен.

— А что… — Все это пришлось Чижу по душе. Неплохо придумано! Уговорит Олю взять отпуск, сам тоже возьмет — и приедут. Ему уже казалось, что его девушка непременно должна согласиться — она неоднократно жаловалась, что у них в Приреченске негде толком позагорать, что она очень любила, а о купании вообще можно было только мечтать… — А купаться там есть где? — спросил он, уже утвердясь в своем решении.

— Ого! — обрадовался Сергей. — Да сколько хочешь! И река, и озеро! По рукам?

— По рукам, — согласился Чиж.

Их разговор прервал стук в дверь, и в образовавшуюся щель пролезла наглая рожа вчерашнего крепыша.

— В картишки не жела… — Он не успел договорить, как уже в который раз, поразив своей мгновенной реакцией Сергея, Чиж молниеносно схватил гостя за джинсовую рубашку и через мгновение ошарашенный, не успевший ничего сообразить Лапоть уже лежал в проходе между полками, удерживаемый прочным захватом.

— Слушай ты, маленький уродец… — начал Чиж, обращаясь к только сейчас начавшему понимать, что является здесь незваным гостем Лаптю, зажимающему в руке карточную колоду. Он уже сел на полку и, не давая крепышу возможности приподняться, придавил ему горло своим ботинком. Сидящий рядом Сергей поддержал его в этом начинании, поставив свой тому на живот — этим они четко обозначили законное место сунувшегося к ним по ошибке поганца. Весь лоб крепыша был в багровых кровоподтеках — последствиях посещения «школы», в которой на его беду в тот день учительствовал Сергей. — Значит, как я вижу, вчерашний маленький урок, любезно преподанный моим другом, не пошел тебе впрок?

— Не надо, мастер, не надо, я все понял, сейчас ухожу… — Для убедительности Лапоть даже сделал попытку привстать, но два ботинка прочно фиксировали распластавшегося на полу парня в столь унизительном для него положении.

— Уйдешь, конечно уйдешь. Если только тебя отпустят, — усмехнулся Чиж. — Уж больно ты нам надоел, босота. Может, просто выкинем его в окно? На ходу, а? — спросил он Сергея и тот, не тратя времени на пустые разговоры, с готовностью бросился открывать плотно засевшую в пазах деревянную раму.

— Не надо, пацаны, — взмолился Лапоть, — не надо, я все понял. Вы и вчера мне все хорошо объяснили. — Он указал на свой лоб.

— Кстати, — поинтересовался Чиж, — а кореш твой где?

Тот, долговязый?

— Лежит Витек, не встает, — объяснил Лапоть. — Крепко ты его вчера приложил. — Он уважительно взглянул на Сергея.

— Голова у него кружится. И еще тошнит.

— Слушай ты, комедиант! — неожиданно взъярился тот. — А ну-ка вали отсюда, пока я тебе твою тупую башку не разбил окончательно! Вали, говорю! — И попросил:

— Сашка, отпусти этого поганца, а то я за себя не ручаюсь… Сейчас ведь действительно выброшу в окно к такой-то матери, потом не расхлебаешь… — И когда удивленный такой его вспышкой ярости Чиж отпустил мигом шмыгнувшего из купе Лаптя, объяснил недоумевающему другу:

— Нет, ну ты только подумай, какая все же они мразь! Его дружок — корешок по-ихнему, по поганому, на языке их собачьем, — лежит с явным сотрясением мозга.

Ведь симптомы налицо — тошнота, головокружение… А этот подонок, вместо того чтобы хоть как-то попытаться ему помочь — Витьку этому самому… Ну, врача тут может и не имеется, хрен этих железнодорожников знает, но у начальника поезда ведь наверняка есть аптечка — можно лекарства попросить, посоветоваться. А этот… — Он даже не смог подобрать слова. — Все со своими картишками шныряет, до лампочки ему, что дружок и вовсе окочуриться может. Ну и кто они все, по-твоему, после такого?

— Да, — вынужден был согласиться с его доводами Чиж, — дерьмо — оно и есть дерьмо, правильно ты подметил. Мне ведь как-то мало приходилось с их братом общаться, не задумывался.

— Зато я их на своей последней работе насмотрелся досыта, — усмехнулся Сергей. — Мразь, ненавижу. Ничего, зато поучил я некоторых уму-разуму тоже немало, довелось…

Уже прощаясь, стоя на вокзале и с сожалением пожимая друг другу руки, они обменивались последними фразами:

— Так ты давай, Сашка, не тяни. Уж больно мне твою расчудесную Олю посмотреть захотелось — так ты ее красочно расписал… Да и я к тому времени, надеюсь, уже смогу тебе свою Вику показать. Приезжайте! Жду!

— Обязательно! — подтвердил Чиж. — Сейчас прямо к ней и помчусь. Все, пока!.. — И он почти бегом отправился на автобусную остановку, до того соскучился по Ольге…

Даже не заходя домой, он первым делом позвонил в ее дверь и стоял, пытаясь пригладить непослушный ежик волос, улыбаясь и представляя, как будет душить ее сейчас в своих объятиях, а она, также смеясь, будет не по-настоящему отбиваться и сердито требовать, чтобы он немедленно ее отпустил, но он, все равно, будет сжимать ее еще сильнее… В чем дело? После третьего продолжительного звонка ему стало понятно, что Ольги нет дома, иначе она давно бы открыла. Улыбка на его лице медленно угасла. По прежнему не заходя домой, с сумкой на плече он отправился обратно к остановке и полчаса спустя уже стоял перед Федором Ивановичем — Ольгиным начальником, которого видел как-то раз, когда встречал ее после работы.

— Нет, молодой человек, — тоже вспомнив Сашу, проговорил Федор Иванович, протирая очки и щуря на него близорукие глаза, — сегодня ведь суббота, а технологи у нас по субботам не работают. И вообще… Она взяла отпуск за свой счет.

— Когда? — испуганно вырвалось у Александра. Такого он предвидеть не мог. — И зачем? Разве она собиралась куда-то уезжать?

— Ну, вот именно этого я вам сказать и не могу, — усмехнулся начальник, опять одев очки и с интересом наблюдая, как волнуется Чиж. — Просто потому, что не знаю! — добавил он, предупреждая непременно последовавшие бы со стороны гостя просьбы немедленно открыть ему местопребывание Ольги. — Она мне не доложила. Да уверяю вас, молодой человек, ей-богу, не знаю! — Он перестал усмехаться, заметив как побледнел Александр. — Да что случилось-то?.. — крикнул он уже в пустоту, а где-то вдалеке гулко хлопнула входная дверь. — Эх, молодежь, молодежь, — тихо проговорил он почти про себя. — Мне бы быть на твоем месте… — И нервно закурил — работать ему неожиданно расхотелось напрочь…

А Чиж уже опять мчался от остановки к своему дому — ему пришла в голову удачная мысль заглянуть в Ольгин почтовый ящик, благо что ко всем ящикам в доме подходил один и тот же ключ. Кстати, именно благодаря этому обстоятельству они и познакомились когда-то. Ключ, да прохудившийся кран — вот его талисманы удачи…

Через некоторое время, с недоумением вертя в руках пачку «Вечернего Приреченска», который выписывала Оля, он насчитал в ней целых шесть номеров. Да плюс выходные, когда газета не выходит, — высчитывал в уме Чиж, — итого, уже больше недели ее нет дома. Но куда она могла подеваться?.. Вдруг сообразив, что Оля могла оставить записку, бросив таковую уже в его почтовый ящик, он, кляня себя за недогадливость, почти уверенный, что вскоре его ожидает объяснение причин ее отсутствия, нетерпеливо, едва попадая ключом, рванул дверцу… и увидел лишь пустоту — он вообще ничего не выписывал.

Сразу же потеряв всяческую способность соображать, до того его выбило из колеи неожиданное отсутствие Ольги, он уныло побрел по лестнице в свою квартиру, открыл дверь, разделся, сел на диван — и все это бездумно, автоматически. Что ему теперь делать? Как она могла так с ним поступить? — думал Чиж, и вдруг его пронзила неожиданная мысль:

— А он?

Разве не точно так же поступил с ней и он? Ведь он сам, первым перестал к ней приходить, считая, что должен сначала разобраться в себе, выяснить, кем он является на самом деле, и только потом поговорить с ней. Разобрался, дурак? Вот и получай то, что заслужил! Но в любом случае, на пунктуальную Олю все это было непохоже, хоть какую-нибудь весточку она непременно должна была оставить, если… У него похолодело в груди. Если только не решила окончательно с ним порвать!

Нет, только не это! — с отчаянием подумал Чиж, зная, что не сможет пережить, если Ольга вдруг исчезнет из его жизни. Я непременно должен найти ее и поговорить! Я найду ее! — пообещал он себе…

К вам тут приходили… — сообщила соседка, с усмешкой глядя, как отчаянно дернулся от ее сообщения Александр:

— Когда? Кто? Говорите же!

— Да-да, приходила эта ваша дамочка… — нарочно тянула та время, видя нетерпение Чижа. — Ну, из нашего дома, такая вся из себя, с которой я вас пару раз видела. — Она поджала губы и не удержавшись, ядовито добавила:

— Которая крутит задницей по два метра в сторону. Тьфу, срам!

— Когда? — почти простонал Александр, готовый схватить старую сплетницу за грудки и трясти до тех пор, пока не вытрясет из нее всю информацию, так нужную ему сейчас и которую та явно нарочно выдавала по капле, наслаждаясь его мучениями… И что эта карга вообще врет? Ну, качает Оля при ходьбе бедрами — что есть, то есть — просто походка у нее такая. Но это же красиво, женственно! При чем здесь «по два метра»? И разве у нее задница? У нее очень красивая попка, округлая и пышная, не то что у этой старой иссохшей завистницы… Видимо, все это ясно отразилось на его лице, потому что соседка вдруг отшатнулась и поспешно произнесла, даже испуганно загородившись от него руками:

— Но-но! Не балуйте, молодой человек! Я ведь и милицию могу…

— Но когда же, умоляю вас, — уже жалобно произнес Александр, с усилием разжав побелевшие в костяшках пальцев кулаки. — Это очень для меня важно, поверьте!

Соседка пытливо посмотрела ему в глаза, видимо сочла, что он наказан вполне достаточно и его умоляющий тон является лучшим тому подтверждением, а заодно и извинением перед ней и наконец нехотя выдала:

— Больше недели назад, вас тогда дома не было. Ну, может, дней десять — точнее сказать не могу. Все, все! — заспешила она, подобно начальнику Ольги, видя, что сосед готов забросать ее еще сотней нетерпеливых вопросов. — Больше я все равно ничего не знаю. — И, не слушая Александра, ушла к себе в квартиру, громко захлопнув дверь.

Черт! Ведь он в тот момент еще не уехал! Где же он мог быть? На работе, наверное… Эх, как жаль, что все так глупо произошло, ведь она сама, сама к нему приходила! А один дурак надумал, видите ли, играть с ней в прятки, доведя ее до столь сильного отчаяния, что такая гордая девушка как его Ольга, сама первой к нему пришла, очевидно чтобы выяснить причину этого дурацкого с его стороны бойкота. А он, идиот, в это время маялся дурью: не встречаться, мол, пока не выяснит про себя все окончательно… Ну дурак же, одно слово! — клял себя Чиж, под ледяными струями душа потихоньку приобретая способность нормально мыслить — он намеренно включил только холодную воду…

Все его дальнейшие действия были продиктованы уже трезвым рассудком — ну, почти трезвым, насколько это было возможным, когда дело касалось именно Оли. Он вовремя вспомнил, что является профессионалом, а это значит, что нужно заставить себя действовать соответственно приобретенным когда-то знаниям и опыту. Вот и уроки гэбэшников пригодятся, — усмехнулся он мрачно, докрасна растирая кожу жестко-колючим полотенцем. Теперь он по-прежнему был спокоен и уверен в себе.

Ну, почти спокоен…

Заунув руку внутрь железного стенного шкафа, в котором находились квартирные счетчики электроэнергии, пробки, еще какое-то электрохозяйство, Чиж провел ею вправо, пытаясь нашарить ключ, который Ольга частенько там оставляла. Когда они уже стали достаточно близки — так, что каждый из них мог доверить другому ключ от своей квартиры, Оля не раз в его присутствии доставала его из этого электрощита.

— Зачем ты его туда кладешь? — удивленно спросил он ее, увидев это в первый раз, на что Оля ответила, рассмеявшись:

— Я уже дважды теряла ключи, так что здесь им будет значительно надежнее, чем, к примеру, у меня в сумочке…

Теперь, вспомнив об этом имевшем место факте, он решил просто-напросто самовольно проникнуть в ее квартиру — то есть совершить уголовно-наказуемое деяние. Ничего предосудительного, однако, в своем поступке он не усматривал. А вдруг она в беде, — говорил он себе, оправдывая столь неприглядные действия. Но даже при таком оправдании он все же чувствовал себя… Ну, не квартирным вором, конечно, но… Ничего, ведь я почти что ее муж и имею на это право, — решил он, уже нащупав наконец этот самый ключ и перепачкав при этом руку в пыли. И хотя официального согласия на брак Ольга ему не давала, да он собственно, еще и не спрашивал, сейчас Чиж был искренне уверен, что именно так дело и обстоит — он ее муж и точка… При всех своих поисках он старался производить как можно меньше шума, прекрасно понимая, что Олины соседи могли и не согласиться с такими его доводами, запросто вызвав милицию. Доводы эти могут показаться им не столь гладкими и убедительными как ему.

Зайдя в Олину квартиру, Чиж постоял некоторое время в коридоре, как бы собираясь с духом, затем решительно прошел в единственную комнату. На телефонном столике, да и вообще где-либо в пределах видимости, он не заметил ни записки, ни клочка бумажки, хотя с трудом представлял, зачем бы она стала здесь оставлять для него весточку — неужели же она могла предположить, что он вот так нагло вторгнется в ее жилище?

Сняв туфли, плохо отдавая себе отчет в своих же действиях, Александр первым делом лег на просторный диван, белье с которого было убрано в его внутренний ящик. Здесь она спит, — с каким-то будоражащим кровь чувством подумалось ему. — И здесь же, на этом самом диване, они как-то раз с ней…

Воспоминания о той волшебной ночи с такой силой обрушились на его сознание, что он не сразу нашел в себе силы встать, и только вспомнив, что его любимая исчезла в неизвестном направлении, не оставив ему хоть сколько-нибудь малого намека о своем местопребывании, он вскочил и решительно направился… Но куда же ему направиться первым делом?.. Он решил заглянуть в платяной шкаф, чтобы попытаться определить, каких Ольгиных вещей там могло не хватать, а следовательно, узнать, что она взяла с собой в дорогу — ведь это уже о многом могло ему поведать. Но, открыв деревянную полированную дверцу, он был вынужден с унынием констатировать, что эта его идея не является такой уж замечательной — не настолько хорошо изучил он ее гардероб, чтобы делать какие-либо определенные выводы; слишком много вещей там висело. Зато запах одежды, которая пахла своей хозяйкой, распространяя приятный аромат любимых Олиных духов, опять выбил его из колеи — он долго стоял в неподвижности, вдыхая запах своей девушки, и все никак не мог досыта им надышаться…

Далее, в течении нескольких часов он с прилежной тщательностью опытного домушника обыскал всю квартиру, не пропуская ни единого сантиметра ее площади и освежая в памяти урок спецкурса, который давал общие понятия о методике проведения подобного рода мероприятий. Через какое-то время Чиж вынужден был с огорчением признать, что не продвинулся в разгадке тайны исчезновения Ольги ни на шаг. Присев в кухне на табуретку, он с наслаждением закурил — впервые за все время поисков он вспомнил, наконец, о сигаретах. Уныло обдумывая свои дальнейшие действия, признавая, что окончательно зашел в тупик, он загасил сигарету и, уже бросая ее в мусорное ведро, внезапно загоревшимся глазами вперился в него взглядом, хотя и призывая себя заранее не верить в какие-то особенные находки — мусорник он недавно пропустил по той причине, что тот оказался пуст. Ольга была невероятной чистюлей и ревностно следила не только за собой, но в неменьшей степени за порядком и чистотой в квартире, не позволяя мусору в ведре скапливаться более чем на треть, благо что мусоропровод был рядом. Но была одна-единственная вещь, которую он все же пропустил по-настоящему — газета, которой ведро было устлано изнутри. А ведь до этого он неизвестно для чего заглянул даже в сливной бачок в туалете, предварительно сняв с него крышку, что было уж совсем ни к чему — не шпионкой же, в самом-то деле, была его любимая девушка!

И вот сейчас, уже не особо веря в какой-либо положительный результат, но тем не менее с учащенно забившимся сердцем, ибо это был последний его шанс, Александр достал и развернул на полу газету, которую выписывала Оля и экземпляры которой он недавно вытаскивал из ее почтового ящика. «Вечерний Приреченск». Перелистывая предварительно разглаженные им страницы, на полосе объявлений ему в глаза бросился текст, обведенный красным фломастером — похоже, одним их тех, что хранились в ящике Ольгиной секции.

Заинтригованный Александр склонился над газетой и пробежал глазами выделенное объявление: «Приглашаются девушки…» Что еще за ерунда? — подумал он. — На кой ляд понадобилось Ольге это дурацкое объявление? Зачем она его пометила? Конечно, можно было допустить, что этот текст выделила хотя бы какая-нибудь Олина подруга, забежав на чаек, сидя на кухне, сплетничая и листая эту газету. Но для такой версии должно было произойти слишком уж много совпадений — нет, надо принять за основу, что объявление обвела сама Ольга, в конце концов это было хоть какой-то зацепкой, от которой можно было начать плясать… А куда плясать? Ведь и пометить она его могла лишь для того, чтобы опять же показать какой-нибудь пресловутой подруге — он и мысли не мог допустить, что столь рассудительная Ольга могла клюнуть на такую дешевую приманку. Он еще раз вчитался в скупые строчки.

А может он и ошибается… Вполне нормальное объявление, не дешевка какая-нибудь для откровенного привлечения девушек во всяческие пресловутые эротик-шоу. Следовало признать, что это приглашение на съемки рекламы звучит вполне солидно. Может, его Оля и прельстилась на такое — ведь кому как не ей, с ее красотой и фигурой сниматься в подобных роликах, — подумал он. Просто решила немного подзаработать… К тому же, как сопоставил Чиж, глянув на дату выхода газеты и вспомнив слова соседки — в какое время приходила к нему Оля, — все примерно сходилось. Может как раз-таки посоветоваться она к нему и приходила? Может, к тому времени она уже получила ответ-приглашение и ей необходимо было срочно принять какое-то решение? Вроде бы пока все сходилось, во всяком случае никаких других версий при такой скудной информации у него не возникло — да и это было уже кое-что. Надо непременно использовать этот единственный пока шанс.

Чиж вырезал из газеты объявление, хотя его цепкая тренированная память уже и без того могла воспроизвести прочитанные строчки без запинки. Надо туда съездить, в этот самый Благогорск, — решил он. И, причем, не медля ни секунды. Чиж даже не вспомнил, что ему необходимо сходить к себе на работу и взять отпуск за свой счет, ведь его отгулы уже закончились. До того ли было ему сейчас? Ведь он был так виноват перед своей Олей, а она могла оказаться… В опасности? — спросил он себя. — Да вроде бы преждевременно так считать.

Даже если она действительно поехала в Благогорск — в чем здесь для нее опасность? Но тем не менее, для себя он уже окончательно все решил…

Однако, вернувшись к себе в квартиру, после того как осторожно, стараясь не шуметь, вернул ключ на место и покинул Олино жилище, его пыл был охлажден весьма прозаической причиной — у него не оказалось денег. То есть, их было немного, ровно столько, чтобы добраться до Благогорска. А обратно? Да и есть ведь ему что-то надо… Вспомнив о еде, только сейчас Чиж почувствовал, до какой степени проголодался, ведь после вчерашней трапезы с водкой он и не ел почти ничего, сразу помчавшись разыскивать Ольгу. Открыв холодильник, он с унынием оглядел полупустые полки и, достав завалявшуюся банку кильки в томатном соусе, да получерствый огрызок черного хлеба, с жадностью набросился на эту незатейливую еду. А как Оля вкусно готовит, — вдруг вспомнил он. И еще вечно его ругает, что он питается в сухомятку. Видела бы она его сейчас… И тут же себя оборвал: думай о главном! А главным препятствием для него сейчас являлся такой простейший факт — ему не у кого было занять денег. Сидя с набитым килькой ртом и перебирая всех знакомых, он с удивлением обнаружил, что их совсем мало, а настоящих друзей у него и вовсе нет. Ну да, — мрачно подумал Чиж, — ведь это, наверное, необходимая особенность личности, придуманной его бывшими хозяевами. Наверняка один из постулатов, надежно вбитых ему в голову, гласил: нельзя заводить близкие знакомства во избежание пусть малейшей вероятности своего раскрытия. Мало ли: болтовня, воспоминания о несуществующем детстве, службе, а в итоге зарождающиеся сомнения, которых необходимо избегать. Им необходимо, — уточнил Александр. Поэтому у него и подруги-то долгие годы не было, хотя он молод и физически здоров — как же, ведь это наверняка тоже было для него табу.

И вот только в случае с Олей вся их стройная система дала сбой, видимо его подсознательное влечение к ней оказалось настолько сильным, что никакие запреты и кодирования здесь не помогли.

Так у кого же перехватить денег? — все размышлял Чиж. И неожиданно пришел к выводу, что кроме Сергея, с которым только что познакомился, вроде как и не у кого. Нет, ну надо же — Александр не мог представить себя в роли просителя денег ни у кого из товарищей по работе, потому что вся их дружба сводилась к совместному употреблению пива, а вот попросить у Сергея, которого позавчера увидел впервые — пожалуйста. А что, — загорелся Чиж, — надо завтра с утра махануть в эту самую Макеевку, уж на автобус-то денег точно хватит. А есть ли у деньги Сергея? И тут же вспомнил — есть.

Тот вроде на машину откладывал, баксов шестьсот или восемьсот скопил… Приняв такое неожиданное для себя решение, Чиж, воспряв духом, мигом собрал на утро дорожную сумку — ему фактически просто не пришлось разгружать ее с дороги — и был готов хоть сейчас, немедленно тронуться в путь, досадуя, что автобус на Макеевку пойдет только завтра утром — сегодняшний-то уже уехал…

— Баба Настя? — переспросила пожилая женщина, прикрывая глаза от яркого солнца рукой и обстоятельно разглядывая Чижа. Видимо, ничего предосудительного в его облике она не обнаружила, так как неожиданно улыбнулась и махнула этой же рукой, направляя его в сторону. — Вон, до развилки и налево, а там ее дом третьим по счету будет. Найдете, у нее калитка зеленая. — И все еще продолжая с интересом его рассматривать, спросила:

— А вы что же, еще одним внуком ей будете? А то к ней только вчера один уже приехал. Вот уж радости-то было — вся деревня уже знает.

— Вроде того, — неопределенно ответил Чиж и, поблагодарив женщину, отправился к указанной ею развилке…

Бойкая сухонькая старушка ковырялась в огороде, раскинувшемся прямо за забором. Разогнувшись и тоже пристально разглядывая Чижа, она с недоумением переспросила:

— Сергея? Там он. — Она показала на сарай, выглядывающий из-за старого, но вполне еще крепкого на вид деревянного дома. — А вы кто ж ему будете? Он ведь только приехал, — с внезапно проснувшимися подозрениями, несколько запоздало всполошилась она. — Опять его куда-нибудь звать станете?

Ведь он только приехал… — опять растерянно повторила она, однако, повернувшись к сараю, громко позвала:

— Сергей! Сергей! Тебя тут спрашивает какой-то!

Сергей, выскочивший из сарая по пояс голым, в старых рваных джинсах, весь перепачканный отработанным машинным маслом, вытирал на ходу руки куском ветоши и щурился, недоверчиво вглядываясь в стоящую возле калитки фигуру, не представляя, кто бы мог к нему пожаловать — солнце мешало рассмотреть непрошенного гостя получше. И вдруг, узнав, рванул к забору, лихо перепрыгивая через огородные грядки:

— Сашка! Приехал! Ну, молоток!

— Осторожнее! Сейчас мне все здесь перетопчешь, — беззлобно проворчала старушка и вдруг улыбнулась своим неожиданно беззубым ртом:

— Ишь, распрыгался — ну чисто козел!

— А вот за козла ты и ответишь можешь! Поняла, карга старая? Отвечай за базар-то!.. — И, не добежав до калитки, Сергей подхватил невесомое старческое тело, закружив его на руках:

— Вон, Сашка про козлов тоже знает! — При очередном упоминании этого вездесущего слова «козел», вспомнив дорожные приключения Сергея, даже Чиж рассмеялся, хотя ему сейчас было совсем не до смеха.

— Отпусти же ты, ирод! — раскудахталась бабка и, окончательно убедившись, что к внуку, судя по его радостной реакции, приехал хороший друг, как только Сергей вернул ее на место, тут же вновь с чисто деревенским прилежанием уткнулась в свои грядки.

— Ну ты молодец, я и не ожидал тебя так скоро! — радостно кричал Сергей, по взволнованному виду которого можно было предположить, что друга он встретил после невероятно долгой разлуки, может быть спустя добрый десяток лет. — Жаль не могу подать тебе руки. — Он имел в виду машинное масло, которым был перемазан с головы до ног. — Ты понимаешь, бабка-то у меня богачкой оказалась, — он хитро подмигнул Александру, — машина у нее, да еще какая! Только чуток вот на ноги ее поставить, и катайся в свое удовольствие. От деда, оказывается, покойного осталась. — Верно бабка, богачка ты у меня? — Он повернулся к старушке, но та, только отмахнувшись от него рукой, продолжала копаться в огороде.

— Да ты проходи! — опомнился Сергей. — Чего же это я, дурак? — Он впустил, наконец, Чижа в калитку, и они прошли в дом, сразу оказавшись в тишине и прохладе. — Присаживайся, — он кивнул на широкую деревянную лавку, — а я сейчас… — Сергей собирался куда-то сходить, но остановившись на полпути, вновь повернулся к Чижу:

— Постой, постой… А где же Оля? А? Где твоя Оля? Ведь мы же с тобой договорились, — заволновался он. — Ты что, где-нибудь на улице ее оставил, да?

Она ждет, пока ты меня не найдешь? Так пошли, заберем ее сейчас же… Что ж ты молчишь, Сашка? — Он уже с испугом вглядывался в опустившего голову Чижа. — Да что случилось-то, ты мне можешь, наконец, сказать? — почти заорал он, тряся того за плечи. — Сашка!

— Потерялась Ольга… — выдохнул негромко Чиж, не глядя ему в глаза. — Нет ее… Вот так…

— Да как так потерялась? Что ты мелешь-то? — испугался за друга Сергей. — Ты здоров вообще?

— Я приехал попросить у тебя денег, — все так же глядя мимо Сергея, медленно проговорил Александр. Ему было чертовски неудобно, но… — Дашь? Я верну. Как только…

— Не дам! — решительно ответил тот и, глядя в глаза резко вскинувшего голову Чижа, повторил:

— Не дам! Пока ты мне все не расскажешь, понял? — Пояснив, он толкнул того в плечо. — Ну давай, только без соплей и все по порядку, супермен ты хренов. — И с усмешкой взглянув на дернувшегося от обиды Александра, даже вскочившего было с лавки, добавил:

— Вот так-то оно уже лучше, а то сидит, понимаешь, слезы льет.

Пройдем-ка в сад, там и поговорим. Сумку свою здесь оставь, нечего ее попусту за собой таскать…

Пройдя в сад, они уселись за толково пристроенный под яблонями деревянный обеденный стол и, закурив, Сергей опять поторопил все еще собирающегося с духом Чижа:

— Давай же, давай, выкладывай!

Наконец вроде бы найдя с чего начать, Александр приступил к своему недлинному рассказу, втайне опасаясь, что вскоре его поднимут на смех — подумаешь, девушка куда-то исчезла, не поставив в известность своего парня. Да мало ли, куда она могла подеваться? Родителей, в конце концов, надумала навестить… Но неожиданно для Чижа, Сергей отнесся к его рассказу очень серьезно. Выслушав внимательно до конца облегчившего душу друга, задумчиво пожевывая стебелек травинки, он заговорил:

— Да уж… Посмеялся бы я над всеми твоими страхами, сказал бы пару ласковых слов, да не могу, язык не поворачивается. Сам знаешь, в какой замечательной фирме я в последнее время работал, рассказывал ведь тебе. — И дождавшись утвердительного кивка собеседника, продолжил:

— Так что, насмотрелся всякого, да наслушался разного. И прекрасно отдаю себе отчет, что представляют из себя всяческие приглашения молодых да красивых и чем это может для них порой закончиться. Ведь ты говорил, твоя Оля редкая красавица?

Вместо ответа Чиж молча достал две фотографии Ольги — портрет и пляжную, во время игры в волейбол. Сергей долго всматривался, затем, оторвавшись, возвращая снимки владельцу, протянул с явной завистью:

— Да-а, Оля твоя в порядке, что есть, то есть. Девчонка — что надо! Таких и в журналах с красотками не встретишь. — Но тут же заносчиво добавил:

— Но моя Вика, между прочим, ничуть не хуже будет! Еще посмотришь… — Он мгновенно умолк, сообразив, что для подобных разговоров сейчас не время. И чуть позже только спросил Чижа:

— Постой, а откуда у тебя ее фотографии? Оля сама дарила?

Александр внезапно оживился:

— Вот в том-то и дело, ты только послушай! Я ведь потом только все сообразил. Понимаешь, во время этого самого… ну, обыска… — он с легким смущением произнес это слово, стыдясь своего вынужденного поступка, — я нашел три лишних пляжных фотографии. Когда Оля показывала мне свой альбом, я все время на этот снимок засматривался, порой даже специально требовал показать, до того она на нем красивая. И подарить тоже сколько раз просил, да она все отказывала: одна, говорит, у меня такая. А во время обыска этого я нашел в альбоме еще три таких же — значит, она заказывала переснять.

Понимаешь, вроде ничего необычного, может как раз для меня все это и сделала, решила наконец уважить мою просьбу. Но если сопоставить это с тем объявлением, которое я случайно обнаружил в последний момент… Чувствуешь?

Он поглядел на внимательно слушающего Сергея.

— Там ведь они как раз требовали одну фотку в полный рост! А эта у нее самая удачная. Вот, получается, она и заказала дополнительные, не хотела единственную отсылать. Одну отослала, три остались. Плюс оригинал. Дальше… Портретное фото, которое ты тоже только что видел… Оно совсем свежее, там на обратной стороне дата указана. Конечно, можно предположить, что она просто так снялась, фотографироваться она любит, у нее снимков полный альбом… Но опять же, если сопоставить с тем, что они в газете просили — портрет и в полный рост, то опять все сходится, верно? — Сергей кивнул, подтверждая. — А потом еще такой вот нюансик. Это я тоже только задним числом сообразил. У нее спортивный костюм имеется, красивый такой, он ей очень нравился, импортный какой-то, дорогой. А в квартире его не оказалось. Ведь я же все до последнего перерыл, точно знаю, что не было его сейчас. А они как раз съемки спортивного ролика затевали. Понял? Каждый из этих фактов по отдельности вроде ни о чем не говорит, а вот все вместе… Усекаешь? Все сходится! Одно к одному!

Сергей спросил:

— А ты не ходил в фотоателье, где она могла все это заказать? Ну, поискал бы поближе к дому, что ли. Хотя, конечно, город большой, она в любом месте могла, но все же для очистки совести нужно было поискать. Может, фотограф что-нибудь знает? Может, когда она их заказывала, что-нибудь сказала. Ну, для чего они ей. Так мол и так, хочу послать туда-то, сделайте, пожалуйста, покрасивее… Не пробовал?

Чиж с досадой ударил кулаком по раскрытой ладони.

— Все то, о чем ты сейчас говоришь, до меня только в автобусе дошло, когда я уже к тебе ехал. Понимаешь, как рванул сразу… Еле утра дождался, всю ночь проворочался, да так и не уснул. Даже просто то, что фотки эти надо с собой взять, и про костюм тоже проверить — и то, опять же, задним числом сообразил, пришлось к ней по второму разу в квартиру лезть, а во второй раз чуть на соседей не нарвался, еле ноги унес. — Несмотря на серьезность темы, Чиж улыбнулся, видимо припомнив какую-то смешную подробность своего второго визита в чужую квартиру. — Я ведь в таком состоянии был — хорошо, что голову свою дурную вообще не забыл! Метался по квартире словно тигр в клетке, да тут еще и денег не оказалось.

Представляешь, каково мне в тот момент было? Так ты мне дашь в долг? — Он опять смотрел на Сергея с надеждой.

Тот долго молчал, что-то про себя обдумывая и наконец произнес:

— Ни хрена я тебе не дам. — И опережая реакцию Александра, объяснил:

— Я просто сам с тобой поеду!

— Да тебе-то зачем? Что тебе там делать, в Благогорске этом? Ведь все эти наши страхи запросто могут и ерундой оказаться. Приедем, а она там действительно в ролике рекламном снимается, еще и посмеется над нами — вот, мол, два дурака, делать им нечего, прикатили.

— Ну и хорошо. Посмеется, и прекрасно, дай-то бог. А все же мало ли что. Что-то не нравится мне вся эта история, очень не нравится, — признался Сергей. — Если окажется что-нибудь не так, вдвоем нам будет полегче справиться с возможными проблемами. Ну, а если все нормалек, то и ладно, просто познакомишь меня с ней, только и всего. Я после всех твоих рассказов восторженных, знаешь как хотел на нее посмотреть, а тут еще и фото… — Он улыбнулся, радуясь за друга. — Ну-ка, дай еще разок взглянуть. — Он опять взял в руки фотографии, которые Чиж вторично извлек из своего бумажника и вновь пристально всмотрелся:

— Ох, и отобью же я у тебя оригинал этих снимков! Вот только найдем ее, так сразу и…

— пообещал он, возвращая их владельцу. — Попомнишь!

— Я вот тебе отобью! — пригрозил Чиж, сунув ему кулак под нос, и друзья невесело рассмеялись…

Демонстративно громко хлопнув дверью, Ольга заперлась в ванной комнате и вскоре оттуда послышались звуки работающего душа. Мышастый, поднявшись с кровати, медленно натягивал на себя одежду. Смывает с себя мой пот, — вспомнил он произнесенную женщиной некоторое время назад фразу, и ухмыльнулся… Вот уже в течение недели он посещал ее порой по два-три раза в день, и все никак не мог насытиться ее дивным телом, а ведь лимит его времени для забав, оговоренный участниками приятной игры, неумолимо подходил к концу.

Подойдя к двери ванной, он постучал, намереваясь что-то сказать Ольге. Та не отозвалась, только, как ему показалось, еще больше усилила напор воды. Вот ведь мерзавка, — весело подумал Мышастый, — дичится, показывает свой характер… «Я иду смывать с себя ваш пот!» — Именно так после очередной близости, гордо вскинув голову, заявила она, видимо пытаясь хоть как-то его уязвить, не имея для этого иных возможностей. Это произошло в момент, когда Мышастый, только что насладившись ею, лежал в постели и курил. Она же, после только что произошедшей между ними близости, тут же вскочила и отправилась в ванную. Вот тогда-то, после его вопроса, куда она так спешит, девчонка и ответила ему этой дерзкой фразой, которая тогда только вызвала у него усмешку, в точности, как и сейчас…

Изменив первоначальное намерение поговорить с ней, он спустился на кухню к Филипычу, который оставался верен себе — пил чифирь. Создавалось впечатление, что он занимался этим с утра до вечера, без перерывов, хотя, возможно, это только казалось.

— Ну что, старый аферист, готов к сегодняшнему? — спросил Мышастый, имея в виду предстоящее вечером очередное действие спектакля. На сей раз предстояла смена декораций.

— Готов, хозяин, всегда готов, — на манер пионера ответил тот, прихлебывая любимый в определенных кругах напиток.

— А как насчет моей просьбы? — после короткой паузы вдруг просительно глянул старик. — Вы подумали?

— Какой еще просьбы? — искренне удивился Мышастый.

— Ну, — замялся Филипыч, — помните, я спрашивал: когда вы с ней набалуетесь, можно ли и мне поразговеться немножко, по-старчески? Ну, с девчонкой-то? — пояснил он.

И этот туда же… — вспомнив действительно имевшую место просьбу, подивился пахан. Ведь она ему во внучки годится, а он ей кое-что кое-куда вставить вознамерился. Понравилась, вишь ты, козлу старому. И Воловиков звонит чуть не каждый день, а о Желябове и говорить нечего, совсем обезумел. И чем это она их всех так приворожила, интересно? — И тут же признал:

— Впрочем, и меня тоже. Вот ведь чертовка, есть в ней все же что-то, какая-то изюминка, сводящая мужиков с ума. И это не считая красоты, иначе бы ее и в помине здесь не было.

А у меня, так просто словно вторая молодость наступила — два дня назад целых три раза задал ей жару, да еще какого! Три раза!.. — подумал он с восторгом. — А ведь даже в молодости не всегда удавалось такое сделать… Как бы подводя итоги недельного общения с восхитительной женщиной, он с невольно появившейся на губах ухмылкой припомнил, как вела себя с ним Ольга в последнее время…

Когда Филипыч, осуществляя часть придуманного им, Мышастым, сценария явился к девчонке в качестве друга и помощника, принялся обнадеживать ее возможностью побега и одновременно стращать, говоря что во избежание самого страшного ей необходимо во всем подчиняться и не взбрыкивать, Ольга сделала единственно правильный выбор, ведь жить-то в двадцать четыре года — ох как хочется! Скрепя сердце девушка проявила надлежащую покорность, безропотно принимая его каждый день и только иногда позволяя себе слегка уколоть его, как это было с тем смешно прозвучавшим заявлением про пот.

Интересно, неужели он действительно настолько сильно потеет?

Да нет, конечно же ерунда, просто лето нынче выдалось очень жарким, а с ней и действительно припотеешь. Ведь до чего темпераментной оказалась эта девчонка…

Мышастый с усмешкой отмечал, как она каждый раз изо всех сил пыталась сдерживать себя, чтобы только никакими проявлениями ответной страсти нечаянно не доставить ему удовольствия, как лежала, закусывая губу, и все равно, стоило ему только начать любовную игру, всего через какую минуту, не в силах противиться порыву своего тела, полностью забывшись, женщина теряла над собой контроль. Негромкие стоны Ольги действовали на него столь возбуждающе, что придавали все новые и новые силы, вызывая в свою очередь ее полный страсти ответ и в итоге получался восхитительный замкнутый круг бесконечного обоюдного наслаждения… А во время оргазма, которые он уже хорошо научился распознавать, Ольга содрогалась всем телом, затем замирала в напряжении, затем…

Мышастый любил вспоминать все эти интимные подробности, тем более что имел все основания гордиться своей мужской силой — реакция Ольги в постели это доказывала. А как мило она стеснялась… После близости, в особенности, если ей приходилось заниматься оральным сексом, она избегала смотреть ему в глаза и эта ее стыдливость опять так его возбуждала…

После развлечений он намеренно задерживался у нее подольше, а пунцовая от стыда женщина избегала встречаться с ним взглядом, тем самым признавая свое очередное поражение. А он для усиления этих мучений специально не отпускал ее в ванную, не давая ей возможности укрыться от своих откровенно насмешливых взглядов и тем самым еще более усиливая ее страдания…

Этими своими милыми особенностями Ольга намного превосходила его секретаршу, которая в самом начале своей работы тоже была изрядно стыдливой, пока благодаря его усилиям не пообтерлась. Но сравнивать Ольгу с Татьяной Мышастому не хотелось даже и близко. Ведь своей секретарше, если ему доводилось проделывать с ней что-нибудь заковыристое, к примеру, тот же анальный секс, он преподносил различные презенты, сглаживающие грубость и причиненную девице боль. И хотя их сексуальное общение тоже частенько сопровождалось насилием, подкрепляемым некоторым запугиванием, после чего отказаться от чего-либо Татьяна просто боялась, но все равно, с ней был совсем не тот смак… С секретаршей изнасилования были как бы косвенными, здесь же очень однозначными и прямолинейными, и что сильнее возбуждает — Мышастый сейчас мог ответить вполне определенно. Имея предрасположенность к грубому сексу, сейчас он окончательно вошел во вкус.

Постельные утехи с Ольгой до такой степени пришлись ему по душе, что в какой-то момент у него даже появилась крамольная мысль: а не оставить ли ее себе, исключительно для личного пользования, не делясь с партнерами? Но после довольно долгих размышлений он решил этого не делать. Лучше продолжать честную игру и неукоснительно соблюдать все предварительные договоренности. Тем более, если новое развлечение им всем понравится — а наверняка именно так и случится, — они будут продолжать в том же духе, и мало ли у них потом будет не менее красивых, чем Ольга, девушек? И все-таки что-то подсказывало ему, что такой уже не будет никогда — такая на всем свете одна-единственная…

— Так как, Антон Алексеевич?

Тьфу ты, это же старик все еще ждет ответа…

— Посмотрим. Возможно, еще разомнешь с ней свои старые кости. Ты же знаешь, что эта неделя будет Воловикова, а следующая Желябова. Не торопи события, успеешь, за это время она не сотрется и не подурнеет… — А про себя опять подумал и решил окончательно: старика — в расход. Сразу по окончании дела. Неуправляемые и оттого опасные помощники ему ни к чему. Надо же, о чем вздумал просить! Значит, в дальнейшем положиться на такого уже никак нельзя. И опять удивился — надо же, как девчонка всех цепляет. Даже старого рецидивиста и то пробрало, она и его словно чем-то одурманила…

Зазвонил телефон. Небось Воловиков волнуется, — понял Мышастый и снисходительно улыбнулся. Не терпится…

— Алло!

— Антон, к завтрашнему все готово? — Это действительно был Воловиков.

— Слушай, Эдик, ты который раз уже звонишь? — ехидно поинтересовался Мышастый. — Все идет, как мы договаривались.

— Лады! — Тот бросил трубку.

Нет, они все определенно сведут его с ума! Вот чего, спрашивается, звонил-то?

— Ладно, Филипыч… Кстати, а тебе идет. Согласен быть отныне Филипычем?

— А что, хозяин, Филипыч — погоняло не позорное. У нас одного пахана Филипычем величали — в большом авторитете он тогда был. А вообще, у меня их столько, этих самых имен-фамилий бывало… Все и не припомнить.

— Ну и отлично. Так вот, я тебе уже разъяснял. С завтрашнего дня будешь вторым номером, помогать Штукатуру. Понял? А станет приезжать Воловиков — слушаться его как меня!

Ясно? А меня самого может не быть долго. Скорее всего, недели две не увидимся. А может, буду навещать. Сам пока точно не знаю.

— Да ясно, ясно, — успокоил его Филипыч. — Мы народ дисциплинированный, а вы мне уже десятый раз все повторяете.

Я ж еще при памяти пока.

— С вами и по сотне раз повторять начнешь, — пробурчал Мышастый. — Пораспустились…

Поколебавшись, зайти к Ольге или не надо — ведь он, возможно, теперь долго ее не увидит, не считая того дня, когда немножко подыграет Воловикову, — решил, что не стоит.

Разговаривать она с ним все равно откажется, а после сегодняшних двух бурных заходов, этого дела ему от нее тоже больше не требуется — у него даже слегка ноет натертый о девчонку член… Он решительно направился к автомашине:

— Рули, боцман! Вперед!..

Поздним вечером в комнате Ольги раздался традиционно вкрадчивый стук Филипыча. Изведшаяся от ожидания женщина мгновенно вскочила и с надеждой вгляделась в лицо доброго старика — какие вести он ей сегодня принес?

— Собирайтесь, Оленька, — тихо зашептал тот, — все делаем так, как договаривались. Головорезы сегодня напились — удачно справили день рождения. И охранники, что на территории, и те что дома — абсолютно все.

— А почему не слышно шума пьянки, голосов, вообще ничего? — спросила Оля. В ее представлении оргия должна была происходить совсем по-другому, с дикими криками и возней.

— Они в каминном зале, — объяснил старик. — Это же далеко от вашей комнаты, и стены там толстые. И вообще, им приказано нести службу тихо, скрытно, поэтому-то вы и не слышали их ни разу. Собирайте свои вещи, да побыстрее…

Ольга оказалась готовой мгновенно: во-первых, у нее было не так много вещей, а во-вторых, она уложилась уже давно, намеренно оставив на виду всего несколько тряпок, чтобы «режиссер» ничего не заподозрил.

— А собак на территории нет? — Она боялась, что какая-нибудь злобная тварь непременно вцепится ей в ногу.

Филипыч хотел было похвастаться, что собак он отравил, но это было бы уже чересчур, тем более, что и лая за все время, что девушка здесь пребывала, ни разу не было слышно.

Поэтому он ограничился лишь коротким:

— Нет.

— А вам за меня ничего не будет? Вдруг они догадаются, что вы мне помогали? — волновалась Оля за доброго старика, возможно жертвовавшего ради ее спасения своей жизнью.

— Ничего, мне все равно, я уже такой старый… Да и будем надеяться, что пронесет, — вздохнул Филипыч и продолжил, искусно создавая впечатление, что якобы еле сдерживает рыдания:

— Может, и о моей внучке кто-нибудь так же позаботится, ведь она… — Он не договорил, прикрыв рукой глаза.

— Спасибо вам, дедушка. — Оля ласково поцеловала старика в щеку. — Дай вам бог здоровья. И внучке вашей чтобы так же повезло, как и мне. — Она решилась, наконец, идти. Странно, но ей было страшно уходить в ночную тьму, хотя и здесь оставаться было омерзительно да и просто небезопасно, и своими расспросами она лишь преступно тянула время.

Филипыч, который от прикосновения ее губ как-то странно дернулся, направился к выходу и поманил девушку за собой:

— Идемте, я вас немного провожу.

— Но ведь…

— Не спорьте, не спорьте, — тихо, но решительно отрезал старик. — Мне так будет гораздо за вас спокойнее…

Проводив Ольгу до ворот, Филипыч давал ей последние наставления перед дорогой:

— Пройдете прямо по лесу, никуда не сворачивая, километра два. Увидите шоссе. Выйдите на него и ждите. Машины здесь вообще-то ходят нечасто, но постарайтесь дождаться какую-нибудь, и голосуйте. Вам нужно добраться до милиции.

Ведь вы собираетесь обратиться в милицию?

— Я… — Ольга в растерянности замолчала. Вообще-то она пока об этом не думала. Все ее планы ограничивались простым желанием сбежать отсюда, а потом… — Я… я не знаю… — честно призналась она.

— Непременно идите в милицию, непременно. Она единственная наша добрая и справедливая спасительница, — напутствовал ее старый рецидивист. — Но и доверяйтесь там тоже не всякому. Есть как раз в здешнем районном отделении некто капитан Решетников. Худой такой, жилистый, высокий… Ему примерно годочков пятьдесят шесть будет. Вот к нему-то и обращайтесь. Он человек честный и давно подозревает, что здесь происходит что-то неладное. Расскажите ему обо всем без утайки, а уж он найдет способ разорить это осиное гнездо.

— Решетников. — Оля кивнула. — Я запомню.

— Только обязательно в милицию, мать нашу родную, — строго повторил Филипыч и напомнил:

— И моей внучке это поможет… — И не углубляясь в излишние детали — каким именно образом это может помочь его внучке, старик, у которого не то что внуков — ни детей, ни даже собаки за всю жизнь никогда не было, произнес напоследок:

— Все Оленька, идите с богом. Удачи вам. Дайте-ка я тоже поцелую вас на прощанье. — И крепко стиснув тонкую талию, жадно привлек женщину к себе…

Сначала Ольга бросилась было бегом, но тут же убедилась, что в ночному лесу делать это явно не следовало — это было попросту небезопасно. Ведь если она сломает себе ногу, поскользнувшись на сырой траве или наткнувшись на поваленное дерево, то так и останется здесь лежать, дожидаясь, пока ее утром найдут пустившиеся в погоню пособники «Ильи Матвеевича». Старик гарантировал, что до утра они не проспятся — это было просто отлично.

Все таки хороший старик, — подумала Оля, — так из-за меня рисковать… И что, интересно, с его внучкой? В какую еще западню этого «кинорежиссера» попалась она? Оля так и не решилась расспрашивать старика, видя какую боль и переживания вызывает у него эта тема. Правда, у Филипыча тоже были какие-то странности… Например, иногда она ощущала на себе такой его взгляд, что не будь он славным семидесятилетним стариком, из которого, если говорить об известном деле, как она была уверена, уже давно сыпется песок, то она могла бы подумать, что он явно не отказался бы с ней… Или хотя бы сейчас… Как притянет к себе, как поцелует прямо в губы, а одна рука вдруг как скользнет ниже ее талии, по ягодицам — случайно, наверное… Нет, он славный несчастный старик, а все остальное ей просто мерещится, — окончательно решила Оля, осторожно пробираясь сквозь густые заросли кустарника.

— Пуганая ворона ведь и куста боится. А ее напугали гораздо сильнее любой вороны…

И сколько же она прошла? Километр? Половину? Она почему-то совсем не могла оценить преодоленное расстояние — в ночном лесу это оказалось для нее настолько сложным делом.

Днем — еще куда ни шло, но сейчас… И хорошо, что догадалась надеть спортивный костюм, — похвалила себя девушка за предусмотрительность, — а то шастала бы по кустам в легком платьице. Вот только с обувью ничего нельзя было поделать — смешно, но ей приходилось идти в босоножках на высоких каблуках, в тех самых, в которых она приехала в этот город. Туфельки без задников соскочили бы с ее ног в секунду, а босиком она пробовала минут десять назад, но смогла ступить всего пару шагов. Для такого способа передвижения ей нужно было тренироваться ходить без обуви с детства; тогда на пятках образовались бы твердые толстые корки и можно было бы запросто ступать по шишкам да веткам. Да что там, осколки стекла были бы нипочем!.. А босоножкам скоро придет конец, — как-то некстати подумалось ей, — ни одна починка потом не поможет. Но спохватившись, тут же себя обругала: дура, тебе ведь главное остаться живой, да и вообще, после всего того, что с ней сотворил режиссер, до босоножек ли теперь… И опять вспомнилось — нет, но надо же, до чего славный старик… Если б не он, сколько бы ей еще пришлось терпеть надругательства этого подонка…

А «славный старик» почти бегом вернулся на кухню и сейчас же принялся колдовать, заваривая чифирь для скорейшего успокоения. Все это актерское мастерство требовало немалого напряжения и не будь у него столь богатой школы, когда он на допросах так умело вводил неопытных следователей в заблуждение, что те чуть не рыдали, слушая его рассказы о своей нелегкой судьбе… Да еще и поцелуй с этой «внучкой» уж слишком разбередил в нем кое-какие желания. Эх, засадить бы ей по самый корень!.. Старик взял в руки трубку «уоки-токи» и, щелкнув кнопкой, доложил:

— Все сделано, будьте наготове, не пропустите. Ушла минут десять назад, а когда появится — прикидывайте сами.

— Будь спок, — весело отозвался голос и где-то на шоссе молодой парень, сидевший за рулем служебной машины в форме сержанта милиции, отрапортовал сидящему рядом «старшине»:

— Слышь, Штукатур, Филипыч говорит, скоро она появится.

— Слышал, не глухой, — ответил тот и тут же злобно рыкнул:

— Слушай, Смаль, сколько раз тебе повторять — я старшина Иванько, а ты сержант Копылов. Что неясно? Смотри, вот скажу пахану, а то и сам тебе зубы пересчитаю, понял?

— Понял, понял, — испуганно подтвердил «сержант». Это я так, по привычке, сдуру. — Но, помолчав какое-то время, опять весело открыл рот:

— Нет, видели бы нас сейчас кореша в зоне, враз бы…

— Да заткнешься ты или нет? — прервал его «Иванько» и взглянул на часы. — А ну, трогай помаленьку.

Сержант запустил двигатель…

Ольга, добравшись, наконец, до шоссе и устав при этом до такой степени, словно пробежала полную марафонскую дистанцию, обессиленно присела на свой чемоданчик, укрывшись за кустами возле дороги. На проезжую часть она решила пока не выходить, мало ли что… А все же, идти ей в милицию или нет? Конечно, этого подонка просто необходимо наказать за все то, что он с ней сделал. Да еще, как говорил Филипыч, у скота и до нее были девушки, и тех он, кажется, вообще… И с ней ведь могло произойти то же самое, если б не помощь сердечного старика… Но с другой стороны, тот же Филипыч говорил, что у «режиссера» большие связи в верхах — а вдруг он запросто выпутается? Потом найдет ее и просто прибьет, ведь он же самый настоящий бандит. Да и как у нее язык повернется описывать все то, что он с ней вытворял?.. Вспомнив про отвратительную сцену в спортивном зале, Ольгу опять едва не стошнило, словно все произошло только что, какую минуту назад… Да и позже, разве мало он над ней издевался? Вдруг вспомнив, что произошедшее в самом вначале он снимал на видео, Ольга, не сдержавшись, заплакала. Ведь если его арестуют и эту кассету найдут при обыске… Нет, это просто невозможно, уж лучше ей… Ведь тогда все узнают о ее позоре…

Она вдруг заметила свет медленно приближающихся фар и мерное тарахтение двигателя. У девушки моментально высохли слезы и она с радостным нетерпением принялась наблюдать приближение своих спасителей.

Что это? Оля просто не поверила своим глазам — даже в темноте она сумела различить очертания милицейской машины!

Кажется, такую еще почему-то называют смешным словом «бобик», она это где-то слышала. Вот и ответ на ее вопрос — сама судьба подсказывает, как ей поступить. Ведь можно будет и не рассказывать милиционерам абсолютно всего, можно будет и обойтись без некоторых наиболее сильно унижающих ее подробностей… А ту кассету могут и не найти, и тогда никто не узнает, каким именно образом тот подонок ее… Зато внучка Филипыча будет спасена!

Воспрянув духом, Ольга выскочила на середину шоссе и отчаянно замахала свободной от чемоданчика рукой:

— Стойте!.. Стойте!.. Подождите!..

— Ты что, дура, прямо под колеса лезешь! — Из резко затормозившей машины выскочил грузный старшина и с недоумением уставился на Ольгу. — Ты вообще как здесь очутилась? В лесу?

Одна? — Он недоверчиво глядел на бурно расплакавшуюся — теперь уже от счастья — девушку. Какое-то время Оля не могла произнести ни единого слова, слезы текли ручьем. — Ну, ну, девушка, не плачьте, — внезапно смягчившись, уже по-отечески ласково принялся уговаривать ее старшина. — Что с вами произошло? Заблудились, что ли?

— Я… мне… — всхлипывала Ольга. — Мне нужен капитан… кажется… Да-да, капитан Решетников! — Она наконец вспомнила фамилию, названную Филипычем.

— Ого! — удивился старшина, разглядывая девушку уже с совсем другим интересом. — Вы капитана нашего знаете? — И подхватив у нее из рук чемоданчик, повел к машине. — Садитесь, гражданка. — Он открыл торцевую дверь фургончика. — Я бы вас в кабину, да не положено, уж извините, — добродушно пробасил дородный старшина, уже ловко подсаживая Ольгу, принявшуюся без промедления забираться внутрь.

— Да ничего, что вы, спасибо! — Ольга улыбнулась сквозь подсыхающие уже слезы. Она согласилась бы сейчас ехать хоть в кузове самосвала, лишь бы только подальше от этого страшного места. — Спасибо вам!

— Служба… — расправляя усы, солидно ответил старшина.

Он захлопнул за ней дверь.

Оказавшись в кромешной тьме, Оля с трудом подавила испуг — дура, чего бояться в милицейской машине, пусть даже в темноте? Вот еще глупости!.. Сидя на жесткой скамейке, проходящей вдоль борта фургончика, она счастливо улыбалась — наконец-то все страхи позади! А ведь все могло закончиться для нее значительно хуже, как, например, с ее предшественницами, о которых упоминал Филипыч. И как только минуту назад она могла быть такой бездушной эгоисткой, раздумывая, обращаться ей в милицию или нет? Конечно же, это просто необходимо сделать хотя бы ради тех несчастных девушек, матери которых наверняка даже не знают, где могилки их дочерей! А она? Она сама давно не посылала родителям ни весточки. Это надо будет немедленно исправить, только сначала пусть все образуется…

Ольге вдруг очень захотелось спать, несмотря на то, что скамейка была очень жесткой и каждая неровность дороги неизбежно отдавалась во всем ее измученном теле. Да, ведь и Филипыча надо спасать… Несчастный старик… И внучка… Что случилось с его внучкой?.. Но почему ей так хочется спать?..

Наверное, она просто перенервничала и очень устала в этом страшном лесу… Сейчас она уснет, в точности, как в машине этого липового режиссера… Негодяй!.. Какой негодяй, что он с ней сотворил!.. Нет, его необходимо немедленно изолировать от общества, такому подонку не место среди нормальных людей!… А она и вовсе никакая не эгоистка, просто ей очень, очень стыдно… Но ведь она может рассказать только половину правды, опуская слишком уж омерзительные и постыдные для нее подробности… А кассета?.. Нет, все же какой позор…. Ведь ей никак нельзя…

Мысли Ольги окончательно запутались и она незаметно для себя уснула…

«Старшина» посмотрел на наручные часы и перекрыл вентиль небольшого баллончика. Тонкий резиновый шланг уходил от баллончика в фургон, где сидела Ольга.

— Все! — скомандовал он «сержанту». — Разворачивай обратно!

Тот немедленно исполнил его команду…

Ольга проснулась, лежа на непривычно жесткой для нее поверхности. Что еще за чертовщина, где это она? Оглядевшись вокруг, женщина с изумлением обнаружила, что лежит вроде бы на каких-то нарах, прикрытая потертым казенным одеялом, безликие стены кругом тоже какого-то уныло-казенного цвета, а над самым потолком расположилось маленькое зарешеченное окошечко… Да ведь все это в точности напоминает тюремную камеру, какими их показывают в кино, — поразилась она. Зачем же ее заперли в камеру? Ведь она никакая не преступница, преступник другой, тот самый «Илья Матвеевич»… Вдруг вспомнив события минувшей ночи, она подскочила. Вот дура-то!

Ну конечно же, ведь это просто отделение милиции, куда, скорее всего, ее вчера привезли два этих симпатичных милиционера. Ну правильно, не хоромы же у них в отделении? И куда еще они ее могли отвезти? Но как же она уснула? Наверное, просто опять переволновалась. Ну да, все правильно…

— Откройте! Откройте!.. — Не чувствуя боли, Оля отчаянно забарабанила кулаками в массивную железную дверь с вделанным посередине, чуть выше уровня ее груди, глазком.

Дверь тотчас с грохотом распахнулась, словно кто-то находился за ней и только и ждал ее сигнала. На пороге стоял вчерашний старшина, глядевший на возбужденную девушку с веселой улыбкой. Его щеки были свежевыбриты, от него явственно пахло каким-то дешевым мужским одеколоном.

— Старшина Иванько! — радостно поприветствовал он Ольгу и даже козырнул ей, небрежно приложив руку к новенькой милицейской фуражке. — Я вижу, вы проснулись, барышня?

— Где я? В милиции? — спросила Оля просто так, на всякий случай. Она уже и без него догадалась где находится — не так уж это было и трудно.

— Так точно! — радостно гаркнул старшина и заметив, что молодая женщина болезненно поморщилась, уже несколько тише продолжил:

— Что, головка болит? — Она кивнула. — Ничего, вылечим! — оптимистично заверил ее старшина. — Так вы, барышня, вчерась утверждали, что желаете видеть не кого иного, как нашего капитана Решетникова? Я вас правильно понял? — Ольга, чуть поколебавшись, подтвердила. — Та-а-ак, значится, капитан Решетников будет… — Он взглянул на часы. — С минуты на минуту, в общем, и будет! А вы что, хотите сделать ему какое-то важное заявление?

Ольга опять заколебалась. Вчерашние страхи за свою репутацию вернулись к ней вновь, но тут же вспомнив о двух несчастных девушках, она кивнула — нельзя думать только о себе, она может попытаться спасти жизни других людей, пострадавших от негодяя куда больше ее!

— Ну так я, барышня, закрою тогда вас опять, вы уж не обессудьте, у нас тут порядок такой, у нас с этим строго! — произнес старшина и добродушно пояснил:

— Тут у нас ведь разные ходят. И преступников по общему коридору водим, и вообще… Не возражаете?

Оля, вздрогнув при упоминании о преступниках, расхаживающих по коридору где-то совсем рядом, пусть даже и под охраной этого молодцеватого старшины, решительно кивнула:

— Не возражаю! Закрывайте!

— Ничего, не бойтесь, вам тут уже совсем недолго осталось, — обнадежил ее тот, покидая камеру. — Я ведь вас отсюда сразу освобожу, пусть только капитан приедет…

Снова лязгнул металлический засов и девушка уже в который раз за последнее время оказалась в одиночестве и запертой. Но теперь это было совсем не страшно и она уже с чисто женским подходом к делу подумала, что к приезду капитана ей надо постараться выглядеть на все сто, негоже предстать перед ним такой некрасивой… Она взяла свой чемоданчик, который оказался тут же, возле нар, и, вытащив из него платье, принялась переодеваться, скинув перепачканный в лесу спортивный костюм. Затем она достала маленькое зеркальце, косметичку и принялась прихорашиваться, одновременно обдумывая, о чем ей рассказывать капитану, а о чем лучше и не заикаться.

Некоторые подробности проделанного с ней совсем не предназначались для чужих ушей. Пусть даже для милицейских…

Добродушный старшина, понравившийся Ольге своей молодцеватой выправкой, а на самом деле уголовник Патрикеев по кличке «Штукатур», — был выбран Мышастым для такой ответственной работы отчасти потому, что у него практически не имелось наколок, во всяком случае на самых заметных местах, наподобие кистей рук и пальцев. В свое время Патрикеев не стал уподобляться большинству своих сокамерников, разрисовывая себя на манер воинов диких африканских племен, чему был весьма рад в данный момент — работенка предстояла не из тяжелых, весьма интересная и денежная, да к тому же возле красивой женщины, за переодеванием которой он сейчас восторженно наблюдал через глазок металлической двери, запирающей ее камеру. Для того чтобы проделать такое, не боясь быть пойманным с поличным случайно обернувшейся пленницей, он сначала прогрохотал тяжелыми коваными сапогами вдоль по коридору, а затем, уже бесшумно, на цыпочках, вернулся обратно, что свидетельствовало о его хитрости и уме — и это было вторым качеством, за которое Мышастый избрал Штукатура на его ответственную роль, помимо отсутствия отметин на теле, которых работникам органов иметь не пристало. Примерно такими же данными обладал и его нынешний подельник, «сержант Копылов», разве что в чуть меньших масштабах. Но тот был моложе и у него все еще было впереди.

А сейчас «старшина» во все глаза смотрел на полуголую Ольгу и отчаянно завидовал «капитану Решетникову», который, как он знал в общих чертах, должен был забавляться с этой восхитительно красивой девушкой целую неделю…

А капитан Решетников, он же Эдуард Воловиков, бывший мэр города Мшанска, прибытие которого в «отделение» «ожидалось с минуты на минуту», уже давно был на месте и, примеряя милицейскую форму, так же отчаянно материл про себя Мышастого, который произвел его в чин всего лишь какого-то капитана… «Ишь, зараза, это он нарочно, подколоть меня таким образом решил: дескать, ты, Эдик, больше чем на четыре махоньких звездочки и не тянешь, — с раздражением думал Воловиков, все же с удовольствием разглядывая в зеркале свою сухую поджарую фигуру, облаченную в мундир — сейчас несколько неожиданным образом сбывалась его старая детсадовская мечта стать милиционером и ловить плохих дядей… Знаю я его, бестию — вон ведь, мундир как раз мне в пору, будто на заказ сшит, а ведь я всего лишь сообщил по телефону свои размеры. И раз он так удачно выбрал мне мундирчик, значит и погоны, само собой, мог подобрать другие — ну, хоть подполковника на худой конец, если не выше. Ну да ничего, я ему потом покажу шуточки, все при случае выскажу», — решил Воловиков, надевая фуражку и отправляясь на свое «рабочее место». Он вдруг с интересом поймал себя на том, что испытывает легкую внутреннюю дрожь… Интересно, а Антон при первой встрече с ней волновался? — мелькнуло у него в голове. Надо будет поинтересоваться, любопытно все же. Если скажет, конечно. Да только хрена, наверняка…

Все тот же старшина Иванько пришел, наконец, за Ольгой вновь.

— А ну-ка, барышня, с вещами на выход! — радостно гаркнул он с порога, но вовремя сообразив, что порядочная девушка вряд ли понимает такие специфические шутки, поправился:

— Да нет, это я так шучу, оставьте свой чемодан здесь. Просто мы с вами сейчас пойдем к капитану знакомиться. Он уже на месте.

Оля, которая действительно, согласно полученной команде вначале собиралась захватить свои вещи, оставила чемоданчик и пристроилась вслед за старшиной.

— Даму вперед! — сделал тот приглашающий жест и она послушно вышла вперед. — Опять шучу. Пропускать вперед — это у меня уже просто привычка, — смущенно пояснил старшина, — мы так обычно конвоируем. — На самом же деле он избрал место сзади, чтобы иметь возможность получше разглядеть великолепные ноги послушно вышедшей вперед женщины, что он сейчас с удовольствием и делал — это и являлось истинной причиной такого его распоряжения. — Налево! — скомандовал Иванько и Оля свернула в указанном направлении, по пути с интересом рассматривая обшарпанные стены — в милицейском учреждении ей довелось бывать впервые. — Прямо!.. А вот и его кабинет, — показал старшина на дверь в торце коридора. — Простите… — Теперь он зашел вперед, постучал и, услышав «Войдите!», открыл дверь и бодро отрапортовал:

— Товарищ капитан, доставил задержанную. Ну, ту, что вчера на дороге обнаружили, я вам уже докладывал.

Почему задержанную? — удивилась про себя Оля. А впрочем, какая ей разница — может, у них просто положено так называть?

Тем временем Иванько пропустил ее в кабинет и, получив указание капитана, удалился, тихо прикрыв за собой дверь.

— Присаживайтесь, пожалуйста! — Встав со своего стула, капитан указал на табуретку, стоящую напротив его стола.

Присев, Оля попыталась пододвинуться поближе к капитану и с удивлением обнаружила, что табуретка наглухо привинчена к полу.

— Положено так, — разъяснил хозяин кабинета, заметив ее недоумение. В свою очередь он с интересом рассматривал молодую женщину, робко примостившуюся на самом краешке табуретки и выглядевшую несколько смущенной.

Хороша, — окончив беглый осмотр, сделал предварительный вывод Воловиков. — И перышки уже успела почистить — подмазаться, подкраситься. О том, что над ней целую неделю усиленно работал Антон, говорят разве что наметившиеся круги под глазами, но это ей очень даже идет, делая ее лицо еще красивее, придавая ему дополнительный шарм — этакая утомленность, пресыщенность великосветской дамы, ведущей богемный образ жизни…

— В первую очередь, давайте знакомиться, девушка. Меня зовут Решетников Иван Николаевич, — представился капитан. — Капитан милиции. А вас?

Ольга представилась тоже.

— И зачем же вы, девушка, хотели видеть конкретно меня?

— поинтересовался Иван Николаевич. — Мне ведь старшина Иванько именно так доложил. И что вы делали в лесу, ночью, одна? В общем, давайте-ка не спеша, по порядочку все и расскажите. И не волнуйтесь вы так, Оля, я вас прошу… — мягко произнес капитан, заметив, что она как-то напряглась, готовясь к неприятному для себя повествованию. — Может, желаете чаю? — И не дожидаясь ответа, позвал:

— Иванько!

— Я! — Дверь тут же приоткрылась и в кабинет просунулась любопытная физиономия старшины.

— Сооруди-ка нам чаю с бутербродами, — распорядился хозяин кабинета. — И поживее.

— Есть! — Тот мгновенно сгинул и капитан продолжил:

— Я вас слушаю.

— Можно мне сигаретку? — робко попросила Оля, собираясь с духом для предстоящего неприятного для нее рассказа.

— Пожалуйста! — Капитан выдвинул ящик стола и выложил перед ней пачку «Примы». Девушка поблагодарила и вытянула сигарету, хотя курила только облегченные «Мальборо», да и то очень редко. Капитан также угостился сигаретой из своей пачки, хотя тоже курил исключительно «Кэмел». Поднеся огонек сначала даме, только потом он прикурил сам.

— Рассказывайте, Оленька, рассказывайте. — Глаза капитана отечески ласково глядели на сидящую перед ним собеседницу.

Оля, собравшись, наконец, с силами окончательно, принялась излагать свою страшную историю по порядку, делая это может быть даже излишне подробно, начиная с того самого момента, как увидела в газете злополучное объявление — таким образом она старалась оттянуть самую неприятную для себя часть повествования. Капитан Решетников внимательно, очень внимательно слушал, и его выразительные брови при этом то удивленно вздымались вверх, то грозно хмурились, то как-то по особому складывались, выражая сочувствие к несчастной; в общем, отображали целую гамму бурных эмоций, которые вызвал у него рассказ обманутой и столь жестоко поплатившейся за свою излишнюю доверчивость девушки. Он ни разу не перебил ее на протяжении того часа, что заняло у нее изложение этой чудовищной истории, не укладывающейся у него в голове; они прервались ненадолго, лишь когда старшина принес чай с бутербродами… А затем капитан Решетников долго молчал, что-то про себя обдумывая, и лишь слегка безмолвно шевелил при этом губами, очевидно, в такт своим мыслям.

— Вы мне не верите? — с некоторым отчаянием произнесла Ольга, по своему истолковав молчание капитана.

— Что? — как бы очнувшись, произнес тот и немедленно запротестовал:

— Нет, нет! Что вы, Оленька, как вы могли такое подумать. Напротив, вы лишь подтвердили кое-какие мои догадки и подозрения. Дело в том, что я уже давно предполагал, что в моем районе действует опасный маньяк. Не предполагал даже, точнее — знал, но взять его с поличным настолько трудная задача… Ведь у него весьма высокие покровители там. — Он выразительно вскинул кверху глаза. — И потом. Понимаете… — Капитан слегка замялся. — Он не оставляет свидетелей. Вот так вот, Оленька. Вы, кажется, первая, кому посчастливилось вырваться из его кровожадных лап живой.

Не найдя слов, потрясенная до глубины души женщина моментально расплакалась. Ну не чудо ли, что именно ей судьба предоставила шанс убежать от этого подонка, который ко всему прочему оказался еще и убийцей.

— Не надо… Ну, не надо, Оленька, прошу вас, — уговаривал Решетников, обойдя стол и ласково поглаживая потрясенную женщину по плечу. — Он налил стакан воды из графина и насильно всучил ей в руки. — Пейте! — теперь уже властно приказал он. — Пейте и ничего не бойтесь! Хватит уже этому маньяку бесчинствовать, придется немедленно его брать! Да, немедленно!.. — Он забежал обратно, на свою половину стола и, схватив трубку старенького телефонного аппарата черного цвета, принялся отдавать четкие, также властные распоряжения:

— Сидоров! Опергруппу на выезд!.. Да, да! Именно сейчас, я сказал! Алло!.. Завхоз?! Степаныч, срочно выдай ребятам бронежилеты!.. Что?! А мне начхать! Да, начхать, я тебе говорю! Чтобы через пять минут они все были у меня укомплектованы! Все!.. Управление? Решетников говорит!.. Да, да, из сто пятого. Майора Крамника, срочно!.. Крамник? Узнал? Решетников, да. Слушай, мне срочно нужен взвод твоих ОМОН-овцев! Сделаешь?.. Да, да, всю ответственность я беру на себя! Перед генералом отчитаюсь сам, лично… Что? Хорошо, пусть подъезжают к лесу, на тридцатый километр. Все, до встречи…

Совершив еще массу звонков, периодически с бешеной энергией накручивая диск телефонного аппарата, разговаривая быстро, напористо, сжато, порой покрикивая на кого-то, видимо на каких-то нерадивых работников, он, как поняла Ольга, готовился к немедленному захвату той «киносъемочной группы», и вообще, все его решительные действия произвели на нее огромнейшее впечатление.

Давно перестав плакать, женщина во все глаза смотрела на этого беспредельно уверенного в себе капитана, вслушивалась в отдаваемые им распоряжения, из которых понимала едва половину, и чувствовала, что не зря Филипыч посоветовал ей обратиться именно к нему. Да, не кто иной, как именно этот капитан наверняка способен обезвредить опасного бандита, невзирая на связи того с высокопоставленными чиновниками.

Только сейчас ей вдруг пришло в голову, что этот несомненно отдающий работе всего себя целиком милиционер давно достиг пенсионного возраста, но до сих пор служит, да еще имеет такое невысокое воинское звание. Это лишь подтверждало слова Филипыча о его, капитана, честности и неподкупности. Наверняка ему ставят палки в колеса коррумпированные коллеги, не давая возможности нормально выполнять свою нелегкую, посвященную борьбе с преступниками, работу. Эта мысль вселила в нее еще большую уверенность в правильности нелегко давшегося ей решения сотрудничать с органами, а также усилила надежду в благоприятном для нее исходе того страшного дела, в которое она по своей же глупости и доверчивости влипла.

Воловиков же, чувствуя на себе восхищенный взгляд молодой красивой женщины, видя себя со стороны этаким капитаном Жегловым, беспощадно искореняющим всяческую нечисть, и еще больше от этого распаляясь, бешено орал в трубку бутафорского телефона, импровизируя на ходу — к нему пришло истинное вдохновение… Наконец, унявшись, он достал из кармана носовой платок, вытер со лба пот и устало улыбнулся прямо на глазах воспрянувшей духом женщине.

— Все, Оленька, считайте, отгулялся ваш «режиссер», это вам обещаю я! Через… — он перестал стучать себя в грудь и взглянул на наручные часы, — максимум два часа он будет сидеть здесь, в моем кабинете, на его кровавых лапах будут сверкать наручники, а мы с вами устроим ему очную ставку.

— Очную ставку? — холодея от ужаса, едва выдохнула непослушными губами Ольга. — Н-н-нет! Не надо! Ни за что!

— Что, боитесь? — ласково спросил капитан. — Или, может быть, стесняетесь? Ладно, там что-нибудь придумаем… А сейчас я провожу вас совсем в другую комнату, где вам будет значительно удобнее, чем в камере… — И, не прибегая на сей раз к помощи Иванько, сам проводил Олю по уже знакомому ей коридору до помещения, также имевшего стальную дверь, но значительно более комфортабельного, чем та камера, в которой она сегодня проснулась. Оглядевшись, Оля с удивлением обнаружила, что это помещение удивительным образом напоминает ей обычную однокомнатную квартиру, только без кухни, коридора и окон. Окном служила такая же маленькая зарешеченная амбразура под самым потолком, что и в утренней камере.

— Это что ж такое? — с недоумением спросила она. — На камеру совсем непохоже. Куда вы меня привели?

— Это специальная комната для свидетелей, — пояснил капитан и продолжил несколько даже напыщенно:

— Знаете, Оленька, здесь у нас все, как у них там в Америке — фильмы, небось, смотрите? Так вот. У этих… американцев существует специальная программа защиты свидетелей. Мы вот тоже решили… На областном уровне пока только, в порядке эксперимента. Но лиха беда начало, а данная комната будет на первое время идеальным для вас убежищем.

— Но… но я…

— Понимаю. Домой хотите? — усмехнулся капитан. — А вы уверены, Оленька, что выйдя отсюда без охраны, вы сможете прожить хотя бы несколько дней? Да что дней — часов? А здесь… — Его голос приобрел стальной оттенок. — Безопасность гарантирую вам я! Лично! А что значит слово капитана Решетникова — можете спросить у любого в нашем городе. Поэтому располагайтесь пока, сейчас я перенесу сюда ваши вещи, а как только вернусь с выезда, мы с вами еще переговорим…

Раскладывая принесенный капитаном чемодан, Оля с каким-то неожиданным страхом подумала, что все это удивительным образом напоминает то, что совсем недавно с ней происходило. Опять она заперта в комнате, опять здесь есть и ванна, и душ, и туалет, будто специально для того, чтобы она имела возможность содержать себя в порядке для вполне определенного рода мужских действий… Да что еще за глупости! — оборвала она себя. — Ведь я же в милиции, а не… Как он сказал?

Программа защиты свидетелей? Ну вот видишь, глупенькая, а ты… И еще она вспомнила слова капитана о том, что не проживет и нескольких часов, выйдя отсюда без охраны. Ей стало жутко. Нет, это конечно же правильно, что ее заперли. Очень даже правильно. Только… А вдруг и сюда, в милицию, внедрен какой-нибудь приспешник этого самого «Ильи Матвеевича»? Ведь у него такие связи! Может быть, даже тот бравый старшина…

Как его? Иванько, да… Ольга со страхом оглянулась на запертую дверь — жаль, что опять нет никакого запора с ее стороны. А собственно, почему так? Ей стало еще более жутко…

Да нет, это уже слишком. Пуганая ворона и куста боится — так ведь, кажется, говорят. Надо просто решительно выкинуть все эти глупости из головы. А совсем скоро этого негодяя арестуют — вон как шумят ребята-милиционеры…

А по коридору в этот момент и в самом деле бегали четверо, нарочито громко громыхая коваными сапогами, лязгая железными дверьми и вообще стараясь производить как можно больше шума. Филипыч, Штукатур, Смаль и Воловиков с азартом перекрикивались в отдающем эхом гулком коридоре:

— Быстрей!.. Быстрей!.. Сергеев, захвати служебную собаку!.. Старшина, выдать личному составу оружие и боеприпасы!.. Да не путайся же ты под ногами, мать твою!.. — Это уже на полном серьезе, очень естественно, ничуть при этом не играя, крикнул Воловиков, зацепившись за ногу пробегающего навстречу «Копылова». И опять:

— Оружие получено!.. Машину на выезд!.. Есть на выезд!.. Дневальный!.. Я!.. Срочно найти мне Рустамова!.. Есть!.. Рустамов, на выход!.. ОМОН прибыл на место, они только что доложили по рации!..

Прислушиваясь к этому вселяющему в нее уверенность и ощущение безопасности гомону, Ольга совсем успокоилась. Она опять, как это было недавно, развесила свои вещи, только теперь уже совсем в другом шкафу, и пошла принимать душ. Все было так же, как и ровно неделю назад, разве что обстановка здесь была не столь шикарной. Ну, на то ведь она и милиция… Несколько раз, правда, ей показалось, что один из надрывающихся за дверью голосов очень похож на слегка измененный голос старика Филипыча, но, по всей видимости, это у нее был уже просто обыкновенный невроз…

Досыта набегавшись и накричавшись, получив физическую нагрузку, словно отыграл затяжную партию в теннис, Воловиков с удовлетворением подумал, что такая суета для здоровья будет, пожалуй, даже гораздо более полезной. Уж, по крайней мере, значительно веселее. Сидя в гостиной и прихлебывая чай — почему-то ему сейчас захотелось именно чаю, — он обсуждал с Мышастым предстоящую очную ставку:

— Как, Антон, готов? Не слышу ответа! — гаркнул он в образе капитана Решетникова и они непринужденно рассмеялись.

— Да сомневаюсь я, что она согласится, — ответил тот, закурив. — Вот увидишь, побоится. Стыдно будет.

— А я надавлю на нее, да так, что никуда не денется, — пообещал Воловиков. — Так все же поинтересней будет.

— Ну, не знаю, — выразил сомнение собеседник. — Да и времени у меня в обрез. Давай, ограничимся просто показом меня в глазок, вроде как для опознания — тоже должно неплохо получиться.

— Да, действительно неплохо! — мгновение подумав, с легкостью согласился Воловиков. — А еще я наручники на тебя нацеплю, чтоб правдоподобнее было, — придумал он.

— Наручники? — Мышастый недовольно поморщился. — Это лишнее. Знаешь ли, я в них в свое время столько…

— Ничего, ничего, потерпишь, — перебил его Воловиков. А то очную ставку он проводить отказывается, времени, понимаешь, нет, наручники тоже, видишь ли, жмут. Знаешь…

— Хорошо, хорошо, так и быть. Закрыли тему. А как часто ты думаешь ее навещать? — поинтересовался Мышастый.

— А это уже не от меня, это от самой девчонки зависит, — с хитрецой прищурился «капитан». — Ты-то с ней как? Хороша ли оказалась наша ягодка?

— Скоро сам все узнаешь, — ответил Мышастый и пообещал:

— Еще и не оторвать будет, готов поспорить.

— Хорошо бы, — вздохнул Воловиков. — Если темперамент девицы соответствует ее внешности…

— Еще как соответствует! — заверил его собеседник. — Про все ее достоинства даже невозможно рассказать словами.

— Да, Антон, — вдруг припомнил Воловиков. — Ты это мне нарочно такое подстроил, подкольщик старый? С мундиром?

— Что такое? — не понял тот.

— А вот что! — «Капитан» похлопал себя по погонам. — На большее звание, по-твоему, я не тяну? Так, что ли?

— Да будет тебе! — Мышастый довольно рассмеялся. Вообще, он действительно задумал все именно с таким намеком, но Эдику об этом знать необязательно — пусть терзается в догадках. Так интереснее. Вообще, игра получалась очень веселой и увлекательной, не зря они все затеяли. — Разве тебе не нравится твой имидж? Ты только подумай, в таких годах, и всего лишь капитан. Значит, честный, неподкупный, не идущий ни на какие сделки с преступными элементами служака, понял?

— Ну-ну… — пробурчал недовольно Воловиков, а Мышастый, выйдя под каким-то предлогом за дверь, пошел проверить скрытую видеокамеру в кабинете капитана — он знал, что именно там Воловиков надумал положить начало своим играм с девушкой, попавшей на самом деле из огня, да в полымя. Свою кассету он уже успел несколько раз просмотреть у себя в офисе, при этом необычайно возбуждаясь и немедленно вызывая для умерщвления бушующей плоти секретаршу, да задавая ей при этом такого жару, что та, буквально обалдев от его бешеного натиска, даже выдвинула предположение, не начал ли ее шеф принимать какие-нибудь возбуждающие пилюли. В общем, «гидравлическая» теория безусловно оправдывала свое право на существование. Теперь к его коллекции в скором времени должна была присоединиться кассетка с развлечениями Воловикова — будущий компромат. Так, на всякий случай…

Ольга, приняв душ и окончательно приведя себя в порядок, теперь лежала на широком диване, отдыхая и пытаясь привести свои мысли в порядок. Возможность проведения очной ставки с липовым кинорежиссером повергала ее в настоящий ужас — ведь она старалась как можно быстрее выбросить из памяти все, что с ней недавно произошло. Даже просто видеть его, пусть даже в наручниках, она не могла — в этом случае все могло закончиться для нее самой настоящей истерикой, а если с ним придется еще и разговаривать… Нет, только не это! Ведь она, естественно, далеко не все рассказала капитану Решетникову — упомянуть некоторые подробности совершенных с ней гнусностей было просто свыше ее сил. А про тот первый раз, в спортзале… Она ведь всеми силами сама старалась быстрее об этом забыть. А на очной ставке все может всплыть наружу. Нет, ни за что!.. Если все обойдется без их встречи, то этот подонок тоже наверняка промолчит о том самом — ведь не дурак же он, не станет усугублять свою вину дополнительными мерзостями им содеянного. Тогда у нее еще останется какой-то призрачный шанс, что о случившемся никто не узнает. А может, она все же дура и ей надо было просто побыстрее уносить из этого города ноги? Из города, принесшего ей столько страданий и ни в малейшей степени не оправдавшего своего замечательного названия? Но ведь этот негодяй знает ее адрес и отныне даже у себя дома она никогда не сможет чувствовать себя в безопасности. Кто мог ее защитить? Ее любимый Чижик?

Вряд ли, ведь он обыкновенный парень, куда ему тягаться с самой настоящей мафией? И все же… Где ее милый Чижик? Зачем она прельстилась на дурацкие посулы этого режиссера и вообще обратила внимание на злосчастное объявление, действуя подобно какой-нибудь шестнадцатилетней дурочке? А теперь…

Будет ли она после всего того, что с ней случилось, еще нужна своему Саше?.. Оля беззвучно заплакала…

Только заслышав лязг железного засова, она поняла, что незаметно для себя уснула, даже не снимая платья. На пороге, устало улыбаясь, стоял капитан Решетников. Он и действительно очень устал, потому что несколько затяжных партий в биллиард, сыгранные с Мышастым, весьма его утомили, а ведь перед этим он еще с азартом, подобно мальчишке, гонял по длинному коридору…

— Вот, Оленька, и все, — негромко проговорил он, проходя в комнату и усаживаясь в стоящее в углу кресло. — Взяли мы наконец этого подонка, режиссера вашего. Обыскали дом…

Действительно, все как вы и говорили — и комната, в которой он вас держал в заточении, и спортзал, в котором он хотел якобы снимать рекламу, и все, все, все, включая даже пиявок… — Заметив, как вздрогнула женщина при упоминании об этих мерзких тварях, которых он и сам, кстати, не очень-то переваривал, капитан усмехнулся:

— Не волнуйтесь, Оленька, их уже нет и в помине — аквариум снесен взрывной волной. — А сам подумал, что Мышастый, возможно, относительно этой нечисти был прав — вон как эта наивная красавица их боится, ее аж передернуло.

— Там что же, был бой? — испуганно прошептала Ольга.

— Да, — опустил голову Решетников. — Много наших ребят полегло… — Его голос предательски дрогнул.

— Боже мой! — прижав руки к вискам, простонала Ольга. — Но как же так? Почему такое случилось? Разве…

— У него оказалась сильнейшая охрана, — пояснил капитан. — Но от них тоже мало что осталось, это факт. ОМОН, знаете ли, потеряв половину бойцов, решил живыми никого не брать, — увлеченно сочинял Воловиков. — У них ведь это запросто. Ну, разумеется, кроме одного. — Его голос заметно посуровел. — Вот главного-то голубчика мы как раз и взяли. И сидит он сейчас в той самой камере, где утром находились вы.

Так что…

— А он не убежит? — со страхом перебила его женщина.

— Ну уж нет! — Капитан нашел в себе силы засмеяться. — Звучит, может, несколько банально, словно фраза из избитого кинофильма, но… От меня еще никто не убегал!

— Хорошо бы, — с надеждой вздохнула Оля. — Вот вы говорите, произвели обыск, — собравшись с духом, неуверенно, отводя глаза, все-таки решилась спросить она, — а что вы там у него нашли?

— Много чего, что полностью изобличает этого негодяя, мы нашли, не волнуйтесь, — заверил ее Решетников. — И оружие, и реквизиты фирмы, занимающейся липовыми съемками, и, представьте себе, даже квитанцию об оплате того газетного объявления, по которому вы сюда приехали. Вот так.

— А еще? — продолжала волноваться Ольга.

— А что там еще могло быть? — с недоумением нахмурился капитан. — Что конкретно вы имеете в виду? Оля, может вы что-то знаете? Тогда прошу вас, не скрывайте, поделитесь со мной всем, что вам известно.

— Нет-нет! Я так… — Ольга замахала руками, отвергая предположения капитана, что она что-то знает, и все же робко, опять с трудом преодолевая нерешительность, добавила:

— А видеокассеты вы какие-нибудь находили?

Так, а ведь снимал все же, стервец, — утвердился Воловиков в своих предположениях. — Ну, Антон! А нам с Желябовым все заливал, что не успеем, мол, подготовиться, дескать как-нибудь потом. Надо было и мне организовать видеосъемочку. А может, еще не поздно?.. Он решил срочно вызвать из города телохранителя, не взятого с собой из-за конспирации — черт с ней, с конспирацией, пусть тащит аппарат. Что мне, в конце концов, не хочется тоже запечатлеть свои забавы?.. А вслух ответил:

— Нет, не нашли. А вы видели какие-то видеокассеты? Может, они были уничтожены взрывом?

— Нет-нет, это я так, просто, — с облегчением выдохнула девушка. — «Как хорошо, — подумала она, — негодяй или спрятал их куда-то очень далеко, или они действительно уничтожены взрывом. Значит, есть шанс, что о ее позоре все-таки никто не узнает.» И вдруг заволновалась, вспомнив:

— А Филипыч?

Как он?

— Не уберегли мы Филипыча, спасителя вашего. — Капитан опять скорбно склонил голову и продолжил с увлечением фантазировать, исподтишка с интересом наблюдая, как Ольга реагирует на его сочиняемые по ходу дела байки. — Убили его негодяи… Ножом перерезали горло. Сам же этот режиссер в последний момент и перерезал. Лично, своими руками…

— Какой кошмар! — прошептала пораженная до глубины души женщина и всхлипнула, не в силах удержать слезы:

— Филипыч… такой милый, такой смелый старик!..

— Ладно, Оленька, что случилось — то случилось, — вставая, проговорил капитан. — Вы пока успокойтесь, приведите себя в порядок, а я за вами скоро пришлю.

Он удалился, а с трудом успокоившейся Ольге опять пришлось приводить в порядок лицо — в последние дни слез на ее долю выпало столько, сколько не было, наверное, за всю прежнюю жизнь, — и стала с тоской ожидать неминуемого продолжения этой мерзкой истории. А может, отказаться от всего и уехать? Что там бывает за лжесвидетельство? Не было с ней ничего, и все тут… Ни на что конкретно решиться она не успела, так как вскоре опять послышались приближающиеся шаги и лязг отодвигаемого засова. Вновь появившийся капитан Решетников поманил ее пальцем.

— Идите за мной, Ольга!.. — И когда она вышла к нему в коридор, тихо спросил:

— Вы готовы провести опознание?

— Опознание! — ужаснулась девушка. — Это когда выбирают среди других? — Она видела такое в кино.

— Да, — подтвердил Решетников. — Мы усадим его среди наших сотрудников и вы…

— Нет, нет! — испытывая сильнейшее волнение, перебила его Ольга. — Я просто не смогу… я… — Она и представить себе не могла, как сможет встретиться взглядом с этим чудовищем — это было свыше ее сил. И вдруг он набросится на нее снова?

— Ну, а просто узнать вы его сможете? — пошел на уступку капитан. — Вообще-то такого не положено, но раз уж вы так запуганы…

— Смогу, — с облегчением выдохнула она и кивнула.

Капитан провел ее к той самой камере, в которой девушка проснулась сегодня утром и указал на глазок:

— Взгляните!

Ольга боязливо прильнула к окошечку, и тут же испуганно отшатнулась — она увидела, как расположившись боком к ней, на нарах сидел «Илья Матвеевич», потерянно опустив взъерошенную голову с почему-то мокрыми волосами. На запястьях у него сверкали стальные наручники.

— Это он! — выдохнула до смерти перепуганная Оля. — Он!

— Да не волнуйтесь вы так, гражданка Скрипка, — перешел капитан на официальный тон, наверное, более уместный сейчас, при проведении важной следственной процедуры. — Взгляните-ка повнимательнее, ведь вы на него едва посмотрели.

— Это он, — повторила Ольга, упрямо не желая заглядывать в глазок еще раз. — Уйдемте отсюда скорее. Пожалуйста… — Ей было страшно, несмотря на присутствие капитана.

— Ну, он, так он, — неожиданно легко согласился тот и опять повел ее к себе в кабинет. — Только вот ведь какая интересная штука получается, гражданка Скрипка… — продолжил он, жестом усаживая девушку на табуретку и тоже устраиваясь на своем прежнем месте. — Я только что провел первичный допрос этого самого «Ильи Матвеевича», и он порассказал мне много чего интересного. Вы ничего не хотите добавить к своим первоначальным показаниям?

— Что вы имеете в виду? — спросила Ольга, чувствуя, как мгновенно вспыхнуло ее лицо.

— Ну, расскажите мне, к примеру, что между вами произошло в спортзале? — вкрадчивым голосом поинтересовался капитан, с удовольствием отмечая, что своим неожиданным вопросом привел молодую женщину в такое сильное смущение, что она была вынуждена закрыть залившиеся краской щеки ладонями. — Вы непременно должны мне все рассказать, — продолжал настаивать Решетников. — Все, откровенно, от начала и до конца!

Только тогда мы сможем его полностью изобличить. — Ему и на самом деле было невероятно интересно выслушать от девушки те подробности произошедшего, которые из своего друга он не вытащил бы вовек.

— Там… в этом спортзале… между нами… между нами ничего не было… — запинаясь, пролепетала Ольга.

— Ложь! — Капитан неожиданно с силой ударил кулаком по столу, с удовлетворением отмечая, как испуганно вздрогнула девушка. — Ложь! — повторил он чуть тише. — Почему вы говорите мне не правду? Почему покрываете негодяя? Преступника!

Я… я… никого не покрываю… — продолжала лепетать Ольга, лихорадочно соображая, как бы ей выкрутиться из такой щекотливой ситуации. Неужели придется все рассказать? Боже, неужели ей все-таки придется пережить такой позор — поделиться произошедшим с капитаном. Да вообще, рассказывать подобное кому бы то ни было! — Я… я не знаю, что сказать, — выдавила, наконец, она и повторила:

— В спортзале между нами ничего не было. Правда, правда, совсем-совсем ничего. Поверьте мне.

— А вот задержанный утверждает, — по-прежнему вкрадчивым голосом продолжил капитан, — что вы сами к нему приставали. Да-да, именно вы! И началось это в спортзале, где вы ему добровольно отдались. И кстати, подчиняясь, очевидно, какму-то своему очередному капризу или просто присущей вам похоти, заставили его все проделать весьма оригинальным способом. — Он не удержался от скабрезной ухмылки и с каким-то даже восхищением покачал головой. — Когда я о таком услыхал, даже невольно покраснел, ей-богу, можете мне поверить, хоть и навидался на своей работе всякого. Во-от… После чего вы добровольно жили у него целую неделю, старательно угождая любым его мужским прихотям, ни в чем не отказывая, потому что он вам за все щедро платил! Это как же прикажете вас понимать, гражданка Скрипка? Как называется женщина, берущая деньги за подобного рода услуги?

От такой поистине невероятной лжи у Ольги просто перехватило дыхание:

— Да как вы можете! Как только вы могли обо мне такое подумать! — Она непременно заплакала бы от чудовищной обиды, если б давно не выплакала все свои слезы — в последний раз поминая несчастного Филипыча. — Почему вы мне не верите?

— А почему я должен вам верить? — Капитан пожал плечами. — Вы говорите мне одно, а он совсем противоположное. И где же правда? От очной ставки с ним вы упрямо отказываетесь. А все эти ваши загадочные упоминания о каких-то кассетах? А ну-ка, гражданка Скрипка, или сейчас же рассказывайте мне все как было, без утайки, или я все-таки устрою вам очную ставку! Так кто там у вас к кому приставал? И про спортзал не забудьте. Это самое главное!

При угрозе капитана устроить очную ставку сердце Ольги опять ушло в пятки — нет, это просто невозможно! Но почему капитан вдруг так к ней переменился? Что наболтал про нее этот подонок?

Не поднимая на капитана глаз, вся пунцовая от стыда, запинаясь и делая долгие паузы, она рассказала капитану обо всем, что сотворил с ней «Илья Матвеевич» в спортивном зале особняка. Со всеми отвратительными и постыдными для нее подробностями…

— Вот так-то будет уже получше! — с удовлетворением произнес капитан. — Давно бы так! — Показалось ли ей, что в его голосе прозвучали какие-то торжествующе-веселые нотки?

Ведь она все еще не решалась поднять на него глаза.

— А теперь, гражданочка, я должен провести с вами следственный эксперимент, — жестко объявил капитан.

— Какой… какой еще эксперимент? — Ольга все же осмелилась на него посмотреть.

— Следственный, — теперь спокойно повторил капитан.

Своим странным поведением он не нравился мучительно переживающей свое вынужденное откровение женщине все больше и больше. — Сейчас мы пригласим сюда вашего «режиссера», и вы воспроизведете с ним все те действия, о которых только что мне рассказали. Ну, не по-настоящему, разумеется, — успокоил ее капитан. — Все необходимое для этого уже подготовлено. — Он вышел из-за стола и подошел к другому, почти такому же, стоящему чуть поодаль. Когда он сдернул материю, укутывавшую что-то находящееся на этом столе, Ольга едва сдержала вскрик — на его поверхности была закреплена видеокамера, своим бесстрастным глазком объектива направленная прямо в их сторону. Не в силах оторвать от страшного предмета своих глаз, в которых затаился страх, молодая женщина молчала, пребывая в самом настоящем шоке от увиденного.

— Вы… вы что… вы надо мной издеваетесь?.. — ошарашено прошептала она, и наконец перевела на мужчину широко распахнувшиеся от ужаса глаза.

— Ничуть, — спокойно возразил тот. — По закону положено произвести следственный эксперимент, чтобы в точности уяснить, как все на самом деле происходило. Ведь в деле существует еще очень много неясностей.

Ольга растерянно молчала, не зная что и подумать. Если он действительно собирается пригласить того подонка, и ее вновь коснутся его грубые руки… Ведь она даже от опознания отказалась, боясь встретиться с ним лицом к лицу, а то, что предлагает капитан… Но все-таки, почему он так изменил к ней свое отношение? Ольга чувствовала страх. Теперь она уже боялась абсолютно всего, и этого капитана тоже.

— Вы боитесь, что он будет к вам прикасаться? — догадался тот. — Вам противно?

— Не просто противно. Это же… это же просто омерзительно! И еще я очень боюсь, — призналась женщина.

— А тогда мы с вами сделаем вот как… — решил капитан, включая камеру. — Хотя это и против наших правил, да и расходится с требованиями уголовно-процессуального кодекса, — размышлял он вслух, — но я пойду вам навстречу. Я сам буду изображать вашего насильника! — окончательно решил он.

— И что… что я теперь должна делать? — обреченно спросила Ольга.

— А вот что, — подходя к ней вплотную, принялся объяснять Решетников. — Встаньте-ка… Да вставайте, вставайте же! — громко приказал он, уже стоя за ее спиной. — Представьте себе, что это спортивный «козел». — Подтолкнув парализованную страхом женщину к столу, он похлопал по нему рукой. — И что, говорите, было дальше?

— Он положил меня грудью, — еле слышно произнесла Ольга.

— Ложитесь! Повторяйте свои действия, чтобы все было в точности как тогда, с насильником! — приказал капитан. — Показывайте, показывайте!

Ольга неуверенно легла грудью на стол, боязливо оборачиваясь на находящегося сзади мужчину, чувствуя себя при этом нелепо и униженно, и одновременно с этим испытывая все усиливающееся чувство страха. Когда ее спины неожиданно коснулись ладони капитана, она в отчаянии попыталась выпрямиться, но жилистые и, не смотря на худобу, оказавшиеся очень сильными мужские руки, вновь, как это происходило с ней совсем недавно, крепко прижали ее к столу…

— Не надо! Что вы хотите со мной сделать! — в отчаянии закричала Ольга, которая как и в недавнем случае с «режиссером», только сейчас, с изрядным запозданием, лишь в самый последний момент начала понимать, к какому страшному окончанию неминуемо приведут ее все эти жуткие приготовления, уже явно вышедшие за рамки дозволенного, и чем для нее закончится весь этот «следственный эксперимент». Но… но ведь такого просто не может быть!.. Она же не где-нибудь, а в милиции… Это же просто нелепо!..

— Я не хочу! Нет!.. — Одна из мужских рук оторвалась от ее спины и уже задрала платье, нетерпеливо сорвала трусики… — Не хочу! Не надо меня… нет… нет… — Ее голос слабел, она чувствовала, как твердая, налитая жаром мужская плоть с жестокой неумолимостью протискивается в ее анальное отверстие, уверенно продираясь все глубже и глубже, причиняя при этом столь знакомую ей мучительную боль… — Нет же… нет… нет… не надо, пожалуйста…

Вот в ее ягодицы уже уперся жесткий мужской лобок, и нетерпеливо пульсирующий член замер на какую-то краткую секунду в вожделении, чтобы через мгновение взорваться нетерпеливо-яростным ритмом…

Вдруг четко осознав, что ее с поистине фатальной неизбежностью ожидает в самом конце этого циничного надругательства, девушка бессильно уронила голову… Ей очень хотелось потерять сознание, как это было в первый раз, но избавление все не приходило. С ней сейчас оставалась только боль. Одна лишь боль, отвращение, и никакой надежды на спасение…

«Я просто сошла с ума… Я просто сошла с ума… — подобно заклинанию повторяла женщина, лежа вечером на диване в „комнате для свидетелей“. — Этого просто не может быть…

Это сон, мне надо лишь проснуться… Просто проснуться…»

Все происходило, как нельзя более точно повторяя предшествующие события — тошнота, раковина, чистка зубов, забытье… Опять тошнота… Все было точно так же. Отличалось только место действия и мужчина, который все это с ней проделал. И все это не где-нибудь — в милиции… И что ей теперь делать? Что все это означает?.. Она сошла с ума — вот и все… Надо ждать Филипыча, он ей все объяснит и поможет. Но ведь он же, кажется, убит. Бедный старик… А она? Она сама — жива или нет?

Нет, она просто сошла с ума…

— Ну вот на хрена я тебя послушался! — простонал Чиж, вертя в руках сочащийся своим черным содержимым отработанный масляный фильтр. — Давно бы уже в этом Благогорске был, если б на поезде поехал… — Он со злостью отшвырнул фильтр в сторону. Перепачканный машинным маслом с головы до ног, Чиж сейчас напоминал своим видим Сергея, каким тот был в день его приезда.

— Ничего, ничего, еще какой денек, и в путь! — раздался бодрый голос из под старенького, местами чуть изъеденного ржавчиной синего «Москвича». — Немного осталось-то!

— Немного, — проворчал с сомнением Чиж. — Который день уже возимся.

— Зато потом, знаешь как классно будет? Ведь там, возможно, поколесить по городу придется, поискать. Да и вообще, колеса — есть колеса, — так же оптимистично продолжал Сергей, закручивая что-то гаечным ключом. — Что, не согласен?

— Согласен, — со вздохом ответил Чиж. — Иначе бы не согласился. Ну давай, рули, что мне делать дальше?

— А дальше, — скомандовал Сергей, вылезая из-под днища, — бери вот это, — он катнул ногой в сторону Александра какую-то черную промасленную деталь, — и помыть ее так, чтоб блестела, как у кота сам знаешь что! Понятно? Исполнять!

— Есть! — Тот обреченно вздохнул и, брезгливо скривившись, уцепил деталь двумя пальцами. — Купаться-то хоть вечером пойдем? А то чумазые, словно черти в преисподней!

— А как же, обязательно пойдем, — подтвердил Сергей и тихо добавил, зная, что творится сейчас в душе его друга, скрываясь под внешней невозмутимостью. — Ничего, Сашка, думаю, завтра после обеда уже сможем тронуться в путь.

— Хорошо бы… — в очередной раз вздохнул тот.

— Ну, а раз так, — объявил Сергей, вновь ныряя под днище, — хватит уже вздыхать, и к работе, сэр!..

Как это водилось у Тани, важный разговор со своим любовником она проводила обнаженной, находясь в кровати снимаемой ими квартиры.

— Да ты что, совсем охренела? — Резко вскочивший Анатолий ошеломлено уставился на Татьяну. — Да у тебя просто крыша поехала! Ты сошла с ума! — Он для доходчивости покрутил пальцем у виска. — Поняла?

— Успокойся. — Таня взяла тонкую сигарету «more» и прикурила. Ее пальцы совершенно не дрожали — она уже сто раз обдумывала в деталях предстоящий нелегкий разговор. — Какая у тебя фамилия?

— Да при чем здесь моя фамилия? — Мужчина принялся нервно носиться по комнате, чем-то напоминая Татьяне в этот момент большую безволосую обезьяну, разве что чуток посимпатичнее. Что же касалось поведения — все сходилось одно к одному. Что она, мало бывала в зоопарке, что ли?

— А я тебе говорю, успокойся. — Она поманила его пальчиком и похлопала по простыне рядом с собой. — Иди сюда.

Анатолий недоверчиво, опять же напоминая ей обезьяну, потянувшуюся за предлагаемым ей бананом, но боящуюся какого-либо подвоха, подошел, но, немного помявшись, ложиться все же не стал — вдруг банан был отравлен? А еще из чувства протеста — он еще далеко не успокоился.

— Что ты хочешь?

— Я спрашиваю, какая у тебя фамилия? — почти пропела Таня, стараясь, чтобы ее речь звучала по возможности как можно более плавно — так обезьяний самец побыстрее придет в себя и угомонится. С ними необходимо умелое обращение, она это прекрасно знала. И умела. Обращаться.

— Да зачем тебе?

— Да хотя бы только затем, что я спрашиваю, — вновь певуче, ласковым голосом протянула она.

— Ну, допустим Маслов, — уже гораздо спокойнее буркнул Анатолий. — И что?

— Маслов. Маслов… — Таня прислушалась к звучанию его фамилии. — Маслов. А моя фамилия как звучит? Скажи-ка.

— Я знаю твою фамилию, — проворчал Анатолий.

— Нет, скажи.

— Зачем?

— Скажи! — уже потребовала Таня.

— Ну… Мышастая, — нехотя произнес Анатолий.

— Вот видишь, такую фамилию ты даже произносить стесняешься. А представь, каково мне?

— Не понимаю, к чему ты клонишь? — уже слегка заинтересовался направлением разговора Анатолий.

— А к тому. Знаешь, сколько я с детства натерпелась? И в детском садике, и в школе… Мне даже прозвища никакого не требовалось, достаточно было только произнести: «Вон Мышастая идет», — и всем уже становилось весело. Надо же, Мышастая! Действительно, смешно. Знаешь, как я дралась со своими, так называемыми, подругами? Да и с мальчишками тоже.

— Ну, положим, против мальчишек у тебя было совсем другое оружие. И уж гораздо действеннее кулаков, — не выдержав, улыбнулся Анатолий и, повернувшись к ней, провел рукой по женской груди. — Как раз с мальчишками-то ты вряд ли так уж часто дралась.

— Это было уже потом, позднее, — что-то вспомнив, тоже улыбнулась Таня. — А в младших классах знаешь какой им был кайф? Дернуть за косичку и заорать непременно погромче, чтобы слышали все: «Эй, Мышастая, в мышеловку новый сыр завезли!» Ну, и всякое прочее в том же духе — кто во что был горазд. Про щелкунчика тоже…

— Про какого еще щелкунчика? — с недоумением посмотрел Анатолий.

— Да так… — ушла от ответа Таня, подумав, что объяснять ему наверняка бесполезно. Вот как раз он-то орал бы именно про сыр, если бы учился с ней в свое время, а про щелкунчика вворачивала только парочка общепризнанных школьных интеллектуалов. — Неважно. Важно другое.

— Что, например?

— А например, не догадываешься, зачем я про твою фамилию спросила?

— Так ведь я и жду ответа, а ты мне все про каких-то дурацких щелкунчиков лепишь, — снова начал раздражаться самец, и в наказание даже убрал с ее груди руку.

— А тебе не хотелось бы, чтоб я тоже носила фамилию Маслова? — вкрадчиво поинтересовалась Таня. — А? Татьяна Маслова! Звучит?

— Это как же? — округлив глаза, посмотрел на нее Анатолий. — Ты намекаешь… Ты думаешь за меня замуж? Так что ли получается?

— Ну наконец-таки дошло, — с облегчением выдохнула девушка. — Или ты думаешь, что я твою фамилию намереваюсь не иначе как купить? Как, например, какой-нибудь графский титул?

Молчун все никак не мог переварить обрушившуюся на него информацию… В первую секунду идея жениться на Татьяне показалась ему чистейшей воды бредом. Но с другой стороны, стать мужем дочери Мышастого — чем плохо? У такого папочки, да под крылышком? Тогда он, может быть, прыгнет из шоферов куда-нибудь повыше. Ну, стать правой рукой, ему конечно, вряд ли светит, там уж очень сильны позиции Ворона — его зама, но какое-нибудь тепленькое местечко ему наверняка будет гарантировано. Вон, хотя бы как Буров, состоявший на должности наподобие курьерской — мотается себе по регионам, поручения шефа исполняет, его везде встретят, накормят, напоят, обласкают, девочками угостят — лафа! А сама Танька?..

Она девчонка ничего, знойная, в жены в самый раз. И внешность очень даже клевая… А что там до всякой любви — так на это ему начхать, он о таком никогда даже и не думал; ведь это только в романах все какие-то идиоты бегают, да через страницу друг дружке в любви до гроба клянутся, вот поэтому-то он ни одного и не дочитал до конца, потому что туфта все это.

В общем, идея Таньки ему понравилась — не каждый день удается вытащить такой счастливый билет.

— Ну я это… в общем… В общем, не против я, — наконец выдавил из себя он.

— Вот спасибочки-то! — чуточку стервозно засмеялась Таня. — И как же мне отблагодарить тебя, сокол ясный, что ты до меня все-таки снизошел? Может так? — Она опять положила его руку на свою грудь.

— Подожди! — Толик опять отдернул руку. — Не время сейчас. Давай дальше базарь, что ты конкретно хочешь?

— Ты погляди? — притворно удивилась девушка. — Тебе от меня и этого уже не надо? Что, надоела тебе, пресытился? А ведь как всего пару недель назад было? Уж так на коленки мои пялился, так пялился! Я даже боялась, что дырку в колготках прожжешь — до того им бывало жарко.

— Ну… — Анатолий не знал, что и ответить. Вот ведь бабы, так ловко сумеют все повернуть. Вот он и виноват уже вроде в чем-то получается… Он попытался пристроить руку на старое место, но теперь ее сбросила уже Таня:

— Не хочешь — не надо! Больше вообще ни разу не дам, — решительно заявила она и принялась подниматься с кровати.

Вообще-то она просто забавлялась с этим глуповатым неотесанным парнем, у которого был лишь красивый фасад и который — она готова была поспорить на что угодно — не прочитал в жизни ни одной книжки. Ну, или, по крайней мере, ни одной не дочитал до конца. Единственным его плюсом, это справедливости ради необходимо было отметить, что в постели он был хорош — уж в этом-то она толк знала. Сейчас ей необходимо было так заморочить этому недотепе его пустую голову, чтобы пара ее извилин, если таковые вообще имелись у него в наличии, окончательно переплелись между собой — тогда он согласится на все ее планы, в которых бедняге уготована весьма незавидная роль.

— Ну подожди, Таня, ты просто не так меня поняла. — Он попытался ее удержать, обняв за плечи… Как же так? Только что все было так хорошо и вдруг — на тебе! Да что же это за бабы такие? Был бы сейчас перед ним мужик, ему можно было врезать промеж глаз, а бабе… Хотя, бабе — тоже запросто, но не дочке же Мышастого!

— Ну ладно, — вроде бы не очень-то охотно уступая своему любовнику, ответила та. — Так и быть, если ты обещаешь впредь вести себя хорошо, на первый раз прощаю.

— Так что ты говорила насчет женитьбы? — испытывая облегчение оттого, что все вроде бы уладилось и эта сучка успокоилась, ее вспышка злости прошла, — спросил Анатолий. — Значит, выйдешь за меня замуж, да?

— Может и выйду, — пообещала «сучка». — Только тут есть небольшая загвоздка — на что мы с тобой будем жить?

— На что? — механически-туповато переспросил Анатолий и закурил, чтобы как-то собраться с ответом. Вообще-то он считал, что здесь все предельно ясно, ведь не забыла же она, дочерью кого является? Неужели ее папашка ничего им не подбросит? А с другой стороны, как он ей об этом скажет? Признается, что хочет жить за счет бабы? Да он и сам в зоне таких не очень-то уважал… Сам, правда, другое дело: он — это он, тут случай особый, ему можно… — Не знаю, — признался он наконец.

— Вот видишь, — подытожила Таня, — не знаешь. А как только я предложила тебе нормальное дело, ты сразу взвился.

Разве так поступают настоящие мужчины?

— Ты опять за свое? — действительно взвился Анатолий. — Опять вернулась к своей херне?

— Да, опять, — спокойно подтвердила молодая женщина.

Собственно, весь этот дурацкий разговор и был затеян ею только в качестве способа опять вернуться к предложению, которое его так разъярило. А разъярило — потому что испугало.

Оно угрожало его безопасности, Таня хорошо это осознавала. — Давай разберемся во всем по порядку…

— Да не хочу я даже слушать эту херню! — продолжал кипятиться ее любовник. — Не бывать этому.

— Вот уж не думала, что мой будущий муж окажется таким трусом, — принялась подначивать девушка. — Кстати, хочешь ты того или нет, но придется тебе со своей невестой все же поговорить. В семье все должно обсуждаться откровенно. — Она намеренно сыпала побольше слов, ласкающих слух — семья, муж, невеста, — чтобы пробить в его обороне брешь.

— Ну хорошо, — наконец клюнув, сдался он, — рассказывай свою ахинею. В конце концов, просто выслушать можно. Судьи вон ведь тоже охотно выслушивают последнее желание подсудимого, только вот потом делают все по-своему, почему-то как раз наоборот, — натянуто рассмеялся он.

«Вот и все, попался, голубчик. Сейчас ты выслушаешь, тебе все покажется таким легким, этаким невинным розыгрышем моего папочки, наподобие „похищения невесты“ — непременного атрибута любой свадьбы, — и ты никуда не денешься», — подумала Таня и, закурив, начала:

— Ну так вот. Значит, ты меня похищаешь… Ну так, понарошку, — торопливо добавила она, заметив, как ее «жених» непроизвольно дернулся, словно случайно коснулся оголенных электропроводов. — Затем требуешь с моего папочки выкуп, мы с тобой его получаем, и все дела. Все живы, здоровы и радуются. Папа — мне; мы с тобой — деньгам.

— Ну а конкретно? Как ты все себе представляешь? Ведь он же меня все равно прибьет. Ему только пальцем стоит шевельнуть, как от меня и мокрого места не останется, — хмуро посмотрел Анатолий на свою «невесту».

— Ну, глупенький, — молодая женщина провела рукой по его спине, точно зная, что там находятся эрогенные зоны этого глупого самца — пусть балдеет. В сочетании с нужным разговором это должно дать хороший результат. — Откуда же он узнает, что это ты? Ведь мы с тобой ему об этом не скажем, правда? Ведь не буду же я сдавать своего собственного мужа?

— Опять проведя рукой в нужном месте, она заметила, что самец даже прикрыл глаза от удовольствия — в сочетании со словом «муж» эффект превзошел все ее ожидания. — А больше и некому. Ты же, надеюсь, сам на себя уж точно не заявишь?

— Ну, а дальше? — уже с неподдельным интересом спросил Анатолий. — То ли ему понравилась мысль, что он останется анонимом, то ли просто эрогенные зоны послали какой-то импульс в его полупустую голову.

— Мы с тобой уедем в одно местечко, — принялась растолковывать ему Таня. — Точнее, нет, не так. Не с того начала.

Сначала ты звонишь ему из автомата и сообщаешь, что его дочь похищена. Ну, не своим голосом, конечно. И что шофер, мол, убит… И если он хочет видеть свою доченьку живой, пусть готовит денежки. Фильмы-то смотришь, небось? — Татьяна хотела ввернуть слово «киднеппинг», но передумала — это прозвучало бы для него на манер щелкунчика. Поди, объясни ему разницу между этими двумя словами. — В общем, все как в кино: готовь бабки, через пару деньков, дескать, я позвоню и назначу встречу. Пока папуля собирает денежки, мы с тобой в это время, набив холодильник, чтобы поменьше на улице рисоваться, сидим вот здесь и занимаемся сам знаешь чем… — «Срочно ладонь — спина — приятно. Ага, поплыл, поплыл…» — Ну вот, а когда подойдет назначенный тобой — то есть нами — срок, он соберет деньги, ты опять позвонишь и сообщишь, где произойдет бартерный обмен: деньги — горячо любимая доченька.

— А потом? — с еще большим интересом спросил Анатолий.

Пока он, конечно, еще не одобрил эту чушь, но слушать было и впрямь увлекательно — словно смотришь по телевизору какой-то детективный фильм.

— Потом ты связываешь посланца с деньгами, предварительно их отобрав, и мы с тобой смываемся куда-нибудь подальше. Какое-то время просто живем, шикуем, покупаем тряпки, автомобили, ходим в казино, все такое… Ну, лучше всего это делать за бугром, конечно. А по прошествии какого-то времени я нарисуюсь живой и здоровой. Ну, наплету папуле что-нибудь, а то и просто честно все ему расскажу и… И все. Он будет так рад, что на все остальное ему придется просто махнуть рукой. Что лучше потерять — деньги или дочь?

— Ну, дочь, наверное, — не совсем уверенно произнес Анатолий. Вообще-то ему казалось, что деньги лучше — по крайней мере, дочери-то у него не было точно. Да и денег тоже. Но черт их знает, этих родителей… — А сколько ты думаешь с него содрать?

— Полмиллиона, — коротко ответила Таня.

— Полмиллиона чего? — не понял он.

— Ну, не рублей же. Баксов, конечно.

Анатолий присвистнул — о таких деньгах он никогда даже и не мечтал. Полмиллиона! Сумма показалась ему настолько фантастической, что теперь стоило дослушать сумасшедшую девчонку до конца. Кстати, если такие деньги действительно окажутся у него на руках, то на хрена ему будет нужна какая-то Танька? Мало ли подобных Танек можно будет купить на такие деньжищи?

— А где будет происходить обмен? — поинтересовался он.

— У тебя что, уже и место есть на примете?

— Есть, — кивнула девушка. Она исподтишка внимательно наблюдала за реакцией своего любовника и чутко уловила перемену в его настроении. Теперь он спрашивал деловито, как бы уже воспринимая все как данность, лишь уточняя некоторые непонятные ему детали. Ей даже показалось, что она уловила кое-что еще. Судя по его хищно сверкнувшим глазам при упоминании о предполагаемой сумме выкупа, он кажется, уже мечтает пригреть все в одиночку. Пусть себе мечтает — это не вредно!

Кстати, ему в этом деле вообще уготована несколько иная роль, но об этом он вряд ли вообще когда-нибудь узнает. А и узнает, так претензий не предъявит — с того света еще не догадались протянуть телефон… — Недалеко за городом есть заброшенный полигон, так на нем что хочешь устраивай, никто не узнает. Хоть даже опять маневры да стрельбы проводи, не услышат. Просто идеальное место для наших целей. И дорога, по-моему, только одна туда ведет.

— А откуда ты об этом полигоне знаешь? — поинтересовался Анатолий.

— В детстве с мальчишками специально туда играть ездили. Тогда он еще действующим был — знаешь, как интересно? С солдатиками менялись. Мы им сигареты, они нам патрончиков.

Потом их в костер и… Я тогда знаешь, какая боевая была?

— Представляю, — понимающе хмыкнул парень.

— Ну вот. А потом… Еще до того, как ты меня возить стал, мы с папашей в тех краях грибы собирали, проезжались по тем местам; вот я и знаю, что полигон сейчас бесхозный.

— С папашей? Грибы? — недоверчиво переспросил Анатолий.

— Он что у тебя, грибник?

— А ты что, Толик, думаешь? Что если он бандит, так и грибов не может собирать? Что он маленьких детей на завтрак кушает? Конечно собирает. Он еще и рыбалку любит, и охоту.

— Да я так, просто. — Анатолий смутился. — Просто непривычно как-то слышать. Мышастый, и вдруг — грибник.

— Ладно, неважно. В общем, в день выкупа ты отвозишь меня в какой-нибудь блиндаж — там их до чертиков, — связываешь и едешь звонить: давай, мол, вези деньги. И сообщаешь — куда. Ну, посланник привозит, ты связываешь теперь уже его, а меня — наоборот, и через полчаса мы уже в аэропорту. Все, ищи ветра в поле!

— А если он не одного гонца пришлет, а целую кодлу на автомобилях? А ну как обложит весь полигон, да и начнет прочесывать? Найдут тебя, тогда и им хорошо, и тебе не так уж плохо, а если выловят меня, так мне тогда кранты?

— Не прочешет, — твердо заявила Таня. — Я его лучше знаю, дочь, как-никак. Поставишь ему по телефону жесткое условие: только один человек в машине, и точка. Твои сообщники будут, дескать, следить — чуть что не так, меня в расход и контракт разорван. Понял?

— Ну, допустим… — Анатолий задумался, не зная, к чему бы еще придраться — вроде эта стервочка придумала все довольно гладко. Но ему-то любая ошибка обернется неминуемой смертью, в то время как ее только по-отечески пожурят…

А Таня, глядя как он колеблется, размышляла о том, каким же он все-таки окажется идиотом, если клюнет на всю эту ее бабью туфту. А ведь, кажется, уже клюнул! Она ведь и на самом деле хорошо изучила своего папочку. И совершенно точно знала, что деньги-то он действительно соберет, но никакого такого гонца никуда слать не будет, а в точности как и почуял бедолага Толик, просто вышлет всю свою кодлу и они обложат половину леса. И тому, кто окажется ее похитителем, будет несдобровать. А деньги он возьмет, но это так, на всякий случай — мало ли как дело обернется? Вдруг действительно шайка похитителей окажется настолько крутой, что придется-таки стиснув зубы пойти с ними на обмен? Временный, конечно, все равно их из леса не выпустят, или, на худой конец, потом хоть из под земли достанут… А вот она из этих денег кое-что, да получит. Наверняка. Папаня на радостях непременно что-нибудь отвалит. Ну не полмиллиона, конечно, но штук сто она из него когтями выцарапает, а повезет, так и больше. Ей уже давно надоели его подачки, пусть даже и относительно щедрые, в особенности, если равняться на простых людей, но хотелось иметь свои, настоящие деньги, и чем больше, тем лучше. Завести свое дело… А Толик? Да что Толик?

Толик — он Толик и есть. Есть такой тип мужчин, которые до самой старости остаются Толиками, Славиками, Стасиками, Эдиками… Вот и быть ему в этой ее игре за «Толика». Или его прибьют там же, на месте, что будет самым лучшим для всех выходом, или она на него всех собак и навесит, если его все же поймают живьем. А что, папочка, похитил меня тобой же выделенный шофер — каково, а? Да еще и изнасиловал при этом не единожды. Так что давай, раскошеливайся, компенсируй единственной и любимой дочурке моральный и физический ущерб.

Деньги-то — вот они, в чемоданчике!.. По ее мнению все должно было сработать наилучшим образом.

Глядя на Толика, морщившего в раздумьях лоб, она даже испытала секундную жалость к этому недалекому, так и не нажившему ума человеку. Не пройдет он естественного отбора по Дарвину, ох, не пройдет! Не успеет он в своей непутевой жизни настрогать таких же вот красивеньких, но глупеньких Толиков… Надо бы ей хоть напоследок его порадовать, дать ему так, чтобы на всю свою недолгую оставшуюся жизнь запомнил «невестушку» — чтоб и на том свете бегал бы со стоячим, при одних только воспоминаниях об их жарких встречах…

— А деньги-то он точно соберет? — наконец повторил, не найдя ничего более умного «жених». Действительно, его извилины не нашли в ее плане ни единого изъяна, а спросить-то что-то было надо — ведь он же мужчина, мыслитель!

— Что, десять раз тебе повторять? — ласково спросила девушка. — Найдет, глупенький, еще как найдет. Ну, иди сюда, малыш. Иди к своей любимой мамочке, к своей милой невестушке…

А ведь парень действительно хорош, — подумала она, уже растворяясь в его крепких объятиях. — Эх, Толик, Толик…

— Ну что, говорил я тебе? — довольно спросил Сергей восседающего за рулем Чижа. — Колеса — это вещь!

— Вещь, вещь, — подтвердил тот, пытаясь еще больше утопить дошедшую до упора педаль газа. — До ста не дотягивает, что ли? — Он озабочено взглянул на спидометр.

— Как же это не дотягивает? — загорячился Сергей. — Разуй глаза, стрелку вон уже давно зашкалило.

— Зашкалило… — проворчал Александр. — В мозгах у тебя зашкалило, если ты эту колымагу за машину держишь. Да и у меня тоже, если я вообще с тобой связался, — немного подумав, добавил он. — Кстати, что тебе бабка перед самым уездом сказала? Ну, когда в сторону отозвала? Сильно меня ругала?

Ведь ты только приехал, а я тут же тебя увез. Теперь, наверное, в другой раз и на порог меня не пустит.

— Да ну, — отмахнулся Сергей, — бабка у меня мировая. И ты ей, кстати, понравился. А отозвала сказать мне кое-что.

Ты, говорит, приглядывай за дружком-то своим. Не в себе он.

Беда у него, что ли, какая стряслась?

— Ну, а ты? — спросил Чиж, с досадой снижая скорость — обогнать идущий перед самым носом «Жигуль» так и не удалось.

— Что ответил?

— Да ничего, — пожал плечами Сергей. — Говорю, машину вот обкатаем, поездим туда-сюда, да вернемся.

— Ну и правильно, — одобрил Александр. — Чего зря старого человека волновать?..

Какое-то время они ехали молча.

— Ну так как? — вскоре не выдержал Сергей. — Первым делом к фотографу? — Он не любил долго молчать или сидеть в бездействии.

— Да. Все равно ведь мимо Приреченска ехать. А фотограф может нам какую лишнюю зацепочку подкинуть.

— Правильно, — согласился Сергей. И добавил:

— Эх, посмотрю я скоро на твою Олю. Стоит ли девчонка таких поисков?

— Твою мать! — только и нашелся, что ответить, Чиж…

Фотограф — именно тот, что делал копию с предъявленного Чижом снимка, — оказался на месте; была как раз его смена.

— Да-а… — протянул высокий худой мужчина лет тридцати с залысинами и длинным острым носом, своим обликом чем-то напомнивший Сергею крысу. — Да, — повторил он, пошевелив коротенькими усиками, лишь усиливавшими это сходство, — помню.

Очень даже прекрасно помню. — Он не торопился возвращать фотографию, мусоля ее в своих цепких руках. — Я ведь даже предлагал этой дамочке выставить ее фото на витрину, да она отказалась. Посмеялась только: сейчас, говорит, по фотографиям модно порчу наводить, боюсь, что какая-нибудь завистница этим воспользуется… И не мудрено, — задумчиво пробормотал крысоподобный, с неохотой возвращая Александру отливающий глянцем снимок. Он поднял на него глаза:

— А вы ее…

Тьфу, черт! — выругался про себя фотограф, лишь в последний момент прикусив язык. — Чуть было, дурак, не ляпнул: вы ее и имеете? Ведь как только та девица с царственной осанкой, уверенной походкой прекрасно знающей себе цену женщины вошла в его фотостудию, он вытаращил глаза, оценивая ее профессиональным взглядом сразу всю — от пальчиков ног с аккуратно накрашенными коготками, до волос на голове, тщательно уложенных в сложную прическу. И первой же его мыслью после осмотра было завистливое: а ведь и такую кто-то имеет. Не может же эта девчонка, будь она хоть какой угодно красавицей, обходиться без мужика…

Затем он не менее получаса уговаривал ее сняться в купальнике у него в студии, ссылаясь на то, что дубликат с принесенного снимка может оказаться не очень качественным и втайне надеясь, что в итоге ему удастся уговорить ее раздеться догола, но она только улыбнулась, как-то совсем необидно дав ему понять, что прекрасно поняла ход его мыслей, но ничуть на него за это не сердится, и… И ушла…

— А вы ее муж? — выкрутился он наконец.

— Муж, — нехотя буркнул Чиж. Фотограф ему сразу не понравился — уж слишком сальным взглядом елозил он по Ольгиной карточке.

Порасспросив «крысу» еще, Александр убедился, что тот действительно ничего больше не знает. Оля ни словом не обмолвилась, для каких целей ей понадобилось заказывать дубликаты. Единственной ценной информацией оказалось то, что их он приготовил четыре штуки, а в Олиной квартире Чиж нашел только три, один из которых сейчас находился у него в кармане, да еще дата заказа была в точности установлена по книге приема.

Когда посетители вышли, фотограф, глядя через стекло на то, как они переходят улицу, с облегчением подумал: «Ушли, наконец. Этот ее муж, что ли, так на меня смотрел, что казалось, сейчас всю душу вынет. Такой может — раздавит словно клопа и даже не заметит, — сразу чувствуется, что мужик из крутых. Да и второй такой же. Бандиты, что ли, какие?»

Ну что, дурак, узнал, кто с такими спит? — спросил он у себя с ехидцей и некоторой долей облегчения — все могло закончиться для него совсем не весело.

А друзья, прикупив в дорогу пирожков с мясом и двухлитровую бутыль «колы», немедля отправились в Благогорск, куда — они теперь были почти уверены — все-таки уехала Оля…

— И что скажешь? — выехав на трассу и выжимая максимально возможную скорость, спросил Сергей. — Хоть чуточку, хоть на миллиметр, да все же продвинулись. Верно?

— Да, — согласился Чиж, — по всему выходит, что отправилась-таки она в этот Благогорск. Ну, дай мне только ее найти, я ей дам такой ролик, такую рекламу! — пригрозил он, словно и впрямь являлся законным мужем, держащим свою половину в необычайной строгости. Ответив фотографу, что он именно муж, он и сам на какое-то время в это поверил. — Видишь, — продолжал он, — как все складывается одно к другому… Фотки одной не хватает? Не хватает. Заказала она их через пару дней после того, как прочитала объявление. Эти дни она обдумывала, наверное… Так что, мы на верном пути.

— А ты заметил, как крыса пялилась на ее фотографию? — спросил Сергей.

— Кто? — не понял Чиж.

— Ну, фотограф, фотограф. Разве не похож на крысу? Уж так на нее уставился своими масляными глазками…

— Точно, — согласился Александр. — Дать бы ему раза.

— А за что? — с хитрецой, вроде непонимающе поглядел на него Сергей. — Что он тебе такого сделал?

— Да просто так, — смутился тот своей несдержанности. — Для профилактики хотя бы. Чтоб и впредь ничего — никому.

— Вот видишь! — рассмеялся Сергей. — Ты постепенно становишься таким же нервным, как и я. Глядишь, скоро тоже начнешь учить жизни всех подряд.

— Да некоторых и впрямь не помешало бы, пожалуй, — пробурчал Чиж…

— Ну что, — Сергей остановил машину, — поспим чуток?

— Да, — согласился Чиж, — неплохо бы. Во-сколько там эти чертовы почты открываются?

— В восемь, вроде. Надо будет еще найти это седьмое отделение, где оно тут у них есть. Так что давай, как-нибудь расположимся, а в семь — подъем, и сразу на поиски. Как раз к открытию и поспеем. — Сергей устало зевнул.

— Давай, — согласился Чиж, зевнул в ответ, и принялся выставлять будильник на дешевых электронных часах. — Посмотрим, что за рожа к чертовому ящику подгребет. 286 — этот номер мне теперь запомнится на всю жизнь. Ладно, спим…

Зайдя на почту, они первым делом отправились проверить номера многочисленных абонентских ящиков, занимающих целую стену просторного зала и убедились, что искомый ящик хотя бы существует в реальности. Вообще-то, в этом никто и не сомневался, но теперь, глядя на него в упор — он находился как раз на уровне головы Чижа, — ему стало как-то легче.

— Слушай, черт его знает, когда его хозяин придет. — Он посмотрел на Сергея. — Может сейчас, а может завтра, или вообще через неделю. Как бы нам не пришлось тут подзадержаться. Может, лучше установить дежурства? То ты, то я, будем торчать здесь по очереди. А вдвоем-то чего?

— Нет, мы с тобой сделаем чуток попроще, — возразил Сергей, задумчиво глядя на симпатичную девушку, стоящую в отделе почтовых отправлений. — Знаешь, там на углу гастроном есть. Видел, мы с тобой проезжали? Дуй-ка ты туда за коробочкой конфет. А я тут пока кое с кем кое-какой контакт наведу. Денег дать?

— На конфеты у меня еще хватит, — ответил Чиж, проследив за направлением взгляда друга и поняв его замысел.

Вернувшись с коробкой шоколадного ассорти, он застал Сергея, вовсю болтавшего с девушкой, которая уже весело хохотала над тем, что он ей рассказывал. Они напоминали двух старых, случайно встретившихся друзей.

— Иди сюда! — Обернувшись, Сергей помахал ему рукой. — Познакомьтесь — это Саша, — представил он друга, — а это — Наташа, — показал он ему на девушку. Чиж галантно поклонился и выложил на прилавок, за которым стояла Наташа, коробку купленных конфет.

— Ой, ну зачем же? — Девушка замахала руками, но было видно, что такой знак внимания ей очень приятен. — Я б вам и так все рассказала.

— А есть что рассказать? — сразу посерьезнев, поинтересовался Александр, с удивлением отметив, что Наташа смотрит на него с каким-то непонятным сочувствием.

— Ты не злись, я ей все объяснил, — пояснил Сергей, перехватив его взгляд. — Наташа отличная девчонка, поймала все на лету.

— Да что объяснил-то? — уже озлился Чиж — взгляд девушки его немного смущал.

— Ну, что у тебя невеста пропала, — ответил Сергей и кивнул Наташе. — Расскажи.

— Знаете, ребята, — больше обращаясь к потерпевшему жениху, начала, немного волнуясь, девушка, — этот ящик арендует какая-то фирма. Название я потом могу для вас уточнить, у нас запись должна быть… А если это и частное лицо — объявления они все равно дают на фирму. Тот живчик, о котором я тебе только что говорила, — она посмотрела теперь на Сергея, — показывал мне как-то раз подобное объявление.

— Такое? — достал Чиж из бумажника газетную вырезку.

— Ага, — вчитавшись, подтвердила Наташа. — Такое. Ну, иногда они текст меняют. Так, немного, для разнообразия. Но смысл всегда один и тот же. Тот самый живчик и меня еще уговаривал, а когда я ему от ворот поворот показала, стал просто так ко мне клеиться, он же себя неотразимым красавцем считает, поганец. — Девушка, не выдержав, прыснула.

— А на что он тебя уговаривал? — заинтересовался Саша.

— Ну, как бы тебе объяснить? — задумалась девушка. — Эти объявления, насколько я поняла, у них просто так, для приманки. На самом же деле никакой рекламы никто, конечно, не снимает, ведь они обыкновенные аферисты; да у них и денег-то небось на такое нет. А цель их проста: чтобы разные красавицы откликались, присылали свои снимки, в общем, что называется, клевали. — Она опять сочувственно посмотрела на Александра, который при этих ее словах крепко стиснул зубы.

— Клевали? Красавицы? — прохрипел он. — Ну, а на самом деле что они таким клюнувшим предлагают?

— А на самом деле им просто вешают на уши длинную-предлинную лапшу, говорят, мол, извините девушка, съемки рекламы у нас, к великому сожалению, сорвались, зато имеется одно очень интересное для вас предложение. Или даже не одно. И начинают завлекать всякими дешевыми приманками. А в итоге все сводится к одному: надо, простите за выражение, широко раздвигать ноги. И получать за это деньги. Ну, я думаю, что деньги-то как раз получают большей частью они, а не девушки.

Девушки — так, бесправные работницы.

— Ну, моя Оля совсем не такая, чтобы… — еле выдавил из себя Чиж.

— Да что вы, Саша, — всплеснула руками девушка, — неужели же вы думаете, что к ним приезжают сплошь одни только «такие»? Готовые ради денег на все? Они ведь тоже не дураки, чтобы в лоб предлагать, они им свою соломку по хитрому стелят: вот вам на выбор контракт с модельным агентством, вот с модным журналом, вот с кем-то еще; а уж с вашей-то красотой, девушка, вы вскоре сделаете такую карьеру! Даже и не сомневайтесь!.. Многие и начинают верить, ведь выглядит все очень правдоподобно, а на самом деле все эти контракты — обыкновенная липа. Вот вполне приличные девушки и становятся в итоге проститутками — контракт-то подписан, куда денешься?

Изволь отрабатывать! А не захочешь, так тебя ихние бандиты быстренько образумят. А еще тут ведь такой фактор играет немаловажную роль… — Наташа посмотрела на Чижа, который, побледнев, старался не пропустить ни единого ее слова. — Вы сами и ваша невеста из какого города?

— Из Приреченска, — чуть не простонал тот, гадая, чем его еще порадует Наташа.

— Вот видите? Не очень, конечно, далеко, но и не ближний свет, на трамвае не прикатишь. А проделав такой путь, многие и думают: что ж, теперь несолоно хлебавши и уезжать, раз съемки расстроились? Тем более, на дорогу потратились. И ведь совсем не копейки потратили. Так давай хоть в другом себя попробуем, пока хоть что-то предлагают, может и получится… Вот тут-то они, считай, сразу и попались! Я ведь откуда все так подробно знаю? Я же вам говорила, этот мерзавец и ко мне подкатывался с предложениями. Ну, рассказывал кое-что, а остальное не так уж трудно и самой сообразить было, ведь не первый год на свете живу… А ваша девушка красивая? — Она вопросительно посмотрела на Сашу.

Вместо ответа тот достал две фотографии Ольги и молча протянул Наташе, которая принялась их внимательно изучать.

— Да-а, — протянула она с явственно прозвучавшей ноткой ревности, — бывают же такие… Она посмотрела на Чижа с еще большей жалостью и перешла на «ты»:

— Ты хоть представляешь, как вся эта свора может в такую вцепиться? Да она же для этих подонков самый настоящий клад! Их живые деньги! Давно она у тебя пропала?

— От нее уже где-то около трех недель совсем никаких вестей, — ответил за друга Сергей, пока тот, бледный как полотно, прятал фотографии обратно в бумажник.

— Ну вот вам и пожалуйста, — вздохнула Наташа. — Бедная девушка… Такая красивая…

— Ну ладно, ладно, ты тоже… не очень-то… Погоди ее отпевать-то! — незаметно кивая на Сашу, грубовато оборвал ее Сергей. — Ты помоги-ка нам лучше стервеца этого поймать. Как этого живчика, говоришь, зовут?

Девушка, несмотря на серьезность ситуации, не смогла сдержать смеха, весело прыснув в свой маленький кулачок:

— Майкл! Представляете? На самом-то деле его Мишей зовут, а он отзывается исключительно на Майкла. Да они там, наверное, все такие, все из себя. Видела я как-то еще одного-двух из их поганой своры. Напыщенные такие — куда тебе, не подступись. Сутенеры хреновы.

— А он что, не один сюда ходит? — спросил Чиж.

— Да один, один, просто у них как-то два дня подряд кто-то шустрый из ящика всю корреспонденцию уводил. Вот же Майкл тогда злился! — порадовалась девушка. — И пришел тогда еще с одним, покрепче. Видно, хотели того шустряка поймать.

Даже и не знаю, вышло у них чего, или нет? — Наташа пренебрежительно махнула рукой. — Мне больше делать нечего, как только за этими пакостниками следить.

— А когда это было? — на всякий случай спросил Чиж. — Ну, я имею в виду, ящик их когда обчистили?

Девушка задумалась:

— Да недели три назад, наверное.

Точнее не припомню… Ой! А ведь совпадает! — вдруг заволновалась она. — И ваша девушка в то же время пропала, да? Так может, это и не они виноваты? Может, еще кто? Тот, кто их ящик обчистил?

— Разберемся, — хмуро заверил ее Чиж, а Сергей подтвердил его слова кивком головы.

— Так когда, говоришь, этот Майкл здесь обычно появляется?

— Обычно в течение часа после открытия почты. Может уже с минуты на минуту объявиться.

— Та-а-ак… — Александр выразительно посмотрел на Сергея. — Давай-ка встанем где-нибудь в сторонке, посторожим.

— Мальчики, только когда найдете свою девушку, зайдите, поделитесь со мной своей радостью! — бросила им в спину Наташа. — А то я ведь тоже переживать за нее начала…

— Ну что, берем его прямо здесь? — Сергей смотрел вопросительно. — И в машину? Отвезем его куда-нибудь, а там вставим по полной программе? — Он ударил кулаком в раскрытую ладонь. — Ох, и ненавижу же я это сутенерское отродье. Насмотрелся того дерьма достаточно… — Они стояли в углу почтового зала и внимательно наблюдали за посетителями, настораживаясь, если кто-то направлялся к абонентским ящикам.

— Ну, не здесь, скажем, а на улице, — поправил его Чиж, усмехнувшись при упоминании Сергея о сутенерах — он прекрасно помнил рассказ последнего, как тот дал знать одному из них о своем желании уволиться. — А в машину, пожалуй — да.

Чтоб не орал почем зря, не суетился.

— У меня не очень-то поорет, — пообещал Сергей. — Я с ним общий язык найду. Обязательно. — И тут же подтолкнул собеседника в бок.

— Вижу, — сквозь зубы коротко подтвердил Чиж. — К ящику 286 старательно тянулся маленький черноволосый парень с противной острой мордочкой. — Он, скотина! Точно он! — Засмотревшись, он не успел удержать Сергея.

Тот, уже зайдя со спины чернявого, с усмешкой наблюдал, как тощий хлюст, достав из кармана полиэтиленовый пакет с изображением полуголой красотки, старательно укладывает в него письма, потихоньку доставая их из ящика, для чего ему приходится привставать на цыпочки, а порой даже слегка подпрыгивать.

— Н-да, высоковат ящик… И как, много сегодня нагреб?

— негромко поинтересовался Сергей.

— Да так, есть маленько, — автоматически ответил Майкл и вдруг испуганно обернулся:

— А ты кто… кто такой?

— Крыша твоя новая, — спокойно ответил за Сергея тоже подошедший Чиж. — Запирай ящик и пошел с нами. Быстро!

— К-крыша? — испуганно пробормотал Майкл, не попадая ключом в створ замка, с такой силой у него вдруг затряслись руки. — Но при чем здесь я? Это вам к Левензону надо — он у нас главный… — Мощные фигуры подошедших парней навевали на него неподдельный ужас.

— Левензону твоему тоже перепадет, не переживай, — обнадежил его Сергей и заметив, что тот наконец запер ящик, подтолкнул его в сторону выхода:

— А ну, пошел!

Когда конвоиры проводили Майкла возле Наташи, девушка негромко напомнила:

— Обязательно потом зайдите, ребята! И большой вам удачи.

Майкл затравленно оглянулся:

— У-у-у, змея… — зашипел он. — Сдала, сука.

— За суку, считай, ты уже заработал. — Сергей ткнул его в спину. — Пошел, говорю! И не вздумай удирать, ноги повыдергаю, — напомнил он, заметив, как тот зыркает по сторонам.

— Ну, и никакая вы вовсе не крыша! — радостно заявил Майкл, когда его впихнули на заднее сиденье автомашины. — Настоящие крыши в старых «Москвичах» не раскатывают.

— Но тебе-то, скажем, от этого не легче будет. Хочешь, поспорим? — предложил Сергей. Он уселся вслед за Майклом и тотчас же отвесил шустряку увесистый подзатыльник:

— А ну!

Смирно сидеть! — Майкл испуганно замолчал…

Чиж уверенно рулил через город.

— На кладбище везешь? — догадался Сергей. Утром они как раз проезжали мимо старого кладбища на окраине города, о котором, наверное, сейчас и вспомнил Александр. Тот молча кивнул.

— К-какое еще кладбище? Это еще з-зачем меня на кладбище? — Майкла затрясло. — Ребята, что я вам такого сделал?

— Молчать, гаденыш! — рявкнул Сергей ему в ухо и еще один подзатыльник гулко отозвался у Майкла в голове. — И смотри мне, не вздумай здесь лужу напустить, потом ведь вылизать все заставлю. — Он внимательно оглядел подозрительно притихшего недомерка…

Ну, что с ним будем делать? — задумчиво глядел на вертлявого почтальона Сергей, когда тот выложил всю подноготную о деятельности своей фирмы, не добавив по существу ничего нового к тому, о чем им уже поведала Наташа, за исключением некоторых незначительных подробностей. Зловещая тишина, царившая на кладбище, угнетала. Здесь и воздух, казалось, застыл, как бы предвещая что-то нехорошее для любого случайно забредшего сюда живого существа.

— Так ты утверждаешь, что просматриваешь все послания, приходящие к вам на фирму? — переспросил Чиж. — Что Левензон дает вам полюбоваться на девушек-претенденток?

— Да-да, точно, — услужливо закивал Майкл, радуясь хотя бы уже тому, что жив и бить его пока тоже вроде никто не собирается. Про себя он решил как можно искреннее отвечать на все вопросы этих грозных парней, и тогда, возможно, ему удастся сохранить здоровье. — Эти фотки смотрят все, кто у нас работает.

— И девушками Левензон тоже с вами делится? — поинтересовался Сергей. — Дает вам с ними побаловаться?

— Ну, — не в силах скрыть самодовольства, невзирая на неподходящий для хвастовства момент, заухмылялся Майкл, — по парочке девиц в месяц мне перепадает стабильно… — Ему тут же перепала и оглушительная затрещина Сергея, отчего маленький гаденыш свалился с камня, на который его с самого начала усадили друзья. Сами они устрашающе возвышались над ним с боков, будто вели допрос плененного партизана. Упав, Майкл замер в неподвижности, словно его молодую героическую жизнь внезапно оборвала пуля коварного врага.

— Давай, давай, вставай, перед девушками комедию будешь ломать! — не выдержав засмеялся Сергей, слегка пнув Майкла под ребро. — Ишь, артист! — Тот как ни в чем не бывало мгновенно вскочил на ноги, и только обиженно захлюпал носом. Его тут же вновь усадили на камень.

— Ладно, — нахмурился Чиж, — хватит воду в ступе толочь. — Я тебе сейчас фотографию покажу — сможешь вспомнить, приезжала к вам эта девушка или нет?

— Ну, если только уж очень-очень красивая, — честно признался Майкл. — Если в день мы получаем по десять-двадцать писем, — он кивнул в сторону стоящей поодаль машины, где остался его пакет с корреспонденцией, — так это ж представляете, сколько выходит в месяц?

— Та, что нас интересует, — уточнил Чиж, доставая из кармана бумажник, — прислала их всего три недели назад.

Вспомнишь! Если, конечно, хочешь жить, и к тому же без пенсии по инвалидности, — на всякий случай добавил он. Майкл с профессиональным интересом уставился на поданые ему снимки.

— Ух ты-ы-ы! Ну, класс, — восторженно воскликнул он, выпучив глаза. — Вот это я понимаю! Да такую девчонку…

— Ну, ну, ты не очень-то, — толкнул его в бок Сергей.

Слегка, лишь чтобы напомнить о своем существовании, однако от его жеста Майкл чуть было опять не свалился с насиженного места. — По существу давай говори. Своими эротическими впечатлениями будешь делиться в другом месте.

— Нет, ну кроме шуток. Такую бы я запомнил на всю жизнь, если бы довелось посмотреть на одну лишь фотографию.

А уж если бы удалось ее еще и… — Сильная затрещина Сергея все же свалила его с камня и теперь Майклу уже не пришлось прикидываться — чувствовалось, что мозгляк слегка оглушен.

— Язык мой — враг мой, — задумчиво проговорил его обидчик и схватил паренька за шиворот. — А ну вставай, стервец!

Предупреждал же, не заговаривайся! — напомнил он.

— Да я… — тот чуть было не плакал от обиды. — Да я всего лишь хотел сказать, что если бы мне удалось ее еще и увидеть в натуре… — он хлюпнул носом, — то и вообще…

— Ну-ну, — буркнул Сергей слегка виновато.

— Так не видел, значит? Это точно? — упавшим голосом спросил Чиж. — Ты напрягись, напрягись.

Майкл опять попросил снимки и опять долго их разглядывал. — Нет. Точно нет, — наконец ответил он и начал было вновь:

— Нет, ну все же какая… — Он вовремя спохватился и прикусил язык, опасливо покосившись на Сергея. — Я бы такую никогда не забыл, если б видел ее не то что три недели, а даже три года назад, когда мы еще только начинали. Такую точно никогда не забудешь. — И вдруг, что-то припомнив, обрадованно заорал, выпучив свои нагловатые водянистые глазки:

— Кажется, я знаю, в чем дело! Ребята, гадом буду! Я вам расскажу, а вы меня сразу отпустите, договорились, да?

— Только вот не в твоем положении торговаться, — напомнил ему Сергей. — Ты давай, базарь, а мы уже сами оценим, чего стоит твоя информация. Может, набрешешь с три короба.

— Ребята, да вот вам крест! — засуетился Майкл, словно и впрямь во что-то верил, а может, просто кладбищенская обстановка подействовала на него таким образом. — Короче так…

Как раз три недели назад один амбал в наглую увел из нашего ящика все письма. И так два дня подряд. Так что, скорее всего, ее фотки как раз и были среди тех, что он стащил.

— Что за амбал еще такой? — поинтересовался Чиж, переглянувшись с Сергеем. Что-то подобное им говорила Наташа.

— Да я ведь и сам не знаю. — Майкл развел руками, радуясь, что дело, к счастью для него, вроде сдвинулось с мертвой точки и, вполне возможно, вскоре он будет свободен — затрещины, щедро отпускаемые ему этим, кажись, Сергеем, уж очень пришлись Майклу не по душе, а что будет, если за него возьмутся по-настоящему? Он нутром чуял, что Сергея сдерживает только присутствие напарника, и поэтому старательно напрягся, пытаясь вспомнить еще какие-либо подробности, которые могли бы заинтересовать этих двоих. — Я обнаружил, что ящик пустой… Ну, сразу подскочил к Наташке, а та говорит, что вроде крутился там с утра один… Я бегом к Левензону.

Тот выделил Семку, чтоб проучил, значит, этого наглого амбала… А как подкараулили на второй день того бандюгу — Семка и струхнул. Тот такой страшный, сразу видно, что ему кого пришить — все равно, что другому высморкаться. Страшный, здоровый, жуткий…

— Да давай же ты по существу! — не выдержал Чиж. — Хватит уже с нас твоих детских впечатлений.

— А самое-то главное… По существу, как вы говорите…

— Майкл торжествующе оглядел сгорающих от нетерпения друзей, приберегая самое основное напоследок и выдерживая настоящую актерскую паузу.

— Ну! — не сдержавшись, рявкнул Сергей.

— Вот тебе и ну, — снисходительно глянул на него Майкл, в точности зная, что уж сейчас-то его наверняка бить не будут. — Я запомнил номер его автомашины! — эффектно поставил он точку в своем повествовании. — Шикарная тачка, я себе когда-нибудь такую куплю, девок в ней буду…

— Опять? — с угрозой в голосе поинтересовался Сергей.

— Ну, в общем, у него номер был запоминающийся. Три семерки. Совсем как в игральном аппарате. Чего там запоминать-то? Такие еще по блату ставят. Крутые там всякие, бизнесмены. Чтоб все сразу видели, кто едет — и ГАИ-шники и вообще. Я себе когда-нибудь тоже обязательно такой… — Он испуганно сжался, замолк, заметив угрожающее движение Сергея, руку которого, на его счастье, вовремя перехватил Александр.

— А номер-то был не наш, Мшанским он был, — закончил Майкл, благодарно взглянув на своего спасителя.

— Мшанским? — машинально переспросил тот. Дело осложнялось — теперь, видимо, придется гнать в этот самый Мшанск.

— Ну да, я по буковкам определил, — заявил Майкл, гордясь своим сыщицким талантом. — Так, на всякий случай запомнил, ведь красоток тридцать он у нас увел, никак не меньше.

— Он до сих пор не мог забыть нанесенную в том числе и ему лично обиду, ведь из этих тридцати и ему бы обязательно что-нибудь перепало. Может, как раз та самая, фотографии которой он только что держал в руках… — Ведь из этих тридцати и мне бы перепало, — забывшись, повторил он вслух свою мысль, — может, как раз та самая… — Он опять вовремя спохватился, заметив устремленный на него красноречивый взгляд — на сей раз Чижа.

— Сейчас тебе перепадет, — пообещал тот и переспросил:

— Точно, семерки? А может, девятки, или…

— Точно, точно, — угодливо зачастил маленький аферист.

— Точно помню. А тачка — «Ниссан Максима». Как пить дать.

— Что с ним будем делать? — спросил Сергей у Чижа. Может, скормим ему все эти письма? А давай, я его хоть на прощание отметелю, а? Ногу вот, к примеру, ему сломаю, а? Я умею, аккуратненько-аккуратненько так… Чтобы на почту свою всю оставшуюся жизнь на костылях ковылял, да не о девицах, а о здоровье своем побольше думал. А, Саня? Можно? Дай мне его, прошу.

— Пусть живет, гаденыш, — подумав, ответил Чиж и побледневший Майкл с облегчением перевел дух. — Значит, так…

— принялся наставлять он «почтальона», сверля его при этом таким взглядом, что у бедняги мурашки забегали по коже — до него только сейчас дошло, что самым опасным был вовсе не Сергей, а как раз этот, второй. — Если Наташка нам что плохое про тебя расскажет, тебе конец. Я потом проверю. Если соврал нам хоть в малости — конец. Язык держать за зубами.

Словечко своему Левензону про нас ляпнешь — конец. Ясно?

Майкл, послушно кивая в такт каждого «конец», да так истово, что его маленькая головка чуть не отваливалась от чрезмерного усердия, кивнул в последний раз:

— Ясно.

— Ну все, поехали. — Чиж позвал жестом нехотя двинувшегося за ним Сергея, все еще кровожадно, с сожалением оглядывающегося на Майкла. — Время дорого, — пояснил он, — вон ведь как все закрутилось. А этот гаденыш… Хрен с ним.

Уже отъезжая, они услышали пронзительный крик Майкла.

— А ну, останови! Может, стервец еще чего полезного вспомнил? — скомандовал Чиж, и Сергей притормозил машину.

— Ребята, а как же я? Мне ведь теперь через весь город… — К ним уже подбегал запыхавшийся Майкл.

— Тьфу! — только и смог прокомментировать все это Чиж, а Сергей наоборот, развеселился:

— Вот же поганец, ты только посмотри, как наш малец ожил. — Он с веселым удивлением посмотрел на друга и, уже собираясь трогать вновь, услышал:

— Ну хоть письма-то оставьте? Левензон ведь с меня шкуру сдерет.

— Нет, ну это уже просто невозможно, — открывая дверь и делая вид, что собирается выйти, проворчал Сергей. — Ты все-таки решил их съесть, да? — с нарочитым удивлением спросил он переминающегося с ноги на ногу Майкла. — Надумал-таки? — И засмеялся вслед мгновенно бросившемуся наутек маленькому пройдохе:

— Левензону от нас привет!..

Уже выбравшись на автотрассу, ведущую к Мшанску, Сергей все вспоминал, не будучи в силах успокоиться:

— Нет, Саш, ну как он тебе, а? Во наглец! Только что был рад, что хоть живым и здоровым остался, а через минуту уже и довези его, и письма отдай… Вот же порода! — Сергей отчасти словно восхищался таким поведением маленького мерзавца. — Нет, надо было его отметелить, зря ты…

— Да хрен с ним, пусть живет, — отмахнулся Чиж, и вдруг, что-то вспомнив, потянулся к заднему сиденью. — Ну-ка, посмотрим лучше, что за девчонки этим аферистам понаписали на свою голову.

— Давай! — обрадовался Сергей. — Это мне по душе! Даешь просмотр девиц-красавиц!

— Смотри-ка? — удивился Александр, вскрывая уже пятый конверт:

— И эта довольно ничего себе.

— Ага, — подтвердил Сергей. Он оторвался от дороги и бросил на фотографию быстрый оценивающий взгляд:

— Ничего девочка, точно.

— И чего только этим дурехам дома не сидится? — вздохнул Чиж, вскрывая очередное девичье послание. Ведь обуют их для начала такие вот хорьки, вроде этого Майкла, Левензона, и как его… Семки, что ли. А потом и того похлеще начнется.

— Вдруг, какая-то девушка, снявшаяся в купальнике на пляже, чем-то неуловимо напомнила ему Ольгу и Чиж, мгновенно потеряв всяческий интерес к остальным красавицам, не поворачиваясь, бросил Сергею:

— Надоело. Будешь еще смотреть?

— Да ну их, — так же мрачно ответил тот. Ему тоже вдруг вспомнилась Вика. Как она там без него? Ушла ли от альбиноса, и вообще, завязала ли со своей профессией? А что, если ее не отпускают намертво вцепившиеся в нее сутенеры? Нет, надо будет срочно за ней ехать. Вот только поможет другу найти пропавшую невесту… — Выкинь ты все это дело вообще, — посоветовал он Александру. — Прямо сейчас, в окно.

Тот стал выбрасывать конфискованное у Майкла добро, предварительно превращая все в мелкие клочки:

— А то найдет какой-нибудь очередной шустрый аферист и будут девушкам неприятности. Пусть хоть этим повезет. — Сергей молча кивнул, соглашаясь…

— Ну, что будем делать? — Сергей остановил машину в городской черте Мшанска.

— Знаешь, давай хоть разок отоспимся по-человечески, — предложил Чиж. — Найдем какую бабку, что ли, заплатим, поспим, как люди, на кроватях?

— Давай, — согласился с ним Сергей. — Все равно ведь на ночь глядя ничего не успеем. Да и на завтрак не помешает разговеться чем-нибудь домашненьким. Надоело уже одно и то же жрать. — Он кивнул на остатки очередной порции пирожков и «колы». То же самое они покупали сразу после посещения фотографа, только пирожки теперь были другие, с картошкой.

— Ну и поехали тогда на вокзал, — решил Чиж. — На них обычно такие старушки и обитаются…

Мастер Людмила делала маникюр Альбине Георгиевне, жене Мышастого, и победно улыбалась. Правда, ей приходилось делать это незаметно, про себя, чтобы улыбку не заметила клиентка, грузно развалившаяся перед ней в кресле, но от этого приятные, только что услышанные новости не становились менее приятными. А рассказывала эти новости сама Альбина Георгиевна. Говорила она с дамой, разместившейся в соседнем кресле, которой напарница Людмилы также делала маникюр и которая отличалась от своей собеседницы разве что цветом волос и фасоном безвкусных тряпок. Все остальное: излишний вес, крикливость базарной торговки, аляповатость и отсутствие стиля в одежде при несомненной ее дороговизне — все было практически одинаковым. Еще, одним отличием являлось то, что подруга жены Мышастого совсем недавно додумалась-таки поменять свои золотые зубы на металлокерамические, в то время как сама Альбина до сих пор ходила по старинке, на манер старой цыганки или оттянувшей срок зэчки, блестя золотом при каждом открытии своего крикливого рта, то есть, непомерно часто.

Это ее сходство со стареющей Кармен или только что освободившейся бандершей изрядно веселило Людмилу — ведь она-то знала, что на самом деле Альбина является женой преуспевающего бандита-бизнесмена.

Никак не выходит у вас, голубушки, из грязи-то, да в князи, — со злорадством думала она, вымачивая в специальной ванночке грубые пальцы своей клиентки. Мужья-то ваши как-то поднялись, нахватались по верхам всего-чего , в том числе и некоторое умение одеваться и относительно хорошие манеры, а вот вы до них явно не дотягиваете. Живете до сих пор по въевшимся в вашу дряблую кожу обычаям сварливых коммуналок и имеете интеллект тех самых базарных торговок, которых так напоминаете, а может даже, каковыми когда-то и являлись.

Людмила, красивая ухоженная женщина сорока пяти лет, ненавидела их всеми фибрами своей души, стараясь при этом, чтобы ее чувства никак не проявлялись, иначе она моментально потеряла бы свое место, имеющее неплохую доходность даже при патологической скупости большинства своих клиенток. Ее интерес заключался несколько в ином. Будучи женщиной неглупой, она прилежно прислушивалась ко всем их разговорам, благо что те и не пытались что-либо скрывать, постоянно рассказывая друг дружке о делах мужей, щеголяя перед подругами своей осведомленностью, а потом выгодно этой информацией распоряжалась, перепродавая ее заинтересованным лицам, недостатка в которых не наблюдалось. А ненависть обычная, классовая, превратилась уже во вполне осязаемую, конкретную, после случая, когда она получила увесистую пощечину как раз от этой вот самой Альбины Георгиевны, когда поцарапала той палец своим инструментом.

«Мерзавка! — заорала тогда Альбина, словно ей не царапнули случайно палец маникюрными ножницами, но намеренно сунули всю пятерню по-меньшей мере под циркулярную пилу. — Ты это сделала нарочно!» — И закатила звонкую пощечину, продемонстрировав тем самым свои базарные навыки, заключающиеся в умении работать не только языком, но при удобном случае и кулаками. Ее подруги, находящиеся в тот момент в зале, на словах вроде бы осудили такой поступок Альбины, но в душе, чувствовалось, были с ней вполне солидарны: этим хамкам надо периодически указывать их истинное место. Плюс ко всему здесь еще имела место обыкновенная женская зависть к Людмиле — та была весьма симпатичной элегантной женщиной с некоторой, только красящей ее полнотой, в отличие от них, просто грузных и неряшливых, фигурам и лицам которых уже ничего не в силах было помочь, в том числе и этот самый «Эдельвейс», где они проводили большую часть своего свободного времени.

Да еще добро бы Людмила была молоденькой девчонкой студенческого возраста — тогда и завидовать можно было разве что ее молодости — нет, их раздражало именно то, что ей, как и многим из них, было за сорок, а ее тело не шло ни в какое сравнение с грузными телесами этих распустех. К тому же Людмила имела молодого двадцатипятилетнего любовника, встречавшегося с ней отнюдь не ради денег. Конечно же, все это вместе взятое просто не могло их не раздражать…

— Нет, вы себе представляете? — продолжала трещать Альбина Георгиевна. — Нас просто-напросто кинули! Все наше СП накрылось медным тазом! Уже второй наш проект! Черт бы все побрал!

— Да как же так, Альбочка? — с наигранным ужасом взметнула руками собеседница, выплеснув при этом из ванночки часть раствора прямо в лицо обрабатывавшей ее маникюрши и делая при этом вид, что ничего не замечает. — Как такое могло произойти?

— А вот… — распространяя вокруг себя луковый аромат, в облаке которого, испытывая от него легкое головокружение, сидела и Людмила, отвечала Альбина. — Могло! Да еще как! В общем, слушай меня сюда… Приехали мы в Москву, в министерство. Надо было дать одному там взятку, чтобы он устроил нам лицензию на вывоз. В общем, вывоз неважно чего, я и сама это плохо поняла. А жена Коноплянова… Знаешь ведь жену Коноплянова? Жена Коноплянова договорилась по телефону с работником министерства, что он эту взятку передаст… в общем, неважно, кому, в общем, передаст ее кому надо. Вот. Ну, этот самый знакомый ее знакомого и передаст, поняла? А из наших его никто раньше не видел… И вот мы приезжаем, останавливаемся в гостинице, шикарной, разумеется… Забыла, как там ее… В общем, там еще пальма у входа растет и хорошая жареная картошка в ресторане; мы ею объедались буквально, больше даже, чем икрой… Ну, неважно. В общем, на следующий день мы в условленное время ждем в министерстве этого человека. Ну, чуть раньше пришли, не опаздывать же, все-таки деловая встреча… Подходит он, представляется, все сходится, он в курсе всех наших дел, мы ходим за ним по коридорам, он собирает бумажки, заходит в кабинеты, со всеми там здоровается, потом берет у нас деньги и мы ждем его четыре часа, пока не начинаем понимать, что здесь что-то не так… Ну, вернулись в гостиницу, звоним жене Коноплянова, та обещает нам разобраться и перезвонить, а сама созванивается с тем, министерским. Через некоторое время в гостиницу прибегает запыхавшийся человек, называется тем самым, что должен был нам все устроить и удивляется, что мы не пришли! Представляешь? Ему позвонила жена Коноплянова, ругалась, и велела быстро идти к нам в гостиницу разбираться! Но ведь это совсем другой человек, не тот, что был в министерстве! И оба назвались одним именем!

— Ужас! Какой ужас! — опять всплеснула руками подруга, опять попав в глаза своему мастеру брызгами раствора и опять этого «не замечая». — А сколько вы ему дали денег, Альбочка?

— Десять тысяч долларов! Негодяй!.. В общем, мы уже потом, задним числом с помощью этого настоящего, из министерства, во всем разобрались. Видимо было так… Кто-то, кто был в курсе всех наших СП-шных дел, подослал того афериста чуть раньше времени, и он опередил того, настоящего! Но кто же был в курсе всего? Мы же ни с кем — ни-ни! Никогда! И что нам теперь делать? Мой Мышастый, например, мне теперь точно ничего больше не даст. Разве хоть кто-то из наших мужей еще чего-то нам даст? Я даже боюсь ему об этом говорить, он ведь будет смеяться — это еще хуже, чем если бы он ругался!..

Ой!.. Я же там купила такую кофточку! Ты просто обалдеешь! В общем, там идет сначала синий — вот так. А здесь белый…

Вот, а потом…

Ну и мурло, — злорадно подумала Люда, — так тебе и надо, кухарка чертова! Жри свою жареную картошку и смотри телесериалы. Еше в бизнес полезла, идиотка!

Это была небольшая, но весомая победа Людмилы в ее скрытной войне с этими возомнившими о себе плебейками, которую она им тайно объявила. Огромных трудов ей стоило уговорить своего любовника, чтобы тот вместе с друзьями провернул эту нехитрую операцию, уже десятками раз описанную в «Аргументах и фактах», в рубрике «Курсы для простаков». Ее Валерка долго упирался, опасаясь, что все может всплыть, после чего не сносить им всем головы, но, заручившись поддержкой шустрых приятелей, в итоге все же решился, и теперь три тысячи баксов — ее доля — пойдут уж отнюдь не на безвкусные кофточки, о которых сейчас кудахчет эта дура, а… Потом она еще решит, на что они пойдут, да и дело здесь не только в деньгах, а в чувстве морального удовлетворения — в том, что она обула всех этих провинциальных тупиц. Да, она, Люда Пахомова, имеющая молодого любовника, приятную внешность, и не жрущая жареную картошку, да еще закусывая ее при этом сырым луком… Кто и как узнал твои бизнес-секреты, спрашиваешь?

Да ведь весь «Эдельвейс» часами слушал твои разглагольствования об этой намечающейся дурацкой поездке, и теперь черта с два ее, истинную виновницу этой классической комбинации для кидка лохов кто-нибудь вычислит!

А потом, — с удовлетворением подумалось Людмиле, — дома или где там еще, тебя, тупица, ожидает еще один маленький сюрпризец. Когда ты откроешь свою безвкусную сумочку, в которой скорее почтальону впору разносить свое казенное добро, а ты бегаешь с такой по модным салонам, ты увидишь этакое маленькое веселенькое письмецо. Уж не знаю, на самом ли деле тебе изменяет твой Мышастый, что утверждается в анонимном послании со стопроцентной уверенностью, но нервотрепка тебе будет обеспечена, это точно. Я так решила! Я, Люда Пахомова!

А Мышастый? Да лучше бы он действительно тебе изменял, что, наверняка, с удовольствием и делает — разве станет нормальный мужик ложиться в одну кровать с такой вот… Нет, точного названия, пожалуй, и не подобрать. Неужели он и впрямь спит с этой коровой? Правда, я и его самого не видела, но все равно, сомнительно… Почему я в мнимые любовницы выбрала именно секретаршу? А кого, собственно, еще? Разве не для таких целей и существуют у всех у них непременно красивые секретарши?

— Пожалуйста, другой пальчик, — вежливо попросила Люда.

Пальчик! Да разве ж это пальчик?! Сарделина!..

— Вот это дело! — вынес свой приговор довольный Сергей, расправляясь с яичницей. Перед этим он приговорил груду жареной картошки и несколько котлет. То же самое проделал и Чиж, который закончил чуть раньше друга и сейчас задумчиво ковырял спичкой в зубах. — Спасибо, бабуля, — поблагодарил парень симпатичную старушку, копошащуюся рядом, в маленькой кухне двухкомнатной «хрущовки», где они провели ночь. — Так мы еще останемся, договорились? Сами не знаем пока, на сколько еще затянется наша командировка. Деньги мы вам вперед заплатим, не сомневайтесь.

— Оставайтесь, конечно, чего там. Ребята вы хорошие, и даже не пьете, как я погляжу… Таких постояльцев зазря не выгоняют, — приветливо улыбнулась та. — И мне к пенсии хоть какая-никакая, а прибавка будет…

— Ну, что будем делать? — спросил Чиж, открывая дверцу «Москвича». — Как нам найти того амбала с тремя семерками?

— Знаешь, — ответил Сергей, садясь рядом, на пассажирское сиденье, — я думаю, нечего нам мудрить. Гони-ка ты прямиком в ГАИ. Там мы все и узнаем о владельце машины.

— Ишь ты? — удивился Александр. — Вот так вот у тебя все просто, да? А выдадут они нам такую информацию? Мне никогда ничего подобного делать не доводилось.

— Да мне тоже, — признался Сергей. — Но если подумать, ничего сверхъестественного мы не потребуем. Мало ли, зачем мы можем его искать? Может, стукнули его куда в задок, теперь вот компенсировать желаем…

Молоденький светловолосый паренек в форме лейтенанта милиции, которого Сергей остановил прямо в коридоре, сначала посмотрел на друзей недоверчиво.

— А зачем это вам? — поинтересовался он. — В принципе, можете заполнить бланк заявления, и — в окошечко на первом этаже. Укажите там причины розыска автомашины, что-то еще…

Там вам все подскажут.

— Слушай, — Сергей с нарочито озабоченным лицом приблизился к нему вплотную, — не надо нам всей этой бумажной канители. Нам по-быстрому надо, понимаешь? — Он незаметно сунул что-то в руку лейтенанта, который сначала ее отдернул, но затем, бросив на зеленую купюру быстрый взгляд, сунул деньги в карман. Легкая краска стыда все же проявилась на его веснушчатом лице — наверное, слишком мало он пока проработал в этой славной организации, еще не обвыкся.

— С дружком он одним нашим столкнулся, понимаешь? — принялся Сергей прояснять ему ситуацию. — И сейчас знаешь сколько с него содрать хочет? Звонит, угрожает даже… Так что ты нам собери на него все что можно. Ну, адрес его, телефон, место работы. Все, что найдется. Надо же нам знать, что за деятель такой трясет нашего друга? Да ты не сомневайся, — добавил он, видя, что лейтенант все еще колеблется, — мы ж не бандиты какие, а то б и без тебя быстро всю его подноготную узнали. — Он посмотрел белобрысому в глаза.

— Ладно, — наконец согласился тот, — ждите меня здесь.

— Сколько ты ему сунул? — поинтересовался Чиж, когда они с Сергеем отошли к окну, в угол.

— А, пустяки, — махнул рукой тот, — десятку.

Лейтенант вернулся минут через пятнадцать и, сунув друзьям небольшой листочек, как-то странно на них посмотрел.

— Что, что-нибудь не так? — забеспокоился Чиж, одновременно пробегая глазами скупую информацию:

— Мышастый Антон Алексеевич, год рождения, машина, номер, выдано… Ага, вот домашний адрес… Затем… фирма «Маркетинг-центр», тоже адрес… — вслух зачитал он. — Все нормально, а что такое? — Ему очень не нравился непонятный взгляд белобрысого.

— Или вы, ребята, только вчера родились, или приехали откуда… — задумчиво проговорил тот, и видно было, что он уже жалеет о том, что с ними связался. — Это один из крупнейших воротил нашего города. И если вы ему действительно что-то помяли, да еще думаете дергаться, он вас в бараний рог… Да только сдается мне, что отговорка это у вас. Не знаю, что вы там затеяли, а только зря я вам… — Лейтенант безнадежно махнул рукой и поспешил удалиться, видимо, боясь передумать и обменяться бумажками обратно.

— Вот тебе бабушка, и Юрьев день, — пробормотал Чиж, еще раз пробегая листок глазами и пряча его в бумажник. — Только главбандита города нам с тобой не хватало.

— Как думаешь, зачем он потащился в Благогорск? Чтобы обворовать ящик этого Левензона? — спросил Сергей. — Что ему, больше нечего делать?

— Да не он это наверняка был, — предположил Александр, что-то про себя обдумывая. — Во-первых — один, без охраны…

Это явная глупость. И вообще, такому только по ящикам и лазить… У него шестерок пруд пруди. Разве что… — Он помедлил.

— Ну, — поторопил Сергей, — чего тянешь?

— Я думаю, он специально послал своего… Ну, зама, что ли, или шофера, по конфиденциальному делу, чтобы мелочь всякая в это дело посвящена не была. Или кто-то из них на его машине без его ведома скатался туда-обратно.

— А поскольку такое невозможно, — продолжил за него Сергей, — то здесь, видимо, скорее подойдет первый вариант: он действительно послал… ну хоть шофера, по весьма деликатному делу. А значит, фотографии сейчас находятся у него.

И твоя Оля возможно, тоже.

— Да я его сам в бараний рог согну, — проскрипел зубами Чиж. — Только как до этого ублюдка добраться? Да чтобы свора его нам не помешала. Тепленьким бы его, гада, взять!

— Надо думать, — попытался успокоить друга Сергей. — А ты охолонись пока малость, чтобы горячку не пороть. — Он положил руку Александру на плечо. — Сам же меня учил, помнишь?

Выдержка, спокойствие.

— Ладно, — согласился тот, — постараюсь.

— Давай-ка сгоняем пока по этим адресам, — предложил Сергей, — присмотримся, где он живет, где чего. А там, может, и мысль какая в голову придет, тогда покумекаем.

— Поехали, — согласился Чиж. — Все равно, лучшего варианта мы пока не имеем…

— Ого! — воскликнул Сергей, увидев особняк, обнесенный высоким забором, когда они подъехали к означенному в документе местожительству Мышастого. — Здесь и я бы не отказался пожить. Хотя бы этак с недельку.

— Да уж, — согласился с ним Чиж, тоже впечатленный роскошью жилища их предполагаемого врага, — живет, сволочь.

Когда они медленно проехали мимо главных ворот, охранник, стоящий возле сторожевого домика, проводил их машину профессионально цепким взглядом.

— Все понял? — спросил Чижа Сергей. — Службу свою ребята знают туго. И кобура висит на поясе специально, чтобы глупых мыслей у кого случайно не возникло… Черт, — через некоторое время произнес он, — из-за этого дурацкого забора ничего не увидишь. Где — что, имеются ли собаки, еще какая охрана?

— Так ведь на то он и поставлен, чтобы жизнь хозяина от любопытных глаз оберегать, — философски рассудил Александр.

— В общем, тут все более-менее ясно. Мой дом — моя крепость.

Давай-ка мы теперь на работу к нему сгоняем, в этот его «Маркетинг-центр». Может там он поуязвимей окажется, легче к нему подобраться будет…

Подъехав к найденному без труда зданию, друзья с унынием констатировали, что здесь их ждал тоже отнюдь не проходной двор — через стеклянную стену роскошного фасада ясно просматривался огромный вестибюль со стеклянной же будкой охранника, в которой сидел одетый в форму милиционера человек, а еще двое в гражданском неспешно прохаживались рядом, заложив руки за спину.

— Ну вот, мент и еще двое орлов, — с унынием подытожил Сергей. — Тоже не подарок. Без предварительного звонка или какого спецпропуска вряд ли войдешь. Уж мы-то, по крайней мере, точно — они наверняка всех работников в лицо знают…

Сергей припарковался рядом с большой автомобильной стоянкой, предназначенной только для работников находящихся в здании фирм. Места на ней занимали в основном роскошные иномарки, каждая из которых стоила денег, сроду не виданных как Сергеем, так и Чижом. При въезде на стоянку, обнесенную по периметру красивой цепью, подвешенной на столбики метровой высоты и выполняющей скорее декоративную функцию, также сидел охранник в небольшой будке.

— Со всех сторон себя огородили, — проворчал Сергей — Не подберешься.

— Судя по табличкам, в этом здании находится пять различных фирм, — задумчиво проговорил Чиж. — И одна из них — Мышастого.

— К чему ты клонишь? — посмотрел на него друг. — Пять или десять, какая разница? Ты что, что-то придумал?

— Да нет, просто размышляю вслух, — ответил тот и вдруг застыл, уставившись на автомобильную стоянку:

— Вон, гляди, не «Максимистый» ли это наш «Ниссан»?

— Ага, он, точно, — приглядевшись, подтвердил тот. — «Ниссанистый Максим». А ну-ка, подойду поближе, пригляжусь.

— Он вышел из машины…

— Она, все три семерочки наши, — вернувшись, доложил он. — Слушай, я думаю, у нас только один вариант пока и есть: дождаться хозяина и заценить его вблизи. Ну, еще можно за ним прошвырнуться, поглядеть — вдруг он не домой поедет, а нам чем больше адресов его узнать, тем для дела лучше. А вообще, не представляю даже, что нам теперь делать, — признался Сергей. — Не подходить же к нему: «Здравствуйте, скажите пожалуйста, зачем вы своего холуя посылали по чужим почтовым ящикам шастать? Только честно!..» А ты как, ничего не надумал?

— Нет, — ответил Чиж, — голова что-то совершенно пустая. Ты прав, надо его подождать, интересно будет хоть на физиономию полюбоваться. Только учти, ждать ведь долго придется, рабочий день-то только начался. На обед он, наверное, вряд ли куда поедет, я думаю, у них там внутри всего хватает, вплоть до биллиарда и финской бани.

— Ничего, подождем, нам не привыкать, — ответил Сергей, поудобнее разваливаясь на водительском кресле.

Потянулись томительные часы ожидания…

— Слушай, а не прикинуться ли нам хозяевами ящика? — вдруг пришло в голову Сергею, когда различные варианты от долгого ничегонеделания были прокручены в голове уже по десятку раз. — Возьмем его за горло: а ну, сволочь, признавайся… А? Ерунда, да?

— Ерунда, — подтвердил Чиж. — Чего получше придумай.

Начав было травить истории из жизни своего интим-клуба, Сергей, почувствовав полное отсутствие интереса к этой теме со стороны приятеля, умолк. Он и завел-то этот разговор специально, чтобы только его развеселить…

Наконец Чиж, взглянув на наручные часы, сказал:

— Ладно, Серега, пойду поболтаюсь рядом со стоянкой.

Черт его знает, во сколько они там заканчивают. Знаешь, куплю-ка я цветов и буду расхаживать поближе к его машине, вроде свидание у меня где-то здесь назначено. Людей тут ходит много, так что подозрений это вызвать не должно. А если он выйдет не один, может удастся что-нибудь услышать из разговора, когда они к машине подойдут — нам сейчас любая информация пригодится. А ты сиди, будь наготове. Лады?

— Лады, — кивнул Сергей. — Иди, влюбленный.

Удалившийся на поиски цветов Александр вернулся минут через двадцать. Держа в руках небольшой букетик гвоздик, он принялся расхаживать возле автомобильной стоянки, время от времени нетерпеливо поглядывая на часы, словно кого-то поджидая. При этом он старался курсировать как можно ближе к машине Мышастого. Прошел примерно час времени, пока наконец Сергей, внимательно вглядывающийся в каждого покидающего здание человека, увидел появившегося в дверях здоровенного мужика, весьма смахивающего на описанного Майклом амбала.

Вслед за ним появился мужчина лет пятидесяти с гаком, кряжистый, со слегка выпирающим животом. Он о чем-то разговаривал с идущей рядом высокой изящной брюнеткой, одетой в строгий деловой костюм, позволяющий, однако, оценить ее загорелые ноги. Слегка склонив голову, она улыбалась, слушая, о чем рассказывает ей животастый.

Он? — прикинул Сергей и, занервничав, поискал взглядом Чижа. Тот тоже явно узнал амбала по описанию, потому что тут же максимально, насколько это было возможно соответственно ситуации, приблизился к машине с искомым номером и, изображая теперь уже крайнюю степень возбуждения, озирался по сторонам и поглядывал на часы уже чуть ли не ежесекундно… Узнал! — У Сергея отлегло от сердца. Он запустил двигатель и принялся наблюдать, готовый к любым действиям. Он увидел, как насторожился амбал при виде Чижа, разгуливавшего в опасной близости возле машины своего патрона, и как оценив ситуацию, очевидно приняв того за счастливого влюбленного, расслабился, и теперь уже совершенно спокойно открыл дверцу автомашины, помогая хозяину усесться внутрь. А тот, помахав рукой брюнетке и что-то крикнув ей на прощанье, отчего та весело рассмеялась, уселся в машину, после чего амбал захлопнул за ним дверь. Черноволосая красотка направилась к другой автомашине — Сергею с его места не удалось засечь ни ее номер ни даже марку, а Чиж, мгновенно потеряв всяческий интерес к предполагаемой встрече с девушкой, стал удаляться, стараясь это делать как можно более неспешно, чтобы не привлечь к себе внимания. И только выйдя из поля зрения объектов, он максимально быстро рванул к нетерпеливо дожидавшемуся его Сергею.

— Быстро! Трогай! — Он напряженно всматривался в выезжающие со стоянки автомашины:

— Вот! За этой!

— Но это же совсем другая… — удивленно пригляделся тот. — Друг указал на старенький «Опелек» коричневого цвета, медленно набирающий скорость.

— Гони, гони, потом все объясню! — прикрикнул на напарника Чиж, раздосадованный его медлительностью. — Давай же!

Тот молча прибавил газу и, сделав крутой поворот, пристроившись за удаляющимся «Опелем», тут же проскочил на только что загоревшийся красный свет, едва не зацепив крылом переходившую улицу старушку. — «Опель» сам уже на желтый шел! — оправдываясь, он кивнул на идущую перед ним автомашину. — Иначе упустили бы, точно говорю, — продолжал убеждать он, хотя Чиж не сказал ему ни слова…

— Так за кем едем? — поинтересовался Сергей, когда горячка сошла на нет и они уже вполне мирно следовали за машиной, идущей с небольшой скоростью, и тут же, присмотревшись повнимательнее, сам узнал и удивился:

— Это не та ли самая девица, что вышла с нашим Мышастым?

— Она самая, — подтвердил Чиж. — Кажется, она его секретарша. А если это именно так, девчонка может быть в курсе многих его дел. — И дождавшись момента, когда пришлось притормозить на светофоре, толкнул друга в плечо:

— Давай махнемся местами. Быстрей! — Они быстро поменялись местами, обогнув машину с разных сторон, словно двое взрослых переростков, воспользовавшись вынужденной паузой, надумали поиграть вокруг автомашины в салочки. И уже усевшись за руль, Александр пояснил:

— Так, на всякий случай. Конечно, эта баба вряд ли сумеет распознать, что за ней увязался хвост, не шпионка же она какая, в конце-то концов, но так оно будет надежнее. Меня учили, я знаю, как это надо делать. — И повернувшись к Сергею, ухмыльнулся:

— Чего молчишь-то?

— Да ведь все равно не ответишь, — также хмыкнул тот. — А то я не знаю.

— Насчет того, кто, где и для чего меня учил?

— Ну да.

— Скажу, — пообещал Чиж. — Но потом. Дай мне только Олю свою найти, и расскажу. Тебе, ей, обоим все расскажу. Договорились? — Сергей кивнул…

— Так, кажись прибыли, — догадался Чиж. Все время, проведенное в преследовании, он по-хитрому перестраивался из ряда в ряд, то пропуская перед собой несколько машин, удаляясь от контролируемого объекта, то вновь нагонял, а разок даже выехал вперед, заранее предупредив Сергея, с восхищением следившего за его перемещениями, чтобы тот ни в коем случае не вздумал поворачивать голову, разглядывая находящуюся в салоне женщину. — Спальный район начался.

Действительно, «Опель» запетлял, маневрируя между домов и, наконец, остановился возле стандартной пятиэтажки, выбросив напоследок в воздух облако ядовитого синего дыма.

— А тачка у нее дряхлая, наподобие нашей, — обронил Чиж и тут же дал команду:

— Давай-ка быстренько за ней, и постарайся засечь квартиру, в которую девчонка зайдет. Только смотри, не вызови подозрений. А то меня она, может и запомнила, с букетиком-то? — поясняя, бросил он вдогонку уже выбирающемуся из автомашины Сергею.

Вспомнив про букет, он подобрал его с заднего сиденья и уже хотел было выкинуть в окно, но передумав, положил обратно. — Может, сгодится, — произнес он задумчиво…

Вернулся Сергей.

— Порядок, седьмая квартира, третий этаж, — бодро доложил он.

— Тебя не засекла?

— Нет, я шел парой пролетов ниже, а как только она остановилась, тоже замер, — объяснил Сергей.

— Ну, тогда подождем немного, чтобы клиентка расслабилась с дороги, да и заглянем в гости, — решил Александр. — Только не оказалось бы там всяческих мужей, детей.

— А что мы будем с ней делать? — поинтересовался его друг.

— Да просто побеседуем, — мрачновато ответил Чиж. — Но если она окажется чересчур строптивой, придется слегка и попугать, не без этого. А мужа, если потребуется, придется вязать и все такое… Ты как, Серега, готов?

— Всегда готов! — бодро отрапортовал тот. — Я его ка-ак приложу…

— А вот этого-то как раз и не надо. Они же все-таки обыкновенные обыватели, не бандиты. Они вообще, скорее всего, тут ни при чем, — слегка поучающе охладил его Чиж…

Выждав полчаса, он объявил:

— Все, пора! — И захватив цветы, первым направился к подъезду.

Изобразив на лице улыбку, стараясь, чтобы в сектор обзора дверного глазка попал и букетик гвоздик, он ждал, когда на его звонок откроется дверь. Через некоторое время замок щелкнул и сквозь образовавшуюся щель на него с удивлением смотрела знакомая брюнетка, уже переодевшаяся в домашний халатик. Она встряхивала мокрыми волосами — видимо, только что мыла голову.

— Вы к кому? — с недоумением спросила она.

— К вам, — все так же улыбаясь, ответил Чиж, и, сделав шаг вперед, зажал ее открывшийся было в крике рот и потащил дальше, в коридор. Сзади Сергей молча запирал за собой дверь…

— Что скажете, Оленька? — ласково спросил посетивший «комнату для свидетелей» Воловиков. — Не надоело вам тут у нас?

— Что вам еще от меня надо? — устало спросила женщина.

Она сидела на кровати и с тоской смотрела на бодро вошедшего мужчину. — Вы ходите ко мне уже целую неделю. Как вы можете так поступать? Ведь вы же капитан милиции.

— Неужели я вам успел надоесть? — притворно удивился Воловиков. — Надо же. А я-то, старый дурак, надеялся, что нравлюсь, что мы отлично с вами ладим… Ну ничего, совсем скоро вы будете свободны. Программу защиты свидетелей нам не утвердили и, возможно, я вас выпущу прямо сегодня.

— Вы меня отпустите? — недоверчиво переспросила Ольга.

— А вы сами теперь меня не боитесь?

— Вас? Помилуйте… Оленька, да вы, верно, шутите! Чего же мне бояться такой очаровательной женщины? — Он подошел к Ольге ближе и галантно поцеловал ей руку. Затем постоял, что-то про себя обдумывая, и предложил:

— Ладно, моя хорошая, по случаю предстоящей разлуки… Чтобы у тебя осталась добрая обо мне память… В общем, давай-ка последний разик… — Он уже стаскивал с себя милицейскую форму.

Ольга обреченно смотрела, как с него слетают остатки одежды, открывая сухое жилистое тело, так опостылевшее ей за прошедшую неделю, и на ее ресницах блестели слезы. Как ей все это вынести?

— Я не хочу… — слабо запротестовала она, когда полностью раздевшийся капитан принялся стаскивать с нее халат.

— Ну, ну, Оленька… — ласково уговаривал Воловиков, уже отбрасывая его в сторону и жадно разглядывая ее обнаженное тело, которое за неделю, прошедшую в беспрерывных с ним утехах, совсем не успело ему наскучить, скорее даже наоборот. — Ну, ну, миленькая, ты же всегда была послушной девочкой… — Он уже положил женщину на кровать и пристраивался сверху. — Сейчас тебе станет так сладенько, так сладенько, что сама не захочешь меня отпускать. Ведь такое бывает каждый раз, ты вспомни, вспомни… — Капитан с интересом наблюдал, насколько сильно ему удалось смутить Ольгу. А та, промолчав, лишь прикрыла глаза и отвернула лицо — возразить ей было нечего.

— Нет… — пока еще контролируя себя, но чувствуя, что уже через секунду окажется неспособной это делать, Ольга в какой-то момент попыталась его оттолкнуть, но ее руки за последнее время так ослабли, а капитан был таким сильным…

— Не капризничай, моя хорошая… — Еще слыша хриплый шепот Воловикова, женщина с отчаянием ощущала, как неумолимое бурное течение в очередной раз подхватывает ее ставшее безвольным тело, подобно не умеющей оказать сопротивление ничтожной маленькой щепке. — Будь послушной…

— Как с ней поступим? — спросил Воловиков Желябова, сидящего за столом напротив и как раз опрокидывающего в этот момент рюмку коньяка. — Опять будем усыплять?

— Нет, зачем? — смачно выдохнув, возразил тот. — Я ее так заберу. Покатаю по городу, даже в окошко дам поглядеть, а потом опять сюда.

— Не знаю, чего тебе ее катать? Зачем все усложнять?

— А так интереснее, — пояснил Желябов, закуривая. — Смысл-то всего затеянного в чем? Чтобы все обставить покрасивее, насколько это возможно. А то можно было развлекаться и по-простому, без театрализации; и денег тогда меньше бы ушло, но зачем? Нет, я за другое… Ты вот что лучше мне скажи: вы с Антоном — как, не слишком ее заездили? Вам-то она свеженькой досталась. Небось, сейчас как выжатый лимон.

— Ты это брось, — нахмурился Воловиков, стараясь выдержать его пристальный взгляд. — Делали все, как было между нами договорено, без излишеств. Вообще, что-то не нравятся мне твои вопросы… — Вопрос действительно вызвал у него раздражение, и вызвал именно потому, что попал в точку. Всю неделю, проведенную в бесконечных постельных утехах, Воловиков пользовался «Виагрой», хотя ранее никогда не признавал подобного рода средств и никогда бы в этом не признался. И при этом вытворял с пленницей все, что взбредет в голову, и плевать ему было на все их договоренности. А как нормальному мужчине удержаться, когда в его полнейшем распоряжении оказалась такая уникальная во всех отношениях красавица? И вообще, что такое есть эта жалкая неделя, если он готов был продолжать тешиться с ней до бесконечности…

— Да ладно, ладно, — примиряюще произнес Желябов, — успокойся. Девчонка-то что из себя представляет? Оправдала эта самая скрипочка наши ожидания?

— Скрипочка наша — товар ручной, штучный. Уж никак не дешевый ширпотреб… — Воловиков тянул паузу, явно стремясь раздразнить своего собеседника побольше. — Но ведь многое зависит еще и от исполнителя. От смычка, которым мастер работает. И как он его употребляет — технично ли? Мне, к примеру, — без излишней скромности признался он, — доводилось своим инструментом извлекать из нее такие чарующие звуки!

Мышастому, кстати, тоже. Волшебная скрипка и поет волшебно — куда там до нее какой-нибудь серийной модели, сляпанной на конвейере. И вообще, я уж и не припомню, когда мне приходилось столько этим делом забавляться. Просто вторая молодость, да и только! Да скоро сам все узнаешь, чего говорить.

— Ну и ладно, — торопливо произнес изрядно возбудившийся от таких разговоров Желябов, — сдавай тогда смену, да отчаливай. Через неделю увидимся, и тогда мне тоже наверняка найдется, чем перед вами похвастаться. Уж я сыграю на ней что-нибудь веселое. Найду — что.

— Да, через неделю будем эту историю заканчивать, — задумчиво, с явным сожалением сказал Воловиков. — Интересно, как у нас все пройдет? Красиво ли получится?

— Должно бы, — подтвердил Желябов. — Думаю, представление выйдет еще то! Мы все, наконец, предстанем перед ней вместе: ты в форме, я в халате, Антон просто так, Филипыча воскресим, в общем, у девчонки крыша поедет наверняка, тут у любого бы поехала… Ну и еще всяческие штучки, те же пиявочки… У тебя-то она как, еще держалась?

— Да уже начало проявляться помаленьку. То по-прежнему верит, что я капитан милиции, и тогда меня всерьез стыдит…

— Он коротко хохотнул. — То начинает утверждать, что все происходящее с ней кем-то подстроено — получается, уже сама не знает, что и думать. В общем, доходит наша красавица помаленьку. — Он встал. — Ну, счастливец, готовься принимать у меня смену…

Ольга удивилась, узнав в вошедшем в ее комнату мужчине старшину Иванько — его она не видела всю неделю, что провела здесь в заточении. Навещал ее только капитан Решетников и только с одной, вполне определенной, донельзя омерзительной для нее целью.

— Гражданка Скрипка, на выход! С вещами! — как и раньше, чрезмерно громким голосом скомандовал он.

Внимательно присмотревшись, Ольга не смогла заметить в его бесстрастном взгляде ничего, что могло бы указать на осведомленность старшины о проделках своего начальника, о том, что тот с ней вытворял. «Может ли такое быть? — спросила она себя растерянно. — Наверное, может… При виде красивой женщины не устоял перед низменными инстинктами самца, воспользовался служебным положением, запер ее в комнате для свидетелей, не давал ей ни с кем контактировать, сам дважды в день приносил еду… И еще, может она сама частично во всем виновата — возбудила его своими рассказами, тем, что сделал с ней тот, первый мерзавец? Может тогда и этот захотел изведать того же, ведь он тоже мужчина, и ему тоже хочется попробовать чего-то такого, что… Но как же ей было не рассказать, ведь он сам буквально вынудил ее к этому…»

— Куда вы меня забираете? — очнувшись от невеселых размышлений, спросила женщина старшину. — Неужели и впрямь собрались отпускать?

— Я не в курсе, барышня, — серьезно ответил тот. — Мне велено забрать вас с вещами, и все.

— Тогда отвернитесь, — попросила Ольга, — мне нужно переодеться.

— В таком случае я зайду через пять минут, — решил старшина. — Пяти минут вам ведь хватит?

— Должно хватить, — согласилась Ольга и, дождавшись, когда старшина закроет за собой дверь, огляделась — собирать ей было особо и нечего. Она скинула халат и переоделась в платье. Обула босоножки, почти побросала, не стараясь слишком тщательно укладывать, другие свои немногочисленные вещи, косметику — что там еще? Вроде бы все. «Опять переезд, — обреченно подумала она. В то, что капитан так вот запросто ее отсюда выпустит, Ольга не верила. Ведь если он ее отпустит и она заявит на него, как он будет тогда выворачиваться? Хотя, кому ей, собственно, на него жаловаться? Какому-нибудь вышестоящему начальству? Ведь насколько она поняла, он является начальником сто пятого, кажется, отделения милиции. И стоит ли ей вообще жаловаться — разве ей кто-то поверит? Да ведь все произошедшее с ней не уложится ни в одной нормальной голове! И вообще, нормально ли с головой у нее самой или она уже потихоньку сходит с ума? Но если ее все-таки отпустят, лучше просто бежать из города, куда глаза глядят. Немедленно, пока будет возможность. И не надо ей больше ничего. Не станет она требовать наказания для всех этих мерзавцев, а то неровен час, только найдет на свою голову очередных приключений, продолжения этой „киносъемочной“ истории…

Да, наверное, она так и сделает. Просто унесет отсюда свои ноги подальше…»

Испытывая сильную слабость в измученном теле, Ольга присела на кровать и принялась ожидать появления старшины.

Девушку томило недоброе предчувствие — каждый новый переезд ассоциировался теперь у нее с чем-то нехорошим, ведь все они оборачивались для нее обычной сменой мужчины, появлением нового хозяина, словно ее тело отныне ей больше не принадлежало и она давно стала какой-то вещью, предназначенной для утехи мужского естества, на манер ожившей куклы из секс-шопа. И если ее перевезут и запрут в очередной комнате с отсутствием запора изнутри, да еще с непременным душем…

— Готовы, гражданочка? — На пороге вновь возник молодцеватый старшина. — Пройдемте, капитан Решетников ждет.

Ольга, прихватив с собой чемоданчик с вещами, поплелась перед сержантом — он вроде бы говорил, что положено именно так. Вот она уже и привыкла ко всему, словно какая-нибудь уголовница… Вот знакомая дверь, и…

— Присаживайтесь, Оленька. Старшина, вы свободны! — Капитан был очень любезен, и это почему-то ей очень не понравилось; давно завладевшее ею неприятное предчувствие только усилилось. Наверняка он задумал сделать в отношении нее какую-нибудь очередную гнусность. Сейчас девушка была уже твердо убеждена: что бы он ни придумал, ничем хорошим для нее это закончиться не могло. — Ну что, Оленька, — он оглядел ее, сидящую на знакомой ей табуретке, с головы до ног, — я вижу, пребывание в нашем отделении пошло вам на пользу. — Судя по всему, капитан остался весьма доволен результатами своего осмотра.

— Вы что, издеваетесь надо мной? — спросила Оля.

— Ничуть. Разве с вами здесь плохо обращались? — довольно искренне удивился мужчина, словно не он сам лично насиловал ее в течение многих дней, попросту сменив делавшего с ней то же лжережиссера. «Нет, из нас двоих — один точно ненормальный.» — опять подумалось Ольге. Но кто?.. — А хотите, мы с вами сейчас позовем старшину и поинтересуемся у него, как вам здесь жилось, не было ли каких-нибудь нарушений вашего содержания, производившегося в строгом соответствии с правилами, разработанными специально для программ защиты свидетелей? — поинтересовался капитан.

— Нет, — торопливо заявила Ольга. — Не хочу.

— Напрасно. — Капитан выглядел расстроенным. — Вы убедились бы, что… Хотя ладно, — оборвал он сам себя, — а почему вы не спрашиваете, где сейчас находится пригласивший вас в наш славный город «кинорежиссер»?

— И где он? — безразлично повторила за ним женщина.

— Он находится в центральном следственном изоляторе, — радостно сообщил капитан Решетников, глядя ей в глаза, — но скоро будет освобожден. Следствие по его делу заканчивается, само дело закрывается.

— Как так закрывается? Но почему? — наконец немного оживившись, избавившись от владевшего ей безразличия, заволновалась Ольга. — Что, разве он ни в чем не виновен? — У нее просто голова пошла кругом.

— Да в чем же? — опять удивился капитан. — В том, что он будто бы изнасиловал вас в спортзале, да еще столь циничным, как вы тут недавно сочиняли, способом? И после этого продолжал насиловать вас еще целую неделю? Так ведь это, уж извините, только ваши слова. А он заявил, что вы его сами к этому принудили, чему лично я, знаете ли, склонен верить…

— Он усмехнулся прямо в лицо вспыхнувшей Ольге, которая смотрела сейчас на него с гневом и отвращением. — Ведь вы и про меня фантазируете абсолютно то же самое. Вот… А потом он и вообще напрочь отказался, что вступал с вами в интимную связь. Вот и все. Доказательств-то тому никаких нет! Вот у вас, например, лично, есть какие-либо доказательства, гражданка Скрипка? — официальным голосом обратился он к вновь сникшей девушке.

— Нет. — Ольга отрицательно покачала головой.

— Ну вот видите! — вроде бы даже обрадовался такому ответу капитан. — А экспертизу проводить уже поздновато. Хотя, если вы утверждаете, что изнасилования сопровождались такими извращениями, то какие-то следы должны остаться. Если, конечно, вы не практиковали такие виды секса раньше и давно не привыкли к подобному. В этом случае ни одна экспертиза не сможет выявить, если…

— Прекратите же! Хватит! — наконец нашла Ольга силы вмешаться. — Ничего мне от вас не надо! Совсем ничего! Никаких экспертиз, ничего!

— Ах вот как, — внимательно разглядывая Ольгу, с усмешкой подвел итог капитан. — Ну, раз вы сами говорите, что не надо… Только ведь тем самым вы окончательно признаете, что никаких изнасилований на самом деле не было. И ничего у вас, гражданочка, на него не имеется, совсем ничего.

— Вы что же, на его стороне? — с трудом сдерживая слезы, спросила Ольга — все происходящее казалось ей каким-то кошмарным сном.

— Я на стороне закона! — твердо ответил капитан. — Это моя непоколебимая позиция! — В такт своим словам он дважды пристукнул ладонью по поверхности слова, как бы подтверждая сделанное заявление.

— Но… Да, а как же быть с перестрелкой? — вспомнила, наконец, Оля. Вот вы его отпускаете, а… а перестрелка?

Ведь он же людей убил! А как же убитые омоновцы?

— Какая еще перестрелка? — искренне удивился капитан, услышав начало ее фразы. — Что вы имеете в виду? Ах, эта! — припомнил он, дождавшись окончания. — Да ну их! Какая ерунда! Омоновцем больше, омоновцем меньше — кто их там станет считать? Кому это вообще надо? Ведь на то они и омоновцы, чтобы получать свои законные пинки, просто служба у них такая. Как говорится: кому пироги да пышки, а кому — синяки да шишки. Такая, знаете ли, суровая правда жизни. — Он скривился и пренебрежительно махнул рукой. Затем, кажется подводя итог разговору, произнес:

— В общем, так… Режиссера мы отпускаем. А вот вас, гражданочка Скрипка…

Ольга, с ужасом слушавшая столь дико звучавшие из уст не кого-нибудь, а милицейского капитана, откровения по поводу своих погибших коллег-омоновцев, наконец опомнилась и с трудом оторвала от его лица недоверчиво расширившиеся глаза:

— Да-да, а меня… что будет со мной? — переспросила она с дрожью в голосе, уже боясь втретиться с ним взглядом.

Она предпочла смотреть себе под ноги, в пол.

— А вас… — все продолжал тянуть капитан, словно что-то обдумывая, хотя на самом деле решение давно было принято — просто он наслаждался откровенным страхом в женских глазах. И то, что глаза свои эта полностью деморализованная красотка уже стала от него прятать, было его очередной маленькой победой. — Вас, гражданочка, мы отправим на проверку в психоневрологический диспансер, — наконец закончил он. — И прошу понять меня правильно, я просто вынужден так поступить. Да, именно вынужден, слышите? Вы-нуж-ден!

— Нет, не надо. Не надо меня в диспансер! — запротестовала Ольга, чувствуя, что предстоящая проверка ничего хорошего ей наверняка не сулит и вообще, само название этого учреждения прозвучало для нее просто чудовищно. — Потому что… Потому что я… я не хочу, — совсем по-детски закончила она, так и не найдя убедительных доводов против.

— Ну, мало ли, что вы, гражданочка, хотите, либо не хотите. — Капитан посуровел лицом и голосом. — Я ведь тоже много чего не хочу, а делать приходится. Вот вы, к примеру, совсем недавно, всерьез утверждали, что я вступил с вами в насильственную половую связь. С моей, разумеется, стороны, насильственную, — с веселой усмешкой уточнил он и недоверчиво покачал головой. — Надо же вообще такое придумать, прости меня господи… И более того — что я поступил с вами в точности, как тот самый ваш режиссер, совершив половой акт в извращенной форме. Да ведь это не что иное, как самая настоящая клевета на работника органов внутренних дел при исполнении им служебных обязанностей! — строго закончил он. — Отвечать ведь за такое надо, гражданка. Да, по всей строгости отвечать. Перед лицом, знаете ли, закона.

— Я беру все свои слова обратно, я не… только отпустите… я… я не буду делать на вас никаких заявлений, обещаю… только отпустите меня… пожалуйста…

Но капитан, не вслушиваясь в еле слышный женский лепет, уже яростно накручивал диск телефонного аппарата:

— Алло! Это психоневрологический диспансер? — проговорил он в трубку через некоторое время, видимо дождавшись ответа. — Будьте любезны, пришлите-ка бригаду в сто пятое отделение милиции. Нет, нет, просто для проверки одной тут странной гражданочки… — Он продиктовал адрес. — Что? Нет, нет, не буйная. Разбитная такая, знаете ли, дамочка. Плетет невесть что. Тихое помешательство, может, или как там по-вашему, по-научному называется? Да. Как? Нет, нет… В общем, приезжайте и разберитесь тут с ней на месте сами. Да, спасибо. До свидания… — Положив трубку, он весело посмотрел на Ольгу:

— Ну, вот и все, Оленька. Не понравилось вам у нас в гостях, что ж… Коль гость начинает воротить нос, в то время как хозяин изо всех сил старается всячески ему угодить…

В общем, как пожелаете, — с неподдельной обидой в голосе закончил капитан. Он развернул газету, которую достал из ящика своего стола и демонстративно не обращая больше на женщину никакого внимания, принялся за чтение.

Да Ольге, собственно, и нечего было ему сказать. Она обреченно ждала приезда бригады, от встречи с которой ничего хорошего для себя не ожидала. Когда за окном раздались, наконец, звуки сирены, ее сердце болезненно сжалось, а капитан, наоборот, вздохнул с облегчением, отложил газету, прошел по кабинету и открыл дверь, вглядываясь в коридор.

— Сюда, сюда попрошу! — Он помахал кому-то рукой, и через минуту в кабинет деловито вошли трое мужчин в белоснежных халатах, которые, коротко поприветствовав капитана, сразу с любопытством уставились на Ольгу. Один из них держал в руке какой-то продолговатый предмет, длиной выше человеческого роста.

Да это же складные носилки, — вглядевшись, со страхом догадалась женщина, а один из троих, видимо старший, распорядился, обращаясь к помощникам:

— Выйдите, выйдите, и ждите, пока я вас не позову. И забери же ты носилки, Петренко! Не пугай дамочку понапрасну, может, в них и надобности-то никакой не окажется… — Двое, с любопытством оглядываясь на Ольгу, вышли за дверь, а у нее после слов доктора зародилась призрачная надежда.

— Ну-с, на что мы жалуемся? — весело спросил врач, и невозможно было понять, к кому из двоих, находящихся в кабинете, он обращался.

— Я здорова! — стараясь, чтобы ее голос звучал как можно тверже, заявила Оля, но с отчаянием убедилась, что он все же прозвучал без той уверенности, которую она хотела бы подчеркнуть. — Я ни на что не жалуюсь.

— Да вот!.. — одновременно с ней заговорил капитан и Оля обреченно отметила, что врач сейчас же повернулся к нему, видимо заранее сделав выбор, к кому прислушаться в первую очередь. — Гражданочка у нас, понимаете ли, заговариваться стала. Была доставлена в наше отделение с улицы, в невменяемом состоянии, утверждала, что за ней целыми толпами гоняются какие-то маньяки, и вообще, преследуют ее, понимаешь, все кому не лень. Конечно, имеются в виду мужики, соблазнившиеся ее прелестями… — Не удержавшись, он коротко хохотнул. — Ну, продержали мы ее у себя целую неделю, чтобы от этих самых маньяков оградить — верили ей поначалу. В общем, держали в хороших условиях, в специальной комнате для свидетелей, скрывая ее от этой самой пресловутой погони, и… и что же вы думаете? Стала она тогда грешить уже на наших сотрудников! Ну… в частности на меня, — смущенно признался капитан. — Что вроде как теперь уже я всю эту неделю ее насиловал. И причем, заметьте себе, не просто так, а со всевозможными извращениями, в точности как тот, первый изнасиловавший ее маньяк, от которого она якобы убегала…

А ведь как гладко у него все получается, — начиная осознавать, что ее положение становится безнадежным, подумала Оля. — Он так умело все преподнес, что, будь она врачом, и ей стало бы предельно ясно, кто из них двоих сошел с ума.

Ей даже расхотелось вообще хоть как-то защищаться, она внезапно предельно четко поняла, что это совершенно бесполезно, что все равно ей никто не поверит. Оставалось только надеяться на профессионализм приехавшего врача, на то, что он во всем тщательно разберется. Да у нее даже просто не было сил для защиты, а ко всему прочему, любые ее оправдания наверняка обернутся против нее же — кажется так бывает в книгах и фильмах. Однако здесь было не кино, хотя, казалось, происходило все это вовсе и не с ней…

Врач, попросив Ольгу не шевелиться, приподнял ей веки, внимательно вгляделся в зрачки, осмотрел руки в локтевых сгибах — как с отвращением поняла женщина, он выискивал отметины от уколов, явно подозревая в ней наркоманку, — прощупал пульс, осмотрел зачем-то язык и задумчиво произнес:

— Ну что ж, мне кажется, здесь все предельно ясно. Случай вполне заурядный, по всей видимости мы имеем дело с маниакально-депрессивным психозом. — И опять больше не обращая на ошеломленно открывшую рот женщину никакого внимания, закричал:

— Петренко! Зайдите-ка оба сюда!

Вошли двое уже виденных Олей санитаров. Без слов поняв врача, они споро разложили на полу носилки и, только дождавшись окончания их действий, тот впервые обратился непосредственно к ней:

— Ну-с, голубушка, попрошу вас прилечь.

— Нет! Нет! — Ольга попыталась вскочить с места, но тут же присела обратно, остановленная властным окриком доктора:

— Ку-уда? А ну, сидеть! — Но тут же, слегка смягчив тон, обратился к ней уже снисходительно, словно к маленькому непонятливому ребенку:

— Неужели же вы, голубушка, желаете, чтобы вас укладывали силой? Поверьте мне, это весьма отвратительное и постыдное зрелище. И постыдное в первую очередь для вас самой, ведь вы же женщина. Прошу вас, не вынуждайте меня прибегать к крайним мерам, сторонником которых я не являюсь.

С ужасом осознав, что никто и не думает шутить, и, если она не подчинится требованию врача добровольно, ее примутся силой укладывать на носилки, Оля содрогнулась — безжалостно-сильных мужских рук, хватающих ее тело делающих больно, было за последнее время предостаточно, тем более, что до сих пор все попытки сопротивления грубому натиску превосходящей силы оканчивались для нее безрезультатно — она неизменно оказывалась побежденной… Чувствуя себя бесконечно униженной, сгорая от стыда под ироничными мужскими взглядами, молодая женщина с охватившей ее от волнения неловкостью легла на брезентовые носилки и ощутила спиной прохладную жесткость пола. Она изо всех сил пыталась сдержать слезы.

Санитары тем временем ловко пристегнули ее к носилкам, перекинули поперек ее тела какие-то ремни, зафиксировав ее тело и тем самым лишив малейшей возможности самостоятельно освободиться, и распрямились, ожидая дальнейших распоряжений врача. А тот, словно специально задавшись целью сломать ее еще больше, если только такое вообще было возможным, не спеша прикурил сигарету и, усевшись на табуретку, на которой недавно сидела сама Ольга, завел неторопливую беседу с капитаном, как бы напрочь позабыв о присутствии здесь женщины, да еще в такой постыдной для нее позе. Санитары, не получая от него никаких распоряжений, молча топтались на месте, продолжая разглядывать Ольгу с веселым любопытством. Сейчас она самой себе напоминала какой-то неодушевленный предмет, случайно забытый хозяином и валяющийся на полу в тщетной надежде, что о нем все же кто-нибудь вспомнит и подберет. Как ни пыталась она сдержаться, по ее щекам медленно покатились слезы стыда от унизительного положения, в котором она оказалась перед четырьмя мужчинами сразу…

Наконец врач, с неспешной обстоятельностью наговорившись с капитаном на ничего не значащие темы, загасил сигарету и решительно поднялся с табуретки:

— Ну-с, счастливо, капитан… э-э-э… капитан…

— Решетников, — подсказал тот, также приподнимаясь.

— Да-да, Решетников, — пожимая ему руку, попрощался врач и, по-прежнему обращая внимания на Ольгу не более, чем на пустое место, бросил санитарам короткое:

— Забирайте!

С легкостью подхватив носилки, двое крепких высокорослых мужчин двинулись по коридору, а врач, подобравший Ольгин чемодан, шел впереди них. Когда женщину вынесли на улицу, она, отвыкшая за время своего заточения от яркого солнца, прикрыла глаза, оберегая их от света, сумев только зафиксировать взглядом стоящую прямо перед ней белую санитарную машину с красным опознавательным крестом. Даже тот факт, что ее несли ногами вперед, словно покойницу, уже никак ее не задевал — после только что пережитого унижения она вообще потеряла способность чему-либо удивляться или протестовать.

Ее уложили в микроавтобус скорой помощи, доктор уселся рядом, дверь захлопнулась и машина отправилась в путь…

— Может желаете взглянуть в окошечко? — вполне дружелюбно обратился к ней врач спустя некоторое время. Они ехали, может быть, минут пять или десять.

— Вы что, действительно считаете меня сумасшедшей? — не отвечая на вопрос, спросила Оля и на ее глаза вновь навернулись высохшие было слезы.

— Помилуй бог, голубушка, — миролюбиво ответил врач, но в его голосе она четко уловила неискренность, — я просто забрал вас на обследование, только и всего. Осмотрим вас хорошенько, да и отпустим восвояси. Скорее всего, отпустим. — Но убежденность в его голосе отсутствовала.

— Но тогда зачем вы меня держите связанной? — глотая слезы, настаивала женщина.

— Инструкция, — коротко ответил врач и повторил свой вопрос:

— Так как, хотите взглянуть? — И, теперь уже не дожидаясь ответа, отстегнул ее до пояса и помог приподняться в сидячее положение:

— Тогда смотрите.

Ольга посмотрела в окошко мчащейся машины, но увидела лишь стандартный спальный район, состоящий из пяти и девятиэтажных домов. Подобные безликие районы непременно существуют в любом городе, но сейчас, после двухнедельного заточения, даже это невыразительное зрелище захватило женщину целиком. Особенно внимательно вглядывалась она в фигуры прохожих, беззаботно прогуливающихся по улицам, пьющих пиво, едящих мороженое, гуляющих с детьми, в общем, ведущих самый обычный образ жизни и не подозревающих, что под этим же ярким летним солнцем, совсем рядом с ними, всего лишь отделенная тонкой перегородкой санитарной машины, лежит связанной многократно изнасилованная и лишенная свободы женщина, для которой кошмар, начавшийся две недели назад, как она убеждалась все больше и больше, еще далеко не закончился.

Видимо, врач заметил слезы, которые Ольга тщетно пыталась сдержать и которые все же катились по ее лицу, потому что мягко сказал:

— Все, хватит, на вас это явно плохо действует. — И опять пристегнул не предпринимающую никаких попыток сопротивления женщину к носилкам.

Через какое-то время — Ольга давно потеряла счет проведенным в дороге минутам — машина скорой помощи затормозила, задняя торцевая дверь открылась вновь и ее опять вынесли наружу. Опять в ее глаза ударило яркое солнце — на этот раз оно почти не раздражало успевшие привыкнуть к яркому свету глаза, опять ее внесли в какое-то здание, опять перед ней замелькали какого-то казенного вида стены, чем-то напоминающие те, милицейские, и, наконец, женщину доставили в какое-то помещение, где носилки положили на пол, ее развязали, очевидно по очередному сигналу доктора, чего Оля не видела — догадалась — и санитары удалились.

— Ну, вот вы и дома, в вашей отдельной палате. — Врач повел рукой, показывая ей помещение с белыми стенами. — Это теперь ваша палата. Здесь вы временно… — он сделал ударение на этом слове, — поживете, пока мы будем вас обследовать, и, я уверен… ну, почти уверен, что мы с вами расстанемся очень скоро, и расстанемся непременно друзьями. Очень близкими друзьями. — Он зачем-то подчеркнул слово «близкими» и при этом, если Ольге не показалось, странно усмехнулся.

Женщина огляделась. Она уже поднялась на ноги и почувствовала облегчение, что ей хотя бы не надо больше лежать связанной — уже одно это было хорошо.

— А что здесь? — спросила она, указывая рукой на белую, как и все в этом помещении, куда-то ведущую дверь. Широкую и удобную, совсем не похожую на стандартную для такого заведения кровать она уже успела заметить. Белые стены и потолки, встроенный стенной шкаф, отсутствие запора изнутри, зарешеченные окна она также отметила.

— А вы сами пока осматривайтесь, я к вам скоро приду, — предложил врач и удалился.

Открыв вызвавшую у нее любопытство дверь, Ольга уже в который раз за сегодняшний день заплакала. Конечно же, за дверью находился уже знакомый ей стандартный набор — ванная, душ, умывальник и унитаз. «Куда же я опять попала? — в отчаянии подумала она. — Разве такими бывают отдельные палаты в психоневрологических диспансерах?» Этого Ольга не знала, но очень сильно в этом сомневалась…

— Почему вы мне не верите? — с тоской спросила она, глядя в глаза Дмитрия Ивановича — так недавно представился ей врач. — По-вашему, я похожа на лгунью?

— Ну зачем же вы так, Оля? — добродушно возразил тот, также внимательно глядя ей прямо в глаза. — На лгунью вы, конечно же, вовсе не похожи, но ведь вы можете просто заблуждаться. Понимаете? Рассказывать что-то, чего не было, и при этом совершенно искренне во все это верить. Такое с людьми иногда бывает, не вы первая и не вы последняя, с кем подобное происходит. Ну подумайте сами, как должен нормальный человек относиться к вашим россказням? Вот вы только что поведали мне, что вас изнасиловал некий самозваный кинорежиссер, предварительно при помощи объявления заманив в хитроумную ловушку. Вначале изнасиловал вас в грубой, извращенной форме, да еще затем целую неделю держал в заточении, продолжая принуждать вас вступать с ним в половую связь. Ну ладно, с некоторой натяжкой в такое еще можно поверить, если не придираться к кое-каким мелким несоответствиям в вашем скорбном изложении, сразу бросающимся профессионалу в глаза.

Но ведь дальше у вас начинается и вообще невесть что.

Дмитрий Иванович достал из стола пачку сигарет и протянул сидящей напротив девушке:

— Прошу, Оля. Так вот… — продолжил он, закурив вместе с ней. — Дальше начинается такое, что уже вообще ни в какие ворота не лезет, а ведь за время моей работы я многое повидал и многого наслушался, уж поверьте. Вас якобы также держит взаперти и также при этом насилует уже не какой-то аферист, а капитан милиции Решетников, сотрудники которого доставили вас в сто пятое отделение, им возглавляемое. И мало того! Он в точности повторяет все действия лжережиссера, словно вступив с тем в предварительный сговор. Ну, а теперь сами подумайте, как я еще могу относиться к рассказанной вами истории: что капитан милиции, да еще будучи при исполнении… — Он красноречиво махнул рукой. — Ведь так вы, Оленька, чего доброго, и обо мне станете позже рассказывать. Что я тоже держу вас в заточении и принуждаю к интимной связи.

Так по-вашему получается, что буквально все, к кому вы только ни попадаете, оказываются такими вот негодяями? Конечно, вы женщина красивая, впечатление на мужчин производите соответствующее, спору нет, но, знаете ли… Ответьте же мне, Оля. Подумайте над моими словами и скажите свое мнение.

— Я… я не знаю. — Она посмотрела на врача жалобно. — Я не знаю, что мне вам ответить. — Вообще-то, она бы совсем не удивилась, если бы врач набросился на нее прямо сейчас, прямо здесь, в кабинете. Уже несколько раз она перехватывала липкие взгляды Дмитрия Ивановича, словно невзначай бросаемые на ее голые ноги. В значении такого рода мужских взглядов она никак не могла ошибиться, и уже в который раз пожалела, что не захватила с собой в поездку самые что ни на есть обычные брюки. Хоть они и являлись скорее иллюзорной, нежели реальной защитой, но ее ноги, неизменно вызывающие у мужчин слишком много эмоций и желаний, настраивая их на вполне определенного рода настроение и даже некоторые действия, от их нескромных взглядов, по-крайней мере, прикрыли бы. Ведь не все мужчины умеют с собой совладать. Конечно, постоянно скрывать свои ноги ей совсем не хотелось, но вот хотя бы сейчас… Спрятать бы их от хищных глаз доктора, или раньше, от того капитана. И кто знает, может обычные брюки уберегли бы ее от многих и многих неприятностей…

— Вот видите! — с наигранным ужасом всплеснул руками врач. — Вы не знаете! Неужели я уже успел заслужить такое о себе мнение? — Он вдруг с хитрецой, словно обкатав в голове какую-то неожиданно пришедшую ему в голову забавную мысль, посмотрел на свою пациентку:

— Скажите, Оленька, а инопланетяне вас не похищали?

— Инопланетяне? — растерялась та. — Что еще за…

— А такие, знаете ли, маленькие зелененькие человечки, — на полном серьезе принялся обстоятельно объяснять Дмитрий Иванович и даже показал руками, каких размеров бывают эти человечки. — Ведь это они обычно предпочитают похищать именно женщин и, умыкнув их на свою планету, а то и прямо здесь, на месте, в космической тарелке производить над несчастными свои бесчеловечные опыты. Вот они-то и являются истинными маньяками, о которых вы так любите рассказывать, ибо все их опыты обычно сводятся — ну совсем как в вашем случае — к осеменению, оплодотворению, познанию женского организма весьма нетрадиционными методами… Может, это именно они, случайно, не разобравшись в строении ваших прелестей, взяли да и въехали вам не туда, куда надо? А? Загнали, понимаешь, кое-что по ошибке в то весьма интересное интимное местечко, не предназначенное для этого природой? Попросту, в вашу многострадальную мягкую округлость, а попросту — зад? — Врач неожиданно оглушительно расхохотался, а женщина почувствовала, что ее нехорошие предчувствия и сомнения относительно этого Дмитрия Ивановича начинают, к несчастью для нее, сбываться. Ведь не может же настоящий врач использовать в своей речи жаргон, больше присущий уличным мальчишкам, и такого же рода грязные шуточки и намеки? Или он, имея дело с сумасшедшими, постоянно с ними общаясь, и сам в какой-то мере уподобился своим пациентам?

— О-хо-хо! — Тот продолжал заливаться веселым смехом и никак не мог остановиться. — Ну и уморили же вы меня, Оленька, ох и уморили… Признаться, давненько мне не приходилось так смеяться… И вы, значит, боитесь, что и я могу поступить с вами таким же образом, как мои… м-м-м… предшественники, так? — как бы подводя итог беседе, спросил он. — Это я-то, приносивший клятву Гиппократа и с честью отслуживший уже более сорока лет сначала Советской, а ныне Российской медицине? Я! — Он постучал себя кулаком в грудь. — Доктор медицинских и иных наук, лауреат многочисленных премий, в том числе и нобелевский лауреат! Почетный пожизненный член парижской академии наук и… Да что там перечислять! — Дмитрий Иванович неожиданно резко вскочил и не давая потрясенной женщине ни секунды на то, чтобы опомниться, так же резко махнул рукой в сторону двери:

— В таком случае, приглашаю вас, голубушка, на обследование. Идите за мной, дорогая. Немедленно!

— Не надо, — подчиняясь его приказу и покорно вставая, все же попросила Оля. Она не ожидала ничего хорошего для себя от любых действий этого явно ненормального врача, а тем более от предстоящей процедуры, которую тот обозначил как «обследование». Что за этим неприятно резанувшим слух словом кроется, она не знала, могла лишь себе представить, но то, что ничего хорошего обследование ей не сулило — это это она знала наверняка. — Я прошу вас… — снова попросила она, чувствуя себя униженной в очередной раз — сейчас из-за того, что приходится так жалобно просить. — Прошу. Не надо.

— Надо, — мягко возразил Дмитрий Иванович, уже стоя в раскрытых дверях и ожидая ее приближения. — Уверяю вас, это просто необходимо. И в первую очередь для вас самой, Оленька, уж поверьте.

Проведя ее в какой-то небольшой кабинет, где основным предметом обстановки являлся обтянутый белой материей стол, возвышавшийся в центре помещения на манер операционного, только без осветительных приборов над ним, врач поманил ее пальцем к расставленным вдоль стены стульям, возле которых уже стоял сам, и коротко приказал:

— Раздевайтесь.

— Но… — попыталась возразить женщина, однако врач тут же перебил ее еще более категоричным:

— И без всяких «но»! Раздевайтесь, гражданка Скрипка, раздевайтесь немедленно! Мне нужно самым тщательнейшим образом вас осмотреть!

Неуверенно поглядывая на отвернувшегося пока мужчину, Ольга постепенно разделась, стараясь как можно дольше затянуть этот процесс, хотя чего ей было снимать — платье, да еще скинуть с ног босоножки.

— Та-а-ак… — обернувшись, хмуро констатировал Дмитрий Иванович. — А вы меня совсем не поняли, голубушка, либо прикидываетесь, что не поняли. Я ведь приказал вам именно раздеться. Трусики и лифчик — снять немедленно! Босоножки, впрочем, можете оставить. Тому, что я задумал, они совершенно не помешают. Так ты будешь еще соблазнительнее выглядеть, красавица… Надеюсь, зрелище окажется весьма и весьма пикантным… — Последние фразы он пробормотал еле слышно, почти про себя. — Ну, осмотру, осмотру не помешают! — нетерпеливо теперь уже прикрикнул он, предвосхищая вопрос девушки, явственно почувствовавшей недоброе.

— Но я… — Та убедилась, что мучившие ее дурные предчувствия сбываются — ее заставляют раздеться догола. Осознавая, что протестовать бессмысленно, вспомнив грубые руки двух санитаров и прекрасно отдавая себе отчет, что любая ее попытка сопротивления только приведет к очередной унизительной для нее же процедуре, она подчинилась. — Но ведь вы психиатр, а не дерматолог, — кое-как собравшись с духом, все же нашла Ольга силы на протест, осознавая, что выглядело это по меньшей мере смешно. Этот ее протест безнадежно запоздал — она уже стояла перед врачом полностью обнаженной, прикрывая грудь скрещенными руками.

— Да нет, голубушка, смею вас уверить, что тут вы ошибаетесь, — возразил Дмитрий Иванович, не отрывая хищного взгляда от изящной фигуры молодой женщины, который жег ее кожу подобно огню. — Во-первых, я врач широкого профиля, о чем у меня имеется множество различных, подтверждающих этот факт свидетельств, а потом ведь, мне и как психиатру необходимо убедиться, что… — Врач не договорил, в чем именно ему предстояло еще убедиться, так как объясняя ей свои права, он одновременно, цепко придерживая за талию, подвел голую женщину к стерильному столу и сейчас же отдал очередной приказ, которого она втайне опасалась, одновременно понимая, что этого ей, кажется, никак не избежать, и в то же время отчаянно надеясь на то, что в своих предположениях ошиблась и моля, чтобы того, чего она так страшится, не случилось:

— Ложитесь!

Пока Ольга собиралась с духом, пытаясь придумать, что бы все-таки возразить нагоняющему на нее страх мужчине, который рассматривал ее уже откровенно, не скрываясь, и делал это с явственным вожделением, она внезапно почувствовала, что крепкая рука стиснула ее талию теперь уже до боли, грубо развернула, и через секунду она уже возлежала грудью на операционном столе. Извиваясь всем телом, пытаясь выскользнуть и заранее зная, что это, как и в прежних случаях, не удастся, Ольга ощутила, как одна рука, оторвавшись от ее спины, уже по-хозяйски раздвигает ей ягодицы, нащупывает анальное отверстие, делая больно… В последний момент она еще нашла в себе силы негромко вскрикнуть:

— Не хочу!.. Нет… — И в очередной раз ощутила, что ее задний проход терзает упрямо прорывающаяся в самую глубину горячая мужская плоть. — Не надо… — Через какое-то время она потеряла сознание…

Лежа в полубреду в просторной кровати своей одноместной палаты, Оля безуспешно пыталась припомнить, какой по счету день продолжается весь этот кошмар. Освободиться, убежать отсюда, как-либо избежать столь страшной, выпавшей на ее долю участи она уже не надеялась. Ведь здесь уже не было доброго старика Филипыча. Не было? Но ведь он же недавно ее навещал… И вытворял с ней не менее омерзительные вещи, чем другие. Так значит, он все-таки не погиб? Оля не знала — она уже ничего не знала… В один из недолгих моментов просветления, которые случались с ней все реже, женщина поняла, что обречена. Она не знала, кем и как подстроено все с ней происходящее, может даже теми самыми зелеными человечками, о которых когда-то упоминал Дмитрий Иванович, но то что она подобно жалкой букашке попала в какой-то грубый, жестокий механизм, который непременно перемелет ее своими безжалостными жерновами, сомневаться не приходилось. Есть она давно не то что бы отказалась — она просто не в состоянии была принимать какую-либо пищу. В итоге Дмитрию Ивановичу приходилось через трубку вводить ей в желудок питательный раствор, чтобы сохранить ее в должной кондиции — это поняла она во время очередного насильственного кормления… «Не-е-ет.

Это не дело, красавица! — решительно заявил тогда врач, внимательно оглядев ее изможденное тело. — Ты уже сбросила килограмма два-три, не меньше, это безобразие пора прекращать!

Иначе совсем скоро ты перестанешь мне нравиться…» И просто-напросто увеличил дозу концентрированного питательного раствора. Зародившаяся было надежда похудеть, чтобы потерять притягательность для насилующего ее мужчины, растаяла подобно дыму в небе, перечеркнутая зловещим резиновым шлангом, насильно вводимым ей внутрь…

Так какой же сегодня все-таки день? Пятый? Седьмой?.. — безуспешно пыталась догадаться Оля, но сама же себе отвечала:

— Какая разница, ведь все равно, ее мучения будут продолжаться до бесконечности. Доктора сменит кто-нибудь еще, а того кто-то еще и еще. А она… В какой-то момент она почти решилась на попытку уйти из этого кошмара, но не нашла в комнате ничего подходящего для этой страшной цели — предусмотрительный Дмитрий Иванович заранее изъял из палаты все колющие и режущие предметы. Веревки она не нашла также, а каким еще способом можно осуществить пришедшее в голову, девушка себе совершенно не представляла. Ведь до этих страшных событий у нее и мыслей о подобном никогда не возникало, как бы тяжело в жизни ей не приходилось. Ну зачем было молодой цветущей женщине интересоваться подобными вещами?

Не зная как совершить задуманное, она впала было в отчаяние, но тут неожиданно вспомнила о своем мужчине — своем любимом Чиже. Где-то он сейчас? Где ее милый Чижик? И вспоминает ли он свою Оленьку добрым словом? Ведь она уехала, даже с ним не попрощавшись… Дура, она, дура… Ей так хотелось бы увидеть его всего только один раз. И после этого можно со спокойной душой… Один только раз, и больше ей ничего-ничего не надо… Но именно в этот момент она и поняла окончательно, что хочет жить и еще надеется, что когда-нибудь Саша будет держать ее в своих крепких, но таких нежных объятиях, что все равно, даже если б и нашлась веревка или бритва, она не решилась бы ими воспользоваться. Нет, ей не хотелось совершать над собой насилие, ведь она еще так молода и так хочет жить… Разве это противоестественно — просто хотеть жить? Ведь она никого никогда не обижала, и за всю свою короткую жизнь никому не причинила зла. Ей и нужна-то была самая малость — чтобы ее оставили в покое и просто дали жить… И еще увидеть своего любимого парня. Ведь ей так хотелось выйти за него замуж и нарожать детей — об этом она, увы, окончательно поняла только теперь, здесь, когда неведомые, тешащиеся с ней негодяи перечеркнули все, не оставив ей ни малейшего шанса на спасение… Где же ты, Сашенька? Где же ты, мой любимый, любимый Чижик?..

Когда девушка услышала звук открывающейся двери, она даже привскочила в несбыточной надежде — а вдруг это… Оля села на край кровати, опустила ноги на теплый пол и вгляделась в неясный, неспешно приближающийся к ней мужской силуэт. Она не стеснялась сейчас своей наготы — ведь кому, как не любимому мужчине, еще полагается на нее смотреть? Ему и одному только ему…

— Сейчас, Оленька, сейчас мы с тобой займемся тем же, что и вчера… — проворковал гость, приблизившись вплотную и остановившись напротив сидящей на кровати женщины.

— Я не хочу. Не хочу… с вами, — слабо запротестовала она, наконец узнав в мужчине ненавистного ей Дмитрия Ивановича. — Прошу вас, оставьте меня в покое.

— Ну что же ты, глупышка, отказываешься? Ведь все равно, тебе это только снится, — ласково произнес Желябов и, расставив ноги, властно привлек к своему паху наполнившееся выражением отчаяния женское лицо. — Давай, Оленька, давай.

Поработай… Ну, чего же ты? Не заставляй себя каждый раз упрашивать. Вспомни, как хорошо ты делала это прежде и как тебе было приятно. Ты же умеешь, очень хорошо умеешь. И потом, ведь это только сон…

«Все равно, ведь это всего лишь сон… — безразлично повторила про себя Ольга, подчиняясь прихоти стоящего перед ней мужчины. — Это лишь сон… сон… сон… Это сон…»

В какой-то момент женщине вдруг опять почудилось, что перед ней находится Саша и тогда ее охватила необычайная нежность и желание. В стремлении доставить своему любимому мужчине как можно больше удовольствия, ее губы ласково заскользили по коже его члена…

Все понявший Желябов улыбнулся, стиснул зубы, подавляя рвущийся наружу стон блаженства, и прикрыл глаза…

— Филипыч, отпусти, ты делаешь мне больно, — попросила Ольга и через мгновение вздрогнула, издав негромкий стон. — Правда, больно!

— Терпи, внученька, терпи, ведь я твой дедушка. Мы же с тобой играем, — прохрипел старик. Он слегка ослабил хватку, но не удержавшись, тут же снова впился обломками зубов в женскую грудь. — Терпи, девочка, скоро тебе станет сладенько… Очень-очень сладенько, тебе ведь это нравится.

— Как вчера? — спросила Ольга и опять не смогла удержать стона.

— Как вчера, — подтвердил Филипыч, одновременно разводя ее ноги и одним резким ударом врываясь в сводившее его с ума молодое тело. — Вот видишь…

— Не останавливайся, дедушка, — через какое-то время еле слышно выдохнула Ольга.

— Вот видишь девочка, я же тебе обещал… — промурлыкал старик, — Филипыч… — Руки Ольги уже гладили любовнику спину, а трепещущие бедра, подстраиваясь под напористые толчки сухого, но оказавшегося необычайно выносливым тела старика, с жадной нетерпеливостью ритмично устремились ему навстречу. — Милый…

— Ну что, шлюшка, побалуемся? — лениво процедил один из появившихся в комнате санитаров и первым принялся раздеваться. Ольга посмотрела на него исподлобья и безмолвно скинула халат.

— А неплохо мы выдрессировали эту потаскушку, — поразился второй. Он тоже скидывал с себя одежду. — Хорошая девка. Такая вся из себя… Никогда такой красивой не видел.

— Ну и пользуйся, пока есть возможность. Чего попусту базарить. А давай ее вдвоем одновременно?

— Давай…

— Слышь, девка, вставай, как мы тебя учили.

Полная безразличия Ольга все так же безмолвно подчинилась и спокойно стояла на четвереньках, пока двое молодых парней пристраивались к ней с двух сторон.

— Ну, начали?

— Начали…

Двое вышли и Ольга уткнулась лицом в подушку. Она даже не пыталась одеться или укрыться под одеялом. У нее не было на это сил, да и зачем, если вслед за этими непременно придет кто-то другой. Господи, когда же все это закончится…

За что они с ней так? Что она им всем сделала?..

— Знаешь, ты единственный из всех, с кем мне хорошо. — Ольга уткнулась лицом в грудь только что закончившего заниматься с ней сексом мужчины. Его мощная грудь еще тяжело вздымалась после недавних физических усилий.

— Правда? А почему? — В голосе лежащего на спине любовника, которого Ольга знала как старшину Иванькова, прозвучали довольные нотки. Его рука принялась медленно поглаживать волосы прильнувшей к нему женщины.

— Ну, потому что… Потому что ты со мной очень ласковый, нежный, не то что все они. Другие делают мне больно, обращаются со мной, как с вещью, а ты… — Ольга нежно поцеловала его покрытую потом кожу. — Правда, ты единственный, кого я встречаю с радостью. Только почему ты так редко меня навещаешь? Приходи почаще, я всегда жду тебя с нетерпением.

— Тонкая загорелая рука пристроилась на его плече, погладила, замерла.

Возбужденный таким признанием мужчина нетерпеливо загасил едва прикуренную сигарету. Его рука, ласково поглаживающая женские волосы, стала осторожно подталкивать голову Ольги в нужном направлении. Та, моментально поняв, что от нее требуется, с поцелуями двинулась вниз, в район мускулистого мужского живота. Через некоторое время мужчина, жадно наблюдающий за ее действиями, откинул голову на подушку и закрыл глаза. Его лицо исказилось, он едва сдержал рвущийся наружу стон.

— Давай же, Оленька, давай. Ты моя хорошая… — Теперь его руки крепко стиснули женскую голову, задавая наиболее приятный ему ритм. — Моя девочка…

Татьяна Смирнова, высокая стройная брюнетка, внешность которой на все сто подтверждала справедливость некогда присужденного ей титула финалистки городского конкурса красоты, ныне исполняющая обязанности секретарши Антона Алексеевича Мышастого, подняла трубку зазвонившего телефона.

— Фирма «Маркетинг-центр», — мелодичным голосом заученно произнесла она.

— Слушай, маруха, старый пидор у себя? — Развязный мужской голос звучал несколько искаженно, словно слова проникали в трубку с того конца провода через какое-то препятствие, наподобие носового платка.

— Что вам надо? — машинально спросила она, даже не осознавая, для чего это делает, так как все равно собиралась прервать разговор — скорее всего какая-то пьянь просто ошиблась номером. Видимо, ее собеседник это почувствовал, потому что поспешно предупредил:

— Не вздумай бросать трубку, шлюшка. — Сейчас его голос приобрел уже деловой оттенок. — Я ж тебе ясно говорю, пахана позови, да? Своего Мышастого-Крысястого. У меня для него клевые новости имеются.

Возникла небольшая пауза. Татьяна каким-то образом почувствовала, что наглый собеседник действительно собирается сообщить ее шефу что-то важное, но вообще-то тот сейчас находился в комнате отдыха, а он очень не любил, когда его там тревожат. Подобное можно было допустить лишь в том случае, если звонок был действительно очень важным, но как это можно было проверить?

— Так что, лярва, ты меня поняла, или как? — не услышав ответа, взорвался голос. — Боишься потревожить задницу своего драгоценного шефа? Так передай старому гавнюку, что его доченька сейчас находится у меня и ей приходится весьма несладко. Пусть гонит за нее бабки. Все! Короче, давай пахана!

«Вот оно что! — с ужасом поняла Татьяна. — Вот уже до чего дошло дело.» А ведь за все время ее работы здесь пока все было тихо-мирно… Девушка, не размышляя более ни секунды, бросилась через кабинет в комнату отдыха своего патрона и даже предварительно не постучала, до того сильно она была сейчас перепугана:

— Антон Алексеевич! Беда!.. Антон Алексеевич, вас к телефону! Вашу дочь… — Она не договорила.

Мышастый мгновенно вскочил с дивана, на котором только что мирно возлежал, просматривая какую-то видеопленку — как с оттенком брезгливости поняла Таня, судя по доносившимся из аппарата стонам, явно порнографического содержания, — выключил магнитофон и поспешно надевая ботинки, не менее громко заорал ей в ответ:

— Что дочь-то? Что дочь? Конкретней можно? Кто там звонит?.. — Он уже влетал в свой кабинет. Татьяна, подобно нитке, следующей за иголкой, выскочила вслед за ним, захлопывая за собой дверь «разгрузочной» комнаты. — Алло! Алло!.. — Мышастый беспорядочно жал кнопки связи и не попадал в нужную.

— Черт… Где эта херня?.. Алло! — И, наконец, услышал насмешливый голос:

— Тише, тише, пахан, только не суетись так сильно. И слушай меня внимательно, а то сам же и пожалеешь. Понял?

— Кто это? — багровея, прорычал тот. Подобного хамства по отношению к своей персоне ему не приходилось слышать уже давно — он и не помнил вообще, когда в последний раз.

— Да совсем не важно, кто это говорит. Важно — что тебе говорят. Усек, пахан? В свое время ты узнаешь и подробности, а сейчас слушай внимательно главное, повторяться я не намерен. В общем, твоя лярва находится сейчас у меня, и если ты хочешь, чтобы она вернулась к тебе в целости и сохранности, готовь калым, будешь ее выкупать как невесту. Короче, полмиллиона баксов нам хватит… Тебе ясно?

— Да ты хоть думаешь, о чем говоришь? Полмиллиона! Где я тебе возьму такие деньги?

— А сколько ты можешь нам дать? — вкрадчиво поинтересовался голос.

— Ну… Тысяч десять. Может, двадцать… — вытирая платком струящийся по лбу пот, брякнул Мышастый.

— В общем, как я понимаю, ты просто надо мной издеваешься! — зло произнес голос, и у него похолодело в груди. — Тогда нам базарить не о чем. Или так, как я сказал — и тогда через три дня обмен… Или пришлю тебе посылочку с ее веселенькой мордашкой отдельно от тела, усек? Я позвоню тебе завтра. Насчет ментов и прочего дерьма предупреждать, надеюсь, не надо? Фильмы, небось, смотришь? Значит, все требования, предъявляемые в таких случаях, знать должен. Все… И поторопись, а то от твоей дочурки мало чего останется. Кстати, мои ребята уже присматриваются к ее хорошенькой заднице, говорят, надо бы проверить товар, которым взялись торговать, не просрочен ли, не протух ли… Сам знаешь, за этим сейчас следят строго! — Голос отвратительно заржал.

— Погоди, погоди… — уже взмолился Мышастый, ненавидя себя за то, что приходится упрашивать этого подонка. Но пока тот находился вне пределов досягаемости, поступать по иному было нельзя. — Я хочу поговорить с дочерью, — попросил он.

— Это можно. Базарить со своей лярвой — это неотъемлемое право любого пахана. Я ведь не злодей какой, — весело ответил голос и тут же послышалось:

— Эй, шкура, а ну иди сюда! Пахан с тобой базарить желает!

— Папочка! — В трубке послышался еле сдерживающий рыдания голосок дочери и у Мышастого сжалось сердце. — Папочка, мне страшно!

— Подожди, подожди, доченька, — с трудом соображая, о чем с ней говорить, попытался сосредоточиться тот — у него все мысли вдруг разом вылетели из головы, до того ему было жаль свою дочь, попавшую в подобный переплет. — Они с тобой хоть хорошо обращаются?

— Пока хорошо. Но они на меня так смотрят! Они уже хотели меня… — Дочь все-таки вроде зарыдала. — Он, ну главный ихний… Пока их останавливает, но я боюсь, что…

— А где же этот твой… — Он все никак не мог вспомнить имени ее телохранителя. — Молчун, где он?

— Ой, они ведь его кажется… Они ударили его по голове, и он… В общем… я ничего не знаю…

— Ладно, ясно, дай мне сюда этого главного. Я тебя не оставлю, доченька, потерпи, милая, немножко, потерпи.

— Алло! Пахан? Перебазарил?

— Ладно, я на все согласен, — с трудом выдавил из себя Мышастый. — Когда ты мне еще позвонишь?

— Позвоню тебе завтра в офис, как сказал. Жди, пахан! — последовал ответ. — Во сколько — пока сам не знаю.

— Хорошо, но если ты или твои вахлаки… если хоть пальцем ее тронете… Пощады не ждите — под землей сыщу! — все же не удержался, пригрозил тот.

— До встречи, дядя! — весело попрощался голос.

— Бугая ко мне, быстро! — заорал Мышастый, бросаясь к выходу. — Бугай!..

Татьяна, с ужасом прислушивавшаяся к разговору шефа и по произносимым им словам без труда воссоздавшая картину происходящего, выскочила вслед за ним в коридор.

— Бугай!..

В телефонной будке, одиноко стоящей на тихой малолюдной улочке, обнимались, смеясь и с восторгом глядя друг на друга, двое молодых людей.

— Ну, Танюха, ты у меня просто настоящая артистка! — восхищенно прокричал Анатолий, крепко сжав девушку в объятиях. — Нет, ну надо же! «Я боюсь», — передразнил он дрожащий голосок, прозвучавший несколькими минутами раньше. — Ни за что бы не поверил, что ты так умеешь, если б своими ушами только что не услышал.

— Ну, ты у меня, положим, тоже немалый талант! — Таня поцеловала мужчину в губы. — Надо же, какой крутой, прямо до невозможности! Голову, видишь ли, пришлет мою в коробочке-посылочке. Мы ведь вроде такого с тобой не обговаривали.

Значит, у тебя талант импровизатора.

— Какого, какого «затора»? — переспросил Толик.

— А, неважно! — Таня беззаботно отмахнулась рукой. — Главное, что папаня уже прямо сейчас наверняка помчался по банкам собирать денежки для выкупа.

— Ты в этом уверена? — посерьезнев, спросил Анатолий.

— Да уж не сомневайся, я-то своего папашку знаю. — Девушка посмотрела на него с усмешкой. — Все идет в точности по нашему плану. Ну что, давай возвращаться в берлогу?

— Эх, жалко, что «Мерседес» пришлось кинуть, — вспомнив, вздохнул Анатолий. — Теперь нам придется все время моторы для передвижений ловить. Ну да черт с ним, а то влетели бы в момент — машина-то приметная.

— Тем более, что совсем скоро мы свои, личные, купим, — напомнила ему Таня. — И не здесь, а где-нибудь за бугром. Я вот, например, во Францию хочу — давно мечтала там побывать, да все как-то не получалось. А ты, Толик, хотел бы во Францию? В Париж, а? Гульнем на полмиллиона?

— Нет, я бы лучше Италию, — серьезно заявил тот.

— Почему именно в Италию? — удивилась девушка. — Ты мне ничего подобного вроде бы не говорил. Я такого не слышала.

— Там мафия, — еще серьезнее ответил Анатолий, напуская на себя значительный вид. — Может, у них и для меня какая работенка найдется.

— Ладно, пойдем уж, мафиози ты мой доморощенный… — засмеялась Таня, а про себя подумала: «Вот как раз они-то уже давно мечтают заполучить такого вот тупорылого Толика из России в свои дружные мафиозных ряды. А как же!..» — Знаешь что, пройдемся-ка лучше пешком, а то нам еще три дня безвылазно сидеть. Хоть прогуляемся напоследок.

— Пошли, — согласился Анатолий, предвкушая три беззаботных дня сладкого заточения…

Таня Смирнова, проводив шефа, который отправился улаживать вопрос с деньгами для выкупа дочери, переведя, наконец, дух, сидела у себя в приемной и пила кофе, исправно выполняя наказ патрона безвылазно сидеть в офисе, чтобы не пропустить возможного звонка похитителя — мало ли что может взбрести тому в голову. Вдруг внизу, наверное на проходной, послышался какой-то громкий гам. Он то затихал на какое-то короткое время, то возобновлялся с новой силой, еще пуще прежнего, и, как показалось Тане, потихоньку приближался к ее приемной.

Что еще за чертовщина? — подумала она. — Такого за все время ее работы здесь еще ни разу не бывало — наоборот, обычно в здании царила полусонная тишина, ведь в нем сосредоточились пять солиднейших фирм города, одна только аренда помещения обходилась им в целое состояние. Это же не кафе, где каждый божий день скандалят пьяные посетители… — Татьяна прислушалась. — Ну да, вроде кто-то громыхает сюда по коридору. Может, это уже шеф вернулся, получив какие-нибудь новости? Да нет, он же только что уехал. Впрочем, мало ли что могло произойти — ведь этот похититель так подло нарушил всю их спокойную, размеренную жизнь.

Дверь в приемную вдруг с треском распахнулась от невиданной силы удара и, едва не сорвавшись с петель, тут же громыхнула вторично — на сей раз уже о стену. Татьяна от неожиданности вздрогнула, захлебнулась глотком ароматного кофе и, судорожно закашлявшись, выронила из рук чашечку, которая с треском раскололась о пол, кажется, еще и ошпарив кипятком ей ноги, но она этого даже не почувствовала — открыв рот, девушка с ужасом глядела на растрепанную фигуру, грозно остановившуюся на миг в дверях ее приемной.

— Это ты, что ли, секретуткой здесь будешь? — Потрясая каким-то листком бумаги, фигура с удивительной для ее грузной комплекции быстротой приблизилась к ошеломленной Тане и, не теряя времени даром, закатила ей такую оглушительную оплеуху, что бедная девушка кулем рухнула на пол, поверх раскололовшейся кофейной чашки…

Открыв через некоторое время глаза, прямо перед своим носом очнувшаяся Таня увидела безразмерные стоптанные шлепанцы, из которых произрастали массивные столбообразные икры, какие можно наблюдать у некоторых профессиональных футболистов или же ведущих культуристов мира.

С усилием приподнимаясь на четвереньки, охваченная страхом Таня задрала голову, вглядываясь. Начиная примерно с середины этих производящих впечатление икр, дальнейшему изучению тела объекта мешал засаленный байковый халат, который Таня решилась бы использовать разве что в качестве ветоши. В этот просторный и, видимо, чрезвычайно удобный для его хозяйки халат можно было бы без труда вместить по меньшей мере две женщины Таниной комплекции.

Монументальная кряжистая фигура, как отвлеченно заметила девушка, все продолжала сотрясать воздух каким-то загадочным листком, отчего при каждом резком движении живот незнакомки, напоминавший разросшийся гриб дождевик, колыхался, заставляя трястись пристроившиеся на нем две массивные груди. Но главным, поразившим Таню в этой фурии, было лицо, в которое она сейчас со смертельным испугом вглядывалась, выпрямившись, наконец, во весь рост.

Заплывший жиром подбородок, почти полное его отсутствие… Пухлые губы, распахиваясь в беззвучном крике, обнажали целый Клондайк золотых зубов с некоторым наличием своих, природных. Дряблые щеки, густо намазанные какой-то жирной гадостью желтого цвета и своей консистенцией отдаленно напоминающей несвежую творожную массу… Только когда Татьяна заметила, что в нижнем углу одной из щек к этой массе прилипла долька огурца, у нее мелькнула догадка, что вся эта пакость является всего лишь обыкновенной маской для лица, рецепт которой, скорее всего, был позаимствован хозяйкой из «Работницы» или «Крестьянки»…

Узкие глазки-щелочки страшной женщины были едва различимы, попираясь с одной стороны трясущимися дряблыми щеками, и массивными надбровными дугами — с другой, из-за чего различить их цвет Татьяне не представлялось возможным. Но самое сильное впечатление произвели на нее волосы, цветом напоминающие ярко-рыжие клоунские, цирковые. Эти цирковые волосы были намотаны на множество дырчатых бигуди, облепивших голову ворвавшейся подобно раковинам, присосавшимся к днищу гордого фрегата…

«Но почему это ужасное существо не кричит, а только беззвучно открывает рот? — пыталась сообразить, пошатываясь и еще не до конца придя в себя после полученной оплеухи, Татьяна. — Да плюс ко всему у меня почему-то звенит в ушах… Боже! Да я, кажется, просто оглохла! — внезапно поразила несчастную девушку страшная догадка, и она едва не лишилась сознания вновь. — Но я вовсе не хочу оставаться глухой!..» — чуть было не закричала она, и бог, кажется, услышал ее мольбу, а может, просто листочек, на манер вентилятора вращавшийся перед ее лицом, на котором горел след полученной пощечины, обеспечил ей доступ свежего воздуха — во всяком случае, чудо произошло, и к ней вновь вернулся слух; правда, она сейчас же об этом пожалела, ибо теперь в ее несчастные уши ворвался рев, сравнимый с ревом Ниагарского водопада или взлетающего авиалайнера:

— …твою мать! Проститутка! Да я тебя в порошок!.. Юбку короткую надела, тварь позорная! Ляжками своими тощими сверкает, задницу свою, мужиками драную, заголила! Да я тебя сейчас!.. Подстилка худосочная!

— Кто… вы?.. — едва смогла невнятно пролепетать Таня, уже, впрочем, начиная догадываться, что перед ней никогда не виденная ею ранее Альбина Георгиевна, жена патрона.

— …потаскуха! Твою мать! Вот я тебе покажу, кто я такая! — вновь оглушил бешеный крик несчастную женщину, одновременно забив ноздри ее симпатичного носика резким ароматом лукового перегара, а Альбина Георгиевна тем временем, с завидной для ее комплекции ловкостью проделала сразу два дела одновременно. Она закатила Тане вторую мощнецки-звонкую пощечину — теперь уже по второй щеке, очевидно для равновесия; и сунула упавшей в кресло на колесиках, в котором та пила кофе до начала этих событий, девушке тот самый листок, из-за которого, как смутно догадывалась Таня, и разгорелся весь этот сыр-бор…

Уставившись на листочек, с трудом различая прыгающие в глазах буковки машинописного текста, она смогла какими-то урывками выхватить фрагменты: «Уведомляю Вас, что… со своей секретаршей… в интимных отношениях… уже давно… я, как честный человек и просто человек, который… не могу молча смотреть… за вашей спиной… его секретарша… беременна от него и ныне пребывает на четвертом месяце… скоро с Вами разведется… Доброжелатель…»

— Развести меня с мужем хочешь? — Альбина Георгиевна, грозно уперев руки в бока, в упор разглядывала до смерти перепуганную, сжавшуюся в кресле Татьяну. — Ишь ты, щепка какая… Да я таких как ты… — И неожиданно снова сорвалась на крик:

— Проститутка! Женить на себе его захотела? Беременная уже, сучка! Тварь! А ну, показывай, где он тут тебя отгуливает? А ну, показывай заодно и свой живот, потаскуха!

Я тебе прямо сейчас аборт сделаю!

Внимание девушки, находившейся в состоянии самого настоящего шока и которая решила, что настал ее смертный час и даже не находила сил оплакать свою молодую и, очевидно, подходящую к трагическому концу жизнь, внезапно привлек узкий лоб Альбины Георгиевны. Словно загипнотизированная, не отдавая отчета в своих действиях, она не сводила глаз с двух толстенных синих вен, набрякших под жирной морщинистой кожей.

«Какой ужас… — пронеслось у нее в голове. — Да нет же, такого просто не может быть, мне это лишь чудится…»

Она еще ни разу не видела ничего более страшного — ведь с таким хозяйством на лбу просто не живут, такое невозможно.

Это самая настоящая мистика, небывальщина. Подобного вида вздувшиеся вены девушке частенько приходилось наблюдать на мощно вздыбившихся орудиях мужчин, где их переплетения в этот интимный момент выглядели если уж не красиво, то, по-меньшей мере, естественно, чем-то даже ее умиляя и привораживая, но на лбу этой грозной женщины они смотрелись просто ужасающе. Они сейчас лопнут, залив кровью весь офис. Нет, но они же действительно сейчас лопнут! Вот сейчас… Ну лопнут же! Вот-вот…

Внезапно Танины ноги резко оторвались от пола, тщетно стремясь поспеть за своей хозяйкой, которая в свою очередь потянулась за своей же рукой, которую, опять же в свою очередь, в своей мощной пятерне стиснула Альбина Георгиевна.

— А ну, пойдем, дохлая мерзавка, покажешь мне ваше логово! Показывай, показывай, беременная ты проститутка! Этот ваш гнусный притон, ваш поганый вертеп, где вы предаетесь лобковым утехам! Где он порет тебя как сидорову козу, где он трет такую вот дохлую щепку! Такую наглую, развратную сучку, бесстыдно оголяющую перед ним свою премерзкую, сотнями раз всеми отгулянную задницу! Где он дерет такую жердь! Мерзавку! Проститутку! — Альбина пошла по кругу, видимо, окончательно исчерпав свой словарный запас…

Внезапно Таня сообразила, что ее подобно безвольной тряпке тащат в комнату отдыха, с запоздалым страхом вспомнила, что шеф перед уходом просматривал какую-то кассету явно порнографического содержания и сейчас никак не могла припомнить, вытащил тот ее из аппарата или нет. Обычно он держал такие кассеты запертыми в сейфе, находящемся там же… Вроде не вытаскивал, сдавалось ей, ведь после того злополучного звонка все так быстро закрутилось. Но точнее вспомнить никак не удавалось — в ушах еще стоял звон после двух страшной силы оплеух разгневанной Альбины. Боже, но что же делать?

Ведь, найдя кассеты, она тут же начнет орать, что перед «лобковыми», как она выразилась, утехами мы непременно разогреваемся просмотром этой порнухи. О боже, только бы он их спрятал! Только бы обезумевшая толстуха не догадалась включить видеомагнитофон…

Но на сей раз ее мольбы не были услышаны Всевышним — либо он счел, что одного раза уже оказанной ей помощи вполне достаточно, либо у него были какие-то иные причины для столь категорического отказа, но, как бы там ни было, когда жена Мышастого, не выпуская Таню из своей железной хватки, составившей бы честь любому профессиональному борцу, втащила ее в комнату, чуть не оторвав ей при этом руку, девушка, кинув первым делом взгляд на видеодвойку, заметила торчащую оттуда кассету. «Это конец! — с ужасом осознала она. — Сейчас Альбина ее убьет! Неужели никто так и не придет ей на помощь?

Но где же охранники?»

— Ага! — радостно завопила Мышастая, быстро обежав взглядом комнату. — Так это здесь вы предаетесь гнусному разврату! Здесь, — она ткнула пальцем в сторону дивана, где совсем недавно отдыхал ее муж, — он трет тебя и тебе подобных похотливых тощих сучек во все ваши гнусные щели! Танина рука была с такой зверской силой сжата в тисках Альбины, что она застонала от боли. — Ага-а-а! Хочешь вымолить у меня прощения?! — услышав ее жалобный стон, обрадовано закричала та, и от удовольствия, вызванного этим предположением, сжала руку своей жертвы еще сильнее. — Значит, такие вот стоны ты издаешь на этом греховном ложе? Спрятавшись от людских глаз в этом низменном алькове? Сейчас ты на коленях будешь вымаливать у меня прощения, вавилонская ты блудница! Точнее, вы оба будете! Где он?

«Боже, да где она слов-то таких нахваталась? — гадала Таня, предпринимая бесплодные попытки высвободить руку — ей казалось, что она уже слышит хруст своих костей. — Но что же делать?» Вдруг железная хватка слегка ослабла и, проследив за взглядом выпученнымх глаз Мышастой, она с ужасом убедилась, что та заинтересовалась именно видеодвойкой и выглядывающей оттуда кассетой, лишенной сопроводительной надписи и лишь белеющей полоской чистой бумажки. Альбина, видимо вообразив, что она может сейчас же, сию секунду получить неопровержимые вещественные доказательства разврата, царящего в этой комнате, на этом диване, подобно разъяренной львице одним прыжком преодолела расстояние, отделявшее ее от видеодвойки, и принялась бестолково тыкать пятерней в различные клавиши, пытаясь запустить аппарат. Видимо, одной рукой производить эти действия оказалось делом нелегким, потому что давление на Танину руку еще чуть ослабло, а потом — она сперва даже не поверила своему счастью — ее отпустили совсем.

Используя шанс, которого могло больше и не повториться, молодая женщина бочком выскользнула за дверь и, добежав до своего кресла, рухнула в него, полностью обессиленная. Ее пострадавшее лицо и кисть руки горели огнем. Проведя во рту языком, она едва не заплакала, убедившись, что от одного из зверских ударов Альбины у нее раскрошился зуб.

Что же делать? Сходить за охранником? Но ведь он же и пустил сюда эту скандалистку — как-никак жена Мышастого. Наверное, просто не захотел с ней связываться — себе дороже. А значит, черта с два он придет на помощь и примется выгонять отсюда эту взбесившуюся тяжеловеску. Да скорее всего он ее просто боится, да еще не меньше, чем сама Таня. И вообще, после всего пережитого у нее не было сил даже пошевелиться.

Но что ей делать, когда Альбина выйдет? Та же продолжит избиение, а ей и отлучаться нельзя, потому что… Девушка едва не подскочила с кресла. Как же она раньше не сообразила? Судя по всему, Мышастая еще ничего не знает о похищении их дочери, значит надо ей об этом сказать, и ее внимание будет моментально отвлечено от самой Тани. Ура! Ведь по сравнению с такой новостью супружеская измена — это так, пустячок, тьфу! Но кто же мог подложить им такую свинью с этой дурацкой запиской? Может, кто-то просто хотел досадить Альбине, да случайно попал в самую точку?.. Таня сильно сомневалась, что в ее взаимоотношения с шефом было посвящено много народа. А, ладно, главное то, что ей теперь есть чем успокоить эту беснующуюся слониху. Надо только постараться поскорее рассказать, да так, чтобы та не успела еще раз ее ударить, а то вышибет ей оставшиеся зубы… Проведя языком, Таня снова расстроилась. Ну вот, теперь придется идти к стоматологу — а ведь у нее всегда были идеальные зубы… А кто ей все это оплатит? Надо будет, когда все уляжется, предъявить претензии Мышастому, пусть раскошеливается. Боже, но до чего же гудит ее бедная голова… Внезапно Таня обратила внимание, что в комнате отдыха воцарилась подозрительная тишина. Да что ж такое? После учиненного Мышастой погрома все это выглядело весьма подозрительно.

Молодая женщина крадучись, на цыпочках, приблизилась к двери. Делая последние тихие шаги, она вдруг с громким вскриком испуганно отшатнулась, едва не наткнувшись на одновременно с ней появившуюся на пороге Альбину, которая, как и некоторое время назад, беззвучно открывая рот, потрясала чем-то, зажатым в руке. Разница была лишь в том, что если раньше это «нечто» было листком бумаги, то теперь она размахивала видеокассетой, и, если раньше ее криков Таня не слышала, будучи оглушенной ударом, то теперь та действительно просто молча шевелила губами. А еще девушка с ужасом убедилась, что веревки на лбу той превратились уже в толстенные пульсирующие канаты, причем сокращающиеся в своей зловещей пульсации с неимоверной частотой… Сейчас ее хватит кондрашка, — уже даже как-то спокойно подумалось Тане, словно она наблюдала за сценой всего лишь какого-то развлекательного фильма. Но неужели на Альбину — эту женщину-гору такое впечатление произвела какая-то обычная кассета, пусть и порнографического содержания? Что же, она и порнухи никогда в жизни не видала?

— Проститутка! — наконец с трудом вырвалось из захрипевшей горлом Альбины, одновременно с брызгами вырвавшейся оттуда же, попавшей на Таню слюны. — Я так и знала!.. — Она из последних сил сделала разделяющий их шаг и еще дважды сильно ударила девушку по лицу с такой неожиданной быстротой, что та даже не успела отшатнуться.

Боже, сейчас она меня точно убьет, надо было все же сбегать за охранником… Таня попыталась зажать рукой кровь, веселым ручейком вырвавшуюся наружу из разбитого носа, а в следующее мгновенье Альбина, нелепо покачнувшись и словно удивляясь, что мощные икры вероломно предали свою хозяйку и отказались ей служить, пытаясь ухватиться за воздух раскоряченной пятерней, свободной от кассеты, вдруг, увлекаемая собственным весом, со страшной силой шмякнулась о ковер, ввалившись обратно в комнату отдыха своего непутевого муженька… Все, это конец, — неожиданно спокойно решила Таня, зафиксировав в каком-то уголке сознания, как сильно содрогнулись стены кабинета. После такого не встают — это попросту невозможно.

Даже не пощупав пульс и не проверив, жива ли Альбина вообще, она словно во сне, пошатываясь и едва не падая, добралась до телефона и вызвала бригаду скорой помощи, с большим трудом припомнив адрес, по которому сейчас находилась — в настолько жутком состоянии она сейчас пребывала.

Кое-как уняв кровоточение, чуть отсидевшись в кресле с высоко запрокинутой головой, она опять потихоньку доковыляла до неподвижно распростертого богатырского тела и стараясь не смотреть Альбине в лицо, преодолевая отвращение, вытянула из ее руки видеокассету, приведшую эту фурию в такое ужасное состояние. Та, даже находясь при смерти, или вообще уже будучи мертвой, тем не менее рассталась со своей законной добычей с огромной неохотой — ее пальцы намертво вцепились в отвоеванный с боем компромат. Таня вставила кассету в видеомагнитофон и включила воспроизведение…

То, что она увидела, потрясло ее настолько, что даже заставило испуганно оглянуться — не видит ли кто ее позора.

На экране снятое крупным планом женское лицо приблизилось к чьему-то внушающему уважение своими размерами мужскому члену, увитому как раз такими же веревками, которые она только что наблюдала на лбу Альбины и, с явственно чувствовавшейся в каждом движении охотой, увлеченно занялось оральным сексом, с сопутствующими этому сладостному занятию характерными чмокающими звуками, уловленными и записанными чутким микрофоном, на фоне довольного сопения владельца обрабатываемого предмета. А сама актриса, снявшаяся в этой документальной ленте, не предназначенной для дешевых детских утренних сеансов, устраиваемых в некоторых кинотеатрах, в этот момент сидела на диване и обалдело пялилась на себя в экран видеодвойки. При этом ее лицо постепенно заполняла краска стыда.

Прокрутив запись вперед, Таня наугад остановила и с возмущением увидела теперь уже женский зад, который так же был опознан ею как свой собственный. А ее милейший шеф истово этот самый зад обрабатывал. Оба совокупляющихся тела пылали жаром не меньше, чем сейчас ее щеки, и так и исходились от усердия потом… «Нет, но до чего же я все-таки красиво выгляжу! У меня, оказывается, очень и очень фотогеничное личико. А какое тело!» — мелькнула на мгновение в голове молодой женщины глупая мысль, тут же уступив место справедливому возмущению — этот подонок втихаря снимал их развлечения скрытой камерой! Не мудрено, что после такого Альбину хватила кондрашка, ведь она получила-таки необходимые ей доказательства супружеской измены. А Таня-то наивно считала, что на кассете обычная порнушка… А уж какая страшная расправа ожидала ее, если бы не этот несчастный для фурии и счастливый для нее случай!.. И какой ее шеф все-таки мерзавец!

Девушка принялась непроизвольно шарить взглядом по сторонам, пытаясь по углу съемки вычислить то место, с которого она производилась. Но так ничего и не нашла — то ли она еще плохо соображала после воспитательных мероприятий Альбины, от которых ее голова до сих пор гудела подобно колоколу, отлитому из очень высококачественного, отлично проводящего и сохраняющего звук металла, то ли камера была хорошо скрыта или даже убрана за ненадобностью, отслужив свою коварную службу.

С излишней быстротой выключив этот кошмар, словно кто-нибудь мог подсмотреть, чем это она только что занималась на мониторе видеодвойки, Таня сунулась было к сейфу, чтобы положить в него видеокассету, совершенно позабыв, что та первоначально находилась в магнитофоне, затем, сейчас же об этом вспомнив, отшатнулась обратно, но уже успела краем глаза уцепить, что в глубине небольшого отделения лежит, белея такой же бумажкой без опознавательных знаков, еще одна кассета-близнец той же фирмы-производителя. Неужели же этот подонок наснимал целый сериал с ее участием? Нет, но какой же все-таки подонок!

Не в силах побороть любопытство, она принялась просматривать и вторую ленту, заранее настроив себя на то, что ничего приятного ее там не ожидает. К великому Таниному облегчению, на сей раз с экрана на нее глядело лицо совершенно незнакомой девушки. У нее от сердца. Но надо же, какая модель! Вот это да… И где только ее шеф смог найти такую красавицу?

С все возрастающим интересом и немалой долей женской зависти она вглядывалась в улыбку ослепительно красивой владелицы совершеннейшей фигуры, крутящей педали велотренажера, находящегося в каком-то спортивном зале. Особенное впечатление на нее произвели гибкая талия и изумительные ноги незнакомки, снятой почему-то в одном только нижнем белье, позволяющем хорошо рассмотреть все достоинства ее безупречного тела. Девушка почувствовала легкий укол ревности к незнакомой молодой женщине, хотя и сама была более чем симпатичной, и ее удачное выступление в городском конкурсе красоты это подтверждало.

Однако последовавшие за этим кадры повергли ее в самый настоящий шок — теперь она испытала чувство настоящего потрясения и лютого нежелания оказаться на месте той, которой только что так чисто по-женски завидовала и которая подверглась столь жуткой участи… Теперь уже не с интересом, а с все возрастающим страхом Таня смотрела на стремительно разворачивающиеся на ее глазах и вызывающие чувство омерзения события, скрупулезно запечатленные бесстрастной видеокамерой. Что ее шеф эту ослепительную красавицу просто-напросто насилует, она поняла сразу — по крикам и бесплодным попыткам сопротивления, которые та в отчаянии предприняла. Негодяй уложил девушку грудью на спортивного «козла» и, жестко преодолев постепенно слабеющее сопротивление своей жертвы, сотворил с ней такое!.. Увидев омерзительную концовку изнасилования, Таню саму чуть не стошнило, что же было говорить об этой несчастной, которая после всего проделанного с нею просто потеряла сознание, видимо, от боли и отвращения, от самого осознания того, что с ней только что сделали… Мышастый же, через некоторое время опять появившись в кадре, подхватил на руки неподвижное женское тело, над которым только что столь жестоко надругался, и куда-то с ним удалился…

Таня сидела потрясенной до такой степени, что на время даже позабыла о жене этого подонка, все так же неподвижно лежавшей возле самого порога, о наверняка уже вовсю мчащейся сюда скорой помощи, не о говоря уже о таких, ставшими вдруг казаться очень незначительными, мелочах, как собственное разбитое лицо. На фоне увиденного все остальное действительно казалось ей уже некой мелочью, недостойной внимания, хотя ничего более важного, чем поддержание своей красоты для Тани не было. Давно не будучи маленькой глупенькой девочкой, даже не подозревающей, что прячут мужчины в штанах и для каких целей служит это скрываемое, Таня много о чем слышала, множество различных вещей перепробовала сама лично, но такое…

Даже для ее богатого опыта это было перебором. Она и до этого с трудом переносила своего патрона, точнее, его домогательства сексуального плана, скрывая подлинное к нему отношение под маской приветливости и извечной готовности потакать всем его прихотям, делая это сначала за деньги, а потом просто из страха, что в случае чего простым увольнением здесь может и не обойтись — как секретарша самого настоящего бандита она была посвящена в слишком многие подробности, распространения которых он не допустил бы никогда; но она не знала, что он является подонком такой высшей пробы…

Да, ей приходилось с любезной улыбкой на лице принимать участие в давно опостылевшей, да что там — попросту омерзительной «игре с авторучкой», участницей и исполнительницей главной роли в которой она являлась, но все это не шло ни в какое сравнение с только что виденным… К тому же она совершала все пусть не совсем, не до конца, но можно считать, добровольно, в то время, как над той женщиной ее патрон попросту зверски надругался, по-настоящему изнасиловал. Это было ужасно и по той причине, что если она до некоторых пор еще тешила себя иллюзией безопасности — мол, все то звериное, что порой просачивалось из под его маски полубизнесмена-полубандита, никогда ее не коснется, подобно тому, как некоторые хищники мирятся с присутствием в их клетке животного другого вида, зачастую просто привыкая к соседу и не вонзая в него клыки, в особенности если его хорошо кормят, то только не сейчас. Сейчас она впервые наконец ясно осознала, что этот подонок уже давно переступил ту грань, что отделяла его от нормальных людей, и что его действия в любой момент могут стать непредсказуемыми — в том числе и в отношении нее, а это уже просто внушало страх… В случае чего, при малейшей угрозе — даже не жизни, нет, а хотя бы его благополучию, — он расправится с ней не задумываясь, несмотря даже на то, что она явно очень нравилась ему как женщина и с первых дней своей работы ни в чем ему не отказывала — именно на этих условиях он ее и принимал, заметив и оценив на том самом, как уже теперь ей казалось, злополучном для нее конкурсе красоты…

Словно во сне Таня подошла к давно надрывающемуся телефону и на вопрос охранника, действительно ли именно к ним в офис приехала машина скорой помощи, ответила утвердительно.

Вскоре она механически отвечала на какие-то вопросы суетившихся вокруг Альбининого тела людей в белых халатах и с безразличием следила, как той делают какие-то уколы и укладывают на носилки. Значит, жива… Так совершенно без всяческих эмоций подумала девушка и, глядя на внезапно ставшее совсем маленьким тело лежащей на носилках женщины, которая враз потеряла свою былую грозность и мощь — а возможно, ей с самого начала просто от страха показалось, что та была размерами не менее Гаргантюа с Пантагрюэлем вместе взятых, — к ней вдруг пришла в голову отчаянная в своей дерзости идея, за которую она тут же уцепилась… Только потом, значительно позже, уже отойдя от суматохи и впечатлений этого страшного для нее дня, она, уже подлечив свое разбитое лицо, с удивлением спрашивала себя, как не побоялась совершить такой дерзкий поступок и сама же себе отвечала: вероятнее всего от трепки, полученной от Альбины, от ее сильных ударов у нее просто помутилось в голове; ничем иным свою минутную смелость объяснить было невозможно…

Схватив обе кассеты, бросив их в свою сумочку, девушка бросилась вслед за врачами, заперла за собой двери офиса и, проскальзывая вслед за носилками мимо удивленно уставившегося на ее разбитое, горевшее огнем лицо, охранника, сумбурно объяснила ему на ходу, показывая на свой опухший, только-только прекративший кровоточить носик:

— Я сильно пострадала, и… я сейчас, я только съезжу в травмпункт… да и ее нужно сопроводить… — Она кивнула на носилки. — Если будет звонить мой шеф, передайте ему все это, пожалуйста!

Тот кивнул, а Таня, мигом запрыгнув в свой «Опелек», уже через секунду рассекала по улицам, поминутно нарушая правила дорожного движения и непрестанно создавая аварийные ситуации, но при этом упорно мчась по нужному ей адресу и не обращая никакого внимания на сигналы разгневанных водителей.

Ее мысль отличалась той простотой и гениальностью, которая только могла посетить в тот момент ее травмированную голову: быстренько переписать обе кассеты и вернуть оригиналы в сейф хозяина, пользуясь его занятостью после свалившегося на него несчастья — а теперь уже и не одного. Если он вернется в ее отсутствие, она объяснит, что кассеты схватила взбесившаяся Альбина, а куда они делись потом, она и представить себе не может — или их прибрали к рукам санитары, или они потерялись по дороге, — главное при этих наивных объяснениях держаться как можно более естественней… Это только потом, окончательно придя в себя, Таня с запоздалым ужасом сообразила, что потеряв такой материал, который для врагов Мышастого или милиции представлял неимоверную ценность, а для него же означавший либо новый срок, либо бесконечное ублажение непомерных аппетитов шантажистов, он не ограничился бы ее наивными разъяснениями — он наверняка не остановился бы вообще ни перед чем и, добиваясь признания, расколол бы ее куда легче грецкого ореха, даже если бы для этих целей ему пришлось использовать пресловутый утюг, паяльник, или просто нож под ребро…

Но это осознание пришло к ней уже потом, гораздо позже, а сейчас Таня была твердо убеждена, что получить дубликаты — это ее единственная возможность уцелеть, если когда-нибудь в будущем некоторые обстоятельства вдруг сложатся не в ее пользу. Девушка довольно наивно полагала, что имея в загашнике спрятанный на своего шефа компромат, она будет иметь возможность в случае чего выторговать себе жизнь…

Наконец она остановилась возле дома своего давнего знакомого, с которым пребывала в приятельских отношениях и который, создав на дому что-то наподобие небольшой видеостудии, обзаведясь для этого полупрофессиональной аппаратурой, клепал всевозможные пиратские копии или выполнял спецзаказы многочисленных клиентов. Именно такой клиенткой сейчас собиралась стать и она.

— О, Танюшка! Сколько лет, сколько зим! — Он собрался было ее приобнять, но при виде изуродованного лица испуганно отшатнулся. — Да что это с тобой? Тебе же надо немедленно в больницу, Таня! У тебя ведь может быть сотрясение. Где это тебя так угораздило? Ты что, попала в аварию?

— Вроде того, — усмехнулась она и, бесцеремонно отодвинув парня в сторону, прошла прямиком в комнату, где мигали какие-то лампочки, горели индикаторы, что-то бесшумно крутилось, шевелилось… — Слушай, Игорь, только ради бога, не задавай лишних вопросов, — сразу приступила Таня к делу. — У меня нет ни единой лишней секунды и любое промедление может мне очень дорого обойтись, возможно даже стоить жизни.

Игорь, внимательно посмотрев девушке в глаза, только молча кивнул — видимо ее внешний вид вполне подтверждал серьезность только что сказанного.

— Ты, Игорек, пожалуйста, сверни все, чем сейчас занимаешься, а неустойку я позже тебе оплачу. Ты же знаешь, что я слов на ветер не бросаю и обманывать тебя не стану. — Тот опять молча кивнул, с интересом ожидая продолжения столь неожиданно прозвучавшей просьбы. — Я тебе сейчас дам две видеокассеты, а ты мне быстренько сделай с них дубликаты. Понимаешь? Максимально быстро, дорога каждая минута, поверь.

Ведь есть же у тебя какая-нибудь там ускоренная перезапись или что-то в этом роде? И еще… О содержании этих кассет ты ни в коем случае не должен знать — это может создать угрозу в том числе и для тебя самого. А потом, там есть… — Она запнулась. — Мое очень… очень личное. Понимаешь?

— А они записаны до конца? — Игорь уже с профессиональным интересом вертел в руках переданные девушкой видеокассеты.

— Игорек, миленький… Ей-богу, не знаю, я видела только самое начало. Поторопись, пожалуйста…

Тот молча подошел к своим работающим агрегатам, быстро и уверенно защелкал какими-то клавишами, тумблерами, вынул кассеты, видимо стоявшие на перезаписи — Татьяне все это было неинтересно, — зарядил поданные ею, что-то быстро настроил и, заметив ее настороженный взгляд, с улыбкой произнес:

— Все, все, уходим на кухню, подглядывать не собираюсь. Только через какое-то время вместе зайдем и проверим, может пленки записаны не до конца. — И увлек девушку на кухню.

Спустя некоторое время, налив обоим по чашке кофе, Игорь вдруг пристально уставился на лицо гостьи.

— Что, не нравлюсь? Страшной стала? — усмехнулась Таня.

Она осторожно отпила глоточек напитка, стараясь не потревожить распухшие губы, и вдруг бросилась к оставленной в комнате сумочке за зеркальцем… — Да-а-а, ничего не скажешь, просто красавица! Настоящая, без малейших преувеличений… — наигранно бодрым тоном постаралась произнести Таня, но ее голос предательски задрожал, а на глаза навернулись слезы. — Ну, что уставился? — теперь уже нарочито грубо спросила она, устав от непрерывного и какого-то странного взгляда Игоря, значения которого пока никак не могла разгадать. — Говорю же, не смей меня рассматривать! Я не хочу! И не расспрашивай также, кто меня так отделал, все равно ничего не скажу!

— Не в том дело. — Игорь как будто все не решался что-то произнести. — Ты же сама прекрасно знаешь, что нравишься мне с тех самых пор, как мы с тобой познакомились и это, — он кивнул на ее лицо, — не играет для меня ровным счетом никакого значения. Ведь все это временно, через недельку ты опять станешь такой же красавицей, какой была всегда. — При его словах Таня не смогла сдержать улыбки, но все еще не понимала, куда он клонит. — В общем, я насчет оплаты… — Ее собеседник немножко замялся.

— Ах, так вот что это за взгляды! — Она рассмеялась. — И только-то? Но я же тебе ясно сказала, что нужную сумму ты назовешь сам, а я не поскуплюсь и торговаться не собираюсь.

Ну, в пределах разумного, конечно, — осмотрительно добавила молодая женщина. — К примеру, поездку на те же Канары ты за мой счет вряд ли сможешь себе устроить. Так что, смело называй свою цену, не стесняйся, — приободрила она все еще мявшегося Игоря.

— Я… ты понимаешь, мне не нужны деньги… — и посмотрев удивленной женщине в глаза, собравшись, наконец, с духом, Игорь решительно выпалил:

— Мне нужна ты сама!

— Я… я правильно тебя поняла? — Таня с удивлением посмотрела на вновь смутившегося от своего откровения мужчину. — Ты хочешь сказать, что…

— Да! Я хочу тебя! — снова набравшись храбрости рубанул он. — Так, и только так! Иначе… — Он дернулся в сторону комнаты. — Я останавливаю запись!

— Стой! Да стой же ты, дурачок! — вскочив, перехватила его на полпути Таня. — Погоди, ведь я же тебе еще ничего не ответила. Я ведь не сказала, что я… я согласна. Да, я согласна, шантажист ты мой милый. Пользуешься моим девичьим безвыходным положением… — Женщина привстала на цыпочки, обвила руками шею мгновенно сомлевшего от счастья Игоря и нежно прикоснулась разбитыми губами к мужским, напрягшимся в ожидании. — Милый…

Через минуту она, захлебываясь от наплыва чувств, шептала растерянному, не верящему в происходящее Игорю:

— Что ж ты раньше-то молчал, дурачок? Ты мне тоже давно нравишься, но кто, в конце концов, должен делать первый шаг?

Неужели слабая женщина? — И опять, преодолевая боль в разбитых губах, нежно его поцеловала. — Ведь сколько времени потеряно, скольких ошибок мне можно было избежать, если б ты не был у меня таким робким.

— Ничего, мы с тобой еще все наверстаем, — улыбался так неожиданно обретший свое счастье мужчина и вдруг, вспомнив, закричал:

— Танюшка, мы с тобой оба сошли с ума! Ведь сама говорила, что тебе надо быстрей, что это очень важно… — Он бросился в комнату. Татьяна тут же помчалась вслед за ним.

— Все, — констатировал Игорь, посмотрев на пустой экран и сверившись с часами. — Было записано примерно до половины.

Ну, плюс-минус… — Он поспешно вынул четыре кассеты и протянул их Тане:

— Быстро, милая. Может, мне поехать с тобой?

— Он выпятил грудь. — Теперь я буду тебя защищать. Отныне это мое неотъемлемое право и почетная обязанность, как… как твоего… — Он еще не решался произнести слово, обозначающее его новое положение по отношению к девушке, которую считал самой красивой и желанной на свете. А вдруг ему все приснилось и она сейчас над ним лишь посмеется?

— Сиди уж, защитник, — с улыбкой остановила его Таня. — К сожалению, именно в этом моем деле тебе помочь не удастся.

— Вспомнив о грозящей ей опасности, девушка заторопилась. — Все Игорек, жди, я сама тебе позвоню. Привет!

— А телефон? — закричал тот, выскочив вслед за ней на лестничную клетку. — Ведь ты не знаешь моего телефона!

Таня, вместо ответа, даже не оборачиваясь, только отмахнулась от него рукой — не объяснять же было этому несмышленышу, что она уже давно знала его телефон, но у нее просто не хватало смелости ему позвонить. А еще у нее была девичья гордость, мешавшая это осуществить — неужели, действительно, это ей надо было делать первый шаг к сближению? «А интересно, можно ли такой как я еще рассуждать о какой-то девичьей гордости после всего того, что я позволяла проделывать с собой Мышастому? — задала она себе вопрос. — После всех этих игр с авторучками и подобного?.. Потом, сейчас некогда! — тут же оборвала себя молодая женщина, уходя от скользкой и неприятной для себя темы. — Надо спешить, время поджимает — а это уже опасно. — И уже мчась назад, опять вспомнила:

— Нет, но какой же он все-таки подонок… Что он с той девчонкой сотворил… — А через секунду, неожиданно:

— А если бы Игорь увидел ту, «мою» кассету? Захотел бы он после такого со мной встречаться?» — Ее мгновенно бросило в жар…

В тот день все закончилось весьма для нее благополучно.

Вернувшись в офис, Таня никого не застала — ни сам Мышастый, ни какой-либо гонец от него не появлялся. Также повезло, что в тот день отсутствовал его зам, Валентин Самойлов — тот был в отъезде, а будь он на месте, нечего было и думать провернуть такую операцию. Но с другой стороны, при нем Альбина не натворила бы всего того, что произошло, включая и Танины ушибы. И о видеокассетах она бы ничего не узнала и продолжала бы жить спокойно. К лучшему все оказалось или к худшему — как сейчас можно было определить? И только теперь Татьяна наконец вспомнила, что ей давно было необходимо сделать, как секретарше Мышастого — она позвонила шефу на мобильник и доложила о трагедии, произошедшей с Альбиной Георгиевной. Тот лишь крепко выругался и тут же дал отбой.

К его возвращению Таня уже придумала довольно складную, как ей казалось, полуправдивую версию о том, что здесь произошло, не упоминая о таком факте, что его жена обнаружила злополучную кассету. По ее словам, Альбину Георгиевну просто хватила кондрашка от переизбытка эмоций, связанных с анонимным посланием — этот измятый в боях листок лежал сейчас на столе патрона в качестве вещдока, а кассеты она уже давно аккуратно вернула на свои места.

Так что, все прошло относительно для нее гладко — вернувшийся патрон грузно, с одышкой ходил по офису, непрерывно матерился, с любопытством разглядывал изменившееся Танино лицо и порой кричал. Кричал на «этих идиотских похитителей», которые «совсем оборзели»; кричал на идиотку Альбину, которая начала «заниматься херней» и в итоге сама же от этого и пострадала; на идиота Бодрова — только здесь уже Таня так и не поняла до конца, чем тот не угодил ее шефу; кричал и на других идиотов, что окружают его уже давно — сначала по отдельности, а затем и на всех скопом… Единственным спокойным и как бы между прочим заданным вопросом был — не входила ли случайно жена в комнату отдыха во время его отсутствия.

Тане вроде бы удалось, как она, по крайней мере на то надеялась, вполне правдоподобно изобразить отрицание этого факта, тем более, что по ее теперешнему новому лицу все равно ничего конкретного определить было нельзя, и шеф вроде бы успокоился…

Нет, ну это надо же, — размышлял Мышастый, в остервенении расхаживая по своему кабинету, — сколько всякого дерьма свалилось на мою голову. А что самое неприятное — свалилось одновременно, разом. Во-первых — эта дурацкая история с дочерью. Деньги будут у него уже завтра, насчет этого он договорился, но как состоится этот дурацкий обмен и вообще, что будет дальше, тут даже гадать невозможно, до того все было непредсказуемо. Потом еще эта идиотка Альбина… Ну за каким хером, спрашивается, ее вообще понесло к нему в офис? Чтобы здесь грохнуться то ли с инфарктом, то ли с инсультом? Кстати, надо будет все-таки съездить к ней в больницу, поинтересоваться — как-никак она его жена; а Татьяне дать указание, чтобы созвонилась пока с врачами, разузнала подробности. А эта мудацкая записка?

Он с раздражением повертел ее в руках, затем решительно смял и швырнул в мусорное ведро. Ну кому, ну какой, спрашивается, суке понадобилось такое вот вытворять? Небось, какой-нибудь Альбининой недоброжелательнице, кому ж еще. С ее-то вздорным характером таковых наверняка скопилось изрядное количество. Вся эта галиматья была явно сляпана наспех, кое-как, лишь для того, чтобы ее подразнить. Ни даже имени любовницы, никаких подробностей, а так, стрела, запущенная наугад — дескать, какой же начальник не спит со своей секретаршей? А про беременность и развод… Да это же вообще просто курам на смех! Будто он собирается жениться на этой смазливой подстилке! Да таких проституток в городе пруд пруди! Однако, необходимо было признать, что этому безвестному выдумщику повезло и цели он своей достиг — стрела попала в точно. И даже наверняка произвела при этом гораздо больше разрушений, чем тот надеялся — может, Альбина лежала сейчас при смерти.

Еще его тревожили внезапно ухудшившиеся отношения с Бодровым — это уже не шутка. Началось все со звонка последнего, когда тот, будучи в весьма взвинченном состоянии, начал нести всякую ахинею. В частности, поинтересовался, не его ли это, Мышастого работа — ограбление Бодровского магазина модной одежды? Видимо, этот мудак пустился в очередной запой, с ним это бывало, а что самое неприятное, за последнее время все чаще и чаще. По пьянке же он становился совершенно неуправляемым и самым настоящим мудаком — иного слова и не подобрать. Мышастый немножко вспылил и распрощались они без особой теплоты в голосе. А сейчас и он сам позвонил Бодрову по поводу своей дочери, тем более, что повод этот был значительно серьезнее, чем какой-то долбаный Бодровский магазин. И то ли Лысый еще не отошел после прежнего их разговора, затаив обиду, то ли опять был пьян либо с бодуна, но факт остается фактом — он просто послал его, Мышастого, на хер! И ладно бы еще просто послал, черт бы с ним, мало ли чего не бывает между двумя взрослыми мужчинами — так нет же, тот еще и заявил, что его дочь, молодая проститутка, которую отгуляло уже полгорода, а вторая половина просто поленилась это сделать, вообще на хрен никому не нужна, и пусть он вместе со своей дочуркой-прошмандовкой катится… Пришлось просто повесить трубку. Он был тогда в самой настоящей ярости — такое уже чересчур!

И вот как ему при таких событиях, довольно значительных даже по отдельности, можно было оставаться спокойным, а ведь они обрушились на него скопом! Конечно же, тут у любого крыша поедет… Да плюс ко всему он еще забыл убрать ту кассету в сейф — это же вообще немыслимое дело! А если бы одну из этих кассет — ту самую, с Ольгой — увидела бы Альбина или его секретарша? Ну, жена — ладно, ее наверняка хватило бы только на то, чтобы закатить очередную невиданной силы истерику, но на нее он бы в итоге какую-нибудь управу нашел, а вот секретарша… С таким материалом на него она могла бы понатворить таких дел… Хотя, судя по ее ответу на его вскользь заданный вопрос, она действительно не в курсе, но кто знает… Мышастый решил, что как только он расхлебает все навалившееся дерьмо, надо бы заняться этой шлюшкой вплотную. Даже если она и на самом деле окажется чиста, все равно надо будет от нее избавиться. И так немало во что посвящена, а тут еще и это… А что, — с внезапно вспыхнувшим азартом подумалось ему, — девчонка она одинокая, родители хрен знает где, живет одна — по ней и плакать-то будет некому. Если ее все равно убирать, то после Ольги можно будет и эту проститутку пропустить через каминный зал, покуражившись над ней всласть. Плеток да пиявок хватит на обеих, и ко всему прочему — она тоже красива. Да, так и надо сделать…

Тут он опять вспомнил об Ольге — ведь срок Желябова как раз подходит к концу, уже можно потихоньку готовиться к окончанию спектакля. Черт, но как же все не вовремя… А может, с Альбиной-то — оно и к лучшему? — вдруг осенило его. — Не будет путаться под ногами, только и всего. Теперь он может резвиться сколько угодно! Вот только расхлебать побыстрее с этими чертовыми похитителями — и вперед! И как только все закончится, он… Да он с этой чертовой красавицы просто шкуру живьем сдерет! — решил Мышастый. Он внезапно осознал, что ведь именно после ее появления на него обрушились все эти несчастья. Да, так и есть. Завтра он покончит с долбаным похитителем и тогда его ничто не остановит. Ощущать себя вершителем чужих судеб было чертовски приятно…

Чиж, протащив испуганно мычащую сквозь его ладонь, упирающуюся брюнетку по коридору, остановился, и оглянувшись, выразительно посмотрел на Сергея. Тот, поняв его без слов, мигом пробежался по двум комнатам, заглянул в кухню, ванную, туалет и напоследок проверил балкон.

— Все чисто, — доложил он и улыбнулся — все эти действия напомнили ему о своей прежней работе в интим-клубе.

Александр втащил женщину в комнату размером побольше и принудил ее сесть вместе с ним на диван. Сидя и обнимая ее, он отдаленно напоминал одного из двух влюбленных, если бы только его рука не зажимала плотно рот своей насмерть перепуганной «возлюбленной».

— Слушай меня внимательно, — негромким, успокаивающим голосом сказал он ей прямо в ухо. — Ты меня слышишь? — Девушка с усердием закивала головой, насколько это только было возможно при удерживающей ее руке, и опять замычала что-то неразборчивое — похоже, в качестве дополнительного подтверждения положительного ответа.

— Значит, так. Вариант первый… — так же спокойно продолжал растолковывать ей Александр, в то время как Сергей, стоя напротив них, с интересом оглядывался в незнакомом месте. — Сейчас я тебя отпускаю и ты ведешь себя очень-очень тихо, тогда мы с тобой просто разговариваем. Вариант второй, с непредсказуемыми для тебя последствиями: я тебя отпускаю, ты начинаешь кричать, я опять зажимаю тебе рот и тогда…

Как получится дальше, я и сам пока еще не знаю. Понимаешь, я парень очень нервный, а мой напарник и того более. — Сергей серьезно кивнул, подтверждая слова друга. — Вот тогда-то и могут пойти в ход всяческие там утюги и все прочее, что мне, откровенно говоря, делать не очень бы хотелось. Понятно? — В ответ опять раздалось мычание и лихорадочные кивки головой.

— Вроде, понятно, — удовлетворился такой формой ответа своей жертвы Чиж. — Ну, приступим тогда к голосованию. Кто за первый вариант, прошу подтвердить кивком головы. — Брюнетка опять продемонстрировала гибкость своей шеи и умение разговаривать через ладонь. — А кто за второй вариант? — продолжил Чиж. — Теперь ее голова изо всех сил отрицательно замоталась из стороны в сторону. — Ну, будем считать, что партнеры пришли к обоюдному согласию.

Чиж пока еще очень осторожно, готовый при малейшей угрозе крика вновь применить уже испытанное средство воздействия, убрал руку с женского рта. Татьяна не делала попыток закричать или еще каким-нибудь способом проявить свою строптивость и это чуть успокоило настороженных пока ребят.

— Кто вы такие и что вам от меня нужно? — только спросила она очень негромко, переводя с одного на другого испуганный взгляд.

— Что ж, вопрос законный, — согласился Чиж. — Удовлетворяю твое любопытство… Кстати, предлагаю сразу перейти на «ты» — надеюсь, возражений не имеется? — Таня усмехнулась:

— Как будто мое несогласие может что-то изменить.

— А вот тут-то вы и ошибаетесь, гражданочка. Мы ведь люди вежливые, не какие-нибудь воры или насильники. Вот вам, кстати и ответ на вопрос. — Чиж произносил все нарочито спокойным, тихим голосом, чтобы успокоить девушку, и кажется ему это удалось — она стала смотреть менее испуганно.

— Зачем же вы тогда пришли? — спросила она уже даже с некоторым интересом.

— Ты ведь работаешь секретаршей у Мышастого? — ответил вопросом Александр.

Тут Таня вновь испугалась, и теперь уже по-настоящему, гораздо больше, чем несколькими минутами назад. Первой же ее мыслью было, что шеф все же заподозрил ее в том, что она узнала о содержании кассет — точнее той, страшной, ведь «ее» кассета по сравнению с той являлась просто баловством, — и прислал этих молодчиков, чтобы они с нею расправились. А если они узнают еще и о том, что она сделала дубликаты… Таня вспомнила про утюг и испуганно сжалась:

— Я… Вы что, пришли от него? — Она ожидала ответа со страхом.

— Неужели ты так боишься своего шефа? — удивился Александр. — А, Таня? Тебя ведь Таней зовут, правда?

— Мы вроде не знакомы, — растерялась девушка.

— Ну что ж, сейчас мы это упущение и исправим. Меня зовут Сашей, а его Сергеем. — Чиж кивнул на друга, который вежливо поклонился. Он все так продолжал стоять напротив сидящей пары. — Ну так что, Танечка?

— Я… я не боюсь, — весьма неубедительно начала та. — Просто я… — Она не знала, что бы ей придумать для оправдания испуга при упоминании имени своего шефа. — Я… я не знаю, как вам все объяснить, — наконец растерянно призналась девушка.

— Танечка, а ведь врать нехорошо, тебя в детстве, небось, такому учили? — Чиж весело посмотрел ей в глаза. — То, что она так боялась своего патрона, являлось хорошим признаком, говорящем о многом. Возможно она в чем-то перед ним провинилась. В любом случае, с ней теперь было гораздо легче договориться, чем если бы она стояла за него горой. Только сейчас Чиж, еще не до конца доверявший Тане и незаметно для девушки контролировавший каждое ее движение, смог, наконец, немного расслабиться. — Кстати, Сергей, будь другом, погляди, где там букетик — я его в коридоре выронил. Красивой девушке — красивые цветы, — пояснил он Тане и она слегка зарделась от его незамысловатого комплимента.

Когда в комнату вернулся Сергей с букетом цветов и передал его Александру, тот встал и принялся озираться по сторонам, поглядывая на часы.

— Вспомнила! — обрадовалась Таня. — Ты тот самый влюбленный, что крутился возле стоянки, верно? Вот тогда-то вы и имя мое узнали, и проследили за мной, да?

— Поставь куда-нибудь, чего зря добру пропадать. — Чиж передал ей букетик. — Вот видишь, Танюша, ты, оказывается, очень наблюдательная девушка и умеешь мыслить логически. А с умной женщиной и поговорить приятно. — Чиж нарочно сыпал комплиментами и дальше, видя, как благотворно действуют они на молодую женщину — она расцвела еще больше. А с другой стороны, все им произносимое действительно соответствовало истине, поэтому ему совсем не приходилось кривить душой. — Я думаю, мы найдем с тобой общий язык, и ты поможешь нам в одном нелегком деле.

— А в чем я вам должна помочь? — спросила Таня, найдя вазочку и отправившись на кухню набрать воды.

Чиж, проследовавший на всякий случай за ней — все-таки доверять девушке до конца было еще рановато, — посмотрел, как она набирает воду, пристраивает цветы, и вернулся вслед за Таней в комнату. Они опять присели на диван, Сергей присел в кресло возле, и Чиж, какое-то время молча разглядыввший Татьяну и обдумывавший про себя, можно ли ей окончательно довериться, все же решился рассказать ей обо всем начистоту и попросить если не прямого содействия, то хотя бы поделиться с ним всем, что она только может знать. Ведь не пытать же ее было в самом-то деле! Хотя, откровенно говоря, еще немного, и он бы дошел и до такого. Ну, по-крайней мере, если она откажется ему помочь или поделиться секретами шефа, он найдет способ воздействия. Запугает ее похлеще этого самого Мышастого, которого она, по-видимому, очень боялась — ведь нельзя было допустить, чтобы она их выдала… Чиж определился окончательно. Глядя Тане прямо в глаза, он тихо произнес:

— Хорошо, Танюша, сейчас я расскажу тебе все, от начала до конца, и тогда ты сама решишь, стоит нам помогать, или нет. Я думаю, выслушав мой рассказ, ты простишь нам и нападение на твою квартиру, и свой испуг, и то, что мы за тобой следили. И если ты осталась нормальным человеком, несмотря на то, что работаешь у самого настоящего бандита, то сумеешь сделать правильные выводы, я в этом не сомневаюсь.

Выслушав такое предисловие, девушка просто молча кивнула головой, окончательно убеждаясь, что ребята, вроде, неплохие, а привела их сюда, к ней, наверняка какая-то беда.

Уж, по-крайней мере, они явно не пришли от Мышастого, которого она теперь не просто тихо ненавидела, как раньше, а уже смертельно боялась…

А Чиж, достав фотографию Оли, начал свой невеселый рассказ, наблюдая за реакцией внимательно слушающей девушки.

И видя, что услышанное не оставляет ее равнодушной, что по мере его продвижения до сути дела, по которому они навестили ее таким хамским образом, на ее лице проявляются все те переживания, что испытывал он сам, Чиж понял, что избрал верный путь… А рассказал он абсолютно все и намеренно подробно, от самого начала его знакомства с Ольгой, о том какая она веселая и жизнерадостная, какая добрая и красивая, никому и никогда не причинившая зла девушка, как они любят друг друга, как она неожиданно пропала, поехав по злосчастному объявлению принимать участие в съемках, как они с Сергеем бросились на ее розыски, как допрашивали Майкла, как вышли на саму Таню — все вплоть до той минуты, которая сейчас отсчитывалась на часах, мирно тикающих в секции, расположенной напротив дивана…

После этого он опять молча сидел и внимательно вглядывался в ее лицо, на котором начинало проявляться какое-то понимание и, кажется, догадка о чем-то очень страшном, потому что в какой-то момент, внимательно поглядев на Олину фотографию и, видимо, утвердившись в своих подозрениях, девушка едва не заплакала, бросив на Александра сочувственный взгляд. А он намеренно не торопил Таню, чтобы та собралась с мыслями и еще отчасти потому, что чувствовал — сейчас он услышит нечто настолько неприятное и страшное для себя, что ему инстинктивно захотелось оттянуть момент, после которого он наверняка не сможет спокойно жить, потому что, Оля, быть может, даже…

— Я… — Таня наконец решилась заговорить, при этом она старательно избегала смотреть на Александра. — Я, кажется…

Я, кажется, знаю, где твоя девушка. — Еще раз посмотрев на Олину фотографию, она больше не сомневалась, что та несчастная с виденной ею кассеты, та красавица, которую таким омерзительным способом изнасиловал ее шеф, и является невестой сидящего перед ней парня, той самой Олей. Да в общем-то, по фотографии, показанной Сашей, она сразу это поняла, но ей так не хотелось в это верить…

— Так она хотя бы жива? — Чиж чуть не вскочил с дивана, с надеждой глядя на девушку и чувствуя желание немедленно расцеловать ее за такую радостную весть — ведь это самое главное, что его Оленька жива, а значит, он непременно ее найдет. Все остальное можно будет как-нибудь пережить. — Так она все-таки жива, да, Таня? Что же ты молчишь?

— Она… она жива, да, — медленно, с трудом сдерживая слезы, выговорила та. — Но, жить с тем, что с ней сделали…

— Что ты такое болтаешь? — Александр нахмурился. — Ведь если она жива — это главное. Но что? Что с ней такое? Почему ты так сказала? Что с ней такое сделали? Кто сделал? — Он схватил девушку за плечи и принялся ее трясти. — Говори же!

— Саша, постой! — Вскочивший с кресла Сергей успокаивающе положил ему руку на плечо. — Саша!.. Ей же больно!

Только сейчас, опомнившись, Чиж увидел, как исказилось от боли лицо Тани, которая даже не предпринимала попыток вырваться, до того крепко он ее в горячке схватил.

— Извини, Таня… — виновато пробормотал он, отпуская ее безвольное тело. — Извини. Но ты же сама виновата! Скажи же наконец, что с моей Олей? — Он посмотрел на нее умоляюще.

— Ну не тяни, прошу.

Таня, на что-то решившись, подошла к секции, выбрала с полки несколько книг из первого ряда, запустила внутрь руку и вытянула оттуда видеокассету:

— Вот, — протянула она Чижу. — Ты сам все увидишь. И поймешь, что я просто не могу рассказывать о таком… о таком… — Ее голос прервался. — В общем, вон видеомагнитофон, справишься сам. — Она кивнула на стоящий там же, в секции, аппарат, примостившийся рядом с телевизором. — Смотри. — Она повернулась к Сергею. — Пойдем Сергей, его сейчас надо оставить одного.

Моментально сообразив, что на пленке запечатлено что-то такое, что должен видеть только Александр, Сергей послушно вышел вслед за Таней.

— А где у тебя тут курят? — спросил он. — На кухне?

— Ну, для некоторых гостей можно и… — Она показала на вторую комнату.

— Да ладно уж, пошли на кухню, — решил Сергей и первым двинулся к двери. — А ты что, в двух комнатах живешь? — поинтересовался он. — Не многовато ли для одной?

— Квартира от родителей осталась, — пожала плечами Таня и он решил не уточнять, умерли те, или куда-то уехали. В конце концов, кто он ей, и что ей его сочувствие? — Слушай, — зачем-то понизив голос, начал он, когда они уселись за чистый кухонный стол. И вообще, все кругом блестело — очевидно девушка была хорошей хозяйкой. — Неужели там все так страшно? На кассете? — Та молча кивнула, отведя глаза. — С ней там что-то делают, да? — догадался Сергей. — Этот гад?

Шеф твой, как его, Мышастый? — Молчание Тани подтверждало его догадки. — А за что он ее так? Чем она все это заслужила? Почему вообще такое происходит? — Он очень переживал за друга и еще никогда не виденную им Ольгу.

— Наверное, просто потому, что она очень красивая. — Таня опять пожала плечами. — А таким всегда достается больше других. Такой факт у некоторого рода людей вызывает зависть и раздражение — по себе прекрасно знаю, уж довелось испытать. Особенно у тех, кто не такой как они внешне, а еще больше внутренне… — Она внезапно остановилась. «А ведь я и сама позавидовала этой Ольге, — вдруг припомнила молодая женщина, — как-то глупо приревновала к ее внешности, хотя и сама в достаточной мере красива…» И неожиданно вспомнив что-то еще, рванулась в комнату, где находился Чиж.

— Эй! Ты куда? — не успел остановить ее Сергей. — Ведь сама же говорила, пусть он там один…

Чиж, зарядив предложенную Таней кассету, приготовился к самому худшему, хотя даже не мог себе представить, что вообще на ней должно было быть, чтобы так напугать эту девушку.

Внутренне напрягшись, он принялся смотреть начало…

На экране телевизора молодая брюнетка с висячими сережками и красивой, тщательно уложенной прической делала кому-то миньет. Лица мужчины не было видно — только увесистый живот и его напряженное орудие, которое усердно обрабатывала эта красотка. — Что такое? — удивился Чиж. — Где же Оля?..

Приглядевшись внимательней, он узнал в девушке, занимающейся оральным сексом, ту самую Таню, которая только что сидела на диване рядом с ним. — Ну, коза!.. — С невольной усмешкой он стал приглядываться, с каким энтузиазмом и даже не без некоторой доли кокетства работает женщина язычком и губами, стремясь доставить мужчине максимум удовольствия. Девушка уже измазала своей губной помадой немалых размеров член одобрительно кряхтящего мужчины, окрасив некоторые его участки ярко-красным. — Во вытворяет, да у нее просто талант… Но зачем она подсунула мне эту бодягу? При чем здесь Оля? Может она дальше?

Он перемотал пленку вперед и через некоторое время, включив просмотр, с удивлением обнаружил ту же самую Таню, широко разведшую согнутые в коленях ноги и корчившуюся в стонах наслаждения под грузно навалившемся на нее мужским телом. Лица всерьез обрабатывающего ее мужчины опять не было видно, но, судя по комплекции, это был все тот же, что и в начале, очевидно, сам Мышастый. — Ну и ну! — покачал головой Чиж, глядя, с какой ненаигранной страстью впивается молодая женщина в волосатую спину своего партнера ярко накрашенными коготками, как чувственно выгибается ее тело. — Темпераментная однако девчонка, эта Таня! Но к чему мне все это?..

Он еще раз повторил перемотку и, включив воспроизведение в третий раз, уже с немалым раздражением убедился, что перед ним все та же Таня, только теперь поставленная для разнообразия на четвереньки и на сей раз повернутая к камере своей попкой, причем, как он смог убедиться, та у нее весьма и весьма красивой формы, а ее партнер, все тот же грузный мужчина, опять скрывая от камеры лицо, с наслаждением гоняет в женщине свой инструмент, и при этом щедро, не жалея ладоней, охаживает ее сильными шлепками по вздрагивающим от каждого удара ягодицам, отчего те давно приобрели ярко-красный от бурного притока крови цвет. Ее стоны в этом случае были еще громче, чем в первом эпизоде, как будто Таня специально задалась целью продемонстрировать зрителям свой неординарный темперамент и ухоженное молодое тело во всем их великолепии.

Чижу вообще-то показалось, что, судя по всему, мужчина отгуливал свою любовницу прямо в ее симпатичный зад, но угол, под которым велась съемка, не позволял ему определить это в точности. В другое время он непременно заинтересовался бы такой пикантной подробностью, но сейчас ему было совсем не до этого. В данный момент интимная жизнь и моральные устои этой несомненно очень красивой и очень страстной молодой женщины волновали его в последнюю очередь…

— Да что же это за ерунда такая? Она что, совсем вольтанулась? — Чиж уже собрался идти за этой незаурядной актрисой порнографического жанра, чтобы выяснить в чем дело, когда та сама неожиданно вихрем ворвалась в комнату, не глядя на него выключила магнитофон, и извинившись, достала другую кассету. Сунув ее удивленному мужчине в руки, девушка все так же не глядя ему в глаза, старательно отворачивая лицо, удалилась за дверь, причем щеки красавицы были ярко пунцовыми от стыда и своим цветом весьма напоминали только что демонстрировавшиеся на экране ее же роскошные, исхлестанные любовником ягодицы.

Перепутала пленки, — догадался, наконец, Александр и хмыкнул, опускаясь на диван. — Ну, девчонка! А ведь неплохо сработалась с этим своим Мышастым…

Но очень скоро ему стало совсем не до смеха…

Запечатленное на второй кассете потрясло Чижа до такой степени, что его просто парализовало на этом диване. Сначала, увидев улыбающуюся Олю, увлеченно крутящую педали велотренажера, он даже обрадовался — она жива, здорова и улыбается, и вроде бы ее снимают для рекламного ролика, хотя он уже прекрасно знал, что со съемками все оказалось липой. Но потом началось такое… Чиж буквально силой заставлял себя смотреть на то, что происходило дальше, на то, каким чудовищным образом надругался над Ольгой этот подонок — судя по физическим данным, тот же, что был запечатлен на пленке забавляющимся с Татьяной, а значит, тот самый Мышастый… Как он не сошел с ума, Александр понимал с трудом. Скорее всего, его удержало лишь стремление рассчитаться с этим ублюдком, нечеловеком, ведь даже зверем того назвать никак не поворачивался язык, потому что таких зверей просто не существует в природе. Он был готов немедленно мчаться и душить его своими собственными руками, невзирая на охрану или кого бы там ни было еще, но вначале надо было спасти Олю и… И еще он просто не мог пошевелиться, он сидел, уставившись на рябь, колыхающуюся на экране телевизора, и молчал…

— Пойдем, — позвала Татьяна Сергея, который, нервничая, выкурил чуть не полпачки сигарет, а Александр все не выходил. — Запись давно кончилась, я знаю. Там было примерно с половину пленки.

Она первой вошла в комнату, с состраданием посмотрела на Чижа, а тот даже не повернул к ней головы. Выключив уже проделавший свою работу магнитофон, девушка легко коснулась рукой его плеча:

— Саша, не надо. Саша…

— Уйди, ты, блядь, — все так же не поворачивая к ней лица, глухо произнес Чиж. — Уж как раз ты-то была с ним по своей воле.

— Прекрати истерику, ты ведь мужчина! — Сергей отстранил Таню, вспыхнувшую от несправедливого обвинения, брошенного ей прямо в лицо, и встал напротив пребывающего в оцепенении Александра. — Девчонка-то в чем перед тобой провинилась? Она нам помогает, а ты…

Чиж поднял на него ничего не видящие глаза.

— А ты что тут еще… — Казалось, он сейчас встанет и набросится на своего друга с кулаками, его тело уже напряглось… Но тот спокойно выдержал его взгляд, и так же, как перед ним это делала Таня, положил ему руку на плечо:

— Сашка, прекрати истерику, — тихо повторил он и Чиж внезапно обмяк. Его тело затряслось, послышались звуки, похожие на рыдания, но лицо было каменным и глаза оставались сухими. — На вот, закури. — Сергей протянул ему зажженную сигарету и тот, машинально взяв ее в руки, глубоко затянулся. Через секунду его потряс бешеный кашель и, вернув сигарету приятелю, он впервые посмотрел на него и замершую рядом девушку уже вполне осмысленным взглядом:

— Извини, Сергей, — негромко сказал он. — Я просто был не в себе. — И перевел глаза на женщину, щеки которой до сих пор горели от стыда и обиды. — Извини, Таня. Если можешь.

Я… я не хотел тебя обидеть. У меня это вырвалось случайно, я не хотел так сказать. Я совсем не думаю, что ты такая… такая…

— Ладно! — Таня махнула рукой. — Тут ведь и любой подумал бы обо мне то же самое, что и ты. Да только… только, думаешь, я с ним по своей воле? Да я его давно уже просто боюсь и не испытываю к нему иных чувств. Мне уже и никаких денег от него не надо, лишь бы… — Она все-таки не сдержалась, заплакала.

— Ладно, Сашка, пойдем, покурим на кухню, не будем девушке комнату коптить. — Сергей увлек друга за собой. — А ты, — повернулся он к Тане, — бросай-ка рыдать и быстренько к нам присоединяйся. Хоть чайку нам какого смастеришь…

Через некоторое время Таня, уже полностью приведшая себя в порядок, разливала по кружкам горячий чай. От бутербродов все дружно отказались — никому кусок не полез бы сейчас в глотку.

— Нет, я сейчас же поеду и убью подонка, — продолжая прерванный разговор, монотонно повторил Чиж. — Поеду и убью.

— Ну вот что мне с ним прикажете делать? — Сергей хлопнул ладонью по столу. — Там охрана, все такое… И потом, главное ведь совсем другое. Где Оля — мы пока не знаем? — Он повернулся к женщине. — Тань, ты говорила, что знаешь, где она. Расскажи?

— Ну, — неуверенно начала та, — я ведь только думаю, что знаю. Я же Олю вообще ни разу не видела, и в этом месте со спортзалом ни разу не была — это точно.

— Так где же? — нетерпеливо спросил Сергей. — Давай, давай, хоть предположениями своими поделись. Пусть хоть догадки будут, все лучше, чем ничего. Кстати, а откуда у тебя эта кассета? — Таня коротко рассказала…

— Ах, вот оно что! — засмеялся Сергей. — То-то я приглядываюсь — синяки, что ли, у тебя проглядывают, и губенка вроде того-самого. Да спросить как-то постеснялся.

— Да это еще ерунда, все уже почти прошло! — не выдержав, тоже рассмеялась женщина. — Вы бы видели, какой я совсем недавно была! О-о-о! Такая красавица!

— Так поэтому ты и испугалась нас? Думала, что мы пришли от Мышастого? Решила, он узнал про то, что ты сделала копии и послал нас тебя… — забросал ее предположениями Сергей.

— Ну да, — подтвердила его догадки Таня. — Он ведь убьет меня, если что. — Она посерьезнела. — Кроме шуток. Просто убьет. Я его знаю.

— Да, хоть я никогда его не видел, но уже хорошо представляю себе эту сволочь, — согласился Сергей. — Таких уничтожать надо. Ну, так где, говоришь?

— Понимаете, ребята, я только предполагаю. Он незадолго до всех этих событий прикупил себе особнячок в районе Белого озера. Вот я и думаю, может он специально его прикупил, для подобных темных делишек? Потому что у него и так ведь всего хватает. И с дружками они все время собирались совсем в другом месте. Зачем ему еще этот особняк?

— А где он конкретно? Там вокруг много домов? Около Белого озера — что, поселок? — подал, наконец, голос и Чиж.

— Ну, вообще-то мне там ни разу бывать не доводилось, — неуверенно начала девушка. — Вроде бы так — половина на половину. Много недостроенных домов… Почему-то все крутые в другом месте строиться начали, а там что-то не заладилось.

— Ясно! — Чиж кивнул. — Все сходится. Тогда такое место как раз и подходит. Рядом никого нет… Так что с адресом?

— Я точно не знаю, — призналась Таня. — Он еще только документы вроде бы оформляет через своего заместителя. Есть такой, Самойлов его фамилия. Сейчас он в отъезде, появится завтра. А я только краем уха про все это слышала, ну, бумажки кое-какие печатала.

— Ерунда! — заявил Чиж. — Так отыщем! Поездим, присмотримся — где еще недостроено, а где уже живут.

— Слушай! — повысил голос Сергей. — Знаешь, мне ведь все это уже порядком надоело. Ты, как я понимаю, профессионал. Ну так и не пори горячку. Поедем да поедем… Сначала нам побольше всяческой полезной информации узнать бы надо.

Ты можешь поточнее все выяснить? — обратился он к девушке.

— Нет, — подумав, ответила та. — К нему самому, естественно, не сунешься, а Самойлова, как я уже сказала, сейчас нет на месте. Вот когда приедет, можно будет попробовать. Он ко мне давно неровно дышит, и я уж нашла бы способ как-нибудь запудрить ему мозги.

— Послушай… — опять влез Чиж, обращаясь к Тане. По его напряженному голосу оба собеседника поняли, что сейчас тот спросит о чем-то очень важном. — А почему ты сказала, что… — Он сглотнул. — Что она еще жива? Ведь эта запись как раз, наверное, трехнедельной давности и есть. Как только она приехала, он сразу же ее и… — Не договорив, он опять с усилием сглотнул. — А после всего сотворенного он ведь мог уже давно от нее избавиться. Говори как думаешь, не бойся, я уже пришел в себя. Полностью пришел, точно, — прибавил он, заметив ускользающий Танин взгляд.

— Ну… — Та все же замялась. — Раз ты твердо обещаешь мне больше не волноваться и слушать без истерик… — Чиж со всей серьезностью утвердительно кивнул. — В общем… Судя по всему, не один только мой шеф поступил с Олей таким вот образом. — Девушка с опаской посмотрела на мужчину, который яростно заиграл желваками.

— Продолжай, — глухо сказал он. — Я же тебе обещал.

— Ну, в общем, дело такое, — уже быстро заговорила Таня, надеясь поскорее закончить с неприятной ей темой. — У него дружки имеются. Трое или четверо самых закадычных. Всяких таких бывших шишек, высокопоставленных. Они вместе охотятся, рыбачат, так просто выпивают, шашлычки, девочки…

Понимаете? — Друзья одновременно кивнули. — Ну вот. А последнее время они все словно взбеленились. До этого спокойная, размеренная жизнь шла. Хоть он и бандюга, но воевать-то ему вроде не с кем — все уже давно разделено-переделено. Занимался так, рутиной. А потом словно с цепи сорвался — задумал, видать, что-то. Зашевелился, ожил, глаза горят, все суетится, особняк вот купил неизвестно для чего, ремонт тут же, буквально за считанные дни сделал. А зачем, если все равно жить в нем не собирается? И дружки его тоже, звонят по десять раз на дню — видимо поторапливают или интересуются, как там у него дела продвигаются. И своего Бугая в поездку на два дня отправлял на своей машине. Ну, телохранителя своего. Ведь, судя по описанию, это он в Благогорске на почте шустрил, правильно? — Друзья опять кивнули. Действительно, увидев телохранителя Мышастого, они сразу поняли, что это тот самый детина, которого им столь красочно описал Майкл.

— Стоп, а почему — Бугай? — заинтересовался Сергей.

— Фамилия его, — коротко объяснила Таня.

— О, подстать, — засмеялся тот и покачал головой.

— Не перебивай, — бросил ему Чиж и вопросительно посмотрел на Таню. — Дальше.

— Так вот, — продолжала молодая женщина, — по времени все сходится. И логически тоже, понимаете? Прикупил дом для своих темных делишек, вызвал Олю, — Таня уже в который раз сочувственно поглядела на Чижа, — а потом, сразу же после этого, целую неделю где-то пропадал — все беспрерывно ездил куда-то. В офисе его в то время и не бывало совсем. И меня тоже забыл на время. Ну… как женщину забыл, понимаете? — Хотя никто из друзей и не думал комментировать ее поступки и влезать личную жизнь, девушка все же не выдержала, покраснела. — А мне от этого одно только облегчение. Ведь я же не…

— Она бросила на Сашу короткий выразительный взгляд и теперь покраснел уже он.

— Танюша, милая, ну извинился же я… Ничего такого я о тебе и не думаю вовсе. Ну честно, совсем не думаю. — Он приложил руку к сердцу.

— Ну смотри! — с облегчением приняла его извинения Таня. Кажется, высказанный мужчиной упрек все не давал ей покоя, задев молодую женщину всерьез. Ей было очень неприятно, что о ней могли такое подумать. — Так вот, — продолжила она, — меня, слава богу, целую неделю не трогал. А это ведь значит, теперь уже понятно почему, правда? Теперь ясно, где он бывал и с кем вместо меня… Ну а после, последние две недели, все вернулось на круги своя. Опять он ко мне свое внимание стал проявлять. И даже… — Она опять покраснела. — Даже гораздо больше, чем обычно. Уйдет к себе в комнату отдыха, а потом, через некоторое время меня туда вызывает, чтобы я его ублажала. Ну, теперь-то у меня глаза открылись, я уже понимаю, в чем тут дело — значит, посмотрит ту самую кассету, да так возбудится, что сейчас же на меня и бросается. Да еще так, словно помолодел лет на тридцать. — Она смущенно умолкла, поведав почти незнакомым мужчинам о таких интимных, касающихся только ее подробностях.

— Ну-ну, — поторопил ее Чиж. — Две последние недели он Олей не занимался, значит… В чем тут, по-твоему, дело?

— А вот в чем… — Таня помедлила. — Дружки его сменили, так получается. Они-то с Олей после него и продолжили.

Ты извини, я говорю все как есть. — Она обращалась к Чижу.

— Все правильно, говори как думаешь, — бросил тот. — Дальше.

— Будет вам сейчас и дальше, — слегка резковато ответила девушка, наполненная бессильной злостью на подонков, вытворяющих с девушками такие гадости. Ведь даже ей, постороннему, в общем-то, лицу, было неприятно и страшно на эту тему говорить, а каково Саше, сидевшему перед ней бледным как полотно, или, тем более, самой Оле, о которой шла речь?.. — В общем, и он сам, и эти его дружки словно с ума посходили, звонили все это время беспрестанно, впечатлениями обменивались. Я же все слышу, о чем они между собой говорят. Тут даже и прислушиваться особо не надо, и вообще, не думайте, что я специально подслушиваю, — опять разволновалась Таня.

— Да ничего такого мы о тебе вовсе и не думаем, — приободрил ее Сергей. — Ты продолжай, продолжай.

— Просто, он всегда так громко разговаривает, что и прислушиваться не приходится — он ведь хозяин, чего ему таиться? А тем более, он уверен — никто и не знает, о чем и о ком идет речь. И правильно, я ведь действительно не догадывалась, это только сейчас, увидев ту кассету и сопоставив с тем, что вы мне рассказали, я уже могу кое-что сообразить.

Теперь, вспоминая некоторые его фразы, я в некоторых вещах уже просто более чем уверена.

— А ну, поделись, поделись, — заинтересовался Чиж. — Вспоминай любые мелочи и высказывай свои соображения.

— Ну, свое самое главное предположение я вам уже высказала — сдается мне, что она, по-крайней мере, еще жива, — уверено заявила Таня. — Не далее, чем перед началом этого бардака, связанного с похищением его дочери, он спрашивал по телефону: «Ну что, Желябов, не загулял нашу красавицу вконец? Оставил нам всем хоть что-нибудь напоследок? Не забудь, ведь скоро заключительная часть.» Он по мобильнику говорил, из своей комнаты отдыха, но я рядом оказалась, совсем случайно. Вот и услышала, — старательно вспоминала девушка. — И теперь становится ясным, что подонки готовятся провести с Олей какую-то заключительную часть. Финал, как они еще называли. Может, они надругаются над ней в последний раз, уже все вместе, а потом… — предположила она и умолкла. Тане было страшно произнести то, о чем она думала, но ребята прекрасно ее поняли.

— Желябов… Финал… — Сжимая кулаки, повторил за ней Чиж, словно хотел навсегда запомнить эту фамилию и обычное, но так страшно звучавшее сейчас слово. — Слушай, Танечка, ты ведь сообразительная девушка… Ты не слышала, или не догадываешься, когда точно состоится этот финал?

— Нет, точно сказать не могу. — Таня вздохнула. — Но мне теперь кажется, что буквально вот-вот. Может даже, они бы уже все организовали, если б не помешало похищение его дочери. Конечно, теперь, пока он с этим окончательно не разберется, я думаю, ничего не будет.

— А когда, говоришь, должен состояться обмен с похитителями? — задумчиво спросил Сергей.

— Завтра этот похититель должен позвонить и сообщить, где и как все произойдет. Завтра, с самого утра, — доложила Таня. — Ох, и история же! Страшная, конечно. Хотя, сама эта доченька у него, скажу я вам! Такая… Уж такая… Вот она-то как раз и есть самая что ни на есть настоящая… эта… Ну, в общем, то самое слово, которым ты меня назвал.

— все же не удержавшись, кольнула девушка Александра. — А может даже, она сама же все и подстроила со своим похищением, чтобы денежек из отца побольше вытащить. Видела я ее несколько раз, когда она на работу к нему заезжала — такая противная! Нет, внешность очень даже ничего, — вынуждена была отдать должное справедливости Таня, — но вот остальное…

Нет, самая настоящая блядь, точно. Больше никто, — твердо закончила она и с вызовом посмотрела на Сашу. Несмотря на серьезность момента, парни невольно улыбнулись.

— Ох, и злопамятная же ты девчонка, Танюха, — признал Чиж. — Не хотел бы я оказаться твоим мужем.

— Тебя и не зовет никто, — беззлобно отбрила его та. — Тем более, у тебя вон своя есть. Да еще какая… — Она тут же вспомнила о главном и опять расстроилась. — Нет, мальчики, давайте, думайте, как ее из беды вызволить, а я вам помогу. Все что в моих силах — сделаю, обещаю. Ведь я ее, Оленьку эту самую, так понимаю… Меня саму однажды три скота подпоили, да изнасиловали по-всякому, так я после того случая полгода отойти не могла, в шоке ходила, — неожиданно для себя призналась Таня. — А ведь те ребята моими знакомыми были, да и пила я сама, добровольно. Вот разве что только этого самого не хотела с ними делать. А тут… Тут вообще.

Тут такое! — Она закрыла глаза и покачала головой.

— Я, например, думаю так, — с расстановкой произнес Сергей, чувствуя, что надо брать инициативу на себя — его друг, кажется, еще до сих пор не оправился от шока и вряд ли может сейчас хорошо соображать. — Завтра с утра Мышастому позвонит похититель. Если разговор пройдет нормально и они сговорятся, то состоится обмен. А после обмена, когда он уже расслабится — ведь дело то сделано… Ну, если, конечно, все пройдет гладко, — уточнил он, — то вот тут-то и надо не спускать с него глаз. Возможно, он сразу в этот особняк и рванет. Тут и надо брать его тепленьким. Лучше прямо там, на месте. Да и других подонков также. Как их там, Желямова и…

— Желябова и Воловикова, — подсказала Таня.

— Во-во, их самых. Так надо проучить скотов, чтобы они больше никогда и никому…

— Они уже никогда никому ничего не сделают. Это я гарантирую, — также с расстановкой произнес Чиж. — Только вот как мы проследим за всеми перемещениями этой мрази? Ведь не на «Москвиче» же, в самом-то деле, тягаться с его тачкой? — Он задумался.

— Но у нас есть Таня, — напомнил Сергей. — Ведь она теперь играет с нами в одной команде, не забывай.

— Да, но как я вам сообщу, если что-то узнаю? — озаботилась та. — У вас разве есть телефон?

— Нет, — отрицательно покачал головой Чиж. — Да у меня и нервов не хватило бы сидеть у какой-то бабульки в снятой квартире и ждать твоего звонка, в то время, как Олю, может… Мобильника тоже нет.

— Можете и у меня дома сидеть. У меня телефон есть, — предложила девушка. Она уже испытывала к парням такое доверие, что готова была оставить их в своей квартире.

— Нет, — опять не согласился Чиж. — Ты слишком далеко живешь. Давайте лучше сделаем так. Мы припаркуемся возле стоянки, совсем как сегодня, только без цветов. Цветы мы тебе купим после окончания дела, — улыбнулся он молодой женщине. — Просто завалим тебя ими — тогда, может, ты и простишь меня окончательно.

— Уже простила, — быстро вставила та, — продолжай.

— Вот, будем стоять и ждать… Танюшка, а ты сможешь в случае чего как-то выскочить, новости нам сообщить, если таковые появятся? Или это невозможно?

— Выскочить смогу, но ненадолго и только в самом крайнем случае, если узнаю действительно что-то очень и очень важное, — подумав, ответила девушка. — Кстати, Самойлов приедет, так я вам в любом случае достану точный адрес этого жуткого места.

— Вот и отлично! — обрадовались друзья. — Значит, до завтра?

— До завтра, мальчики, — ответила уставшая Таня — время уже перевалило далеко за полночь. — На свадьбу-то хоть пригласишь? — спросила она Чижа, улыбаясь.

— О чем разговор, Танечка? — удивился тот. На его лице появилась ответная улыбка. Мрачная улыбка…

— Кто еще с тобой идет? — спросил Бодров сидящего на стуле Крота. — Пономарев, Молот, Щербатый и… Кого ты там еще хотел?

— Седого я еще хотел. — Крот поднялся со стула. — Пацан толковый, я за него ручаюсь. Даже, думаю, в дальнейшем можно будет его немножко приподнять. Голова у парня работает что надо.

— Ну, Седой так Седой, — согласился Бодров. — Дело твое. В общем, мы с тобой уже все обсудили, на месте ты был, время знаешь. Что-нибудь еще?

— Да нет, все ясно, — ответил Крот, но все же как-то неуверенно замялся. — Вот только…

— По пять кусков баксов каждому. Тебе десять, — с ходу понял Лысый причину его замешательства и тот довольно кивнул. Получить десять штук показалось ему просто замечательным — ведь стоило лишь уговорить каких-то двух теток и одного мусора расстаться с деньгами почтовиков. Дельце предстояло явно не из трудных.

— Ну, так я пойду, хозяин? — Он вопросительно взглянул на Лысого — не будет ли еще каких указаний.

— Иди. — Тот зевнул. — Я еще чуток посплю. И сразу, как только закончите дело, позвони мне. Слышал? Сразу же!

— Все понял, хозяин.

Крот в приподнятом настроении вышел на улицу. Из-за подобного дела можно было вскочить и не в такую рань. Если бы каждый день приносил ему по десять кусков зелени… «Собрались уже эти раздолбаи или нет? — подумал он. — Хотя, парни надежные, не подведут. Из всех пятерых необстрелянный пока только Седой, но и дело-то по большому счету пустяковое, а парню все равно надо с чего-то начинать. Справится.» — решил он. Относительно Седого у него имелись кое-какие соображения…

Долгожданный телефонный звонок раздался почти сразу же — через несколько минут после того, как Мышастый вошел в свой офис.

— Да! — Он нетерпеливо вырвал трубку у побледневшей секретарши. — Я слушаю!

— Так вот, пахан, сегодня тот самый день, которого мы оба ждали с нетерпением, — раздался уже знакомый ему голос, обладателя которого он с удовольствием жег бы каленым железом собственноручно, наблюдая, как тот корчится в агонии. И он надеялся, что его мечта еще воплотится в реальность. — Ты получаешь свою профуру, мы — деньги. Тебе ведь дорога твоя маленькая блядушка?

— Да как ты смеешь, негодяй? — поневоле вскипел Мышастый, хотя и пытался сдерживаться изо всех сил, понимая, что сейчас не время для проявления эмоций. — Надеюсь, никто не сделал с ней ничего такого, о чем вам всем потом пришлось бы долго жалеть?

— Да нет, зачем. — Голос хмыкнул. — Хотя она сама же крепко на этом настаивала. Понимаешь, пахан, мне нравятся девочки чистенькие, свеженькие, а не наподобие твоей любимой дочурки, на которой давно негде ставить пробу. — Похититель нарочито громко засмеялся. — И ребята мои, кстати, тоже на таких истасканных не слишком-то бросаются, брезгуют, так что ты не переживай.

— Ладно, ближе к делу, — проскрипев зубами, оборвал его Мышастый, пытаясь взять себя в руки. Ему нужна была ясная, не замутненная гневом голова, чтобы постараться не допустить в предстоящей игре ни единой ошибки. И тогда, может быть, и этот подонок вскоре будет валяться у него в ногах, вымаливая пощаду, и удастся сохранить деньги, и вернется дочь, и вот тогда уже можно будет дать волю любым своим эмоциям. А их хватит на всех — он был уверен. Кстати, этот пойманный сброд он тоже может отвезти в особняк и там устроить им такое…

Можно привлечь и Воловикова с Желябовым — показать им, как обращаются с посягнувшими на него подонками — пусть хоть разок посмотрят на подобное, им это будет полезно. Да и с красавицей «киноактрисой» пора кончать — дело слишком затянулось. В общем, у него было предчувствие, что сегодня должно произойти очень и очень многое — события, которые подведут некий итог всему сумбуру последнего времени. А дочери после всего произошедшего все равно на какое-то время потребуется покой, чтобы хорошенько восстановиться. Альбина тоже в больнице — он полностью свободен!.. Однако, что говорит этот наглец?

— Так вот, пахан, значит, через полтора часа будь на полигоне. Точнее, не ты, а твой гонец. И чтобы поблизости и духу постороннего не было, понял? Иначе я тебе уже говорил, чем для нее все закончится. Говорил?

— Говорил, говорил, — пробурчал Мышастый. — А где она будет на этом самом полигоне, ведь он большой?

— Соображаешь, пахан. Голова работает. Не даром у тебя деньжат подкопилось изрядно — столько, что не грех и поделиться с другими. — У Мышастого создалось впечатление, что похититель, судя по его дебильной манере вести разговор, либо чрезвычайно туп, либо обожрался какой наркоты. Ну ничего, недолго ему осталось чирикать… — Так вот, — услышал он конкретное продолжение, когда этот отморозок, наконец, закончил заниматься дешевой философией, — там есть блиндаж, недалеко от въезда, с левой стороны. Один из четырех, расположенных недалеко друг от друга, почти в ряд. На нужном тебе, на входе, будет болтаться белая тряпка. Как ее увидел, значит, там твоя лярва и есть. А вообще, я ее трусы там вывешу. Должен же ты узнать трусы своей доченьки-потаскухи, если их весь город знает! — Этот отморозок опять заржал и Мышастый в который раз напомнил себе не заводиться.

— Через полтора часа? — уточнил он, подводя итог бестолкового разговора.

— Правильно, пахан, — весело подтвердил голос и добавил:

— Не раньше и не позже, а не то… — Послышались гудки отбоя.

— Ворон, быстро! — заорал Мышастый. Михаил Гринько, его зам, моментально возник на пороге. — Твои люди готовы?

Ворон кивнул.

— Двадцать человек на шести тачках ждут недалеко от офиса, — бодро отрапортовал он. Мышастый поморщился. Ему не очень нравилось, что возле офиса толкутся боевики — все же в первую очередь он желал видеть себя бизнесменом. Неплохо, чтобы и другие придерживались того же мнения.

— Ладно, — решил он, — черт с ними. Иди, предупреди, что примерно через полчаса выезжаем. Они у тебя экипировались?

— Обижаете, шеф. — Тот скорчил недовольную гримасу и Мышастый махнул рукой, отпуская его.

— Таня, давай Самойлова ко мне, быстро!

Девушка, с напряжением следившая за разворачивающимися событиями, мигом исполнила его распоряжение. Через пару секунд в дверях появился вызванный им Самойлов.

— Слушаю, Антон Алексеевич, — произнес он, слегка склонив свою лысоватую голову.

— Ты это… Вот что. Остаешься здесь за старшего. Этой девице я не очень-то доверяю. — Мышастый кивнул в сторону мгновенно побледневшей от страха Тани… «Неужели он о чем-то догадался? — пронеслось у девушки в голове, и ее сердце болезненно защемило. — Боже… Боже… Только бы пронесло, только бы не…» — Бабы — они ведь сам знаешь, какие, положиться на них в таком деле никак нельзя, а сейчас каждый шаг должен быть точно выверен. Поэтому, если этот мудак…

Ну, похититель, — пояснил Мышастый, — позвонит и сообщит о каких-либо изменениях или дополнениях, сейчас же сообщишь мне на мобильник. Понял? Головой отвечаешь.

Самойлов серьезно кивнул, а Таня поискала взглядом, куда бы присесть. Внезапно ставшие ватными ноги отказались ее держать. «Слава богу, понесло… Это он просто так, о нас, о бабах, это он неконкретно, в общем…» Ее отпустило и сердце, наконец, забилось ровнее.

После этого Мышастый еще долго на кого-то рявкал, кому-то что-то раздраженно объяснял, на кого-то орал, но все это проникало в сознание девушки словно сквозь пелену тумана. «А может, он и прав отчасти, что на баб положиться нельзя?» — подумала она, но тут же вспомнив, что любой, пусть даже самой незначительной от нее весточки ждут двое ребят, сидящих сейчас в стареньком потрепанном «Москвиче», заставила себя прислушиваться к происходящему более внимательно — слишком много от нее сейчас зависело. И в первую очередь — жизнь той самой Оли…

На сей раз дочь Мышастого осталась не слишком довольна тем, как ее любовник провел разговор с отцом; во всяком случае, сейчас они уже не веселились, как это было совсем недавно, после первого их совместного звонка.

— Ты зачем наплел ему, что на мне пробы негде ставить?

— зло спросила она Анатолия, когда такси, на котором они мчались к полигону, сделало резкий поворот, бросив Таню мужчине на плечо. — Это такого ты обо мне мнения, да? Разве я заслуживаю таких слов?

— А что? — тоже отнюдь не добрым тоном ответил тот, неприязненно ее отталкивая. — Уже и пошутить нельзя?

— Шуточки у тебя, знаешь! — Таня поморщилась. — И зачем ты про мои трусы…

— Да ладно тебе! — Анатолий все же решил ее обнять и девушка с трудом подавила желание немедленно стряхнуть со своего плеча его руку. — Ты просто нервничаешь — в этом все дело. Признайся.

— Может быть, — чуть успокоившись прошептала Таня и все же положила голову ему на плечо. В конце концов, она видит его скорее всего в последний раз. Пусть себе болтает, что ему вздумается.

— Останови здесь, мастер, — попросил тот шофера и принялся доставать из кармана деньги.

— Ты хоть пистолет-то взял? Не забыл? — вспомнила девушка, когда они вышли на территорию полигона.

— Конечно! Пушка всегда со мной. — Мужчина самодовольно усмехнулся и похлопал себя по летней куртке, которую несмотря на жару одел, чтобы скрыть под ней оружие.

— А веревку? — не унималась Таня. Наверное, она и впрямь немного нервничала, у нее были какие-то недобрые предчувствия. «А может, и чепуха все это, просто не каждый день тебя похищают. Пусть даже и понарошку. Вот оттого-то меня и колотит», — решила она, пытаясь взять себя в руки.

— Слушай, ты что? Уже совсем? — Он потряс перед ее носом пластиковым кульком. — Ведь сама же укладывала, черт тебя дери!

— Не чертыхайся, это плохая примета, — напомнила ему Таня.

— А, ерунда… — Анатолий махнул рукой… — Ну, вот мы и пришли, — объявил он, увидев блиндажи, выстроившиеся почти в ряд. — Какой, ты говорила? Кажется, тебе понравился этот?

— Да, — подтвердила Таня. — В нем хоть не так загажено, как в других. — Ну, давай быстрее, вдруг у папочки не выдержат нервы и он появится раньше назначенного.

Зайдя внутрь, они брезгливо поморщились, покосившись на кучки засохшего по углам дерьма.

— Ну и ну! — Таня сплюнула. — И вот здесь мне придется лежать связанной черт знает сколько времени.

— Ну, во-первых, не так уж и долго, — возразил Анатолий, доставая из пакета веревку и кусок белой ткани. — А потом, ты ведь сама выбрала именно этот. — Он рассмеялся.

— Остальные-то еще хуже, — напомнила она.

— Не скажи, вон тот вроде ничего, куда мы через окошко с тобой заглядывали. Только вот жаль, что дверь в него заколочена. — Анатолий размотал веревку. — Ну, красавица, подставляй-ка свои ручки-ножки.

— Ты не очень-то затягивай, — попросила девушка, с отвращением укладываясь на грязные доски какого-то подобия нар.

— Чтобы мне не было больно и тело не слишком затекло.

— Хорошо, — согласился Анатолий, однако, затягивая веревки, никаких поблажек ей не сделал. «Ничего, потерпишь, коза, — злорадно подумал он про себя. — Это тебе в качестве небольшого наказания, а то в последнее время слишком много недовольства проявляешь в мой адрес. Совсем, стерва, распустилась…»

— Но я же тебя просила! — захныкала девушка, когда веревки больно впились в тело. — Ослабь хоть немножко. И поправь мне юбку, а то задралась.

— Штаны надо было надевать, — сухо произнес мужчина. — Знала, что не на гулянку собираешься, так какого черта было заголять свои прелести? Перед кем? И вообще, некогда, времени совсем мало осталось. — И он направился к выходу, не обращая внимания на жалобные Танины призывы. «Ничего, полежи, полежи, может, спеси-то поубавится…» Он зацепил белую тряпку за какой-то ржавый гвоздь, торчавший над входом, и отойдя на несколько шагов, полюбовался проделанной работой.

«Нормалек, — решил он. — Кому надо — увидят.» Теперь ему предстоял самый ответственный и опасный этап во всей их операции. Но кроме того, у него был еще и свой, личный план действий. Конечно, он и не будет связывать курьера, подсторожив того где-то возле блиндажей — на черта это ему надо?

Он просто подстрелит его сразу, еще при подъезде к полигону, прямо через боковое стекло, а потом, забрав деньги и выкинув тело, сядет в его же машину и уедет куда подальше, где уже пересядет на любое такси. А эта коза пусть себе там отдыхает, ждет своего папашу.

Оставалось только выбрать для засады место получше. Если дождаться, пока курьер заедет на полигон и остановится, можно было бы заполучить тачку целой и невредимой, но где тот надумает ее остановить? В этом случае трудно выбрать удобное для неожиданного нападения место. Оставаться рядом с Танькой и ждать, пока он туда зайдет? Но ждать в блиндаже — означало находиться в ловушке. Вдруг по пятам за курьером едут и остальные? Эту козу вообще надо слушать поменьше, в особенности про то, что она хорошо знает своего папочку.

Хрена! Ведь у того еще ни разу не похищали единственную дочь, и поэтому неизвестно, как он станет себя вести…

Значит, следует подстеречь курьера на дороге, это лучше всего. И если тот едет не один, можно будет сейчас же удрать лесом, а если все нормально — свинца в лоб, и все дела. Вот только на полном ходу нельзя — тачка врежется куда-нибудь в дерево, а она ему нужна. Значит… Он помнил, что в лесу, на полпути к полигону, по всей ширине и так, в общем-то, довольно узкой дороги, имелась яма, переезжать через которую приходилось снизив скорость почти до нуля — он сам в этом убедился, когда они с Татьяной приезжали сюда на разведку.

Вот там и надо устроить засаду, — окончательно решил Анатолий, бодро шагая к намеченному месту… Далековато, правда, но это даже и лучше — назад-то, получается, будет ближе, — порадовался он своей сообразительности. Коль будет снижена скорость, значит, и в водилу будет легче попасть, а ведь это еще надо сделать аккуратно, чтобы не повредить лобовое стекло. И машина останется целой, не воткнется на полном ходу в какое-нибудь дерево, и вообще все выйдет удачно, одно к одному. Вот только если Танька ошиблась и за курьером едут другие… Ну да посмотрим, может, если те другие будут далеко, выхватить у этого деньги, и по лесу ходу — черта с два догонят!

Все, пришел… Анатолий стал озираться, выбирая место для засады. Ага, вон те кусты, — обрадовался он и, устроившись в них поудобнее, так, чтобы его не было видно с дороги, достал пистолет. Предстояло долгое ожидание…

Заслышав шум мотора, он взглянул на часы. — Твою мать, но еще же рано! До оговоренного времени остается почти целый час! Что за хреновина такая?.. — Сердце забилось быстрее, выбрасывая в кровь дополнительную порцию адреналина. — Может, у пахана не выдержали нервы? Ну, сучка: «Я своего папочку знаю!»

Дерьмо! Так… Машина, вроде, одна, — убедился он, с облегчением переводя дух, — хоть это уже хорошо. — Но, присмотревшись к приближающейся потрепанной «шестерке», у него просто глаза на лоб полезли. В машине сидело… — Один, второй… Пять человек! Что за херня! Может, это совсем не та машина? — Он уже ругал себя за то, что не оговорил с паханом и марку курьерской тачки. — Поздно, черт! Раньше надо было думать! Куда уж тут стрелять… — думал он, тоскливо вглядываясь в приближающуюся «шестерку» и еще сильнее вжимаясь в спасительную листву кустов, — ведь их же пятеро! Как бы они его не заметили… — Пытаясь рассмотреть находившихся в машине, Анатолий максимально напряг зрение. — Ну и рожи! — подивился он, разглядев физиономии пассажиров. — Настоящие бандюги, хоть и молодые, вроде. А тот, что на заднем сиденье, ближе к нему, вроде даже чем-то знаком. Где же он видел эту харю с отвратительным зигзагообразным шрамом? И что вообще теперь делать? А деньги, а курьер? И там же Танька! — ударило ему в голову. — Заметят, отпустят ее — что тогда?

Просто так, без нее, пахан ему денег не отвалит — это уж точно…

Не придумав ничего лучшего, он, стараясь продвигаться незаметно, поминутно настороженно озираясь и стараясь держаться параллельно дороге, повернул обратно к блиндажу…

Несмотря на прилагаемые усилия, девушка никак не могла заставить себя оторваться от Сергея:

— Не уходи, побудь еще хоть немного. — Света крепко прижалась к парню всем телом. — Не оставляй меня одну.

— Светик, еще десять минут, не больше. — Колесников нервозно взглянул на наручные часы, которые он специально положил возле кровати на пол.

— Слушай, — осыпая его лицо поцелуями, попросила девушка, — а может быть… Не ходи ты с ними. Не ходи. У меня дурные предчувствия.

— Нет, нам обоим это нужно… — В общем-то Сергею очень хотелось последовать совету своей девушки, он и сам испытывал тягостное предчувствие, что все пройдет далеко не так гладко, как предполагал Голова и остальные. Но идти надо — это, наверное, единственная возможность отхватить побольше разом и уехать, как они и мечтали со Светкой, подальше, куда глаза глядят. Поэтому он старался отгонять все одолевавшие его сомнения, хотя это было и без того нелегко, а тут еще и Светка давит на психику… — Надо, Светик. — Он поцеловал ее в ответ и прижал к себе доверчиво прильнувшее к нему тело еще крепче. — А ты бы лучше подготовилась пока. Я не знаю, как и где произойдет дележ, и что этот отмороженный придумает на сей раз, но уж к вечеру-то я обязательно должен освободиться. Будь готова, может и рванем сразу?

— Не ходи… — не слушая его, шептала девушка. — Не ходи. Не надо нам с тобой этих денег. Плохие они. Я уже и так сто раз пожалела, что рассказала вам обо всем. Дура я, дура… — Она приподнялась на локте и заглянула ему в глаза:

— А давай просто так уедем. Вот прямо сейчас. И пусть ищут.

Хоть милиция, хоть Голова, хоть кто.

— Все равно, для этого опять-таки нужны деньги, — уныло ответил Колесников. — Я об этом уже думал. Ты ведь правильно насчет ментов сказала: нас наверняка ищут и делают это давно — разве мы мало чего натворили? А поэтому, если и уедем мы с тобой, то нужны липовые документы, а они опять же немалых денег стоят, да и вообще… Ведь ни ты ничего не скопила, ни я. Те деньги, что мне за последнее дело достались, разойдутся вмиг — много ли их? Это для гулянки много, а прожить на них… Ты ведь и мелких своих потом за собой потащишь, правильно? Или по-другому как-то помогать им захочешь, а это опять деньги. Тихо!.. — Он прислушался. — Не мамаша твоя зашевелилась?

— Нет, — тоже прислушавшись, успокоила его девушка, — мамка еще не скоро вскочит. Будет полдня валяться и клянчить, чтобы я одолжила где-нибудь денег, да притащила ей похмелиться. Ненавижу. — Она покачала головой. — Единственная польза, что она нажралась — та, что мы можем побыть вместе. Правда? — Она нежно погладила Сергея по груди и призналась:

— А то просто никаких сил нет ждать, когда она в очередной раз к тетке поедет. Мне порой так тебя хочется…

— И мне тебя так же. — Парень улыбнулся. — С тобой я становлюсь просто каким-то ненасытным. Вот хоть сегодня, сколько раз у нас уже это было? Четыре? А уже хочу тебя снова. Если бы не дело…

— А ты оставайся! — уцепилась за его слова Света. — Оставайся, милый, прошу. — Она погладила Сергея ниже пояса. — Ого! Да ты уже опять готов, мой силач… — Она опять нежно его поцеловала. — Останься, а?

— Нет, — с сожалением ответил парень. — Все у нас с тобой будет, Светка, не отчаивайся. Будет потом. А сейчас мне надо идти. — С трудом преодолевая охватившее его желание, он высвободился из ее отчаянных объятий. — Все будет, — повторил он, уже одеваясь, — ты только меня жди.

— Ничего у нас с тобой не будет, милый… — горько прошептала девушка, когда он ушел. — Я чувствую. Ничего. Если ты ко мне не вернешься, я тоже не хочу жить. Лучше хоть в тюрьму, хоть куда, только останься живым. Я тебя буду ждать… — шептала она сквозь слезы, уткнувшись лицом в мгновенно повлажневшую подушку, — только возвращайся. Я буду ждать, возвращайся… Ну пожалуйста…

— Ну что, марухи! — Голова явно подражал какому-то актеру из фильма про бандитскую жизнь. — Может, видимся мы в последний раз! — Он поднял стакан, до половины наполненный водкой, и оглядел своих подельников, собравшихся за столом.

Дрын, Сокол, Мелкий, Зина и Нина — все как один имели помятый, неопрятный вид. Им и прилечь-то удалось всего на несколько часов — так затянулась вчера пьянка. Да и где тут спать? На шестерых всего один диван, да стулья — вот и весь комфорт. Однокомнатная квартира была насквозь прокурена, несмотря на то, что окна держали постоянно открытыми — все шестеро беспрерывно курили. — На дело идем! На большое, мать его, дело!

Голованов продолжал рисоваться перед опухшими от недолгого сна и водки подругами. Да и его троица внимала словам пахана едва не раскрыв рты, проникаясь его прочувствованной речью и ощущая себя кем-то наподобие героических защитников Отечества, отправляющихся на верную погибель. И не впятером против двух тетушек, работниц почты, да еще шофера — так как про неожиданное подключение к охране милиционера им ничего не было известно, — а против несметных полчищ вероломных врагов, вооруженных до зубов по последнему слову техники.

— На большое дело! — с пафосом повторил Голованов. — И если мы не вернемся… — Зинка с Нинкой, не выдержав, заголосили, размазывая по помятым щекам обильно брызнувшие похмельные слезы, а пахан, не зная, что сказать дальше, так как с ужасного бодуна ему больше ничего не лезло в голову, на всякий случай грозно цыкнул на воющих подружек и, громко крякнув, лихо опрокинул стакан, осушив его до дна. — Вот так! — Он хряпнул стаканом о стену. — Может, в последний раз! — объяснил он подругам, которые, хоть и продолжали рыдать, с неодобрением, однако, зыркнули глазами на разбившего посуду пахана. Ведь с этими непредсказуемыми ребятками посуды было не напастись, приходилось красть в дешевых столовых, кафе, где на потрепанных, вечно грязных девушек смотрели подозрительно, а одноразовые пластмассовые стаканчики, как раз очень удобные для подобных буйных пьянок, которые они как-то раз принесли в дом, Голова решительно отверг, забраковав именно потому, что их при случае не треснешь об стену, да еще наградил обеих своими фирменными увесистыми оплеухами, чтоб впредь было неповадно.

Остальным идея главаря пришлась по вкусу, и три стакана, предварительно лишившись своего содержимого, перекочевавшего в три пустых похмельных желудка, также весело зазвенели о стены, осыпая комнату градом осколков. Зинка с Нинкой боязливо съежились, опасаясь, что их может задеть, и примолкли, боясь сказать хоть слово против.

— Не сси, марухи! — грозно и одновременно бодрячески-обнадеживающе рыкнул пахан на двух притихших, но явно возмущенных хозяюшек. — Скоро из хрусталя пить будете! Это говорю вам я, Голова! — Видимо, опять вспомнив какой-то боевик, он постучал себя кулаком в мощную грудь. — Я, Голова! — с наслаждением повторил он и вдруг озаботился:

— Эй, пацаны, сколько там натикало? Где этот хренов Умник?

Как бы в ответ на его вопрос тут же раздался стук в дверь и девицы по небрежному кивку пахана наперегонки бросились открывать — любое промедление могло обойтись им в пару воспитательных затрещин.

Опаздываешь! — грозно насупил брови Голова. — Что за дела?

— Ничего подобного, — спокойно возразил Умник. — Посмотри на часы.

Пахан посмотрел на часы и обнаружил, что Умник прав. Не найдя к чему бы еще придраться, он неопределенно пробурчал:

— Ну-ну.. — И, немного подумав, добавил:

— Смотри у меня!..

Эй, Сокол, а ну хорош! — Он заметил, что тот под шумок пытается налить себе водки. — На дело идем, значит, трезвехонькими должны оставаться! — Выпитые на шестерых три бутылки в счет как бы не шли — это была мелочь. — Понятно?

— Понятно, понятно, — недовольно буркнул тот, отдергивая руку от бутылки.

— Ну, присядем, что ли, на дорожку, — предложил пахан и все, кто в этот момент стоял, послушно присели. — Все, рванули! — Голова тут же дергано вскочил, с шумом опрокидывая стул. — Не боись, марухи, скоро на эти, как их, ну, острова, в общем, махнем! — подбодрил он двух боевых подруг, собравшихся было опять зареветь. — На Канары, вот! — вспомнил он наконец. — Мы уйдем, а вы пакуйте тут пока свои вещи! — И первым решительно шагнул за порог.

— На Соловки ты скоро поедешь, — почти про себя пробормотал Умник, выходя последним…

— Ух ты! — восторженно заорала Зинка, бросаясь в объятия Нинки. — Слыхала? Скоро поедем на Канары! Ура! Может, правда, начнем потихоньку собираться? — Она вопросительно посмотрела на подругу.

— А че нам собираться-то? — возразила та. — Мы с тобой и готовы почти. Все равно ведь спали не раздеваясь. Да и вещей у нас — раз-два и обчелся. А Умник этот, что он там сказал? Соловки какие-то, что ли? Тоже какой-то курорт? Какие-то острова?

— А хрен его знает, — пожала плечами радостная Зинка. — Курорт — он и в Африке курорт, какая нам с тобой разница! — И они весело, в обнимку, закружились, запрыгали по комнате, прилипая грязными пятками к давно немытому полу с разбросанными там и сям бычками, возбужденно выкрикивая:

— На Канары!

На Соловки! На Канары!.. — Все эти слова звучали так заманчиво, лаская слух двух счастливых подружек…

— Это и есть твоя тачка? — Голова скептически оглядел «шестерку», угнанную Дрыном по его личному распоряжению специально для сегодняшней операции, и презрительно хмыкнул:

— А она по дороге не развалится? Ведь нам еще за карабинами крюк делать, не забудь.

— Слушай, знаешь что! — Дрын, как и все, был слегка взвинчен перед предстоящим делом. — Может, сам другую достанешь? Надоело! Чуть тачку угонять — Дрын; как таксиста по башке пригреть — опять Дрын! Что я, крайний, что ли? Пусть вон Мелкий тебе шустрит. — Он презрительно ткнул пальцем в сторону что-то жующего подельника, который в ответ злобно на него зыркнул, но промолчал.

— Ладно, ладно, — примирительно проговорил пахан, — уж и не скажи ему ничего. Бегает хоть нормально?

— Да нормально бегает. Что на ней, на выставку, что ли, или в ралли гонять? — Дрын успокоился. — Завелась нормально, около сотни выдает запросто — что нам еще от нее надо? А самое главное — хозяин в отъезде, я точно узнал, поэтому и взял именно ее. Ее долго никто не спохватится.

— Ну добро, поехали! — скомандовал Голова, захлопывая дверцу…

— Слушай, Голова, а на хрена мы три карабина взяли? — плаксиво протянул Мелкий, когда они уже подъезжали к месту, облюбованному ими для нападения. — Что, нельзя было каждому по обрезу? Неудобно же! — Он никак не мог пристроить свой карабин в битком набитой машине, тот все норовил уткнуться в него каким-нибудь острым углом. — Себе-то, вон, небось, обрезик выбрал.

— Цыц, Мелкий! Скоро все узнаешь…

Оставив машину примерно за квартал до выбранного ими строения, они добрели до поворота, сразу за которым надумали остановить машину почтовиков.

— Все за мной! — скомандовал пахан, взяв курс на старый выселенный дом. — И спрячьте оружие, мудаки! — зашипел он, заметив, что карабин Сокола высунулся из под тряпки, в которую был замотан… — Черт! А уж засрано-то все! — выругался он, поднимаясь на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице. — Всем осторожно, тут мины, не вляпайтесь. А не то менты нас безо всяких собак запросто по запаху сыщут! — гоготнул Голова. — На дерьмо у них чутье отменное!

— Сплюнь, дура! — неодобрительно отнесся к его шутке Дрын. — Не гони про мусоров, а то накаркаешь!

— Так… Мелкий, Сокол, Умник, сюда! — позвал пахан, подойдя к окнам второго этажа, обращенным к дороге. — Значит так, объясняю всем, кто не слушал меня в прошлый раз… Вы трое, кого я сейчас назвал, сидите здесь с карабинами и внимательно следите за ситуацией. Мы с Дрыном останавливаем машину и отнимаем деньги. Но чуть что пойдет не так, вы все в момент начинаете шмалять по машине, только целиться чтоб у меня на совесть, понятно? Не зря же я столько денег угробил на ваше обучение в тире! — уже в который раз попрекнул Голова свою команду непомерно большими расходами из общака, пущенными не на святое дело — не на водку. — Так что, показывайте теперь класс! Вот как раз поэтому-то Сокол, как лучший стрелок, Умник, будут здесь. Ну, а Мелкий вам так, для довеска, все равно с него нигде никакого толку нет, а отсюда он может хотя бы случайно кого зацепит… Ну, всем теперь ясно, зачем вы трое взяли карабины?

— Нет. Зачем? — заупорствовал Мелкий, обиженный тем, что его обозвали «довеском».

— Во, дура! — Пахан удивленно покачал головой. — У него дальность стрельбы и точность получше будут, чем у обреза. Я слыхал, из такого вот СКС-а рельс можно запросто прошибить, так что из «Жигуля» в случае чего, решето должно получиться.

— Ну уж, прямо-таки рельс… — буркнул Мелкий, чтобы хоть как-то показать, что и он имеет право подавать голос.

— А зачем по машине стрелять? — спросил Умник. То, что возможно придется стрелять по двум тетушкам, ему активно не нравилось. — Ведь там две бабы, да шофер. Они вам с Дрыном и так все отдадут, да еще и с поклоном.

— Ну, мало ли, — нехотя процедил Голова. — Знаешь, я твоей бля… Ну, в общем, Светке этой… не очень-то доверяю. Может, там вовсе и не бабы, а мужики-охранники с пушками. Вот. Короче, мы с Дрыном тогда сразу сдергиваем, а вы вовсю шмаляете. Понятно? Пошли, Дрын, спустимся вниз.

Остановившись у входа, двое нервно закурили, настраиваясь на предстоящее.

— Очко не играет? — поинтересовался Голова, озираясь вокруг.

— Да есть немного, — честно признался подельник. — Но больше из-за того, что там деньжищ куча, — тут же поспешил добавить он, чтобы пахан не вздумал заподозрить его в трусости. — Да, слушай, — вдруг вспомнил он, — а ты что, со Светкой действительно делиться надумал? Сколько ты обещал ей за наводку отвалить?

— Вот еще! — презрительно фыркнул Голова. — Еще чего не хватало — делиться честно заработанным с какой-то прошмандовкой. Так, посулил просто. Пусть эта профура своей дыркой на жизнь зарабатывает. Это ведь у нас с тобой нечем, а ей стоит только эту свою штуку кому-нибудь подставить — и нормалек! — Оба весело заржали. — Или, пусть наш Умник своим заработанным с нею поделится, — продолжал бурчать Голова, которого до сих пор злил факт, что такую хорошую телку увели у него из под носа. — Он ведь теперь трет эту костлявую проститутку единолично, вот и пусть… Нам-то с тобой что? — На самом деле у Головы давно созрел еще один, свой личный план — не делиться не только со Светланой, а вообще ни с кем. Зачем, если можно оставить всю добычу себе? Поэтому он и решил устроить дележ на полигоне, без свидетелей, а уж там — как кому повезет… — Ладно, — он бросил взгляд на часы и выкинул докуренную сигарету, — иди-ка быстренько, предупреди, чтоб не стояли у окон. Мелкому пинков надавай, пусть получше мышей ловит. Поедут скоро…

Еще несколько томительных минут они с Дрыном как на иголках ожидали появления почтовиков, напряженно вглядываясь в поворот, из-за которого должна была показаться машина. Голове нравилось, что дорога тихая. За все время, что они здесь находились, по ней прошло всего несколько машин, а прохожих сейчас вообще не было видно. Что пришлось бы положить кого-нибудь лишнего, окажись улица более людной — на то ему было начхать, но вот лишние глаза и уши… Когда послышался шум приближающейся легковушки, он судорожно сжал локоть Дрына и впился глазами в поворот, готовясь в любую секунду дать команду к действию. И когда, наконец, машина показалась, он уже едва не проорал сигнал к наступлению, но в следующее мгновение, отпрянув обратно в дверной проем, втащил за собой также ничего не понимающего подельника.

— Что за херня такая творится? — пораженно прошептал Голова, глядя, как выскочившая из-за поворота легковая автомашина затормозила чуть поодаль, а следом за ней показалась еще одна и, заложив крутой вираж, тоже остановилась, заблокировав дорогу. Из них повыскакивали угрожающего вида мужчины, у каждого из которых под легкими куртками что-то заметно оттопыривалось. — Мать моя женщина! — тихо произнес он, догадавшись, зачем здесь появились вооруженные ребята, судя по внешнему виду, настоящие бандиты, которых он насчитал аж пять человек. — Они пришли за тем же, что и мы! Твою мать!

Что теперь делать? — Взглянув на Дрына, у которого отвисла челюсть, он понял, что этот тугодум ему сейчас не советчик.

Дрын всегда был лишь хорошим исполнителем, не более. — Стой здесь и не вздумай высовываться! — шепнул ему Голова и, стараясь ступать как можно тише, бросился по лестнице вверх. — Все меняется… — быстро заговорил он, подбежав к нервно оглянувшимся на него подельникам. — Да сиди же ты, сука! — Он зло дернул вниз попытавшегося приподняться Мелкого. — Хочешь, чтобы нас засекли и продырявили в один момент? Что, не дошло до сих пор, кто это такие?.. Значит так, — соображал он на ходу, — пусть они трясут почтовиков, мы пока сидим тихо. А как только они отберут у тех капусту, тогда мы накроем уже их, ясно?

— По почтовикам уже не надо палить? — трясясь от страха, спросил Мелкий. Он так ничего и не понял.

— Черт, жалко времени нет, а то бы я тебе, козлу, понавтыкал… — зло прошипел Голова, еле сдерживаясь, чтобы не врезать тому по стучащим от испуга зубам. — Умник, будешь здесь за старшего — объясни ему, что к чему. Стрелять только после нас с Дрыном. Понятно? — И убедившись, что тот, кажется, схватил все на лету, пихнул Сокола в бок:

— Да не трясись ты тоже, зараза, соберись же!..

— Дрын, шмаляем по этим, понял? Только дождемся, пока они отберут бабки. — Тот кивнул. Он уже слегка отошел от столбняка, в который впал при неожиданно изменившейся обстановке. — В общем, делай, как я. Так, а ну тихо… Кажись, начинается… — Голова осторожно высунулся из-за двери.

Из-за поворота показалась машина почтовиков, которая сразу же резко затормозила, чуть не упершись в старый, добитый «Жигуленок-двойку», который, очевидно, сыграв свою роль завала, должен был остаться на поле брани. К остановившейся машине тут же рванули четверо притаившихся за «двойкой» бандитов, на ходу вытаскивая оружие. Пятый, стоя чуть в стороне, контролировал ситуацию. В руках он держал невесть откуда появившийся «Калашников».

— Стоять!.. Бабки!.. — Крики бегущих сразу же утонули в грохоте выстрелов — один из них дважды попал в грудь пытавшемуся воспользоваться своим автоматом милиционеру. Сквозь продырявленное лобовое стекло, мгновенно покрывшееся паутиной трещин, было видно, как судорожно дергается побледневший шофер, пытаясь достать зацепившийся за что-то пистолет. Один из нападавших, приблизившись к машине с его стороны, выстрелил в мужчину в упор, через проем опущенного бокового стекла. За грохотом выстрелов истеричные крики женщин, пытающихся забиться под заднее сиденье, почти не были слышны. Четыре дверцы почтовой автомашины были вскрыты подбежавшей четверкой боевиков почти одновременно, и вот уже одна из женщин, получив удар рукоятью пистолета по голове, обливаясь кровью, затихла на полу. У второй один из нападавших, среднего роста крепыш, отчаянно дергал из рук сумку, которая, распахнувшись во время борьбы, демонстрировала в открывшемся чреве запечатанный банковский мешок, из-за которого были убиты уже по меньшей мере двое.

— Отдай, сука! — Крепыш, не выдержав, выстрелил ей прямо в лицо и у женщины, которая не выпускала сумку просто от того, что была парализована страхом, а не от желания спасти деньги, бессильно разжались мгновенно залившиеся обильно хлынувшей кровью руки. Все это время три пары мужских рук с лихорадочной быстротой пихали и поворачивали неподвижно лежащие в машине тела — бандиты старались понять, не упустили ли они в суматохе еще какой-либо добычи. Крепыш вскинул сумку над головой, продемонстрировав отнятое спокойно наблюдавшему со стороны человеку с автоматом, бывшему у них, очевидно, за старшего, и тот, удовлетворенно кивнув, крикнул:

— Все, уходим!

Едва бандиты бросились в обратную сторону, направляясь к своей оставленной чуть поодаль белой «шестерке», раздался второй крик со стороны старого дома, который только что казался таким тихим и безопасным — главарь грабившей шайки несколько раз пробегал взглядом по его окнам с давно выбитыми стеклами, но ничего угрожающего для них так и не заметил.

— Мочи! Мочи их, братва! — истошно заорал Голова, и показывая пример, сделал три или четыре беспорядочных, почти неприцельных выстрела, произведенных в основном лишь в качестве сигнала к нападению.

Из двух окон второго этажа незамедлительно раздался довольно слаженный залп из трех карабинов, после которого сразу двое из убегающих мужчин упали — Сокол попал в грудь старшему, которого тут же отбросило назад с широко раскинувшимися в падении руками, из которых вывалился автомат, а рядом упал крепыш с сумкой в руках. У него быстро набухала кровью штанина. Оставшиеся трое, с лицами, на которых проступило смешанное со страхом удивление, лихорадочно озирались, выискивая глазами источник столь неожиданно прозвучавших выстрелов. Заметив, что сумка с деньгами лежит возле скорчившегося крепыша, они растерянно остановились — без денег уходить было нельзя. Открыв ответную беспорядочную стрельбу из пистолетов, бандиты пытались разобраться, где вообще засели их противники. Через несколько секунд еще один из отстреливающейся троицы сначала опустился на колено, а затем упал, подкошенный сразу двумя пулями — одна угодила ему в живот, а вторая по касательной зацепила шею. В следующее мгновенье раздался почти не слышный в грохоте выстрелов злорадный крик Дрына:

— Есть, сука! — Это он, произведя пять выстрелов подряд, попал в долговязого мужчину, упорно пытавшегося добраться до денег. Когда тот упал с обагренной кровью головой, последний остававшийся невредимым бандит, уже не думая о добыче, рванул что было сил к своей машине, но, не пробежав и нескольких метров, тоже упал — пуля поразила его в плечо.

— Уходим! — заорал Голова, который в азарте боя расстрелял все десять патронов и даже не знал, попал он в кого-нибудь или нет. — Быстро! Уходим!.. — Он первым выскочил на улицу и сразу же бросился к деньгам. Подхватив сумку, он заметил, что крепыш, лежащий с простреленным или задетым пулей бедром, морщится от боли, но неотрывно смотрит на выбегающую из дома шайку цепким взглядом, словно стремится запечатлеть их в своей памяти навсегда. — На сука, получи!.. — Голова, направив ствол обреза ему в лицо, нажал спусковой крючок и только тогда, не услышав звука выстрела и взглянув на оружие, обнаружил, что затвор находится в оттянутом положении — пусто! — Добейте кто-нибудь эту падаль! — проорал он, стремительными скачками уносясь прочь, но никто из бежавших следом не прореагировал на его приказ — Сокол и Мелкий ухитрились в этот момент подобрать на бегу по пистолету из валявшихся на тротуаре, Дрын тоже хотел было завернуть за оружием к долговязому, которого он сам лично подстрелил, но тот лежал слишком далеко — не было времени, да и пистолет пришлось бы выдергивать из руки покойника с размозженной головой, а мертвых он боялся с детства. После убийства в лесу бомжа он лишь хвастался, что готов того хоть обмыть, на деле же все обстояло несколько иначе.

— Твою мать, быстрее же! — орал ему уже усевшийся в машину Голова. Из всей пятерки Дрын был самым классным водителем. — С минуты на минуту могут нагрянуть менты! — При упоминании о возможном появлении ментов, те, кто еще не успел залезть в машину, укомплектовались на редкость быстро, без жалоб на длинные карабины и мешающие локти соседей…

— Смотрите, смотрите, выстрелить бы этой любопытной харе прямо в рот, да жаль, патроны кончились, — задухарился Голова, когда они проезжали мимо какого-то старичка пенсионера. Тот действительно стоял с открытым ртом. Рот у него распахнулся сам собой при виде неожиданного зрелища произошедшего здесь побоища, когда он совершенно случайно завернул на улицу Красноармейскую.

— Голова, не тяни! — нетерпеливо бросил Дрын, когда они уже выезжали на оживленную улицу, приближаясь к центру города. Он сказал не оборачиваясь, внимательно контролируя ситуацию на дороге.

— А что такое? — прикинулся непонимающим Голованов, и тут же заорал на Мелкого:

— Да спрячь же ты карабин, мудак, вон ведь прохожих сколько!

— Да я… Да чего… — виновато забормотал тот, пытаясь как-то пристроить свое оружие. — Сокол, убери ногу!

— А ты вообще, завалил хоть одного, герой? — продолжал доставать его пахан, находясь в прекраснейшем настроении, хотя и про себя-то толком не знал, подстрелил кого-то или нет.

— Конечно попал! — уверенно заявил Мелкий, который после первых же выстрелов нырнул под окно и несколько раз пальнул, не высовывая головы, наугад. — Прямо в главаря с автоматом!

— Чего? — взревел взбешенный такой наглостью подельника Сокол. — Да это же я его завалил, ты, гнида! Ну погоди, вот дай только из машины вылезти, я тебе покажу, как чужое себе приписывать!

— Да я чего — я ничего, — пошел на попятную тот. — Просто я тоже в него целился. Вот и подумал…

— А вот из наших никого даже не зацепило! — похвастался Голованов. — Хороший у вас пахан, а? С таким командиром не пропадете, ребята…

— Так что там с бабками? — перебил его Дрын. — Голова, сколько мы взяли?

Тот принялся ковыряться в сумке, пытаясь вскрыть мешок:

— А, задолбал! Дайте кто нож, просто порежу его, на хрен, и все дела! — Ему тут же передали нож и Голова, прорезав плотную ткань мешка, извлек из него пачку зеленых купюр. — Вот они, родные! — радостно завопил он. — Гуляем, братва!

— А сколько их там? — спросил Сокол, не отрывая завороженного взгляда от руки пахана, небрежно размахивающей деньгами. От избытка чувств тот сунул пачку под нос Мелкому.

— На, нюхни, салага, настоящих бабок! Сколько, говоришь? До хера и больше — вот сколько! — наконец ответил он, заглянув в мешок. — Приедем, сосчитаем. Не здесь же, на виду у зевак.

— А куда мы, кстати, едем? — поинтересовался Умник. Ему совсем не нравилось, что пришлось стрелять в людей, пусть даже и таких же, как они сами, бандитов. Единственное, чего он сейчас желал — это немедленно забрать свою долю и на всех парах мчаться к Светке. В мыслях он уже продолжал ласкать ее податливое тело.

— На полигон, куда ж еще? — удивился Голова. — Там и оружие спрячем, и деньжата поделим. — Он тут же помрачнел, вспомнив про свою затею ни с кем не делиться, и погрузился в раздумья: пройдет ли все так, как он замыслил, удастся ли ему расправиться с остальными.

А дальше, как обычно бывало в компании после схлынувшего возбуждения, пошла веселая разноголосица:

— А я тому в грудак — бабах!.. А я этому в лоб — и он готов!.. А в ногу тому, шустрому, с деньгами — это ведь я залепил!.. Не гони, в грудак — это я его!.. — Лишь Умник молчал, хотя знал почти наверняка, что в ногу шустрому крепышу попал именно он. Он просто не понимал, чем тут можно хвастаться.

— Где бросим тачку? — уточнил Дрын. — Подальше от полигона?

— Да нет, гони прямо туда, — решил Голова и повернулся назад. — Ну, чего уставились?

— А что, — недоумевающе спросил Сокол, — конспирация нам больше не нужна?

— На хрен эту долбаную конспирацию! — поморщившись, заявил пахан. — Хорош, отконспирировались! — И пояснил свою мысль:

— Короче так, голуби мои сизокрылые… Разлетаемся в разные стороны. Делим бабки — и до свидания! Я, например, уже знаю, куда подамся. Нет, кто хочет — ради бога, пусть сидит на месте и дожидается, пока его кинут на нары.

Новость прозвучала для всех словно гром с ясного неба.

Стадные инстинкты каждого никак не могли такое воспринять.

Остаться одному? А кто же будет за них думать, командовать?

— Слишком много мы где засветились, — объяснил ошарашенным подельникам Голованов. — Менты, небось, и так уже землю носом роют, а после этих почтовиков совсем озвереют.

Те олухи, помимо теток, еще и одного ихнего завалили.

— Ну, одна тетка, может, и жива, — попробовал было заикнуться Мелкий, но его оборвало радостное ржание Головы:

— А ты бы остался жив, если б тебя такой дурой изо всех сил по башке шандарахнули? Давай, попробуем? — развеселился он. И вдруг вспомнил:

— Что ж того козла-то никто не добил?

Я ж вам орал, что у меня стрелялка кончилась.

— Да и хрен с ним, — вяло отреагировал Сокол, — пусть живет. — И, вспомнив о своем трофее, достал из-за пазухи пистолет.

— Ух ты! — восхитился Голова. Его глаза загорелись. — А ну, дай взглянуть! Классная вещица… — Повертев пистолет в руках, он нехотя вернул его Соколу. — А кто еще подобрал?

Мелкий упрямо молчал — он знал, что стоит ему только достать свою законную добычу, как главарь немедленно ее конфискует. Не у кого-нибудь, а именно у него. Вон, Соколу, к примеру, так вернул.

— Ну, ну! — подбодрил пахан, подозрительно глядя на Мелкого. Он не видел точно, кто еще прихватил такой лакомый кусок, но на всякий случай сверлил взглядом именно «довеска».

— Ну я, я подобрал! — не выдержали у того нервы и неожиданно для самого себя, опережая неминуемую просьбу, Мелкий вдруг выпалил:

— А вот хера я тебе его покажу, понял?

— Ух ты, у нашего Мелкого голосок прорезался! — с неожиданным добродушием подивился Голова, а про себя подумал:

«Куда ж ты денешься? Мне ведь такая дура вскоре как раз позарез нужна будет. Вот только до полигона доберемся…»

— Подъезжаем! — объявил Дрын. — Прямо до нашего блиндажа и пилить?

— Давай прямо к нему, — подтвердил Голова. — Мы теперь люди важные, — он похлопал по сумке, стоявшей у него на коленях, — чего зря ноги утруждать?.. Э, а это еще что за херня? — с недоумением спросил он, заметив над входом одного из блиндажей болтающуюся белую тряпку. — А ну, Мелкий, сгоняй, посмотри… Да сними ее оттуда! — крикнул он уже ему вслед.

— Нам как раз тряпка не помешает — оружие почистить, — объяснил он сидящим в машине, — а то все забываем. — И рассмеялся, глядя как Мелкий подпрыгивает, безуспешно пытаясь дотянуться до куска материи, висящего на недоступной для его маленького роста высоте. — Ну, мелюзга, — презрительно процедил Голова сквозь зубы и хотел было крикнуть, чтобы тот возвращался, когда Мелкий, изловчившись, все же добился своего. — Зачем он туда полез? — недовольно буркнул пахан, заметив, как тот с тряпкой в руках вдруг юркнул в дверь блиндажа. — И вообще, что за сука стала шастать по нашей территории? Какие-то тряпки развешивают… Надо будет поймать, да пустить в расход, как того бомжа.

— Может кто-то из тех, что по ягоды… — начал было Дрын и вдруг ткнул пахана локтем. — Смотри! Чего это с ним?

— Мелкий выскочил наружу с дико вытаращенными глазами и беззвучно открывающимся ртом. На его физиономии цвела радостно-бессмысленная идиотская ухмылка.

— Эй, сюда! Сюда, скорее! — громко заорал он, призывно махнул рукой, и опять скрылся в дверном проеме.

— Да что он там дурака-то валяет? — уже по-настоящему разозлился Голова и первым выскочил из машины, чтобы самолично надавать вконец оборзевшему Мелкому пинков.

Но и он, не веря своим глазам застыл на пороге, а сзади нетерпеливо напирали подскочившие подельники. — Вот это да!.. — сглотнув слюну, только и смог выдохнуть Голова. — На нарах лежала связанная по рукам и ногам девушка примерно их возраста, да не какая-нибудь грязная бомжиха, а очень симпатичная и, как сразу бросалось в глаза, опрятная и ухоженная, которая глядела на парней испуганными глазами. — Что за ерунда такая?.. — Голова подошел к ней поближе и, словно пытаясь убедить себя в том, что все это не сон и не похмельная галлюцинация, недоверчиво протянув руку, провел по загорелому женскому бедру, дразняще сверкающему из-под высоко задравшейся юбки. Приятная на ощупь девичья кожа убедила его в реальности происходящего.

Девушка, наконец опомнившись, пронзительно взвизгнула и попыталась отдернуть ногу, в которую уже крепко впилась немытая пятерня парня со страшной физиономией:

— Убери руки! Кто вы такие? Я сказала, убери руки! — закричала незнакомка и даже попыталась лягнуть Голованова связанными ногами, что получилось у нее весьма неловко — мешали впившиеся в тело веревки.

— Ах ты стерва! — разъярился тот, и без колебаний, скорее даже машинально, ударил ее по щеке. — А ну, молчать, коза драная! Это ты кто такая, хотел бы я знать! — рявкнул он на пленницу, у которой от сильного удара резко мотнулась голова.

Обступившие их парни с интересом следили за развернувшимся светским диалогом, стараясь не пропустить ни малейшей детали. Опомнившись, девушка не стала больше кричать, боясь получить вторую пощечину — у нее и от первой еще сильно звенело в ушах, и только неуверенно произнесла:

— Я Таня. Таня… Мышастая. — Свою фамилию она упомянула в уверенности, что это произведет на парней должное впечатление — кто же в городе не знал ее отца. Но у незнакомых парней это вызвало совсем иную, неожиданную реакцию:

— Надо же! Мышастая! — Голова оглушительно заржал и остальные моментально к нему присоединились. — Ну и умора…

Мышастая… — еле выговаривал он, захлебываясь от веселого смеха. — Ты долго думала, красавица, прежде чем такое ляпнуть? А может, это просто ваша кликуха, леди? Тогда позвольте и мне… Я Голова, а вон еще Мелкий, Умник…

— Постой, постой, Голова, — вмешался последний. — А не тот ли это Мышастый, который…

— Тот самый! — гордо заявила девушка, вновь обретя уверенность в себе и горделиво задрав маленький носик. — Так что немедленно развяжите меня, иначе мой отец вас просто…

— Ша! — раздражено рявкнул на нее Голова. — Молчать, говорю, сука! — Он заметил, что она опять раскрыла рот. — Или я сейчас найду, чем тебе его заткнуть! — И обращаясь к Умнику, спросил:

— Что еще за хер такой с бугра?

— Ну, вспомни. Два наших городских деятеля. Один — Бодров, то есть Лысый. Другой — Мышастый, — пояснил тот. — В общем, местные бандюки.

— Ах, э-э-эти… — презрительно протянул Голованов. — Ну, эти мне не указ! Эти мне… Молчать же, сказал! — Голова Тани, хотевшей что-то вставить, мотнулась от второй сильной пощечины, вызвавшей в дополнение к звону в голове теперь уже искры в глазах, а Голованов спокойно докончил:

— Эти мне по херу. Я сам себе пахан! — И, задумчиво поглядев на девичьи ноги, скомандовал:

— А ну-ка, тащите ее в наш блиндаж!

Здесь, — он потянул носом, — обстановочка немножко не та. А там, у себя, мы с ней и разберемся. — И добавил, зловеще посмотрев Тане в глаза:

— Если вякнешь хоть слово, я тебе еще не так закачу. Понятно? — И удостоверившись, что та поняла, кивнула в подтверждение головой, сказал, уже обращаясь к мигом вцепившимся в девушку Соколу с Мелким:

— Чуть заметите, что эта коза хочет раскрыть рот, сейчас же пересчитайте ей зубы, да так, чтобы ни одного неучтенного не осталось.

Все! Вперед! — Он первым двинулся к выходу.

Таня, ничуть не сомневаясь, что если она надумает крикнуть, угроза насчет зубов немедленно воплотится в реальность, стиснула их как можно плотнее и принялась оглядываться по сторонам в надежде, что сейчас как в сказке появится какой-нибудь добрый принц и непременно спасет ее от этих наглых и, несомненно, очень опасных парней.

«Где же папочка? Когда он, наконец, приедет? И где этот мудак Толик? Он же должен находиться поблизости… Струсил, сволочь, не решается ее освободить, супермен хренов. А эти ублюдки такие страшные… У одного, что ее тащит, такой безобразный шрам на щеке. А этот, который, по всей видимости, их главарь… Он же напрочь отморожен — это видно с первого взгляда. И у остальных физиономии не подарочек, да и пахнет от них не иначе, как пороховой гарью… Только сейчас она сообразила, что замеченный ею мешок, что лежит в сумке их главного — не что иное, как банковская упаковка. Так они ограбили банк! — пронеслось в ее голове. — И при этом в кого-то стреляли! И несут они меня затем, чтобы… Ведь судя по их загоревшимся глазам, совершенно очевидно, для каких целей она им понадобилась! Тане стало страшно… О боже, — взмолилась девушка, — сделай так, чтобы меня немедленно спасли, чтобы не дошло до того самого… И тогда я буду хорошей, очень хорошей. На всю оставшуюся жизнь стану очень хорошей, правда! Стану доброй, честной, и никогда больше не буду…»

— Сюда эту шкуру бросайте, — распорядился Голова, указав на такие же нары, как в блиндаже, где Таня только что лежала и откуда ее утащили парни. Да и сам блиндаж выглядел почти так же, только здесь не был сломан стол и вообще было почище. И внесли ее почему-то через какой-то лаз. Таня вспомнила, что они с Толиком пытались сюда войти, но дверь оказалась заколоченной. А найдет ли ее здесь отец? Таня, не выдержав, всхлипнула, но тут же, заметив белую тряпку в руке одного из этих придурков, опять воспрянула духом. Значит, отец, не заметив опознавательного сигнала, обыщет все кругом. Но только скорей бы все это произошло, скорей…

— Эй, братва, а девка-то наша вроде как плачет? — наигранно удивленным голосом спросил Голова, когда, свалив оружие на стол в кучу, все вновь сгрудились возле своей неожиданной и приятной на вид добычи. — А что обычно делают, чтобы девки не плакали, а совсем наоборот, чтоб им было очень хорошо? — хитровато прищурившись, задал он вопрос на засыпку.

— Засаживают им, наверное? — с надеждой предположил Сокол, заранее предвкушая удовольствие. Эти чертовы Зинка с Нинкой надоели ему до тошноты — хоть бы мылись, дуры корявые, иногда.

— А то! — подтвердил пахан. — Засадить, да как можно глубже — самый верный способ сделать этим шкурам приятно! И вообще, я думаю, неспроста она здесь оказалась. Она — наш приз. Как бы премия за хорошо проделанную работу, — пояснил он свое видение ситуации одобрительно загалдевшим подельникам. — Бонус, понятно?

— Ребята! Постойте!.. Я вам сейчас все объясню! Вы делаете большую ошибку! Я… — получив третью пощечину и сглотнув кровь с губы, разбившейся изнутри о собственные зубы, девушка зареклась открывать рот, пока ей этого не разрешит сделать отвратительного вида недоумок, пускавший в ход свои тяжеленные кулаки с невероятной легкостью и, кажется, немалым удовольствием.

— Погоди, что она там хотела вякнуть? — заинтересовался Дрын. — Что-то там про какую-то ошибку?

— Дама объявила, что она согласная, — прокомментировал слова Тани Голова. — Что сначала — позабавимся с ней, или поделим деньги?

— Позабавимся, конечно! Деньги никуда не убегут! — раздались дружные вопли, только Умник молчал и с тоской думал, что дело затягивается, и ему это очень и очень не нравилось.

Взять бы свое, да отвалить, только кто ж его сейчас станет слушать? С трудом сдерживая злость, он наблюдал, как его дебильные дружки готовятся употребить невесть откуда взявшуюся девчонку — ну как ее, дуру, вообще сюда занесло? Да и выслушать ее тоже не помешало бы — скорее всего, девка наверняка не врет, что является дочерью того пахана, ведь такими вещами не шутят… Черт! Умник в ярости сплюнул…

— Ну, кто будет первым? — Голованов обвел всех деланно вопросительным взглядом, не сомневаясь в своем неотъемлемом праве первой брачной ночи. Спросил, заранее зная ответ.

— Я! — в наступившей томительной тишине неожиданно для всех вдруг тонко пискнул Мелкий и все оглушительно заржали.

— Я ее нашел! Она моя! — чуть не плача от бессильной злости, продолжал настаивать он.

— Если тебе так уж приспичило с кем-нибудь потереться, сейчас я шепну Дрыну, он и почешет тебе задницу, — беззлобно отбрил его пахан, вызвав новый взрыв хохота. — Ишь, что придумал! На пахана тянешь? — Теперь он грозно топнул на Мелкого ногой, и тот, испуганно отпрянув, спрятался за спины подельников. Голова снисходительно усмехнулся — ну и учудил же этот Мелкий!.. Он давно оценил ухоженность невесть откуда взявшейся потаскушки — ее макияж, лак на когтях рук и ног, и вообще, разве можно было сравнивать эту шикарную проститутку с двумя грязнулями Зинкой и Нинкой, которым маникюр заменяли траурные полоски под обгрызенными ногтями, почти в точности как у него самого? Тьфу!..

— Кисуля, ты ведь меня очень сильно хочешь, правда? — приблизившись к испуганно съежившейся Тане, проворковал Голова. — Или несильно — так себе? И ты ведь больше не будешь кричать и брыкаться, договорились? Я же вижу по твоим глазам, что тебе очень хочется. Или тебе надо вначале все втолковать? — неожиданно рыкнул он. — Ну! Как?

— Не надо мне ничего втолковывать… — глотая слезы, ответила Таня. Она смирилась с неизбежным, уже зная, что в случае проявления ею строптивости незамедлительно последуют новые побои. — Я не буду сопротивляться.

— Вот и ладушки! — притворно обрадовался Голова, как будто от согласия или несогласия девушки что-то зависело. — Сокол, Мелкий, развяжите-ка мою лапулю побыстрее! Ей давно невтерпеж.

Те опять охотно бросились выполнять поручение пахана, не забывая при этом пощупать беспомощную жертву в притягательных местах — руки парней мгновенно залезли Тане под юбку, нашарили, проверяя на упругость, грудь.

— Готово! — отрапортовал, наконец, Мелкий, отбрасывая веревки в сторону.

— Ну-ка, маленькая, снимай трусики, да становись быстрей на четверенечки, — ласково приказал Голова принявшейся разминать затекшие руки Тане. А сам тут же расстегнул ширинку. — Быстрее!

Та молча повиновалась — где ей было спорить с парнями, у которых вовсю сверкали похотью глаза и для которых даже имя ее отца ничего не значило. «Но где же он, черт его подери? — тоскливо думала она, уже вставая на четвереньки и прочно упираясь ладонями в гладкую поверхность деревянных нар. — А остальные кретины — что, будут глазеть? Неужели у них все вот так вот запросто?»

Никто из дружной шайки и не думал уходить или отворачиваться — наоборот, действия пахана вызывали живой интерес зрителей, у которых в предвкушении своей очереди тоже давно набрякло в паху. Так у них было всегда. И в подвале, где они насиловали имевших неосторожность подвернуться им под руку девиц, как некогда поступили и со Светланой, и когда обрабатывали Зинку с Нинкой — тем более, что уединиться в однокомнатной «хрущевке» было особо и негде, и в других случаях…

Все с жадным любопытством наблюдали, как одним резким движением их предводитель входит в тело вскрикнувшей девчонки, слушали, как восторженно рычит Голова, вцепившийся в ее тело и усердно раскачивающий тазом, смотрели, как Таня со стоном выгибает спину, делая это то ли от наслаждения, то ли от боли… Зрелище было настолько возбуждающим, что через некоторое время даже Колесников, вовсе не собиравшийся пробовать эту так глупо нарвавшуюся на неприятности девицу, изрядно возбудился… Наконец, довольно быстро облегчившийся Голова нехотя уступил место мгновенно подскочившему Дрыну.

— Пользуйтесь! — Часто дыша, Голованов махнул рукой, разрешая и остальным полакомиться так неожиданно свалившимся к ним невесть откуда спелым плодом…

Когда еще трое, так и продержав Таню все время на четвереньках, благополучно разрядились, Голова, взглянув на отвернувшегося Умника, с ухмылкой поинтересовался:

— Ну а ты, конечно же, не будешь? У тебя ведь своя, личная проститутка имеется? Любовь у вас, да? — И презрительно махнув рукой в сторону промолчавшего парня, распорядился:

— Эй, девушка, первый сеанс окончен, можете пока расслабиться!

Таня медленно присела на краю нар и, отвернувшись от изнасиловавших ее парней, тихо заплакала, уткнувшись лицом в ладони.

— Жалеет, что маловато, — в очередной раз прокомментировал ее поведение Голова и все рассмеялись, одновременно испытывая сожаление оттого, что нельзя сейчас же, по второму разу воспользоваться такой отличной возможностью развлечься — все же боеготовность их орудий небезгранична. — Ну-ка, посмотрим, что там у нас с бабками? — наконец вспомнил пахан о главном и все нетерпеливо сгрудились вокруг стола. В следующее мгновение Голова внезапно насторожился, прислушиваясь:

— Тихо! Вроде едет кто-то! — Вся шайка мгновенно сгрудилась теперь уже возле окон, а Таня с надеждой повернула к ним свое заплаканное лицо.

— Мать твою! Это еще что за хренотень! — заорал, испытывая страх, Дрын. — Да их же там…

— Всем быстро к стволам! — скомандовал Голова. — Заряжай, братва! Быстро! Быстро!.. Сидеть, шалава! — рявкнул он на привставшую Таню. — А то быстро рога пообломаю!

Теперь было четко видно, что к блиндажам приближается целая вереница автомашин, среди которых были иномарки, несколько «шестерок», а посередине выделялся, сверкая полировкой, новенький «Ниссан».

— Заряжать все что есть! Все восемь штук! — продолжал орать Голова, чувствуя, что на этот раз они вляпались уже всерьез. — Да быстрей же! — ругался он, хотя не было никакой необходимости кого-то подгонять — все действовали с максимально возможной скоростью, осознавая, что сейчас их жизни висят на волоске.

Это конец, — понял Колесников, неспешно заряжая карабин, — допрыгались. Теперь не выкрутиться. И на хрена только этот идиот трогал чертову девку, — подумал он, испытывая злость к Голованову, — так бы может и удалось чего придумать. Если бы не это — какой-то шанс выпутаться у них все же был. А теперь им не простят… Колесников не сомневался, что за Таней прикатил сам Мышастый, о котором все были немало наслышаны и к которому они когда-то хотели пойти работать.

Светка была права, — с тоской вспомнил он, — не надо было мне ходить на это дело. Хрен бы с ними, с этими чертовыми деньгами, а теперь… Ничего у нас со Светкой не будет, ничего…

Кавалькада машин остановилась, не доезжая до блиндажей примерно такое расстояние, чтобы до них нельзя было достать прицельным выстрелом из пистолета. Собственно, Мышастый не полагал, что дело дойдет до стрельбы, просто он, соблюдая некоторую осторожность, демонстрировал оборзевшим наглецам свою мощь. Несколько автомашин, отделившись, описали широкий круг, и блиндажи оказались в каком-то подобии кольца. Одну Мышастый сразу оставил при въезде на грунтовую дорогу, ведущую на полигон, и еще одну при въезде на сам полигон. Теперь ни один из похитителей не должен был уйти, воспользовавшись транспортом, а место действия было изолировано от случайных людей. Всего им было задействовано двенадцать машин и двадцать шесть человек пушечного мяса — вполне достаточно, чтобы справиться с несколькими отморозками, решившими по глупости сделать бизнес на его дочери.

— Посмотри, что к чему, — приказал он Ворону, и тот мигом отправил человека оглядеть блиндажи вблизи. Тот, проехав вдоль них на относительно безопасном расстоянии, вернулся ни с чем.

— Никакой тряпки нет! — доложил высокий худой блондин в застиранных джинсах. — В одном из блиндажей вроде торчат какие-то рожи, а в автомашине, что стоит возле — пусто.

— Твою мать! — выругался Мышастый. — Этот ублюдок — что, решил со мной в прятки играть, так что ли, получается?

Боцман, а ну-ка дай матюгальник! — Бугай передал ему лежавший на заднем сиденье мегафон, работающий на батарейках. — Эй ты! Как там тебя зовут! Я приехал! Вылезай, поговорим!..

— Закончив, Мышастый отстранил аппарат ото рта и зычно рявкнул в окно машины:

— А ну-ка, тишина! — Все напряженно замерли, прислушиваясь.

— От хера тебе ушки! — раздался еле слышный голос со стороны блиндажей и только сейчас, присмотревшись, Мышастый заметил, что в низко расположенных окнах одного из них торчат чьи-то головы. — Я знаю, зачем ты приехал!.. — напрягая слух, кое-как улавливал он. Какие-то слова приходилось угадывать, но общий смысл был ясен. — Нам ничего от тебя не надо! Дай нам спокойно уйти и ты получишь свою шалаву!.. — Отморозку пришло, наконец, в голову порасспросить обо всем Татьяну и та полуправдиво, не раскрывая некоторых подробностей, обрисовала им ситуацию, еще продолжая всхлипывать и перескакивая в своих сбивчивых объяснениях с места на место…

— Твои деньги нам не нужны!.. — Вообще-то у него, да и у остальных, перехватило дыхание, когда они услышали о сумме выкупа в полмиллиона баксов, но на сей раз даже у Голованова хватило мозгов сообразить, что такой куш им не по зубам — лишь бы вообще унести отсюда ноги с уже взятой добычей. Он видел, как вокруг блиндажей постепенно смыкается круг, несколько человек, пригибаясь, прячась за бугорками, пользуясь прорытыми там и сям окопами, неумолимо приближаются к ним. К его яростному разочарованию окна их блиндажа почему-то выходили только на три стороны, и контролировать, что творится сзади, не имелось никакой возможности. Надо было действовать очень быстро, а Голову внезапно парализовало страхом — он засек какую-то возню уже на крыше их убежища.

— Отдавай мне дочь и ты уйдешь отсюда целым! — громыхнуло по полигону. Уверенный голос Мышастого навевал ужас на шайку, неожиданно попавшую в мышеловку по своей же собственной глупости. В глубине души каждый понимал, что им пришел конец, но верить в это никому не хотелось. Все с надеждой ждали, что Голова что-нибудь, да придумает.

— Вначале отпусти нас! Дай нам забраться в свою машину и тогда на выезде с полигона мы отдадим тебе твою дочь! — заорал Голова изо всех сил, чтобы быть услышанным. На всякий случай он уже не называл Таню шкурой, проституткой или еще каким-нибудь обидным для ее пахана словом — черт его знает, как все повернется.

— Я хочу ее видеть! — после некоторой паузы сообщил Мышастый.

— Иди сюда, шлюха! — Голованов схватил перепуганную девушку за волосы и с силой швырнул ее к окнам. — Кричи, сука!

Кричи, что ты жива и невредима! Если хоть словечко вякнешь про то самое…

Поднявшись с пола, потирая ободранные коленки, Таня выглянула в окно:

— Папа!.. — еле слышно пискнула она, глотая вновь подступившие слезы.

— Громче! — рыкнул на нее Голова. — Громче, сука!

— Папа! — с трудом усиливая голос, опять всхлипнула Таня, — я жива!.. Со мной все хорошо!..

— Кто там на крыше? — поинтересовался Мышастый у стоявшего рядом с его автомашиной Ворона.

— Паленый, шеф, — присмотревшись, ответил тот.

— Что она там говорит? — тут же раздалось из динамика.

— А, Паленый?

— Она говорит, что жива, что с ней все хорошо!

Голова нервно вздрогнул, услышав, что крик раздался сверху, с крыши их блиндажа, а это значит, что недавний шорох ему не померещился.

— Обложили, падлы! — в остервенении заорал он. — Нам конец! Мочи их всех! — Он первым открыл огонь по находившимся в пределах видимости автомашинам, а бледные от страха подельники тут же его поддержали. Грохот пяти одновременно палящих в замкнутом пространстве карабинов, казалось, разорвет барабанные перепонки. До смерти перепуганная Таня упала на пол, зажала уши руками и попыталась забиться в самый угол.

— Твою мать! — заорал Мышастый после сумбурно грянувшего залпа. — Из чего они в нас палят? — Пригнувшись к сиденью, он молил бога, чтобы ни один из жужжащих вокруг хищных «шмелей» не залетел к нему в автомашину, одновременно подумав о дочери — каково ей сейчас там? Он и представить себе не мог, что такое простое на первый взгляд дело обернется гораздо серьезней, чем он предполагал. Ведь общение с наглым похитителем не оставило у него впечатления, что он имеет дело с такими неуправляемыми головорезами, хотя тот и прибегал в разговоре с ним к различным непотребным словечкам, имевших цель разозлить, вывести его из себя.

Наконец, Бугаю удалось отогнать машину задним ходом в такое место, где она стала недосягаемой для огня, который уже несколько поутих, да и остальные автомашины тоже не стояли на месте, так что вскоре отморозки, как их окрестил про себя Мышастый, лишились своих мишеней.

— Похоже на винтовки или карабины. — Голос Бугая оставался совершенно спокойным и Мышастый в который уже раз убедился, что в свое время сумел сделать правильный выбор относительно личности своего телохранителя.

Подбежал Ворон и доложил, что потери минимальные: одного боевика задело в плечо, другой сам сильно расшиб себе голову, неудачно ныряя в машину после раздавшихся выстрелов, а еще у одного посечено лицо осколками стекла. Также у двух машин имеются кое-какие повреждения — разбиты стекла, появились пробоины в кузовах, у двух уже меняют покрышки — в общем, отделались легким испугом.

— Эти ребята, кажется, совсем неуправляемые, шеф, — поделился своими впечатлениями Ворон. — Боюсь, мы еще с ними нахлебаемся. А самое главное, что там ведь ваша…

— Сам знаю, что там моя дочь, — недовольно оборвал его Мышастый. Он абсолютно точно представлял, что сейчас думал о нем и чего не договаривал его помощник. Ему и самому теперь было совершенно ясно, что он с излишней самоуверенностью взялся за это оказавшееся вовсе непростым, дело, решив подавить противника морально. Он совершил ошибку, решив продемонстрировать свою силу, вознамерившись попросту взять его нахрапом. А теперь, загнанный в угол, тот может со страху натворить дел… Конечно, надо было с самого начала действовать гибче, вступить с ними в переговоры, пробовать тянуть время, хитрить, и уж совершенно точно, не двигать ради дешевого эффекта всю свою армаду, пытаясь этих ублюдков запугать.

Да что теперь попусту говорить? Ворон стоял, ожидая дальнейших указаний, а Мышастый, совершенно растерявшись, не знал, что ему делать, что приказывать. Он понимал, что в данный момент благополучно завершить столь амбициозно и по дилетантски начатое им дело, а значит, и спасти жизнь его дочери, могло только чудо, какое-нибудь непредвиденное и одновременно счастливое для него обстоятельство…

Едва он открыл рот, чтобы произнести хотя бы что-то общее, неконкретное, лишь бы продемонстрировать Ворону и присутствовавшему при разговоре Бугаю, что он не деморализован и способен держать себя в руках, контролируя ситуацию, как неожиданно со стороны блиндажей прозвучала серия беспорядочных выстрелов и затем, один за другим, ухнули два взрыва, отчего Мышастого бросило в жар — вот оно, то самое обстоятельство. Только счастливое ли оно для него и, главное — для его дочери?..

— Я сейчас! — крикнул, отбегая, Ворон. — Сейчас я все узнаю!

Дрожащими руками Мышастый кое-как достал из пачки сигарету, а вот прикурить уже никак не смог — колесико зажигалки не высекало искру или он просто не попадал по нему пальцем.

Заметив мучения шефа, Бугай поднес ему огонек и тот, наконец, глубоко затянулся. Сейчас время для него остановило свой бег, поэтому, через минуту вернулся запыхавшийся Ворон или через все пятнадцать, он не смог бы точно определить.

— Порядок! — еще издалека прокричал тот. — Порядок, шеф! — повторил он, уже подбежав совсем близко и глядя в бледное лицо Мышастого, на которое с трудом возвращалась краска.

— Что… Что там произошло? — с трудом ворочая языком, прохрипел тот.

— Их взорвал Паленый! — объяснил заместитель. — Он лежал на крыше и, когда те уроды попробовали было выбраться, уничтожил их двумя гранатами.

— А… моя дочь? — еле выдохнул Мышастый…

Когда машины откатились в недосягаемое для выстрелов место, Голова попытался лихорадочно сообразить, что же им теперь делать. «Все равно живыми не выпустят, — решил он. Их не спасет даже присутствие здесь этой проститутки, что вжалась в угол и дрожит, словно увидевший волка заяц. Этот долбаный Мышастый все равно их как-нибудь перехитрит. Затянет переговоры, будет что-то обещать, торговаться, а в итоге окажется так, что свою шлюху он вырвет-таки у них из рук, а им самим наступит элементарный конец. Надо срочно уходить!

Немедленно! Действовать!..» Больше в его голову ничего не приходило…

— Уходим, братва! — оповестил он о своем решении обреченно глядевших на него подельников. Особых иллюзий относительно исхода так неожиданно начавшейся для них круговерти никто уже не питал. — Уходим! — И, подавая пример, первым бросился к лазу.

— А с этой шлюхой что делать? — крикнул Дрын, тыча пятерней в сторону трясущейся от страха девушки.

— Эту тварь берем с собой! — решил Голова, остановившись. — Сокол, Мелкий — вцепились!

Те мгновенно бросились к Тане, которая от волнения и страха не могла даже кричать, и, рывком поставив ее на ноги, потащили к лазу, ведущему из убежища. — Слушай, здесь мы с ней не пролезем! — вскоре крикнул Сокол, пытаясь с напарником протолкнуть полубесчувственное, не держащееся на ногах тело. — А ведь они на крыше засели! Нам же руки свободные нужны, иначе нас враз накроют!

— Тогда хер с ней! — взвизгнул Голова. — Бросайте эту шкуру и валите первыми! Держите крышу, а чуть что — стреляйте, ясно?.. — Двое бросили девушку и, озираясь, неуверенно нырнули в лаз. Голова бросился к Тане.

— Ну зачем ты!.. — заорал Умник, даже не зная, что тот собирается сделать. Только он был твердо уверен, что ничего толкового — это было отчетливо видно по обезумевшим, налившимся кровью глазам пахана. Теперь ему было не до субординации, Умник знал, что сейчас решается их, а значит и его самого судьба — а этот недоумок в такой момент потерял над собой контроль и лишает их всяческой надежды на спасение. — На хрена, мудак! Да она ведь наш единственный шанс! Без нее нам конец!

— Пошел ты! — заорал на него в ответ Голованов, действительно потерявший над собой контроль. — Нам и так звиздец, ты что, еще этого не понял? — У него мелькнула было мысль немедленно пристрелить бесполезную шлюху, но он пожалел патрона — Голова не знал в точности, сколько их оставалось в магазине, а ведь, возможно, предстояла большая перестрелка — в первую очередь с гаденышем, засевшим на крыше.

Рванув за волосы, он выпрямил едва держащуюся на подгибающихся ногах Таню и с силой ударил ее кулаком по лицу, потом еще и еще, а когда отпустил и девушка упала, ударившись головой о стену, еще дважды ударил ее ногой по голове и несколько раз по ребрам. Когда он замахнулся в очередной раз, метясь опять по уже разбитому в кашу лицу, снаружи прогремели выстрелы и главарь, мгновенно потеряв интерес к своей бездыханной жертве, подскочил к лазу. Выбравшись в окоп, он настороженно огляделся… Мелкий с Соколом уже успели отбежать метров на десять, озираясь на крышу — стреляли, как понял Голова, они, а тот, сверху, был ими либо уже подстрелен, либо его спугнули. — Может, и удастся проскочить? — мелькнула надежда, и он быстро рванул вслед за двумя, а за ним поспешили Дрын с Умником…

Залегший на крыше Паленый, которого Сокол с Мелким своими выстрелами действительно заставили отползти от края, осторожно приподнял голову. — Пятеро! — насчитал он. — А сколько их там вообще? Хрен их знает… — Но убедившись, что дочери Мышастого с выскочившими наружу парнями нет, он метнул в окоп, по которому пытались удрать похитители, две гранаты — одну вслед за другой, попав точно в намеченные им места. Выучка Афгана сослужила хорошую службу и на новом для него поприще — к Ворону он попал совсем недавно, а Мышастого вообще видел только один раз, и то издалека. Когда рассеялся дым и он, не заметив никакого шевеления в развороченном взрывами окопе, осторожно спрыгнул с крыши, к нему тотчас подбежали двое товарищей.

— Ты иди проверь, остался там кто живой? — распорядился Паленый, кивнув одному в сторону окопа, а второму приказал:

— Давай, прикрой меня, и полезли. Только осторожно! — И они, медленно преодолевая сантиметр за сантиметром, настороженно вглядываясь в полутьму, стали продвигаться по лазу.

— Никого! — удивленно крикнул напарник Паленого. Он первым осторожно высунул голову и сейчас озирался вокруг. — Нет, лежит кто-то! Баба лежит!.. — Уже не мешкая, он выскочил наверх, протянул руку товарищу, и они тут же бросились к неподвижно распростершейся на полу Тане.

— Жива! — с облегчением произнес Паленый, нащупав у девушки слабый пульс. — Жива! — прокричал он заглянувшему в окно Ворону. И, осторожно подхватив Таню на руки, нырнул с ней обратно в лаз, стараясь не смотреть на ее напрочь разбитое, обезображенное лицо.

Подъехавший на машине Мышастый выскочил и, бросив беглый взгляд на дочь, скомандовал:

— В больницу ее, быстро! Ворон, организуй все, головой отвечаешь, понял? Живее! — А сам, пытаясь успокоиться, прикурил новую сигарету.

К нему подбежал один из боевиков:

— Шеф, там один из них еще шевелится! Что с ним делать?

— Да кончай ты его… — вяло произнес Мышастый. Перед его глазами стояло окровавленное лицо дочери. Сейчас, после всего пережитого, он испытывал такую опустошенность и слабость, что у него уже не было прежнего желания жечь, бить, резать на куски этих мерзавцев, этих чертовых похитителей.

Пусть их кончают. Надо только будет потом посмотреть, что они из себя представляют. Сейчас, вот только докурит сигарету…

Паленый, подойдя к одному из пятерки, еще остававшемуся в живых парню, усмехнулся и достал пистолет:

— Ну что, допрыгался, гаденыш? — И выстрелил в лицо смотревшему на него парню. — Да и все равно ты был не жилец, малыш, — сказал он уже мертвому Умнику, у которого был разворочен живот… Обойдя еще раз цепочку мертвых парней, лежавших недалеко друг от друга, оглядывая их искореженные взрывом тела, он с удивлением смотрел на карабины, валявшиеся рядом с ними, иные еще зажатые в мертвых руках. Вдруг, заметив что-то для себя неожиданное, он склонился над Головой.

— А ну! Что еще за дела? — Насилу освободив сумку от его скрюченных пальцев, заглянув внутрь, Паленый не веря своим глазам достал оттуда надрезанный банковский мешок и присвистнул:

— Ого! Ворон!.. Ты только посмотри, что у этих гавриков было! — Он задрал сумку высоко над головой…

— Ничего не понимаю, — пробормотал Мышастый, когда ему доложили о неожиданной находке. — Да что вообще здесь происходило?.. Ладно! — какое-то время обескураженно помолчав, принял он, наконец, решение. — Дуйте все в мой кабак и ждите. Только не напиваться пока! Ворон, проследи! А я сейчас сгоняю к дочери, проверю, как она там. В кабаке и устроим разбор полетов. А этого, как его… Паленого отметить надо.

Сколько, ты говоришь, там насчитали? Двести сорок кусков?

Нет, и впрямь, что это значит?

Взглянув все же напоследок на тех, с кем только что пришлось воевать, на тех, кто похитил его дочь и так жестоко с ней расправился — взглянув, правда, без особого интереса, — он поморщился:

— Ну и рожи… — Лица убитых в основном хорошо сохранились, только у Мелкого вместо такового было лишь кровавое месиво, да Умнику Паленый разворотил выстрелом голову. — Нет, но откуда у них столько бабок? Что они, свое дело на конвейер, что ли поставили? Еще за кого-то выкуп получили? — И посмотрев на Бугая, который, в отличие от своего патрона рассматривал покойников с неподдельным любопытством, даже присаживаясь возле каждого на корточки, скомандовал:

— Ладно, боцман, заканчивай заниматься ерундой, поехали-ка в больницу…

Его автомашина, высоко взметая сухую пыль, первой помчалась прочь с этого отвратительного, гиблого места. За ней тут же потянулись остальные, и вскоре полигон опустел, осталось только несколько человек, которым Ворон приказал заняться трупами и вообще, приведением всего в должный порядок, чтобы не пугать будущих грибников…

— Все нормально! — улыбнулся ему врач в белом халате и у Мышастого отлегло от сердца. — Ну, как нормально… — продолжал тот, посерьезнев. — Если можно считать нормальным, что у девушки сотрясение головного мозга, сложный перелом челюсти, носа, выбито шесть зубов, разодрана щека, перелом руки, трех ребер… Еще всякое… Но внутренних кровоизлияний, слава богу, не имеется, к тому же она молодая, а в молодости, знаете ли… — счел нужным подбодрить он Мышастого, заметив, каким стало у того выражение лица при перечислении всех этих многочисленных травм. — А уж при возможностях современной пластической хирургии у нее потом не останется ни единой отметины, это я вам могу гарантировать точно. Так что, ваша дочь останется такой же красивой, как и прежде. А сейчас для нее главное — покой и уход. Пройдет сотрясение, заживут кости, потихоньку все нормализуется. Уже сейчас могу вам сказать, что она относительно легко отделалась — ей повезло. Ведь вы говорите, произошло лобовое столкновение? А при лобовом столкновении, знаете ли, обычно заканчивается гораздо хуже. Могло ведь…

— Я хочу на нее посмотреть, — перебивая, попросил Мышастый. — Это возможно?

— Нет проблем, — опять улыбнулся врач. — Но только через стекло. Стерильность, понимаете, и все такое.

— Да-да, — механически согласился Мышастый. — Я все понимаю. Стерильность…

Молча глядя на Таню, неподвижно лежащую на кровати, на бинты, опутавшие ее голову, куски пластыря, какие-то трубочки, всю эту больничную мишуру, он испытывал какое-то двойственное чувство. Ему было очень жаль свою дочь, которую так сильно изуродовали, но у него имелось подозрение, что в этой истории далеко не все чисто. Ну как могли похитить ее эти уроды, которые дальше своего полигона, да еще, может, каких-нибудь подвалов, вряд ли куда высовывались? Ведь это же самое настоящее отребье… Что-то здесь сама доченька накрутила — подсказывало ему чутье и опыт достаточно повидавшего на своем веку человека, а еще он весьма неплохо свою дочь знал. Чего-то напридумывала она такого, что впоследствии вышло из-под ее контроля и повернулось против нее же. Ну, я с ней еще поговорю, — пообещал он себе. Пусть она только выздоровеет… Ничего, врач совершенно прав, все кончилось действительно не так уж и плохо. Деньги целы, Таня скоро оклемается — медик сам это гарантировал, все потихонечку забудется… А где ее долбаный телохранитель, этот хренов Молчун?.. А, ерунда, потом сама все честно расскажет — уж он из нее вытрясет. Насиловали ли ее эти уроды? Теперь у доктора не спросишь, ведь тому выдана версия об автомобильной катастрофе… Да еще Альбина лежит с инсультом. Что же за непруха ему такая?

— Ладно, — подвел он итог, поворачиваясь к стоящим рядом врачу и Бугаю, — доктор, сделайте так, чтобы все было на высшем уровне. Сиделки, отдельная палата, витамины, лекарства, все-все. Что там еще надо? Ваши старания будут должным образом оплачены. Боцман, возьмешь это дело на контроль. — Тот кивнул. — Чуть что — звонить. Телефоны я вам оставлю.

Все. Вопросов нет?

— Вопросов нет, — подтвердил врач. — Сделаем все, что в наших силах.

— Пошли, Афанасьевич, присядем. — Мышастый кивнул Бугаю, который не выпускал из рук чемоданчика со старыми и новыми деньгами, сложенными вместе. — А потом поедем в «Корвет», к Ворону…

Охваченный усталостью, он присел на одно из кресел, расставленных в вестибюле на первом этаже, рядом со входом.

Сейчас в «Корвет», — соображал он. Надо устроить ребятам хороший праздник, поощрить каждого материально. Молодцы. А этот… Паленый, да… Шустрый парень, надо его взять на заметку, чем он там у Ворона сейчас занимается?.. И деньги.

Откуда у них такие деньги? Неужели и впрямь грабанули банк?

Да ну, не по Сеньке шапка. А что тогда? И куда деть свои?

Вернуть в банк? А ну его, не сегодня же с этим возиться. И вообще, любопытно было бы посмотреть, кто поднимет руку на Мышастого и его деньги. А что делать после «Корвета»? Ведь надо как-то расслабиться? Гулять в своем кабаке со своими боевиками — тоже ну его на хрен. Домой? Так можно сойти с ума: расхаживать по опустевшему дому. Ни дочки, ни даже этой стервы Альбины; а ведь ей он сейчас был бы даже рад, пожалуй… Послушать ее привычные вопли — разве ж это плохо?..

Внезапно он понял, как именно надо ему расслабиться. Трубить общий сбор, и уже втроем, с Воловиковым и Желябовым, они сообразят, что делать. Найдут. Да и вообще, с ними хоть выговориться можно…

— Алло! — зачем-то излишне громко выкрикнул он, немедля набрав нужный номер. — Эдик, это ты, старый плут? Готов немного поразвлечься?

— Антон, сколько ж можно? — ворчливо отозвался Воловиков. — Почему долго не звонил? Как там у тебя, все утряслось? Дочка — как?

— Нормально, обошлось легким испугом, подробности при встрече, — отчитался Мышастый.

— Ну и слава богу, — успокоился экс-мэр. — Так ты предлагаешь поехать в особняк, отметить, правильно я понимаю?

— Не поехать — помчаться! — поправил Мышастый. Он убедился, что позвонив приятелю, не ошибся. Услышав хоть один человеческий голос, он почувствовал прилив сил. — Знаешь, я ведь так от всего устал, надо расслабиться. Вас вон сколько не видел. Да и вообще… Девку нашу тоже не мешало бы проведать. Посмотреть, что там вообще творится.

— А что! Съездим! Я, вообще-то, изрядно засиделся. — Экс-мэр явно испытывал подъем и это было хорошо — Мышастому не хотелось смотреть сегодня на постные лица.

— Слушай, а Желябов там еще? С этими дурацкими делами я как-то и не в курсе…

— А где ему еще быть? — проворчал Воловиков. — Он, небось, только рад, что у тебя такая запарка. Небось, развлекается, вовсю трет о нашу красавицу свой партейный аппарат.

— Вот и давай, приедем да посмотрим, — резюмировал Мышастый. — В общем, дуй туда, я тоже скоро подскочу…

— Поехали! — уже значительно более бодрым тоном скомандовал он Бугаю. — Нас ждут великие дела, боцман. Сейчас по-быстрому в «Корвет», а дальше я тебе скажу…

— Как вы тут? — на всякий случай сурово спросил Ворона Мышастый. На самом деле у него было прекрасное настроение.

Позади осталась относительно благополучно закончившаяся история с дочерью, впереди ждало расслабление в кругу приятелей — в общем, все было отлично. — Не перепились без меня?

— Как можно, шеф? Ждем вас, согласно приказу.

— Слушай, пока я не забыл, — наморщил лоб Мышастый. — Этот Паленый… Кто он, откуда взялся?

— Его привел Жеребец, — пояснил Ворон, — парень недавно освободился. Я проверил — нормальный малый, и там тоже пользовался уважением. Ему довелось побывать в Афгане, поэтому он кое-что и умеет, в отличие от некоторых наших недотеп.

— Да, с гранатами он сегодня сработал ловко, — признал Мышастый, — чувствуется, умеет. Шустрый парень. Ты к нему поприглядись пока, а там поручи что-нибудь эдакое, посерьезнее. Нечего ему на вторых ролях засиживаться, когда вокруг сплошные мудаки. Кстати, насчет мудаков… Этот Молчун — где он, не прояснилось?

— Да нет пока. — Заместитель пожал плечами. — Словно в воду канул. Ищем. Дома о нем тоже ничего не знают. Боюсь, пока ваша дочь не заговорит, с ним ничего не прояснится. Как она там?

— Она в порядке. Очнется — поговорим. А Паленого поощри пока, тем более что сегодня сорвали неплохой куш. Да и остальным, кто, можно сказать, запасным отсиделся, тоже подкинь. Гуляем!

— Сделаем, шеф! — радостно согласился Ворон. — Вы пройдете пойдете в зал? Братва ждет.

Зайдя в зал своего ресторана, Мышастый поблагодарил боевиков за сегодняшнее, словно справедливый отец-командир, который умеет не только привычно крыть подчиненных матюками, но и хвалить их за хорошую службу. Конечно, если после каждой заурядной перестрелки брататься со своими орлами, не хватит ни добрых слов, ни печени для переработки алкоголя, но сегодня это было необходимо. Сегодня был случай особый, дело, коснувшееся его лично… Под одобрительные возгласы мгновенно накинувшихся на угощение бандитов он выпил пару рюмок, после чего удалился. Уже сев в машину, он услышал зуммер сотового телефона.

— Да, — ответил он благодушно-расслабленно, соображая, кто бы мог ему звонить. Может, Воловиков хочет что-то переспросить?

— Антоша? — раздался в трубке вкрадчивый голос. — Ну и как прикажешь все это понимать?

— Кто это? — удивился Мышастый. — Это ты, что ли, Бодров? Что от меня хочешь? Вообще, о чем ты?

— Нет, это папа римский! — ответил на первый его вопрос Бодров. По голосу чувствовалось, что он вне себя от ярости.

— А хочу я всего лишь своих денег! — Это послужило ответом на второй.

— Каких еще денег? Ты что, опять пьян? — с недоумением переспросил Мышастый.

— Тех, что ты у меня украл! Да при этом еще положил моих ребят! — Его собеседник перешел на крик.

Что за ерунду он несет? Какие деньги? Какие ребята? — не понял Мышастый и вдруг его осенило:

— Деньги — это те самые двести сорок штук баксов, а ребята — отморозки, похитившие его дочь, больше никого он за последнее время не «клал».

— Так это твои орелики похитили мою дочь? Так, что ли, выходит? — вскипел он. — И ты еще требуешь от меня вернуть деньги?

— Какую дочь? — продолжал бешено орать Лысый. — Какую, еще, на хрен, дочь? Какому идиоту нужна твоя недоделанная проститутка? Я спрашиваю, где мои деньги?

— Я еще вырву твой поганый язык за проститутку, понял?

— перестав себя сдерживать, прогремел в ответ Мышастый. — Или сейчас же говори, в чем дело, или проваливай к чертовой матери! Чхать я хотел на твои пьяные бредни! Хочешь, так завтра встретимся и поговорим. Только похмелись перед встречей, не то тебя трудно понять будет. Вообще, мне уже давно не нравится твое поведение — то магазин свой пытаешься мне пристегнуть, то какие-то деньги!

— Нет, не завтра, а сегодня! Нечего было полдня от меня прятаться. Встретимся, тогда и выясним, кому из нас двоих надо похмеляться. Ишь, придумал… В общем, я сказал, сегодня! — столь безапелляционно заявил Бодров, что Мышастый уже чисто назло ему отрезал:

— А я сказал, завтра! Сегодня у меня еще много дел.

— Ну погоди, я тебя сам найду! — пообещал Лысый. — Ты мне ответишь за…

— Ищи, ищи ветра в поле. — Мышастый дал отбой.

Что еще несет этот контуженный? — попытался сообразить он. Какие деньги? Неужели это его ребята были на полигоне?

Но это же полнейшая ерунда. Лысый, правда, в последнее время словно белены объелся, как это бывает с ним при продолжительных запоях, но похищать его дочь… Нет, в такое просто не хотелось верить. Может и надо было забить с ним сегодня стрелку, разобраться во всем спокойно? Да нет, — тут же озлился Мышастый, — что от него сегодня можно услышать, кроме истошных воплей? Пусть придет в себя, успокоится, тогда и поговорим. И чего это вдруг я от него прятался?.. А, — вдруг дошло до него, — это же я отключал мобильник во время разборки на полигоне, чтобы ни одна зараза не помешала в такой ответственный момент. И правильно сделал, — утвердился он в правоте своих действий, — страшно подумать, что во время тех событий этот полоумный отвлекал бы меня своими идиотскими заявлениями. Там и без него хлопот хватало… В общем, завтра! — окончательно решил Мышастый и хотел было направить Бугая к своему офису, чтобы оставить там деньги, до сих пор находящиеся в объемистом дипломате, но вдруг вспомнил последнюю угрозу Лысого. — А если тот действительно примется его искать? Попрется домой, в офис? Чепуха, конечно, не настолько же он туп или пьян, чтобы затевать войну на ровном месте, но все же… Ведь если он сунется в мой офис или домой без приглашения, это и будет объявлением военных действий… Надо ехать в особняк с деньгами, — принял решение Мышастый. Уж там-то точно никакой Бодров меня не сыщет, ведь об этом месте почти никто не знает. И там есть где спрятать.

Шутка ли, половина лимона, да еще двести сорок тысяч, за вычетом тех, что ушли на поощрение бойцов, доктору, Ворону на текущие расходы… Да, так и сделаю, — решил он. И тут же позвонив заместителю, сказал:

— Слушай, Миша, вносятся небольшие поправки. Давай-ка сделаем вот как… Подкинь мне быстренько четырех бойцов, пусть за мной едут — я еще здесь, у «Корвета». И усилить везде охрану, понял? Везде!

— Что, шеф, проблемы? — насторожился тот. — Может случиться заваруха? Кто-то на нас наезжает?

— Да так… — испытывая сомнения в серьезности заявлений Бодрова, без особой уверенности ответил Мышастый. — Лысый, понимаешь, вдруг взбеленился. Что-то непонятное вякал.

Кажется, изрядно пьян. Может, и ничего серьезного, но охрану все же усиль. Понял?

— Понял, — озабоченно ответил Гринько. — Высылаю вам четверых.

Увидев в зеркальце заднего обзора, как из кабака выскочили четверо мордоворотов и уселись в потрепанную «девятку», Мышастый с досадой подумал, что теперь еще большее количество людей будет знать о его маленькой тайне — особнячке, предназначенном для интимных развлечений; а с другой стороны, как этого сейчас можно было избежать?

— Поехали, — вздохнув, скомандовал он Бугаю и тот, мигнув «девятке», плавно тронул автомашину с места. — На Белое озеро, — уточнил Мышастый…

— Антон, сколько ж можно тебя ждать? — На улицу выскочили Воловиков с Желябовым. От избытка чувств оба неожиданно полезли к нему обниматься и Мышастый, поначалу отнесшийся к такому бурному проявлению радости переполненных нетерпением друзей снисходительно, вдруг с удивлением отметил, что уже и сам заражается каким-то необыкновенным чувством, наподобие ребенка, поглядывающего на пакеты, уложенные дедом морозом под елкой и гадающим, будет ли в них именно то, что ему на протяжении всего года так сильно хотелось заполучить.

А что получим мы? — подумал Мышастый. В суматохе последних дней не было ничего приятного — сплошная нервотрепка.

А сейчас? Будет ли все так, как им хотелось с самого начала?

Конечно, неподходящий момент для утех с этой актрисой рекламных роликов, но развеяться как-то надо…

— С чего начнем? — спросил он. — Тяпнем по маленькой, что ли? А то что-то нервишки… И вдруг, заметив, как подозрительно поглядывают четверо из «девятки» на обрядившегося в милицейскую форму Воловикова, усмехнулся и поманил их к себе пальцем. Вылез один — очевидно, старший. Мышастый смутно припомнил, что несмотря на мощную мускулатуру, этого качка кличут Скелетом, а может, как раз и благодаря ей, в подковырку. Парень работал у Ворона в бригаде по вышибанию долгов.

— Скелет? — спросил он, и тот кивнул. Чувствовалось, здоровяку приятно, что хозяин его знает. — Так вот, расслабьтесь. Это свой. — Он показал на «капитана милиции».

Просто мы так чудим, понимаешь? Что-то наподобие карнавала.

— Понял, — ответил Скелет, с интересом разглядывая зачем-то напялившего ментовскую форму старого чудака и еще одного, в белом халате, по всей видимости, тоже лишь изображающего врача.

— Так вот. Двое из вас охраняют территорию, двое отдыхают. Бугай проведет вас в нужное помещение. Меняетесь сами, как распределитесь. Ты за старшего, отвечаешь за порядок.

Понял? — Скелет кивнул. Мышастый подозвал Бугая:

— Афанасьевич, давай дипломат, а этих молодцев, — он кивнул на Скелета, — определи в ту комнату, рядом с кухней. Дай им что-нибудь пожрать, выдай карты или чего там еще, да следи, чтобы был порядок. Понял? Действуй. — Затем, подхватив дипломат, переданный Бугаем, произнес, обращаясь к Желябову:

— Ну давай, показывай свое хозяйство. Что тут у тебя творится?

— Антон, а что там? — поинтересовался Воловиков, с любопытством глядя на чемоданчик.

— Деньги. Больше полумиллиона баксов, — честно признался тот, но Воловиков рассмеялся, приняв ответ за шутку:

— Ну, не хочешь говорить, не надо.

— Слушай, а чего ты в пиджаке паришься? — не отстал в любопытстве и Желябов, и только сейчас Мышастый вспомнил, что так и не снял подмышечную кобуру с пистолетом, захваченным на всякий случай на операцию по освобождению дочери. «А впрочем, пусть будет.» Ему неожиданно припомнилась брань и угрозы Бодрова. Вместо ответа он молча распахнул пиджак и товарищи удивленно присвистнули:

— Ого!

— Подождите, я сейчас… — Оставив друзей, Мышастый спустился в каминный зал, где в самом камине был устроен тайник. «А веселенький костерчик мог бы получиться.» Он представил, как заполыхало бы больше полумиллиона баксов…

— Ну, теперь, валяй, Желябов, рассказывай. — Он присел к столу в гостиной, где его дожидались друзья. Перед ними расположилась гора закуски и выпивки, натасканная Бугаем. — Я сегодня только водку, — коротко предупредил он Воловикова, собравшегося было плеснуть ему коньяку. — Слушай, Желябов, откровенно говоря, не очень-то мне нравится твой видок. — Выпив водки, он сунул в рот кусочек копченой колбасы. — Случилось что-нибудь? Где Филипыч, санитары?

— Санитары с Филипычем в карты режутся. В своей комнате, — ответил тот. — Да все путем, почему ты спрашиваешь? — Но его глаза как-то неуверенно вильнули куда-то в сторону.

— Ты знаешь, а ведь и мне тоже что-то подозрительно, — не укрылось это от Воловикова. — Что с тобой? Может, с нашей девицей что-нибудь произошло? Она как, жива-здорова?

— Да что с ней сделается, через нее еще роту пропустить можно, — отмахнулся Желябов и уцепился за соломинку:

— Кстати, пойдем, посмотрите на нее. Ведь соскучились, поди. — Он явно старался заговорить им зубы.

— Вообще-то мне не так все представлялось. — Воловиков поскучнел. — Где спецэффекты, загробная музыка, воскресение убитого Филипыча? Таинственное появление всех нас троих одновременно? Мрачный каминный зал, и все в таком духе.

— Да, — согласился Мышастый. — Ты прав, именно так я и хотел все организовать. Ну да ладно, пойдем пока просто на нее поглядим, а там уже, может, по ходу что сымпровизируем.

Понимаешь, как-то все сумбурно, скомканно сегодня — уж так обстоятельства сложились. — Он имел в виду похищение дочери.

— Ну ничего, одно только воскрешение Филипыча чего стоит.

Ведь это для нее будет словно явление Христа народу, верно?

— И опять с недоумением поймал странный взгляд Желябова. — Ладно, пошли… — задумчиво проговорил он.

Открыв комнату Ольги, Желябов пропустил их вперед. Мышастый с Воловиковым зашли, с интересом вертя головами по сторонам — они еще не видели, как она тут обустроилась. Женщина сидела в своем атласном халате на краю кровати, опустив ноги на пол. На ее ногах были те самые туфли без задников, которые Мышастый помнил еще по физкультурному залу. Она посмотрела на троих вошедших к ней в комнату мужчин как-то безразлично, словно не никого узнавая.

— Разве ты меня не узнала, Оленька? — Мышастый вышел вперед, остановился прямо перед девушкой, приподнял ее лицо за подбородок.

— Почему? Узнала, — безразлично ответила та, не делая попыток освободиться от его руки и спокойно глядя ему прямо в глаза. — Вы тот самый режиссер, который хотел снимать меня в спортивной рекламе.

— Правильно, Оленька, молодец. И один раз я тебя все-таки снял, вспомни. А хочешь еще разок сняться в такой рекламе? — ласково спросил он, поглаживая ее второй рукой по волосам.

— Не хочу! Нет! — ответила девушка, вздрогнув. В ее глазах появился испуг.

Наконец-то хоть какая-то реакция, — обрадовался Мышастый, и продолжил:

— Но почему? Ведь ты сама очень этого хотела, и спортивный зал тебе понравился. Там такие хорошие тренажеры — красивые, удобные. Помнишь, как тебе хорошо было крутить педали, грести? Или вот «козел»… Пойдем в зал, посмотрим на него еще разок? Идем! — Он взял ее за руку.

— Нет! Не хочу! Не надо меня туда вести! Пожалуйста!..

— Ольга вырвала руку и заплакала.

— Вот видите, все она прекрасно помнит, мерзавка, — с удовлетворением подвел итог Мышастый, и повернулся к друзьям, с интересом слушающим их диалог и внимательно следящим за реакцией девушки. — А то я было подумал, что она совсем уже до ручки дошла.

— Но ведь мы так и хотели? — возразил Воловиков.

— В общем-то да, но что-то не нравится мне ее апатия. — Мышастый поморщился. — В девчонке совсем не осталось огня.

Какие-то чересчур замедленные реакции. Все-таки мы не психиатры, — был вынужден признать он, глядя на тихо всхлипывающую женщину. — Неплохо было бы для начала необходимую литературу поштудировать, то, се. Ну да ничего, со следующей мы что-нибудь получше придумаем. А эту не мешало бы как-то взбодрить… — Он задумался. — Знаете что, давайте-ка ее в каминный зал. Там и решим на месте. — И опять повернувшись к Ольге, ласково проворковал:

— Пойдем, девочка, с нами. — Видя, что она опять отрицательно замотала головой, он схватил ее за руку, потянул на себя:

— А будешь артачиться, я найду способ тебя взбодрить!

Проведя почти не упирающуюся женщину через коридор и лестницу, он затащил ее в каминный зал и подвел к широкой деревянной скамье, специально сколоченной по его заказу для подобного рода развлечений. Затем подтолкнул Ольгу на предназначенное для нее место. Неловко упав на скамью, она медленно передвинулась на край и присела, глядя на столпившихся перед нею мужчин широко раскрытыми глазами. И опять, как с раздражением отметил Мышастый, в них почти не было страха — скорее, почти полное безразличие. Воловиков только сейчас обратил внимание, что скамья имеет скобы для веревок и поднял брови.

— Ты что надумал? Никак выпороть, словно провинившуюся школьницу?

— Н-не знаю… — Мышастый пребывал в явном сомнении. — Может и зададим нашей девице небольшую трепку. Так, для начала… — Чувствовалось, что он не уверен в успехе своей затеи. — Хотя, взбодрит ли это ее? Что-то сомнительно… Но все равно, давайте, ребята, привяжем ее, что ли?

Через некоторое время полностью раздетая женщина, привязанная к специальным скобам, лежала под внимательными взглядами мужчин. Мышастый тщательно осмотрел ее фигуру и Желябов удостоился первой похвалы:

— Слушай, а ведь она даже не похудела, ты молодец, держал ее в кондиции. Что, неужто насильно кормил?

— Питательным раствором, — довольный тем, что его усилия оценены по достоинству, скромно подтвердил тот.

Мышастый, не испытывая ни малейшего азарта, словно нехотя, взял хлыст… Несколько красных рубцов, отчетливо отпечатавшихся на плечах Ольги, грозный свист гибкого орудия, поначалу несколько возбудили его, но реакция жертвы его полностью разочаровала и он опять сник. Женщина лишь слабо вздрагивала при соприкосновении инструмента экзекутора со своей кожей и даже не стонала… Мышастый поморщился, передал хлыст Воловикову, и опять надев пиджак, присел на стул.

Закурив, он равнодушно наблюдал, как Воловиков, словно впервые видя подобный предмет, вертит хлыст в руках, тоже словно нехотя замахивается… Через несколько секунд, совершив пару резких движений и тот, изрядно раздосадованный, присел рядом с ним:

— Нет, — прокомментировал он результат, — совсем не на то я рассчитывал. Я-то думал, будет весело, девчонка будет извиваться как змея, кричать от боли, слезно молить о пощаде, а тут… — Он безнадежно махнул рукой и они молча стали наблюдать за действиями Желябова.

Тот тоже без видимого азарта, словно только для пробы — каково полосовать беспомощного человека, хлестнул несколько раз Ольгу по спине.

— Только шкуру ей не попорть, — недовольно заметил Воловиков, гася сигарету. Он заметил, что один из ударов рассек женщине кожу до крови. — Ведь все идет к тому, что придется ее на потом оставить, сегодня что-то не заладилось. А может, нам надо было хорошенечко напиться?

Ладно, — Мышастый вздохнул, вставая, — пойдем наверх.

Не оглядываясь на Ольгу, потеряв к ней интерес, трое уныло поплелись к выходу…

— Н-да-а, тяжелый случай, — повторил Мышастый, опрокинув добрых сто грамм разом и только сильно выдохнув. — Признаться, даже не знаю, что и думать… Афанасьевич, — обратился он к заглянувшему Бугаю, — скажи этим, как их… санитарам, пусть сбегают вниз, отвяжут Ольгу. Ну, лежит там одна девица, они в курсе. Да, и пусть дверь потом за собой закроют! — крикнул он вслед удаляющемуся шоферу. — Хотя, куда ей убегать? — Это он добавил уже своим.

— Слушайте, а может вколоть ей что-нибудь возбуждающее?

— неожиданно пришло в голову Воловикову. Как и все, он сидел с кислой гримасой на лице и с ненужной внимательностью разглядывал налитый в рюмку коньяк. — Какой-нибудь препарат, а?

Ведь должно что-то иметься для таких случаев, антидепрессант, какой, что ли? Или как его там?

— Черт! А идея, кстати, правильная, — заметил Мышастый.

— Вот только, увы, никто об этом вовремя не позаботился.

Никто ж не знал… Надо будет это обмозговать попозже, сегодня-то у нас уже вряд ли что получится. Это ведь надо проконсультироваться со знающим человеком, что конкретно ей дать, в каких дозах, как это будет действовать… Ну да черт с ним, не последний день живем. Отложим на потом.

— Антон, а как с твоей дочкой прошло? Чем закончилось?

— вспомнил Воловиков. — Ты обещал рассказать.

Мышастый довольно подробно описал сегодняшние события, не забыв упомянуть о мерзких рожах похитителей. Приятели слушали, стараясь не пропустить ни слова — у каждого имелись дети, — и когда рассказ был закончен, все принялись горячо обсуждать услышанное. Под разговор Мышастый незаметно для себя почти прикончил бутылку и с удивлением обнаружил, что слегка опьянел.

— Да, — подводя итог дискуссии, произнес Воловиков, — времена, понимаешь. Скоро уже на улицу нельзя выйти будет.

Совсем оборзели, девок средь бела дня похищают… — Все вдруг вспомнили, что они сами если и не похитили, то, по-крайней мере, завлекли обманом женщину, которая, только что высеченная ими же, лежит сейчас в подвале. — Ну, мы-то другое дело, — с усмешкой поторопился добавить Воловиков. — Нам можно.

Мышастый, услышав про «девок», внезапно почувствовал бодрость и желание вполне определенного рода. «Если девчонка не реагирует на хлыст, может, на другой предмет она откликнется активнее?» — подумал он, вспоминая постельные достоинства Ольги, а вслух, вставая, предложил:

— Пойдем, посмотрим, что она там делает? Кто-нибудь желает?

— Пошли, — согласились оба, — все равно скукотища.

Уже подходя к каминному залу, Мышастый почуял что-то неладное. Дверь, несмотря на отданное им распоряжение, была слегка приоткрыта, а спиной к ним, просунув голову в щель, стоял один из «санитаров». «Что еще за ерунда такая?» Сделав предупреждающий знак идущим вслед за ним товарищам, стараясь ступать бесшумно, он подкрался к торчащему в дверях парню.

— И что там интересного показывают? — тихо спросил он, положив тому руку на плечо.

Парень испуганно вздрогнул, медленно повернулся, и при виде хозяина у него отвисла челюсть:

— Т-там… там ничего… — побледнев, промямлил он.

— А ну-ка, сдерни отсюда! — Оттолкнув его, Мышастый осторожно вошел в зал, даже не представляя себе пока, что там могло происходить и почему так испугался этот шестерик.

Открывшаяся взору картина заставила его остолбенеть.

Не веря своим глазам, застыв неподвижно и наливаясь яростью, он смотрел, как раздевшийся до пояса Филипыч, со спущенными штанами лежит на Ольге и, самозабвенно отдаваясь приятному занятию, яростно елозит иссохшими тощими ягодицами. А та, к его негодованию, судя по хорошо знакомым ему негромким стонам, испытывает явное наслаждение! Но что поразило его больше всего, даже уколом какой-то нелепой ревности отдавшись в сердце — эта дрянь обняла шею старика и задрала ноги, подтянув колени к плечам, как обычно бывало с ней при подступлении оргазма — то есть, вела себя точь-в-точь, как в свое время с ним, Мышастым! С ним — да, но с каким-то Филипычем!.. А второй «санитар» стоит рядом, копошится в ширинке, и, завороженно наблюдая за действиями старика, не иначе как дожидается своей очереди — это же очевидно!

«Да они попросту устроили с ней хоровуху! — в ярости сообразил Мышастый, которому звуки двух мокрых от пота, ритмично соприкасающихся животов, казалось, били прямо в мозг.

— А этот, третий, стоял на стреме! Ну, подождите, уроды, сейчас вы у меня попляшете!»

— Постой Антон, — тихо прошептал Воловиков ему в ухо, с трудом подавляя рвущийся наружу смешок, — дай старому козлу хотя бы кончить. — И вообще, интересно же…

Дрожа от ярости, Мышастый, тем не менее, повиновался.

Интересно, но почему эта мерзавка сейчас реагирует на мужчину в точности так же, как делала это обычно? Если чертова девица только что почти не испытывала боли, если чувствительность ее тела заторможена, разве может она ощущать наслаждение от ласк Филипыча? Не конкретно старика — вообще подобного рода мужских действий?.. А черт его знает, ведь они и впрямь не являются знатоками физиологии человека… Раздражение Мышастого усилилось. Доведется ли ему хоть когда-нибудь, хоть разок попользоваться столь роскошным материалом, телом такой породистой девчонки? Попадется ли когда-нибудь в их сети такая красивая и страстная штучка?

Видимо, почувствовав чье-то присутствие, парень, ожидающий своей очереди, нервно оглянулся и обомлел, глупо заметавшись на месте, затем отбежал в дальний угол и забился в него, со страхом глядя на разгневанного пахана, уже сжимающего в руке рукоять пистолета и, на его счастье, пока не сводящего пропитанного ненавистью взгляда со старого прелюбодея. А тот, произведя последние, судорожно-частые толчки, замер, и, издав протяжный вздох, рухнул на Ольгу, истекая потом, который, собираясь на морщинистой спине в крупные капли, стекал вниз, на замершую под ним любовницу. «Откуда в этой старой щепке, пропитанной чифирем, столько влаги?» — Как-то отрешенно подумал Мышастый, машинально отметив, что женское тело также блестит от пота — очевидно своего и чужого, обильно стекающего сверху. Наконец, Филипыч собрался с силами, скинул со своей шеи руки Ольги, слез с ее тела, и, больше не обращая на нее никакого внимания, позвал, одновременно подтягивая штаны:

— Ну, Борюся, вперед, теперь твоя оче… — Он поперхнулся, заметив обмочившегося со страха компаньона, который, так и забыв подтянуть штаны, сидел в углу, уставившись на Мышастого застывшим взглядом. Его сотрясала нервная дрожь.

Видимо, догадавшись, в чем дело, не оборачиваясь пока назад, старый рецидивист как-то слишком уж тщательно управлялся с брюками, оттягивая момент, когда все равно придется повернуться, но вот его рука тихонько скользнула в карман…

— Что, старый козел, доигрался? — тихим, зловеще прозвучавшим голосом поинтересовался Мышастый и вскинул руку.

Как ни настраивался он внутренне на любые неожиданности, его выстрел все-таки прозвучал мгновением позже, а тем же мгновением раньше — стремительно, подобно стальной пружине повернувшийся Филипыч метнул нож, который, сверкнув своим лезвием возле самой шеи Мышастого, ударился о стену и со звоном упал на пол. Сам старик, с аккуратной дырочкой во лбу, уже растянулся перпендикулярно деревянному «брачному ложу», на котором только что испытал последний в своей жизни оргазм.

Воловиков с Желябовым, выпучив глаза смотрели на труп Филипыча, с трудом воспринимая такой простейший факт, что этот человек только что был жив, здоров, и даже весьма неплохо проводил последние в своей жизни минуты.

— Т-ты… Т-ты… — все силился и никак не мог что-то произнести Воловиков. Он с трудом оторвал взгляд от того, что только что было стариком-рецидивистом и уставился на Мышастого, с которым провел во всевозможных развлечениях столько времени и даже не подозревал, что тот может вот так запросто убить человека.

— Что — я? Я защищался, — со злостью ответил тот, пряча пистолет обратно в кобуру. — Кстати, этот его подарочек мог ведь и ты запросто поймать. — Он кивнул на валяющийся на полу нож и с любопытством посмотрел, как от этих его слов глаза Воловикова совсем обезумели — тот, очевидно, воспринял просвистевшую рядом полоску отточенной стали как нечто виртуальное, происходящее где-то в параллельном мире, и только сейчас начинал понимать, что и сам что был на волосок от гибели. — А этот «добрый старик», сам, лично, знаешь сколько отправил на тот свет таких вот, вроде тебя? И до сих пор, кстати, числится в розыске. Наше счастье, что он маленько сноровку потерял, глазомер на старости лет подводить стал…

— И заслышав громкий топот по коридору, повысил голос:

— Ладно, все! Концерт считайте оконченным. Выметайтесь, выметайтесь отсюда… — Он принялся грубо выталкивать обоих за дверь, освобождая дорогу подбегающему Бугаю.

— Стреляли здесь, шеф? — Сжимая в лапе пистолет, тот с настороженностью хищника шарил глазами по сторонам, сразу профессионально сбросив со счетов Филипыча как возможного противника. Не найдя никого и ничего, что могло бы угрожать безопасности патрона, он с облегчением убрал пистолет в кобуру, точно такую же, как и у Мышастого, только скрытую не под пиджаком, а под легкой курткой, и, подняв валяющийся рядом нож, с любопытством повертел его в руках:

— Его работа?

— Он кивнул на старика, моментально сообразив, как все могло произойти.

— Да, — ответил Мышастый, радуясь появлению хоть одного здравомыслящего человека, не ахающего и не заикающегося при виде всего лишь какого-то дохлого уркагана. — Совсем оборзел, старый козел. На меня руку поднял.

— Да я ведь давно к нему присматривался, хозяин, все хотел вам сказать, что больно уж ненадежная он бестия.

Взгляд у него был такой, знаете… В общем, весь себе на уме. Еще раньше надо было бы от него избавиться, да только я не лез к вам с советами, не мое вроде это дело… Ну а с этой падалью что делать? — Он имел в виду застывшего неподвижно, мокнущего в собственной луже «санитара».

— Ты вообще у меня молодец, Афанасьевич, — похвалил Мышастый боцмана. — Всегда все ловишь на лету, хотя с виду похож на тугодума. А этого… Убери-ка ты это дерьмо, возьми людей Скелета, да выловите второго, куда он там слинял. Запри обоих в милицейскую камеру, там есть такая, с глазком, найдешь. И пусть сидят, пока я не придумаю, как с ними поступить. Да, если станут сопротивляться, врежьте им от души, чтоб впредь неповадно было. — И подумав, добавил:

— А не будут сопротивляться — все равно врежьте. Да покрепче.

— Это можно! — одобрительно отозвался Бугай, и подскочив к «санитару», рявкнул:

— А ну, ты! Быстро встал, натянул штаны и пошел! — И схватив его за шиворот, потащил к выходу, подобно неодушевленному кулю. Тот не оказывал никаких попыток сопротивления, только отказавшие ноги мешали перемещению, они безжизненно волочились за своим хозяином по полу, оставляя мокрый след. Бугай тащил его с такой легкостью, словно тот был не легче мешка, набитого соломой.

Оставшись, наконец, в одиночестве, Мышастый подошел к Ольге, которая так и лежала на спине неподвижно, словно происходящее вокруг никоим образом ее не касалось. По ней никак нельзя было понять, понимает ли она, что происходит, чувствует ли что-либо вообще. «Мерзавка даже не сочла нужным свести до сих пор согнутые в коленях ноги!» — закипел он, испытывая одновременно ярость, и, с другой стороны, непреодолимое желание овладеть ею тут же, немедленно, дав выход дурной, скопившейся в нем энергии. Та требовала немедленного выхода. Но делать это теперь, после какого-то старого пня, этого гнилозубого Филипыча? Он с отвращением представил, что где-то в глубине женского живота сейчас растекается влага предшественника и его передернуло от отвращения — что он, какой-нибудь Борюся, дождавшийся своей очереди?

— А ну, мерзавка! Вставай! — Он схватил Ольгу за волосы и рывком усадил на скамье. — Ты что же, потаскуха, под любого ложишься? Под любого, у кого на тебя встает? — Он с силой ударил ее по щеке:

— Шлюха!.. — Голова женщины мотнулась от удара второй раз, а она сидела, полная безразличия, даже не делая попыток прикрыть лицо руками. — Сука! — Мышастый не скупясь осыпал ее сильными пощечинами, испытывая самое настоящее чувство ревности и ощущая себя при этом невероятно глупо. Кто она ему, в конце концов? Просто красивое тело для забав, так при чем здесь какая-то дурацкая ревность? — Бесстыдница! Подстилка! Я твой единственный хозяин! Я! Только меня ты должна слушаться, только меня!.. — Ударив ее в последний раз, он ощутил усталость и, встряхнув женщину за плечи, заглянул ей в глаза, убедился, что они так и не приобрели осмысленности. — Да ты вообще хоть что-нибудь соображаешь? Ты, дрянь! — Ища выход своему раздражению, он обернулся и пнул ногой лежащего на полу Филипыча:

— Старый козел!

— Не трогай его, — неожиданно произнесла Ольга отрешенно. — Он мой дедушка. Он хороший.

— Что? — Мышастый не поверил своим ушам. — Что ты только что сказала?

— Он хороший, — убежденно повторила женщина, — он меня когда-то спас от смерти, помог бежать. Я его внучка.

— Ну, дура! — неожиданно развеселился он. — Ну дура!

Совсем ошизела… — И наконец осознав тщетность своих попыток достучаться до ее сознания, опять схватил Ольгу за волосы, грубо потянул на себя. — Вставай! Пошли! — И не давая женщине одеться, хотя та и сама не предпринимала попыток найти свой халат пусть даже взглядом, потащил ее за собой как есть, нагую, босиком…

— Сюда! — Он втащил Ольгу в комнату, использовавшуюся в последней стадии их игры в качестве отдельной палаты психиатрической лечебницы. — Сиди здесь! — Подтащив ее к кровати, он толкнул безвольное тело и разжал пальцы, наконец отпуская растрепавшиеся волосы. — Я еще придумаю, что с тобой делать!

Ты у меня еще попляшешь, мерзавка!.. — Заперев за собой дверь, он отправился в гостиную к Воловикову и Желябову, недоумевая, что же этот партсекретарь здесь натворил. Какое-то быдло уже внаглую пользуется девицей прямо у него под носом.

Устраивает любовь в очередь! Нет, это неслыханно! Каким же кретином нужно быть, чтобы допустить подобное?

Войдя в комнату и подсев к двум друзьям, которые — он ясно это видел — еще пребывали в состоянии шока, Мышастый первым делом налил себе сразу полстакана водки и залпом его осушил, чувствуя, что хмель от выпитого ранее, в связи с этими дурацкими событиями полностью выветрился из головы.

Только после этого он вскинул глаза на растерянно заморгавшего Желябова.

— Ну, что скажешь, партеец?

— Да… да не знаю. — Тот замялся. — Что мне говорить?

— Давай, поделись, что здесь, в конце концов, творится?

Значит, воскрешение Филипыча, как я вижу, ты организовал уже без нас. Воскрешение, да еще какое! Выход с цыганочкой, да и только! — Мышастый ухмыльнулся. — Расскажи, расскажи, ведь тебя-то никто не собирается плетью хлестать. Просто расскажи нам, и все, — подбодрил он.

— Ну, в общем… Понимаешь, они меня просто запугали, — собравшись с духом, все же решился на признание Желябов. — Этот, Филипыч чертов, в первую очередь, да и те двое тоже не подарок. Но старик — тот вообще… Сам говоришь, на нем трупов, что блох. У него и взгляд такой… Как посмотрит, ему и говорить ничего не надо, сам все сделаешь и еще рад будешь, что вообще жив остался.

— Но ты же был старшим, а они в твоем распоряжении? — все никак не мог поверить в произошедшее Мышастый. — Подумай, кто они по сути своей такие? Это просто быдло, которое я специально подрядил тебе в помощь. Достаточно мне шепнуть кое-кому кое-что на ушко, и им хана. От тех же ментов, к примеру. Филипыч сколько лет под вышкой ходил, да и те двое отнюдь не пай-мальчики. Да что там менты, это я так, к слову. Я их и сам в любой момент за любую провинность в расход пустил бы, их и хватиться некому. Ну, не лично, а дал бы указание, и нет этого дерьма. Они же так — перекати поле. Ты что, черт тебя возьми, элементарных вещей не понимаешь?

— Тебе, конечно, хорошо говорить, — начал оправдываться Желябов. — Ты пахан, они перед тобой все по стойке смирно. А кто для них я? Нет, ну я понимаю, что я твой друг, и если ты передал их мне, они должны беспрекословно подчиняться, иначе они как бы на твой авторитет посягнут. Это мы все проходили, слышали. Но это в теории, а на практике, пока тебя не было, они знаешь как сразу распустились? Ну, все равно что командир уехал и солдаты на все член забили, а то, что он вместо себя оставил какого-то штатского, так это им так… По херу.

Понимаешь?

— Ну… — В принципе, где-то Мышастый его понимал. Может и действительно, он сам допустил промашку? Может, надо было навещать товарища хоть изредка? Но ведь у него были такие суматошные дни, да и у Воловикова подобных проблем вроде не возникало. Что, неужели Воловиков показался своим подчиненным более авторитетным, чем Желябов своим? — Ладно, черт с тобой, — смирился с тем что было, Мышастый. — Расскажи хоть, как все развивалось? Надо послушать, хотя бы на будущее полезные выводы сделать.

— Да что рассказывать? — Желябов вздохнул и задумался.

— В общем, дня через два начались странности. Это после того, как я у Воловикова смену принял. Стал я замечать, что сонные они какие-то днем ходят, словно мухи осенние. Вначале и не понял, в чем дело — может в карты по ночам режутся, или еще что? Ну, решил их выследить, тем более, что я ведь тут круглосуточно ошивался, для всех я в командировку уехал, не то что вы с Эдиком — вам каждый день приезжать приходилось… А еще заметил я как-то, что у нашей девицы личико припухшее — такое впечатление, что избили ее слегка. Ну, зашел ночью в их комнату, где они спать должны были — что за черт? Нет никого. Я туда-сюда — ну нигде их нет. И тут меня осенило — они ведь на эту нашу красотку так зыркали, так зыркали… Ну, сами знаете, как она на мужиков воздействует.

— Уж знаем. — Мышастый усмехнулся. — И уж если Филипыч против меня пойти рискнул, хотя и надеялся, конечно, что втихаря все проскочит… Ну а эти, хоть тоже тертые ребята, но молодые, соблазнились, им еще до того же Филипыча — ого-го сколько. Может, старик и взбаламутил их, чтобы вину в случае чего поделить или просто на них все свалить? А может, сами… Ну-ну, дальше?

— Ну, иду я тогда к ней в комнату. Они ведь и дверь запросто открыли без ключа моего, которого я из рук не выпускал… Все так и есть — эти двое паскудников поставили девчонку на четвереньки, один ей в рот запихнул, второй по-обычному, и дерут ее, стервецы, что сидорову козу, только кровать ходуном ходит. А Филипыч, весь из себя такой разомлевший, сидит с чифирем своим любимым, папироской дымит и на них пялится — сам, чувствуется, отстрелялся уже. В общем, этакое эротик-шоу с нашей принцессой устроили, скоты. Ну, я, конечно, тут же в крик, а Филипыч подходит ко мне так спокойненько, ножичек вот этот, сегодняшний, к горлу — молчи, дескать, фраер, и молись, а не то сейчас враз к праотцам отправишься. А эти на меня вообще — ноль внимания. Закончили как ни в чем ни бывало свое дело, отволокли меня к себе в комнатушку, и там уже все втроем насели. Знаешь, как меня пробрало? Эти ведь страшные, в наколках, рожи соответствующие. А Филипыч, хоть и старичок добренький с виду, а чувствую, пострашнее тех на самом деле будет, да и ты ведь о нем рассказывал… И все гнет: «Да ты знаешь, вообще, что я могу с тобой сделать? Да я таких, как ты…» Ну, в общем, что там рассказывать?

— И тебя самого еще, вместо Ольги, небось обещали в очко оприходовать, если хоть слово вякнешь, правильно? — ехидно поинтересовался Мышастый… Вообще-то, первоначальная злость его давно отпустила, а вся трагикомическая ситуация, случившаяся с бывшим партсекретарем, стала попросту забавлять. Это даже неплохо, что такого чистенького номенклатурщика, вот так, пусть хоть краешком, но зацепила реальная жизнь в виде расплодившейся повсюду блатной шелупони. Зацепила, и тот тут же расклеился. А каково в свое время было самому Мышастому? «А ведь выстоял, — с гордостью подумал он.

— И потому сейчас я — это я. А Желябов…»

— Было дело… Обещали и в очко, — честно признался тот с унынием, и покраснел, а Воловиков с Мышастым, не выдержав, громко расхохотались. Чуть позже к ним присоединился и сам виновник этого смеха, хотя и видно было, как он пытался какое-то время сдержаться.

— Ой, Желябов… Ой, уморил… — простонал, размазывая по щекам слезы, Воловиков. — Приехал, значит, нашей девице поглубже засадить, да вдруг чуть самому не перепало… — Ой… ой, не могу… — Мышастый с удовлетворением отметил, что наконец-то этих двоих по-настоящему прорвало, а то ведь после случившегося, после того, как он на их глазах расправился со старым козлом, чистоплюи совсем раскисли.

— А я вот посмотрел бы, как бы ты повел себя на моем месте, — все же слегка оскорбился Желябов.

— А что, у меня как раз все в порядке было, — спокойно возразил Воловиков, — меня все слушались.

— Знаете, — примиряюще сказал Мышастый, — у меня возникла одна очень интересная версия… Ну, со мной все ясно, тут и обсуждать нечего. А вот Эдика, возможно, слушались из-за его формы. — Он кивнул на капитанские погоны товарища.

— Хотя все и знали, что это не более, чем маскарад, но тем не менее форма — есть форма, она как-то обязывает… Исполнять! Есть! Ко мне! Отставить!.. А халат врача — ну что это для них такое? Вот и перенесся бардак из обычного дурдома в наш, фальсифицированный. Ведь там, небось, тоже черт знает что творится, и пациенток красивеньких наверняка под шумок в кроватях обрабатывают.

— А что, похоже, — согласился Желябов. Чувствовалось, что ему такая версия очень даже подходила. При таком раскладе и вины его вроде бы было поменьше.

— Ну и что, после этого они имели нашу девку, как хотели? — опять вспомнил про основное Воловиков.

— Да, — подтвердил бывший областной, — после этого они совсем обнаглели. Устранив меня, они уже не таясь, целые ночи напролет у нее проводили. И пили там у нее, и даже что-то наподобие стриптиза ее исполнять заставляли, и вообще, чего только с ней не вытворяли. И днем, если приспичит, тоже запросто — как нужду к ней справлять забегали. Если только не отсыпались, гады, — с обиженными интонациями в голосе вспоминал Желябов. — В общем, ситуация полностью вышла из-под моего контроля.

— Так что же, тебе ничего не доставалось? — с недоумением спросил Воловиков. — Или тебе милостиво позволяли быть иногда четвертым? Так вот почему она такая замученная.

— Ну, знаешь! Ты уж не преувеличивай! — обиделся Желябов. — Ходил к ней, когда хотел, конечно, их не спрашивал.

Да только и они себе ни в чем не отказывали.

— Ладно, лично мне все ясно. Значит, вот как все было… — подвел неутешительный итог Мышастый. — Будем считать, что это мое персональное упущение, и будем учиться именно на своих ошибках, подобно дуракам. Хотя, позвонил бы в любой момент, и все дела. Я хоть и занят был, но ради такого дела…

— Тут связь плохая. Сам знаешь, как тут принимает. Конец зоны… — Желябов в очередной раз вильнул взглядом, и Мышастый в очередной раз догадался:

— И мобильник они у тебя для надежности отобрали?

Желябов промолчал, но и без того все было ясно.

Воловиков ехидно фыркнул и вдруг вспомнил:

— Антон, а где сейчас этот… Так и лежит в зале?

— А что ему сделается? — Мышастый пожал плечами. — Ему теперь спешить некуда, пусть валяется. И по бабам он чужим больше не попрыгает, все, хватит, отгулялся. А что ты спрашиваешь? — Он усмехнулся. — Что, никак милицию собрался вызывать?

— А зачем ему вызывать, он сам капитан! — Желябов рассмеялся. — А сходи, Эдик, составь протокол, а? Осмотри место происшествия, или что там еще — тебе лучше знать, как там у вас это делается. — Похоже, он не мог смириться с тем, что так опозорился, в то время как у Воловикова все прошло гладко, и сейчас чувствовал потребность того уколоть.

— Простите, шеф… — На пороге появился Бугай. — Все сделано. Сидят оба голубчика в камере, как вы и велели. Первого, ссуля этого, я сразу туда отволок, а второй в бега ударился, его ребята Скелета аж на самой дороге выловили, на тачке за ним гоняться пришлось. Ну, помяли обоих маленько, вы ж разрешили… Так что с ними дальше делать прикажете?

— Пусть сидят пока. Спасибо тебе боцман, иди, — подумав, отпустил его Мышастый. — Ну что, — обратился он к товарищам, — не хотите ли порезвиться? Давай, Желябов, не тушуйся, накажи их за наглость на всю катушку, чтоб свое место знали! — Мышастый рассмеялся, с хитрецой поглядывая на партсекретаря. — Сходи, сделай с ними то, чем они тебе грозили!

— Антон, ну закрыли же тему, — напомнил тот жалобно. — Еще не хватало мне их волосатых задниц, когда под боком в сто раз красивее была.

— Закрыли, так закрыли, — согласились остальные…

Когда зазвонил телефон, Мышастый слегка помедлил, прежде чем взяться за трубку — как-то не очень верилось, что ему сегодня могут сообщить какие-то приятные новости. А может, что-нибудь про дочь или Альбину? Он все же решил ответить, хоть и очень не хотелось. — Алло!

— Шеф, — торопливо заговорил Гринько и Мышастый понял, что дурные предчувствия его не обманули, ему явно готовились преподнести какие-то дурные вести, — Лысый все же начал дергаться. Побывал в вашем доме и офисе, вас разыскивает.

— Но я же предупреждал тебя насчет дополнительной охраны? — рявкнул он. — Что значит — побывал дома, в офисе? Он что, везде вверх дном все перевернул, шастает где хочет, словно у себя дома? А охранники, черт их дери?

— Охранникам они сунули по башке, — принялся оправдываться Ворон. — Людей маловато, понимаете? Их понаехало человек двадцать на семи машинах. Примерно, как мы на полигон гоняли. А дома порядок, ничего не тронули. Он только хотел проверить, там ли вы. Ищет, говорить с вами желает.

— Ну, а… — начал было Мышастый и оборвал себя на полуслове. Он хотел спросить, почему Лысый не позвонил, но вспомнил, что опять отключал мобильный телефон, когда потащил Ольгу в каминный зал, чтобы никто не смог его отвлечь.

Да и все равно, не стал бы он с этим придурком разговаривать — сказал завтра, значит, завтра! — Ну, а в офисе что? — переиграл он свой вопрос.

— В офисе тоже настучали охранникам по головам, вырубили Самойлова, и увезли вашу секретаршу.

— А на хрена ему сдалась моя секретарша? — недоверчиво спросил Мышастый. — Что еще за чушь? Ты ничего не путаешь?

— Не знаю, зачем, но только они ее взяли и сейчас едут к вам. Самойлов очухался и позвонил. Он все-таки дал им ваш адрес. Ну, сами знаете, он же у нас на чистой работе — получил чуток по сопатке, и сразу расклеился.

— Ты его еще выгораживать будешь? — разозлился Мышастый. — И вообще, с этого надо было начинать! Что значит — едут ко мне? Ты хоть соображаешь, что творится? Сейчас каждая минута на счету, а у меня тут всего пять человек! И это ты, мой зам, так опростоволосился?

— Виноват, шеф, но мы тоже давно в дороге, — выслушав гневную тираду Мышастого, успокоил его Гринько. — Я думаю, если мы сейчас поднажмем, то или догоним их, или приедем сразу вслед, разница во времени получится небольшой. Самойлов быстро очухался и все нам сообщил.

— Ну то-то же… Иначе я бы шкуру с тебя живьем спустил, — проворчал Мышастый, у которого отлегло от сердца. — Когда вы будете-то?

— Да минут десять всего осталось, — сообщил, прикинув, Ворон. — А что делать, если мы их в дороге нагоним?

— Первыми не начинать, — решил пахан, — если только сами не полезут. Поговорить хочет — пусть говорит… Постой, а ты с кем? С теми, из кабака? Они не слишком набрались?

— Да нет, все более-менее. — Ворон замолчал. Он не хотел признаваться патрону, что относительно трезвых осталось всего двенадцать человек, которых он и взял с собой. Ну да ничего, ведь у Мышастого был еще пяток, а Бодров покричит и успокоится, вряд ли дело дойдет до чего серьезного.

— Ладно, тогда отбой. — Мышастый спрятал телефон и вздохнул.

— Что, Антон, что-то серьезное? — Воловиков примерно дошадался, о чем разговаривал его товарищ.

— Ну… Есть кое-какие проблемы, — признался тот, размышляя, не отправить ли этих двоих от греха подальше, мало ли чем может все закончиться.

Хотя, с другой стороны, может Лысый действительно хочет просто с ним поговорить, ведь, как утверждает Гринько, у него дома этот деятель ничего не тронул, в офисе тоже. Ну, настучал по голове охранникам — такое бывает, когда ребята на взводе, хотя, конечно, это не оправдание и он еще за наглость ответит… Вот только зачем он забрал из офиса эту проститутку? — опять с недоумением подумал Мышастый. — Наверное, чтобы уязвить меня посильнее, — решил он. Больше эта коза ни на что никому не нужна. Вообще, надо подумать, как разговаривать с этим долболобом. Дружили, дружили, и вот на тебе… Хотя, какая тут, к черту, может быть дружба? Так, вооруженный нейтралитет. А вообще, слишком он вспыльчив, этот Бодров. Как и положено пьянице — нервы-то расшатаны. Но и отходчив, правда, как многие буйные. Ладно, скоро узнаем, что этот придурок затеял, а сейчас надо отдать кое-какие распоряжения. Ничего серьезного быть не должно, да и подкрепление прибудет с минуты на минуту…

— Бугай! — крикнул он и тот моментально появился на пороге.

— Слушаю, шеф!

— Значит, делаем так… — соображая на ходу, принялся командовать Мышастый. — Все тачки загнали во двор? Хорошо.

Пусть эти ребята, ну… Скелета… Пусть все встанут в воротах и никого не пускают хотя бы несколько минут, больше и не потребуется. Там уже и Ворон со своими подоспеет. А ты сам будь здесь, при мне, вот, пожалуй, и все. Задача ясна?

— Ясно, хозяин. — Бугай поймал все на лету, тем более, что будучи телохранителем, он волей-неволей был в курсе всех дел. Он поспешно отправился выполнять распоряжения патрона.

А через несколько минут раздались сигналы автомобильных клаксонов и Мышастый, окинув взглядом слегка побледневших друзей, пошел к окну посмотреть…

Бодров, сидя в отдельном кабинете принадлежавшего ему ресторана, завтракал. Точнее, он нервно ковырялся в тарелке, отщипывая по микроскопическому кусочку сочной отбивной и долго пережевывая каждый. Но делал это не потому, что прочитал в дешевом медицинском издании, что нужно совершать не менее тридцати с чем-то жевательных движений на одно глотательное, а потому, что ему просто было не до еды… Причиной первой, самой простой и традиционной, являлось обычное похмелье. Да плюс ко всему, от этих мудаков, уехавших на дело с почтовиками, до сих пор не поступило никаких вестей, что еще больше увеличивало отвращение к пище. «Что все это означает?

Что же они, с двумя тетками да одним ментом управиться не могут? Ну, плюс еще шофер, самый что ни на есть обыкновенный… Ладно, пусть только приедет этот Крот, он ему покажет. А не слинял ли тот вообще? С добытыми деньгами? — мелькнула шальная мысль. — Да нет, кому-кому, а Кроту приходилось держать в руках и более значительные суммы, и ни в чем подозрительном тот до сих пор замечен не был. Скорее всего это говнистый мент что-нибудь напутал. Ну, пусть только объявятся… Будет им такое вознаграждение!..»

Кое-как одолев едва половину порции, он брезгливо оттолкнул тарелку в сторону и приготовился было позвать официанта, который, впрочем, уже сам, услужливо согнувшись, подлетал к нему на полусогнутых, как вдруг в кабинет буквально ворвался Шустрый — здоровяк, возивший его на «Вольво».

— Пахан! — его голос и взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Ну! — рявкнул Лысый, и официант мгновенно куда-то испарился.

— Пахан… — повторил здоровяк, и Бодров выпучил на него мгновенно покрасневшие глаза — первый признак ярости.

— Что, никак не можешь разродиться, подобно бабе? — заорал он в бешенстве. — Говори, мать твою так!

— Щербатый приехал, — как-то растерянно произнес Шустрый.

— Ну что — Щербатый? Что он? — теперь свирепо завращал выпученными глазами пахан. — И где Крот? Где остальные?

— Их накрыли. А Щербатый еле слинял. Подстрелили его в ногу, вся машина в кровище.

— Та-ак! — У Бодрова начала подергиваться щека. — Денег, как я понимаю, нет, и людей тоже нет. И что значит накрыли? Они что, в ментовке, что ли?

— Нет, их обстреляли. Они попали в засаду, — принялся объяснять Шустрый. — В живых остался Щербатый, да еще одного, кажется, потом подобрала скорая. Щербатого тоже хотели добить, но у того, что целился, патроны кончились, а когда те укатили, он кое-как вполз в тачку, и… В общем, еле добрался, сознание по дороге несколько раз терял.

— Хватит полоскать мне мозги мудацкими подробностями!

Где сейчас этот урод? — прорычал Бодров, выискивая глазами водку, но той на столе не оказалось. — Половой! — заорал он, и выросший из-под земли официант, стараясь избежать его налитого бешенством взгляда, согнулся теперь уже чуть не пополам. — Почему на столе нет водки, я тебя спрашиваю? — Он едва не съездил этого растяпу по физиономии, совершенно позабыв, что сам же, во избежании соблазна, распорядился подать водку только к концу завтрака. Официант, не напоминая ему, естественно, о такой мелочи, через считанные секунды уже наливал в рюмку вожделенный напиток из запотевшего графинчика.

— Пусти, я сам! — Тот оттолкнул мгновенно исчезнувшего от греха подальше официанта и, убрав с глаз долой раздражающую его рюмку, уже плескал водку в обычный граненый стакан, который тот, отлично зная привычки Бодрова, также предусмотрительно захватил с собой. Сделав запрещающий жест пытающемуся что-то произнести Шустрому, он в три огромных глотка осушил почти доверху наполненную посудину и, шумно отрыгнув, опять вперился взглядом в здоровяка:

— Теперь продолжай.

— Его срочно отвезли к врачу. Ну, к этому, нашему, проверенному. Тот уже начал его латать. Говорит, что Щербатый крови много потерял. Ну, переливание нужно, то-се, и вытянет ли он вообще или нет, хрен его знает. А расспрашивать его сейчас бесполезно, он в отключке полнейшей, — угадал Шустрый желание хозяина послать его для разговора с раненым или даже поехать самому.

— Ну и что он еще рассказал перед тем, как отрубиться?

— неожиданно почти спокойно спросил Бодров, с интересом прислушиваясь, как водка приживается в желудке. Если бы не эта живительная влага, идиоты-помощники давно бы свели его в могилу — это он знал наверняка. Ну надо же, в засаду какую-то попали, мудаки! Да какая еще, на хер, может быть засада? Чья?

— Самое главное, хозяин, — напряженным голосом выдал Шустрый, — он опознал, кто это был. Ну, те, что их побили.

— Ну! — Успокоившаяся было щека Бодрова опять угрожающе задергалась. — Не тяни!

— Точнее, не всех. Он точно опознал только одного. По шраму на рыле.

— Ну же! Не тяни, я тебе сказал! — снова заорал Лысый.

— Кто такие? Шустрый, мать твою! Ну!

— Рыло со шрамом он видел как-то раз с Молчуном, — выдал наконец тот. — Те оба тогда просто разговаривали.

— С каким таким Молчуном? — удивился Бодров. От недоумения он даже прекратил орать. — Что за хрен такой с бугра?

— Молчун — шофер дочки Мышастого, — пояснил Шустрый.

Зовут Анатолий, фамилии не знаю. Ну, фамилию можно легко выяснить.

— Так, так, так… — процедил пахан. — На хрен мне его фамилия, когда и без того все ясно. Ошибки быть не может? И откуда он знает этого Молчуна? Щербатый что, встречается с людьми Мышастого? Так, может, он еще и работает на него, а?

— Я не знаю, но вряд ли. — Здоровяк пожал плечами. — Кто-то говорил мне, что они вместе чалились. Может, встретились случайно, вот тот со шрамом и всплыл.

— Ладно, ты не очень-то выгораживай своего Щербатого.

Всем известно, что вы и водяру вместе жрете, и по бабам вместе шастаете. Я вот еще устрою ему допрос с пристрастием, пусть он только у меня очухается… Вот у меня для него патронов хватит! А может, вы вместе, — он прищурился, — на Мышастого подрабатываете, а?

— Да я… — От незаслуженного оскорбления лицо Шустрого пошло красными пятнами.

— Ладно, ладно, шучу. — Бодров махнул рукой и задумчиво пробормотал:

— Мышастый, Мышастый… Опять, Антоша, твое имя всплывает. Уж не ты ли мне все эти козни строишь?

Он сейчас же набрал номер Мышастого, но никакого облегчения или ясности этот разговор ему не принес. Они только полаяли друг на друга, а встретиться тот категорически отказался. «Ну, скотина, — опять наливаясь яростью, подумал Бодров, — Что же с тобой делать? Завтра, он, понимаете ли, только сможет. А я, Бодров Александр Иванович, хочу говорить с тобой именно сегодня! — Он даже грохнул кулаком по столу, в подтверждение своим мыслям, отчего графин звякнул, как раз вовремя напомнив ему о своем существовании. Водка не должна зазря простаивать на столе — этого правила Александр Иванович придерживался неукоснительно — должны же в жизни каждого быть какие-то принципы! Плеснув себе еще сто пятьдесят, он проделал ритуальную процедуру — три мощных фирменных Бодровских глотка, громкая отрыжка и последующая ясность в голове. — А я сказал, сегодня! — Он грохнул кулаком вторично и, заметив недоумевающий взгляд Шустрого, сделал ему успокаивающий жест рукой: „Сейчас…“ Так неужели же Антон? Да нет, не может такого быть. Надо встретиться, поговорить, а этот говнюк, видите ли, не желает. А если гора не идет к Магомету, то… Как он там сказал? Хрена ты меня найдешь? Бодров найдет! Бодров всегда добивается своей цели!..» И окончательно созрев для решения проблемы, приказал:

— Шустрый, раз Крот приказал долго жить, ты его замещаешь. Понял?

— Понял! — почти по-армейски вытянулся здоровяк. — Понял, шеф, — с воодушевлением повторил он. На такое он и не рассчитывал. Вот что означает «оказаться в нужное время в нужном месте» — наконец дошел до него смысл давно известной присказки. Любой, кто сейчас оказался бы в кабинете, подвернувшись под руку выпившему чуть менее бутылки багроволицому Бодрову, автоматически стал бы его заместителем. Пруха!

— Собери людей. Всех, кого сможешь сейчас набрать. И пусть будут в полной готовности. Поедем, пощупаем немного Мышастого за разные приятные места. Все! Пошел!

— Есть! — четко отрапортовал теперь уже заместитель…

Через час, отъезжая от жилища Мышастого, оставляя после своего набега помятых охранников, не сумевших ничего предпринять против превосходящих сил противника, Бодров решил теперь посетить офис избегающего разговора с ним наглеца.

«Неплохо тут обустроился» — заметил он, поднимаясь по лестнице на второй этаж. С охраной проблем не возникло, имя Бодрова тут знали — с удовлетворением отметил он, когда мент на входе, замявшись, не решился протестовать, хотя помимо него зашло еще пятеро, как он объяснил, телохранителей, а ведь так не было принято. Быстро разобравшись с тремя охранниками, сидевшими в приемной и распивающими чаи с худосочной девицей — он уже видел раньше эту тертую подстилку, секретаршу Мышастого, — Бодров вошел в кабинет Самойлова, который, как он знал, был используем своим шефом только из-за своей светлой головы и занимался в основном чистой работой, требующей именно мозговых усилий. Вот по этому-то мозгу, надежно спрятавшемуся за высокими залысинами, и ударил Александр Иванович. Ударил сам, лично, когда Самойлов недоуменно уставился на вошедших, с трудом оторвавшись от дисплея компьютера. А что, надо же и ему периодически разминаться? И врачи рекомендуют, и рукам, опять же, приятно.

— За что? — с трудом прошепелявил тот, барахтаясь где-то под столом, за которым только что так хорошо, умничая, сидел.

Двое громил, вошедших в кабинет вместе с паханом, весело загоготали, тыча пальцами в «интеллигента», который даже удар по-человечески держать не умеет. А для чего тогда дана человеку голова, спрашивается? Трое других остались сторожить обезвреженных охранников Мышастого.

— Добавить, пахан? — Один из двоих, с огромной, до блеска выбритой головой, покрытой какими-то безобразными на вид шишками, ткнул в сторону Самойлова растопыренной пятерней. Вот он-то как раз очень хорошо держал этот самый удар, что подтверждало наличие черепных вздутостей.

— Тебя, кажется, спрашивают, добавить тебе или нет? Ты что, не слышишь? — вкрадчиво спросил Бодров, с презрением глядя на поднявшегося кое-как на ноги мужчину.

— А что вам вообще от меня нужно? — выпрямляясь со стоном, спросил тот.

— Где твой шеф?

— Я не знаю… — ответил Самойлов. — Честно, не знаю! — поспешил добавить он, увидев, что по едва заметному сигналу Бодрова шишковатый сделал шаг в его сторону.

— Хорошо, допустим, — согласился Бодров, сделав теперь шишковатому знак «отставить». — Но где он может быть, ты же можешь подсказать? Вот та шлюшка, например, — он сделал жест в сторону приемной, где находилась секретарша Татьяна Смирнова, — утверждает, что он постоянно ездит на какую-то новую дачу, что ли… Видишь, она девочка хорошая, говорит все, что знает. Но она, к сожалению, не знает точного адреса этой самой дачи, зато его прекрасно знаешь ты. Ну так как, будем говорить, или…

— Не надо «или». — Самойлов решил не корчить из себя голливудского героя. В конце концов, он устраивался на работу не в качестве боксерской груши! Вон, и так голова гудит подобно колоколу, а ведь сколько ему еще предстоит работы…

— На Белом озере этот особняк.

— А точнее? Адрес говори, как туда проехать!

Самойлов объяснил… Когда трое выходили из его кабинета, Бодров, уловив полный сожаления взгляд шишковатого, который тот бросил на Самойлова, сам предложил, находясь после выпитого в весьма неплохом расположении духа:

— Что, Шишка, размяться хочешь? Но только чуть-чуть, а то ведь парню для работы с компьютером голова нужна светлая.

Оч-чень светлая… — Шишка, восторженно взревев, бросился обратно, к съежившемуся под его взглядом Самойлову.

— Ладно, нам здесь вроде бы делать больше нечего, — решил Бодров и, задумчиво поглядев на Татьяну, приказал:

— Слышь-ка, ты, шкура, ну-ка набери нам еще разок телефоны Мышастого. Все, что есть, набери. Начни с мобильника.

— Мобильник не отвечает, — тут же доложила Татьяна и поторопилась набрать другие номера.

Уже поняв, что это ничего не даст, Бодров скомандовал, не слушая больше разговоров девушки с теми, кто отвечал по номерам ее шефа:

— Ладно, решено, поехали к нему в гости. Не желает по телефону, придется навестить лично… Шишка, хватит дурака валять, пошли! — крикнул он в сторону раскрытых дверей кабинета Самойлова, откуда слышалась азартная возня и жалобные стоны. Оттуда нехотя вышел разгоряченный шишковатый, потирая ладонь об ладонь. Уже перед самым выходом он опять попросил, кивая теперь уже на приглянувшуюся ему молодую женщину, красоту загорелых ног которой он успел оценить сразу, едва только зайдя в кабинет:

— Пахан, а может и ее с собой прихватим? С ней веселее будет, да и дорогу нам покажет.

— А ведь наглеешь, Шишка, — с улыбкой посмотрел тот на своего, очевидно, любимца. — Стоило дать тебе палец, — он подразумевал только что состоявшуюся «разминку», — а ты уже всю руку готов схряпать? — Но задумался. — А что? Почему бы, собственно, и нет? Мысль вообще-то дельная, — одобрил в итоге Бодров. Откровенно говоря, ему не нужна была эта никчемная подстилка Мышастого, но представив, как подпрыгнет тот от ярости, узнав, что они увезли его горячо любимую секретаршу, решил, что идея неплохая. Конечно, нутром он чувствовал, что Антон вряд ли виноват, просто в этом деле все так неудачно для всех совпало или же Щербатый что-то напутал — все же раненый был, наверняка соображал не очень-то — но здесь во всем первую роль играли уже его амбиции, с которыми он никак не мог совладать, хотя и понимал, что не прав. Ведь не Мышастому же диктовать условия ему, Лысому, когда им следует встречаться. Скорее всего они решат вопрос мирно, а тогда тем более — кому на радостях будет дело до этой потаскушки, не войну же из-за нее начинать. — Берите! — окончательно решил он, и Шишка, расплывшись в радостной ухмылке, бесцеремонно сгреб разом побледневшую девушку за талию:

— Пошли, красотка, приглашаю тебя покататься на машине.

Вот же влипла! — с ужасом думала Таня, спускаясь по лестнице, зажатая со всех сторон бандитами Лысого и чувствуя покалывающее ее спину лезвие ножа. — Что делать? — Она лихорадочно перебирала возможные варианты спасения. — Может, закричать милиционеру, который дежурит на проходной, о том, что ее похищают? Сегодня как раз дежурит тот самый, усатый, что всегда провожает ее восхищенным взглядом. Таня наверняка знала, что очень ему нравится; не далее чем сегодня она в который раз уловила его обычный взор, направленный на ее ноги. — Закричу! — почти решилась она. — Неужели он ее не спасет? — И тут же, как будто прочитав ее мысли, лезвие Шишки еще сильнее кольнуло ее под лопатку:

— Только пикни у меня, сучка! — тихо прошипел он, заметив, как оживилась Таня по приближении к проходной.

— Всего доброго, ребята! — шутовски раскланялся Бодров с охраной на входе. — Хозяина «Маркетинг-центра» сегодня нет, к сожалению, но вот его секретарша… — он кивнул на женщину, которая умоляющим взглядом пыталась что-то объяснить тому самому усатому милиционеру, который сейчас почему-то отвернулся, будто и к самой Тане и к ее ногам вдруг в одночасье потерял всяческий интерес… — она любезно вызвалась нас проводить. До свидания.

— До свидания, — ответили на проходной, и процессия вышла через стеклянную дверь. Таня лишь успела послать последний отчаянный взгляд усатому милиционеру. Тщетно…

Конечно, милиционер Гладышев, впрочем, как и двое других охранников, был далеко не дураком и прекрасно понял, что происходит прямо на его глазах. А происходило не что иное, как похищение девушки, которая работала секретаршей в одной из расположившихся здесь фирм и которая действительно ему очень нравилась. А сейчас эта стройная брюнетка без своей обычной веселой улыбки на симпатичном лице смотрела на него в упор испуганно-умоляющим взглядом, словно он, Гладышев, совсем не хотел еще пожить на этом свете. Да ведь ее уводили не кто иные, как бандиты Лысого! Кто же его в городе не знает? Точно такой же бандюга, как и ее распрекрасный шеф, только этот, Бодров, в отличие от того, говорят, полностью отморожен. В конце концов, ему что, за ее пусть даже действительно красивые глазки иметь неприятности? Ну уж нет! Вообще, ему показалось даже, что этот безобразный громила с шишкообразной головой вроде уткнул ей в спину нож, но, в конце концов, все это ему и на самом деле могло лишь показаться. И вообще, что он мог сделать? Вот если б она закричала, то он просто обязан был бы действовать согласно инструкции, но она же не закричала… А так — что? Поднять тревогу? И что потом? Сейчас бы они отвертелись — мол, что за чушь, эта девочка просто перегрелась на солнце, вот и кричит, — а потом? Ему за свою скудную зарплату получить из-за угла тот нож шишковатого, который, черт с ним, нужно откровенно признать, все же упирался ей в спину… Нет уж, спасибо! Вот и два других охранника тоже безразлично отвернулись, вроде как и не поняли в чем дело, а он что, рыжий, что ли?

Нет уж, пусть эта красавица сама как хочет расхлебывает свои проблемы. Ну вот чего, спрашивается, она полезла в секретарши, да еще к такому бандиту? Пусть идет работать на завод!

Или там ей некому будет показывать свои безупречные ноги?

Сучка!.. И все-таки что-то его мучило. Он понял, что уже никогда больше не сможет улыбнуться и посмотреть ей в глаза при встрече, как это было раньше, и получить от нее ответную улыбку. И вообще, если ему еще будет кому смотреть в глаза.

Если только она останется жива…

Да что он, просто зарезать меня хочет, что ли? — Таня чувствовала, что нож колет ее невыносимо больно, ей даже казалось, что по спине уже струится кровь. Набравшись смелости, она оглянулась и с испугом обнаружила, что глаза шишковатого затуманились от наслаждения, которое доставляла ему чужая боль. — Да он же просто садист! — Она вспомнила, как слышались удары из кабинета несчастного Самойлова и как этот бандит вышел оттуда, удовлетворенно потирая руки.

— Не вертись, сучка, кому говорят!..

О Боже, но куда же еще! Он действительно ее сейчас зарежет! Ой, мамочки, больно!.. Только сейчас Таня вспомнила, что ведь ее сигнала ждут Саша с Сергеем, а она так ничего и не смогла для них сделать. Как же ей быть? И где их машина?

Если они сейчас ее заметят, то смогут хотя бы проследовать за ней. Если только все поймут и успеют… Таня теперь знала, что у них старенький задрипанный «Москвич». Надо подать им какой-нибудь сигнал. Но как? И какой? Вот, кажется, это они… Но до чего же они далеко… Видят ли они ее, понимают ли, что происходит? Догадываются ли, что ее похищают? Это просто необходимо, иначе они не смогут спасти Олю!.. Ей хотелось расплакаться от досады. С такого расстояния она даже не могла рассмотреть их лиц. И вообще, может быть, это вовсе и не их «Москвич»… Махнуть бы им рукой, но ведь она не может даже просто повернуть головы, ее сразу зарежет этот страшный бандит. Нет, кажется не видят. И Оля теперь погибнет… А она сама? Таня попыталась в последний раз взглянуть на «Москвич», что мог оказаться машиной ее друзей, хотя теперь ей и приходилось смотреть под слишком большим углом…

— Я же тебе ясно сказал, не вертись, сука! — Таня, не удержавшись, вскрикнула от боли и теперь уже совершенно отчетливо ощутила, как по ее спине потекла теплая струйка, смачивая тонкую белую блузку. Мелькнула совершенно идиотская в ее положении мысль, что теперь ту придется выбрасывать.

Она продырявлена ножом и ее сейчас пропитывает кровь. Не отстирать потом будет ее любимую полупрозрачную блузку, кстати, очень дорогую, на которую она с таким трудом выкроила деньги и которая ей так шла. Потом… А будет ли для нее вообще это «потом»?

— Шишка, полегче! — Бодров оглянулся на Танин вскрик, недовольно поморщился. — Не увлекайся! — Они уже дошли до своих машин. Бодров почти садился в свою «Вольво», где за рулем его поджидал Шустрый, как вдруг услышал возню за своей спиной — его бойцы никак не могли поделить эту дурацкую девку, не могли решить, к кому она подсядет.

— Пахан, так я возьму ее себе? — раздался просительный голос его любимца Шишки и Бодров, снова выпрямившись, с внезапным интересом впервые пристально вгляделся в девушку. «А ведь она хорошенькая, — оценил он, — у нее все как надо — и ноги и талия. Дохловата только, но это ерунда… Пусть едет со мной, все веселее будет» — вдруг решил Лысый.

— А ну давай ее сюда! — распорядился он, и объяснил разочарованным боевикам:

— А то еще передеретесь из-за какой-то проститутки… Иди сюда, тварь! Да бегом же, кому сказал! — Мощной ладонью он крепко схватил перепуганную девушку за шею и, с силой пригнув, пихнул в машину так, что пролетев через весь салон, та больно ударилась головой о противоположную дверь, по пути ободрав себе коленки. — Трогай! — приказал он с любопытством оглянувшемуся шоферу, и машина тронула с места…

Размышляя о предстоящей встрече с Мышастым, Бодров пытался себе представить, как будет проходить разговор, но в голову ничего не лезло — он являлся больше человеком действия, причем сиюминутного, с трудом представляя, что с ним будет происходить через какое-то время, что особенно усиливалось под воздействием алкоголя, которого за последнюю неделю запоя принято было более чем изрядно. Через какое-то время, очнувшись от бесплодных размышлений, он заметил, что скоро машина пересечет городскую черту, а плана предстоящего разговора как не было, так и нет. Да и черт с ним… Он внезапно обратил внимание на сжавшуюся в комок смазливую девицу, испуганно забившуюся в самый угол заднего сиденья и взирающую на него оттуда с откровенным страхом. «Что здесь делает эта размалеванная дурища? Зачем я взял ее с собой? На кой хрен она мне сдалась? — попытался припомнить он. — Выкинуть ее из автомашины на ходу, что ли?»

— Эй ты, а ну поди сюда! — подчиняясь внезапно вспыхнувшему желанию, рыкнул он. — Да быстрее же ты, тварь! — Видя, что девицу парализовало страхом, он нетерпеливо рванул ее за волосы, окончательно растрепав красиво уложенную прическу, над которой Таня трудилась каждое утро не менее получаса. — Сюда, сюда, быстрее! — Как бывало с ним всегда после выпитого, Бодров, раздражаясь малейшей проволочке исполнения его желаний, настойчиво загонял ничего не понимающую девушку между своих ног, одновременно расставляя их как можно шире.

— Да залезешь ты наконец или нет? — рявкнул он совсем свирепо и Таня, наконец, скрючившись, кое-как разместилась на коврике между коленями человека, внушающего ей бесконечный ужас. — Так как, говоришь, тебя зовут? — теперь вдруг неожиданно ласково проворковал он.

— Таня… — стараясь, чтобы ее зубы не стучали, едва слышно пролепетала женщина, с омерзением наблюдая, как Бодров расстегивает ширинку, находящуюся сейчас прямо перед ее лицом.

— Ну и давай, Таня, докажи дяде, что ты хорошая девочка! — И надавив ей на затылок своей лапищей, пахан обеспечил тесный контакт своих гениталий с женскими губами. — Хорошо, Танюша, хорошо… — ласково поглаживая ее по голове, подбадривал он. — а ты, оказывается, в этом деле большая искусница… Стоп! — Внезапно взревев, он, едва не выдирая Тане волосы, задрал ее голову кверху. — Еще раз так сделаешь, я тебе все зубы повышибаю! Поняла, тварь? — И не обращая внимания на попытки женщины оправдаться, опять грубо пригнул ее голову:

— Я тебе дам, «машину трясет»! Работай, говорю, языком, сука!

«Скоты… — стараясь не расплакаться, думала Таня, выполняя омерзительную работу. — Оба они самые настоящие скоты…» — Уже в который раз она пожалела, что, прельстившись обещанным высоким гонораром, позволила Мышастому уговорить себя работать в его фирме. В то время она, финалистка городского конкурса красоты, с кружившейся от счастья головой и мечтавшая о стремительной карьере модели или актрисы, совсем не предполагала, что ее шеф никакой не бизнесмен, каковым ей представился, или, по крайней мере, не только бизнесмен. И все его посулы относительно ее будущего — тоже вранье. Приемная офиса, да опостылевшая постель в офисной комнате отдыха — вот и вся ее карьера. Ну, деньги, конечно, неплохие, но не они же главное…

Когда в ее рот напористо ударила вязкая струя, молодую женщину едва не стошнило от отвращения, но здесь весьма кстати пришлись уроки шефа, регулярно получаемые ею на своем рабочем месте. Таня силой заставила себя все проглотить и при этом еще не забыть сделать счастливое лицо. Какая участь ожидала ее в случае малейшего проявления недовольства, Таня и представить себе боялась. Да если бы она позволила себе выплюнуть полученное куда-нибудь в окно… Девушку передернуло от страха — по-своему опыту она прекрасно знала, как ревностно относятся мужчины к этой своей влаге, словно та является поистине драгоценной. Смешно!.. Вообще-то, против орального секса она ничего против не имела, нет, но если только заниматься таковым с любимым мужчиной. Единственным, но не целой же вереницей этих ненасытных скотов, которые пользуются ею как половой тряпкой, небрежно вытирая об нее ноги, да еще и откровенно при этом презирая. Господи, когда же это прекратится… Словно ее рот — сточная канава для похотливых, не имеющих никакого представления об элементарном чувстве такта мужланов…

— Молодец, шлюха! Дело знаешь, — удостоилась женщина высочайшей похвалы Бодрова, который сейчас же потянулся за плоской фляжкой с водкой, спрятанной во внутреннем кармане светло-серого пиджака. — А ты на дорогу смотри! — беззлобно рявкнул он на Шустрого, который через зеркальце заднего обзора пытался увидеть хотя бы часть разыгравшегося за его спиной веселого эротического представления.

— Шеф, а шеф, а мне дадите потом попользоваться? — с надеждой попросил здоровяк, азартно крутя баранку. — Уж больно она хороша, сучка вертлявая!

— Там и посмотрим, — буркнул тот, отпивая три ритуальных глотка приятно обжигающего глотку напитка и благодушно отрыгивая, — охотников же на нее развелось, как я погляжу…

И чего вы только нашли в этой дохлятине? Что в ней еще есть, кроме смазливой мордахи, да загорелых костей? Небось, на сплошных диетах сидит, шлюха, да еще тем гордится. Нет, чтобы нажрать побольше мяса, как положено нормальной бабе… А ты сиди, говорю! — вдруг заорал Бодров с настоящей яростью, что только подтверждало непредсказуемость перепадов в его настроении. Он заметил, что Таня, у которой от неудобной позы нестерпимо болели давно затекшие ноги, то ли пытается выбраться из ловушки его массивных ляжек, то ли просто пробует пристроиться как-то поудобнее. — Там твое место, тварь ты позорная, там! Понятно? Вот и сиди, не дергайся! — продолжал бушевать он, брызгая слюной прямо в ухо чуть живой от страха женщине. — Если ты еще хоть раз, хоть пальцем ноги у меня шевельнешь, я тебя на ходу из машины вышвырну! Ясно?

— Ясно… извините… — кое-как выдавила из себя Таня и остаток дороги действительно провела, боясь пошевелить даже пальчиком ноги, страшась неминуемого возмездия и вынужденно любуясь вываленным прямо перед ее лицом распаренно-размякшим хозяйством Бодрова, который то ли забыл, то ли намеренно не счел нужным застегивать ширинку. А действительно, кого ему стесняться? Ведь он сам Бодров! Пахан Лысый! Пусть любуется, тварь!..

— Вроде бы подъезжаем, — наконец объявил Шустрый, приглядываясь к нумерации участков и петляя среди жилых и недостроенных домов. — Ага, точно, вот он!

— А ну, гудни! — скомандовал пахан. — Пусть знает, что я приехал!

Шофер с готовностью нажал на клаксон…

— Черт! — ругнулся Сергей, поерзав по сиденью. — Уже весь зад себе отсидел!

— А ты выйди, разомнись, — посоветовал Чиж. Он сидел на водительском месте, заложив руки за голову и устремив застывший взгляд в сторону офиса «Маркетинг-центр». Но он готов был просидеть здесь неподвижно хоть целую вечность, ведь от этого зависело, увидит ли он когда-нибудь Олю.

— Да сколько можно! Все надоело, и выходить — тоже. Выходил уже сто раз, — опять пожаловался Сергей. — Ведь сколько здесь торчим!

— И чего же ты хочешь? — равнодушно поинтересовался Александр, покосившись на приятеля. — Сидеть не нравится, гулять надоело. Может, бабу тебе привести, а?

— Да ладно бабу… Хотя бы морду набить какой-нибудь сволочи, размяться, — мечтательно произнес тот. — Глядишь, и полегчает.

— Это ты умеешь, — с улыбкой заметил Чиж. — И чует мое сердце, совсем скоро тебе такая возможность представится. — Последнюю фразу он проговорил серьезно.

— Да уж поскорее бы, а то жду, не дождусь, — вздохнул его друг. — Сил больше нет. — Он взглянул на часы. — Ведь эдак скоро и рабочий день закончится. Слушай, а может, Танька вообще про нас забыла? Или передумала нам помогать? — В его голове от безделья зародилась новая версия.

— Не болтай! — уже сердито оборвал его Чиж. — Таня отличная и порядочная девушка. И уж если она пообещала…

Смотри, смотри! — прервал он свои рассуждения. — Вот это номер! Сколько же их понаехало? — Он принялся считать остановившиеся невдалеке от офиса автомашины:

— Ого! Аж шесть штук! Ну и рожи! Да ведь это обычные бандюганы, не иначе, ты только посмотри на этого, с шишковатой башкой. Ага, и шуруют прямиком в офис… Не нравится мне все это, похоже, будто затевается что-то. И как бы нам все это не аукнулось.

— Да брось ты, мало ли к кому они могли пожаловать. Не обязательно же к нашему знакомому, ведь в здании кроме его «Маркетинга» еще добрый пяток фирм, — просто чтобы поспорить, больше от скуки возразил Сергей. Он и сам, подобно Александру, испытывал недобрые предчувствия.

— Посмотрим, — не вступая в спор, пробурчал тот и дальше они просто молча следили за входом.

Они убедились, что их опасения подтверждаются, когда через какое-то время шестеро человек вновь вывалились из здания, выводя с собой Таню. Судя по тому, как скованно она себя вела, с трудом передвигая негнущиеся в коленях ноги, девушка шла с ними явно не по своей воле.

— Ого! — воскликнул Сергей, пристально вглядываясь и даже подаваясь немного вперед, как будто таким образом можно было значительно сократить разделяющее их расстояние:

— Уж не ножичек ли ей в спину упирает наш шишковатый знакомый?

— Похоже, — присмотревшись, согласился Чиж. — Что-то он в руке держит — это точно. Но вот нож ли… Может, и пушку, черта с два отсюда рассмотришь.

— Смотри, а она вроде в нашу сторону мельком взглянула, будто хотела что-то дать понять! А? Видел? — заволновался Сергей.

— Да. А шишковатый сразу толкнул ее, чтобы по сторонам не зыркала. Ну, что ее просто напросто похищают, это понятно, но вот что нам теперь делать, и кто это посягнул на нашего знакомца Мышастого? — принялся тот размышлять вслух. — Ведь он здесь в авторитете, как нам уже все уши прожужжали.

— Да, действительно, непонятно получается, — согласился Сергей. — Но черт с ним, с авторитетом этого говнюка, нам-то что теперь делать? Может рванем за ними, а?

— Поехали! — решился Чиж. — Все равно, альтернативы у нас с тобой нет. Разве что опять к нашей бабуле отсыпаться да яичницу трескать ехать… — Он запустил двигатель.

— Смотри, а этот вроде как главарь ихний, постарше который, а? Видал, пихает Таньку к себе в машину, — продолжал комментировать Сергей. — Ага, и сам сел рядом. Точно, главарь — машина самая классная из всех. «Вольвешник».

— Да, — задумчиво произнес Чиж, — сдается мне, нашей Танюшке сейчас придется не очень-то сладко. По-моему, этот боров неспроста запихнул ее именно к себе. Небось, уже делает с ней сейчас то же, что и ее горячо любимый шеф.

— Да, у красивых женщин свои неприятности. Очень и очень специфические, — соглашаясь, заметил Сергей и они замолчали, одновременно вспомнив об Ольге… Чиж изо всех сил пытался держать скорость, чтобы не упустить бандитский караван из виду. — Не расстраивайся, Сашка, — принялся успокаивать чертыхающегося друга Сергей. Стоило им выехать на загородную автотрассу, как они моментально отстали, несмотря на все прилагаемые усилия — скоростные качества машин были несопоставимы. — Ты лучше вот сюда смотри… — Он развернул на коленях приобретенную в газетном киоске карту города и прилегающих к нему районов:

— Они наверняка направляются вот на это озеро, и нам с тобой надо туда же. Белое озеро, называется. Так что давай шуровать туда своим ходом, только и всего. А там покрутимся по поселку — неужто такое скопище машин не найдем?

— С озером все верно, — согласился тот. — Только как мы с тобой против такой кучи воевать будем, ты подумал? Ведь их там человек двадцать, не меньше.

— Ничего, что-нибудь, да придумаем! — беззаботно, даже весело отозвался Сергей. — На месте и разберемся! Что называется, ввяжемся в бой, а там посмотрим!

— Ну, вояка! — фыркнул, едва не засмеявшись, Чиж. — С пустыми руками вдвоем против целой шайки отморозков! Ввязаться, пожалуй, ввяжемся, а вот развязаться… Хотя, что нам остается делать.

— Ничего-ничего! — Приятель не терял оптимизма. — Ты, кстати, подумай, на хрена им понадобилось такой процессией туда шуровать, да еще чужую секретаршу с собой в заложницы брать? Ведь не на пикничок же они нашу Танюху пригласили?

Вот и получается, что не на чай с пирогами едут. А у нашего Мышастого тоже наверняка свои людишки имеются. А раз так…

— А раз так, то пока эти два деятеля доберутся до глоток друг друга, то какую-то часть своих бойцов непременно положат! — закончил за него Чиж — мысль товарища пришлась ему по душе. — Глядишь, и нам легче будет. А если они засомневаются, стоит ли друг другу шкуры дырявить, начнут рассусоливать, то наша задача как-нибудь помочь им. Как говорил один великий политический деятель, сделать так, чтобы «процесс пошел». Меня вот только другое беспокоит. — Он нахмурился.

— Что именно?

— Чтобы наши конкуренты до этого выродка первыми не добрались, — медленно выговорил Александр. — Он мой, понимаешь? Он должен быть только моим.

— Будем надеяться, что так и получится. — Сергей вздохнул. Ему тоже не терпелось добраться до этого Мышастого. Он не знал точно, что тот сотворил с девушкой друга, но, судя по реакции того после просмотра кассеты, смерть для подонка оказалась бы слишком легким наказанием… Он сверился с картой:

— Скоро подъезжаем! Сейчас будет поворот направо, а километров через пять начнется поселок… Ого! — Он вдруг повернул голову назад. Чиж тоже напряженно вглядывался в зеркальце заднего обзора.

Их стремительно обгоняла еще одна группа автомашин с бандитского вида парнями внутри. Им нетерпеливо засигналили, требуя уступить дорогу. Из задней автомашины, поверх приопущенного стекла кто-то даже показал им «птичку», неудовлетворенный медлительностью, с которой их «Москвич» прижался к обочине. Вся кавалькада повернула направо и, почти не замедляя скорости, взметая пыль начавшейся грунтовой дороги, скрылась в редком леске.

— Тебе это ни о чем не говорит? — Сергей задумчиво глядел вслед проскочившим мимо них подобно скорому поезду, проносящемуся возле захудалой станции, бандитам.

— Да подкрепление это, что ж еще. И сдается мне, что не кому иному, как нашему другу Мышастому. Правильно? А раз так, то, похоже, наших шансов прибавляется. Больше друг друга намолотят, верно? — поделился соображениями Чиж.

— Правильно! — согласился Сергей, и заметив, что друг не сбавляет скорости, завопил:

— Эй, эй! Поворот-то не проскочи!..

— Та-ак… Это, кажется, первый сюрприз, — вскоре сказал Сергей, озабоченно глядя на «шестерку», перегородившую им дорогу. — Что делать будем, Саня?

— По ходу сообразим, — тоже посерьезнев, ответил тот. — Так, их всего двое… Ага, тормозят нас, засранцы… Ладно, смотри на меня и подыгрывай, — предупредил он товарища…

— Да вы чего, мужики? — жалобно заканючил он, выскакивая из машины и с обидой разводя руками. — Что, сломались, что ли? Мы же опаздываем, а тут вы еще…

Двое, облокотившись о бок белой «шестерки», поставленной перпендикулярно дороге, молча курили. Они презрительно взглянули на видавший виды «Москвич» и почти синхронно сплюнули в придорожную пыль.

— Чего уставились? — прошепелявил низкий, плотного телосложения парень с выбитыми верхними передними зубами, лет двадцати пяти. На нем была плотная джинсовая куртка, явно не вязавшаяся с летней жарой. Руку он держал возле выпуклости под левой половиной этой расстегнутой джинсовки. — Сказано нельзя, значит, нельзя!

Второй, чуть повыше, с коротким ежиком каких-то седых, что ли, как с удивлением отметил Чиж, несмотря на примерно тридцатилетний возраст, волос, позой и одеждой повторял первого. Только куртка на нем была разве что более потертой, но все из той же джинсовой ткани.

— Куда едем-то? — опять спросил беззубый, не услышав ответа на свой первый вопрос. И еще раз повторил двум друзьям, разъезжающим на столь непрестижной автомашине:

— Нельзя вам здесь, короче. Разворачивайтесь…

— Как это нельзя? Как это разворачивайтесь? — на повышенных тонах спросил Чиж, почти вплотную приблизившись к разговаривающему с ними молодчику и искоса наблюдая за его нервничающей рукой, постукивавшей пальцами по многозначительной джинсовой выпуклости. — Ведь нам позарез надо! Правда, Серега? — Он повернулся к Сергею, который с растерянным выражением на лице подошел справа и как бы невзначай занял позицию напротив второго. В руках он, как одобрительно отметил Александр, держал карту.

— Ну да! — взволнованно подтвердил Сергей. — Позарез! — И для убедительности даже провел себе по горлу ребром ладони.

— Мужики, закрыта дорога. Говорят вам, закрыта… — с ленцой продолжал настаивать беззубый, но видно было, что он еле сдерживается, чтобы откровенно не послать этих двух непонятливых парней куда подальше. Ведь они не принадлежали к его или какому-либо другому славному бандитскому клану, а следовательно, не были достойны даже пары минут пустого разговора. И на таких еще приходилось тратить слова… Если бы не указание Гринько обращаться с такими вот козлами повежливее, мирно заворачивая их назад, а других не выпускать из поселка, он бы им… Не одному ж ему ходить беззубым — это отдавало явной несправедливостью.

— Ну покажите же хоть объезд, мужики! — взмолился Сергей, вроде бы подчиняясь нелепым требованиям этих самозваных работников неизвестно какой организации, дорожников, что ли, и, разворачивая перед ними карту, постарался при этом перекрыть им обзор. — Мы здесь вроде, так? — Он наугад ткнул куда-то пальцем и двое сторожей автоматически уставились на аккуратно подстриженный ноготь, следя за его медленным перемещением.

Чиж, мгновенно блокировав руку «своего» бандита крепким захватом, свалил его на землю, одновременно добавив коленом по мерзкой роже и лишая, кажется, того еще нескольких зубов.

Через секунду у него в руках появился пистолет, а кобура противника соответственно облегчилась. Собственно, пистолет не понадобился, так как Сергей, действуя синхронно с ним, нанес два быстрых удара кулаком в пах и солнечное сплетение седого и обзавелся личным оружием всего на пару секунд позже своего товарища.

— Ну что, с почином? — поздравил его тот, рассматривая оружие, оказавшееся стандартным «Макаровым». Точно такой же держал в руках и Сергей.

— Что будем с ними делать? — Сергей посмотрел на двух незадачливых «дорожных работников», один из которых уже начинал потихоньку шевелиться и что-то бессвязно мычать. Это был тот, которого взял на себя Чиж — крепыш уже пытался привстать на четвереньки, и из его окровавленного рта повисла вязкая лента кровавой слюны.

— Ты пока вяжи этих уродцев, а я их машину осмотрю, — решил Александр, открывая дверцу «шестерки». — Эй, ты только полегче, нам ведь хотя бы с одним поговорить сначала надо! — крикнул он из машины, уловив характерный звук соприкосновения кулака с чьим-то лицом, если так можно было назвать какую-либо из этих отвратно выглядевших рож.

— Ничего, это я так, любя, — отозвался Сергей. Он уже повыдергивал у бандитов ремни из штанов и ловко, со знанием дела скручивал им руки. — Надо же заполнять прорехи в их воспитании. В общем, чтоб не слишком языками трепыхали.

— Ого! — воскликнул Чиж, выуживая автомат Калашникова из-под какой-то тряпки, валявшейся на заднем сиденье. — А они неплохо экипировались у своего оружейника. — Он покопался и нашел два запасных рожка.

— Готово! — объявил Сергей, закончив пеленать полубесчувственные тела. — С кем из них желаете поговорить, сэр?

— Давай-ка с этим. — Чиж кивнул на седого, заметив, что взгляд того уже начал приобретать осмысленность. — Одного мы уже слышали. Тот кроме своего любимого «нельзя» ничего не знает. — Он имел в виду беззубого. — Интересно бы голосок второго оценить. — Ну… — Он присел на корточки перед своим избранником, который сидел, прислоненный спиной к колесу автомашины, вытянув по земле ноги. В точно такой же позе пребывал и второй, только ему в качестве спинки было предложено другое колесо автомобиля. — Давай, рассказывай, не держи в себе. Поделился своей проблемой, глядишь и легче стало, — вроде бы на полном серьезе втолковывал он седому, одновременно похлопывая его ладонью по щекам. — Говори! — уже рявкнул он грозно, уловив, что тот окончательно пришел в себя.

— Что говорить? — нехотя разжал рот седой. — Что тебе надо?

— Ничего особенного я от тебя услышать не ожидаю, — признался Чиж. — Я ведь и так почти все знаю. Ты давай по мелочам пройдись, чего там ваши паханы между собой не поделили, сколько вас, каково настроение личного состава и вообще… Давай! — Он опять небольно стукнул его по щеке.

— Да пошел ты, козел, — неожиданно выдал седой. — Я таких как ты… — Он не договорил, потому что мощный кулак Чижа стремительно врезался в его раскрытый рот, проваливая внутрь зубы. Потом еще и еще раз. Когда голова не пожелавшего разговаривать бандита последний раз с гулким звуком ударилась о металл автомобиля, после чего бессильно упала на грудь, Чиж обернулся к уже заранее лишенному зубов корешу седого.

— Вот видишь, — объяснил он крепышу, замечая как того слегка затрясло от увиденного, — это я уравнял вас насчет количества зубов, чтоб тебе не так обидно было. А то один с зубами, другой без, несправедливо получается. Ну, ты-то, я надеюсь, посговорчивей будешь? Я не ошибся?

— Все что смогу — отвечу, — пытаясь унять дрожь, ответил тот. — Да у нас и тайн-то никаких нет. Просто Мозоль, — он кивнул на неподвижного дружка, — упрямый очень. Поэтому и послал вас.

— Мозоль… — задумчиво повторил за ним Александр. — А что, очень неплохое имя. В самый раз для таких вот орлов.

Вам бы еще в паспорта вписать всю эту погань, чтобы узаконить. Чтоб официально все было и народ бы уважал. Мозоль…

А что, Серега, — он повернулся к другу, — давай, срежем-ка мы с тобой таких вот мозолей побольше, чтобы здоровым ногам общества ступать полегче стало, а?

— Запросто, — подтвердил тот, кивая. — Давно о таком вот мечтал — всяких Мозоль Иванычей вволю подушить. Ладно, давай-ка покороче. — Сергей слегка пнул ногой вроде бы справившегося с дрожью крепыша. — Говори быстро и внятно…

Через несколько минут они знали ровно столько, сколько знал сам рассказчик: как выручали дочь Мышастого из плена, как произошел небольшой конфликт между двумя бандитами, как неожиданно Ворон вырвал бойцов из «Корвета», как они примчались впритык за бандой Бодрова, как их двоих оставили контролировать дорогу, чтобы они отваживали отсюда всяческих дачников, а также следили, чтобы из поселка никто не выезжал, в особенности люди Лысого…

— То-то от вас водочкой попахивает, — понял Чиж. — Не догуляли, значит. Ну да ничего, сейчас доберете. Скоро будет вам пир горой. Всем будет…

Одного из бандитов они засунули в багажник, пробив в нем пару отверстий для доступа воздуха, хотя Сергей и возражал против проявленной Чижом гуманности, а второго прикрутили найденной в салоне веревкой к рулю, предварительно отогнав машину в кусты, с глаз долой от дороги.

— Вот чего, спрашивается, было с ними цацкаться? — недовольно бурчал Сергей, когда они с трофеями возвращались к оставленному на время «Москвичу». — Вообще, пристрелить их, гадов, и дело с концом. Это же дерьмо, плесень. Чем меньше их останется, тем лучше для всех. Ты со мной не согласен?

— Согласен, — коротко ответил Чиж.

— Так в чем же дело? — настаивал на ответе приятель. — Пожалел?

— Да хрен с ними. — Александр пожал плечами. — Вроде, конкретно эти ничего нам не сделали. Чего ты завелся, Серега?

— А, так надо было, чтобы сделали? — возмутился тот. — А другим? Думаешь, они мало всякого-разного натворили? В общем, так! Если ты не пересмотришь к таким вот поганцам отношение, и причем немедленно, то я…

— Ладно, ладно, завелся! — Чиж засмеялся. Они уже сидели в своей автомашине. — Что теперь, возвращаться и отпиливать им тупые башки?

— Ну, возвращаться-то, может и не надо, но впредь…

Ладно, хрен с ними, думай, что дальше делать будем? Насколько я понимаю, мы думаем об одном и том же? Столкнуть лбами всю эту погань? Две эти бешеные своры?

— Точно, — подтвердил Александр, запуская двигатель. — Сейчас осторожненько подъедем, спрячем где-нибудь машину, а дальше пешком. Тихо-тихо… Вот здесь, пожалуй… — Проговорил он вскоре, напряженно всматриваясь вдаль. — По идее, этот хренов особняк где-то там, за поворотом.

Загнав машину в реденький лесок и убедившись, что с дороги она не очень бросается в глаза, они все же срезали несколько больших веток изъятыми у бандитов ножами и прикрыли «Москвич» так, что теперь, чтобы суметь разглядеть его издалека, нужно было точно знать, где он находится.

— Надо же, какое удачное место для всяческих темных делишек выбрал этот Мышастый, — оценил Сергей, кивая на фундамент, заложенный на участке слева и на недостроенный дом с другой стороны. — Соседей, как таковых, практически и нет, только вон там… — Вдалеке возвышался с виду уже совсем готовый для жилья дом. — Да и то неизвестно, живут там сейчас или нет. И носа никто не сунет в его вотчину… Так, а теперь тихо. — Они пригнулись, и скрываясь за невысокими стенами какой-то замороженной стройки, пробрались до угла, откуда уже можно было ясно различить большой пустырь, раскинувшийся перед особняком, огороженным забором. По всей видимости, это был тот самый особняк, который они так долго искали и из-за которого уже проделали такой немалый путь. На пустыре, по краям которого начинался лес, расположились две вставшие раздельно группы автомашин. Возле каждой из этих групп стояли две противоборствующие банды, находясь в состоянии готовности к решительным действиям, несмотря на кажущуюся расслабленность и совсем не угрожающие позы. Многие курили, облокотясь на капоты, некоторые, судя по всему, травили байки, потому что до друзей периодически доносилось веселое ржание, в общем чувствовалось, что все чего-то выжидают.

— Ну вот… Та группа, что ближе к особняку, очевидно, ребята Бодрова, — прокомментировал увиденное Чиж. — Они приехали раньше. — А вторая, соответственно — Мышастого, которую пригнал этот, как его… Ворон Петрович.

— Все правильно, но что мы делать-то будем? — спросил Сергей. — Как бы нам половчее их стравить? Ведь если они договорятся между собой, представляешь, насколько усложнится наша задача? Нам что же, придется воевать сразу против двух напрочь отмороженных коллективов?

— Да, перспективка не очень-то, — признал Чиж. — Знаешь, уж здесь нам, во всяком случае, точно нечего делать.

Давай-ка, дружок, начнем пробираться во-он к той чаще, что с той стороны пустыря. Оттуда мы хоть сможем кого-нибудь при случае достать. — Он похлопал по автомату, который держал в руках…

— Ух… — отдуваясь, произнес взмокший Сергей. — Давненько мне по-пластунски ползать не приходилось. Нелегкая работенка, это я еще со времен своего славного боевого прошлого уяснил.

— Ничего, — ответил также изрядно запыхавшийся Чиж, — зато мы пока целы, незамечены, и посмотри, какой перед нами вид открылся.

Действительно, они лежали в очень удобном месте, скрытые от боевиков густым кустарником, зато лицевая сторона особняка лежала перед ними словно на ладони, открывшись для обозрения под некоторым углом. Чиж подготовил автомат к стрельбе одиночными выстрелами.

— Что задумал? — тихо спросил Сергей. — В кого хочешь?

— Тс-с-с. — Александр прижал палец к губам. — Ни в кого конкретно. Просто ждем пока.

Они с интересом наблюдали, как из «Вольво», принадлежащего, как они решили ранее, самому Лысому, неуклюже вылез массивный кряжистый человек, явно запарившийся в своем сером костюме, потому что поминутно утирал стекающий со лба пот. В руке он держал трубку сотового телефона — очевидно, продолжая вести какой-то важный разговор:

— Вот он я! — Повернувшись лицом к особняку, он несколько раз ударил себя массивным кулаком в грудь. Во втором был крепко зажат прислоненный к уху мобильник. — Вот он я, сам Бодров! Антон, покажись же и ты! Я хочу тебя видеть!

— Вот оно… — едва слышно прошептал Чиж и взял автомат наизготовку. — Сейчас, или никогда… — В одном из окон второго этажа появилась не менее массивная фигура, также сжимающая в руке телефон. Этот человек помахал рукой, вроде бы приветствуя первого, очевидно своего собеседника, который только что назвался Бодровым. — Мышастый!.. — выдохнул Чиж и быстро, одну за другой, выпустил три пули в сторону особняка. Со звоном посыпались осколки разбитого стекла, а фигура в окне то ли упала, то ли просто отшатнулась назад, и в наступившей на миг тишине раздался истеричный крик насмерть перепуганного Бодрова:

— Кто стрелял? Кто стрелял, мать вашу!.. — Его вопль был прерван серией ответных выстрелов со стороны особняка.

Мгновенно сорвавшись с места, оглянувшись уже на бегу, друзья успели отметить краем глаза, что огнем из разбитого окна отвечал здоровенный рослый мужчина, напоминавший виденного ими телохранителя Мышастого — скорее всего это именно он и был. И тут же все пространство пустыря перед особняком взорвалось треском пистолетных выстрелов и автоматных очередей, ветром принесло запах пороховой гари, послышались крики боли или отчаяния, восторженные возгласы людей, видимо поразивших свою цель, и опять выстрелы, выстрелы, выстрелы…

— Ну, дела! — весело произнес Сергей, когда они остановились немного отдышаться и осмотреться, удалившись от поля боя на достаточно безопасное, как они сочли, расстояние.

— Вот он, наш момент! Наступил! И ты не упустил его, молодчина! Только знаешь, — он поглядел на друга и вытащил из предложенной ему пачки сигарету, — мне все-таки кажется, что в Мышастого ты не попал.

— Я и не собирался, — спокойно ответил тот, дал прикурить товарищу, затем прикурил сам. — Специально послал все три в угол, поверх головы, чтобы только шуму побольше наделать, стекло разбить. Ну, еще чтобы над ухом у него пожужжало — впечатляет, знаешь ли.

— Впечатляет, — слегка растерянно согласился Сергей. — По себе знаю. Но как же… Зачем же ты… Ведь ты собирался убить его сам, лично — вот как раз и предоставилась такая возможность.

— Неужели ты думаешь, — Чиж покосился на него удивленно, — что я дам помереть ему такой легкой смертью? Неужели до тебя еще не дошло? Это им так, пока только для затравки, чтоб они не расслаблялись уж слишком, пора ведь и морды друг другу чистить, как мы и задумывали. А его я на потом оставил. — Он мечтательно прикрыл глаза.

— Тихо! — Сергей вдруг схватил его за руку. — Ты ничего не слышишь? — Они постояли, напряженно прислушиваясь.

— Да это же… — вдруг осенило Чижа и он чуть не рассмеялся, не веря в очевидное. — Да это же просто напросто какой-то парень какую-то девчонку…

Стараясь ступать бесшумно, они потихоньку приблизились к источнику так заинтересовавшего их характерного звука и осторожно раздвинули кусты… Узрев прямо перед собой живописно расположившуюся группу людей, друзья не смогли сдержать веселых улыбок при виде выразительной картины вытворяемого ими.

Главную роль в действии, происходившем на небольшой полянке, взвалила на свои хрупкие плечи молодая красивая женщина, поставленная на четвереньки двумя молодыми же людьми, один из которых употреблял ее, комфортно пристроившись сзади, а второй выбрал место своему инструменту спереди, засунув его в женский рот почти по самый корень. Черноволосой даме оставалось только раскачиваться и выгибаться под двойным напором своих крепких партнеров. Вот ее-то приглушенные стоны и привлекли внимание Сергея и Саши, а не были сразу распознаны друзьями по той простой причине, что приглушались орудием одного из партнеров, тем, что пристроился спереди.

— Да это же наша Танюха! — приглядевшись, с радостным удивлением признал женщину Сергей. — А я, признаться, и забыл про нее вовсе! И как это только девчонка вечно умудряется вляпываться в такие истории? Да ведь у нее просто-таки талант на эти дела.

— И я про нее совсем позабыл, — смущенно признался Чиж.

— А может и хорошо даже, что ее сюда в кусты выгулять повели? Представляешь, что б с ней было, находись она сейчас там, в самом эпицентре всего этого? — С места боя доносились уже лишь редкие выстрелы, но неожиданно что-то громыхнуло — похоже, граната. Отморозки, которые ловили с Таней кайф, даже голов не повернули, не желая прерывать столь приятное занятие… — Кстати, помимо Танюхи у нас в этом трио имеется еще один знакомый. — Он узнал шишковатого, который сейчас обрабатывал приглянувшийся ему Танин тыл.

— А ну, Саня, пошли, обломаем ему кайф, а то совсем оборзел, псина! — Сергей первым решительно двинулся на полянку…

Когда автомашина Бодрова остановилась, он, опять схватив Татьяну за волосы, грубо выпихнул ее из салона, скорее даже вышвырнул с такой бешеной от играющей в крови водки силой, что молодая женщина, не удержавшись на ногах, затекших от вынужденно скрюченной позы на протяжение всего пути, упала на землю, вызвав громкий одобрительный гогот и улюлюканье бандитов. Они приветствовали таким образом веселое зрелище распластавшейся прямо в пыли пустыря женщины с высоко задравшейся юбкой, позволяющее им убедиться в том, что она предпочитает носить черные ажурные трусики. С трудом поднявшись на отказывающиеся повиноваться ноги, чувствуя, как в них только сейчас начинает возобновляться нарушенный вынужденной позой кровоток, давая о себе знать тысячами маленьких, но чрезвычайно больно впивающихся иголочек, первым делом она чисто инстинктивно попыталась отряхнуть некогда белую блузку. Сейчас она недобрым словом помянула своего шефа, который запрещал ей одевать летом лифчик и колготки, хотя в респектабельных офисах так не было принято, потому что сейчас с дрожью ощущала, как жадно шныряют по ее телу взгляды повыскакивавших из своих машин бандитов. Помочь женщине подняться никому и в голову не пришло.

«Боже мой, да их здесь человек двадцать, не меньше! И если все они решат со мной что-нибудь сделать…» Тут, к счастью для девушки, внимание этих страшных на вид мужчин было отвлечено приездом еще одной вереницы машин, которая остановилась впритык к первой и оттуда также повысыпали устрашающего вида личности, как она догадалась, приехавшие на подмогу ее драгоценному хозяину. Никакого облегчения ей это не принесло, никто из вновь прибывших спасать попавшую в переделку женщину явно не собирался. Да и кем она для них являлась — ее и в лицо-то знал, может, один только Ворон, которому сейчас было явно не до секретарши своего патрона. Но и то, что на нее хотя бы перестали глазеть, Таня восприняла как добрый знак. А тут, к ее счастью, все принялись внимательно наблюдать за действиями Бодрова, который, оставаясь сидеть в машине, начал вести по телефону переговоры с Мышастым. Закурив, боевики старались не пропустить ни единого слова из разговора пьяного пахана, доносившегося из открытых дверей его автомашины, ведь от того, чем закончится этот разговор, сейчас могла зависеть жизнь каждого из них. С облегчением убедившись, что никто из этих подонков больше не обращает на нее внимания, Таня бочком, тихо-тихо шмыгнула за ближайшую автомашину, а затем, как ей казалось, незаметно перебралась за другую, с радостным волнением убеждаясь, что спасительный лес становится все ближе и ближе, как вдруг…

— Куда, сучка, намылилась? — раздался возле самого ее уха насмешливый голос Шишки. Он старался говорить как можно тише, чтобы его законной добычей не заинтересовался кто-нибудь еще, если кто-либо также отслеживал скрытные Танины маневры. — Далеко собралась, красавица? — Огромной узловатой пятерней он больно ухватил ее за руку и, воровато оглянувшись, поволок свою жертву в лес, а за ним тут же устремился еще один соискатель Таниных прелестей, который, подобно Шишке, ни на секунду не спускал с нее глаз.

— Я первый! — злобно бросил Шишка, с неудовольствием заметив приближающегося конкурента, когда все трое уже почти достигли леса.

— А вот хрена тебе! — нагло ответил тот. Он был не менее массивен в мышцах и авторитетом среди членов шайки пользовался также не меньшим. — На двоих поделим!

Раздраженно плюнув себе под ноги, смирившись с ситуацией, Шишка сорвал свою злость на беспомощной женщине:

— Да иди же ты, шлюха, кому сказал! — Он рванул ее за руку и для большей доходчивости хлестнул ладонью по лицу.

— Товар не попорть, мудак! — не одобрил его действий второй. — Что, потом такой, в синяках, пользоваться прикажешь?

— От мудака слышу! — не остался в долгу шишковатый…

Бодров, сделав три мощных глотка и с неудовольствием констатировав, что полулитровая плоская бутылка опустела, кинул ее прямо в салоне, на пол, и, взяв сотовый телефон, попытался сосредоточиться, унимая шум в голове. «О, Антон!

Послушай слова мои! Я пришел к тебе с миром!.. — хотел было торжественно провозгласить он, как это делали древние, только он позабыл кто именно — может, римляне… но тут же спохватился:

— Что я, с ума сошел? Говорить такую херню!..» Утирая носовым платком бурно проступающий по всему лицу пот, он с раздражением размышлял, на кой хрен ему сдался пиджак, который давно пора было снять.

— Привет, Антон! — начал он в итоге совсем незамысловато.

— Привет, Бодров, — также незамысловато и весьма сухо ответил Мышастый.

— Вот видишь, я все же нашел тебя, как и обещал, — не удержавшись, похвастался Лысый.

— Я, собственно, и не прятался, — заметил Мышастый. — Просто дел много. Я же сказал тебе, завтра поговорим.

— Но я хочу именно сегодня! — упрямо заявил Лысый. — Выходи сюда, мы с тобой мирно побеседуем. Я совсем не собираюсь с тобой цапаться, не разобравшись прежде, в чем дело.

Но кое-что нам с тобой все же придется прояснить.

— А раз так, зачем ты привел с собой свою кодлу? — резонно возразил ему Мышастый. — Иди лучше ты сюда. Здесь, у меня и поговорим.

— Ладно, — согласился Бодров. — А в знак того, что мы не таим зла, давай открыто покажемся друг другу на глаза. — И первым, решив продемонстрировать свое бесстрашие, принялся с кряхтением вылезать из машины. — Вот он я! Я, сам Бодров!

— заорал, наконец насилу высвободив свое тело, Бодров. Он развернулся лицом к особняку и для пущей убедительности сопроводил свои слова ударами кулака в собственную грудь. — Антон, покажись же и ты! Я хочу тебя видеть!

Через несколько томительных мгновений в одном из окон второго этажа появилась фигура Мышастого, тоже держащего в руке сотовый телефон и выискивающего глазами своего собеседника. Едва Бодров хотел вскинуть в приветствии руку, как неожиданно со стороны леса раздались три быстрых выстрела и стекло, за которым стоял Мышастый, со звоном разлетелось вдребезги. Ничего не понимающий Бодров, как-то разом протрезвев и начиная осознавать те ужасные последствия, которые неминуемо должны были произойти после такого чудовищного поступка неизвестно с чьей стороны, вдруг окончательно понял, что ситуация по какой-то неведомой для него причине вышла из-под контроля и теперь все, в том числе и его жизнь, может спасти только чудо.

— Кто! Кто стрелял? — все еще зачем-то прижимая к уху ставший уже ненужным мобильник, истошно заорал Бодров. — Кто стрелял, мать вашу чтоб… — Раздался ужасающий грохот десятков единиц одновременно ударившего стрелкового оружия, ему мгновенно заложило уши, и тут Бодров совершенно ясно осознал, что это конец. Все же решив бороться за свою жизнь до конца, он, предпринимая попытку нырнуть в машину, вжал голову в плечи и мощно оттолкнулся от земли, восстанавливая в памяти навыки своего далекого регбистского прошлого, но тут свет навсегда померк в его глазах — пуля ударила точно в висок. Несколько граммов свинца, явно не прицельных, скорее всего предназначавшихся кому-то другому и пощадившие намеченную жертву, вмиг оборвали деятельность истеричного, зачастую пьяного пахана, предопределив тем самым будущие бандитские переделы, которые после случившегося неминуемо должны были произойти в славном городе Мшанске…

Вообще, для двух собравшихся для разговора бандитских бригад все закончилось очень быстро. Машины с той и другой стороны были неосмотрительно поставлены очень скученно и шквал огня со всех направлений мгновенно произвел ощутимые опустошения в рядах противоборствующих шаек. В первые же секунды погибло или было выведено из строя не менее половины участников столь неожиданно начавшего сражения. Ворон, старый, закаленный в боях ветеран, каким-то звериным чутьем вовремя распознал, к чему идет дело, и буквально за несколько секунд до начала бойни нырнул в свою автомашину, где у него лежал заранее приведенный в боевую готовность «Калашников». Сейчас он, растянувшись в пыли, уже вовсю поливал не успевших спрятаться противников короткими меткими очередями, используя в качестве прикрытия колесо автомобиля. Еще чуть менее десятка его сподвижников, перекатившись в пыли, заняли более-менее удобные для перестрелки позиции и, переборов состояние кратковременного шока, вели огонь уже вполне осмысленно и прицельно.

Рядом с Вороном, за вторым колесом, укрылся мощный парень по кличке Качок. И хотя он вел себя довольно грамотно, даром патронов не растрачивал и даже, кажется, только что сумел подстрелить кого-то из бодровцев, Гринько как-то отстраненно подумал, что тому скоро придет конец. Он даже не мог бы сказать, чем вызвано такое предчувствие, может, тот просто был слишком громадным и представлял собой отличную мишень, но факт оставался фактом, и когда амбал затих, Ворон совсем не удивился. Только, улучив момент, глянул в его сторону. Тот лежал неподвижно в моментально натекшей луже крови, раскинув в стороны свои мощные руки, огромные бицепсы которых уже, увы, своему хозяину ничем помочь не могли.

Гринько тут же с каким-то суеверным страхом запретил себе впредь думать подобным образом о ком-нибудь еще. «Может, это именно я накаркал на него смерть… — выругал себя он, с лихорадочной быстротой меняя рожок. — Качок был отличным парнем, на него вполне можно было положиться… Не то что на этого мудака. — Он обратил внимание еще на одного члена своей команды — молодого парня, который своим укрытием избрал дверцу автомашины. Не мудрствуя, тот просто запрыгнул в салон и не глядя производил беспорядочную стрельбу, высунув руку через разбитое дверное стекло. — Да ведь он даже и не целится, урод! — с раздражением отметил Ворон. — Да, точно, он даже и не целится… Да сейчас эту его дверь прошибут к чертовой бабушке, и… — Он дал очередь по неосторожно подставившемуся боевику Бодрова. — Кажется, попал!» — с удовлетворением отметил он, и, обнаружив, что у него остался последний рожок, поставил автомат на выстрелы одиночными…

Шустрый, удачно спрятавшийся под днищем бодровской «Вольво», удачное расположение которой давало ему неплохую возможность для маневра, стрелял из пистолета «ТТ», и едва не плача думал, насколько кратковременной, кажется, оказалась его неожиданно стремительная карьера. Еще некоторое время назад он ликовал, что пахан поставил его на место выбывшего из игры Крота и уже строил радужные планы на будущее, как спустя всего каких-то несколько часов все пошло прахом. «Ну вот что натворил этот мудак, зачем? Пьянь хренова! — То что сам пахан лежит рядом мертвым, ничуть не смягчало его мыслей и уж никак не облегчало собственного положения. — Туда ему, козлу, и дорога, — злорадно подумал Шустрый, и выстрелив, попал в задумавшего переменить место обороны одного из бойцов Мышастого. — Кажется, в ногу! — возликовал он на какой-то миг, но его мысли сейчас же вновь сбились на идиота пахана. — Неужели тот решил устроить засаду на Мышастого? Да вроде нет, иначе он поставил бы меня в известность. Но кто же тогда стрелял? Просто идиотизм какой-то… — Заметив, как чья-то рука периодически мелькает в разбитом стекле черной „бээмвэшки“, он сделал несколько выстрелов по дверце, за которой укрылся этот полудурок. — Вроде затих, — удовлетворенно подумал он, меняя обойму. — Или нет? Точно, затих, сволочь…»

Обнаружив, что осталось совсем мало соратников, бандит из бригады Бодрова по кличке Волчара все же решил кинуть гранату. Он не хотел до поры до времени использовать эту последнюю возможность, зная, что в таком случае перепадет и своим, уж слишком скученно все расположились, но теперь ему все стало безразлично. Пуля зацепила ногу и он чувствовал, что стремительно теряет кровь — слишком много и слишком быстро, чтобы надеяться на счастливый для себя исход. А тем более, их все равно осталось слишком мало, потому что в какой-то момент по ним начали лупить сзади, из-за забора, и теперь бодровцы оказались меж двух огней — особняком Мышастого и его же автомашинами — такой уж дурацкий вышел расклад. «Дурак этот Бодров, сам сдох как собака и остальных на дурную смерть привел. Ведь этот мудак и в армии, небось, не служил — выбрать такую позицию… Да тут ведь все идиоты, — с запозданием дошло до него. Куда я попал?.. Получайте же, суки! — Он знал, что если еще немного промедлит, у него не останется сил для этого броска. — И нашим, и вашим! — Он сорвал чеку, и наполовину выбравшись из своего укрытия, уже не задумываясь о том, что его может еще раз зацепить, метнул гранату как можно дальше — прочь от себя. — Жрите! — Еще до разрыва своей гранаты его все же ударило пулей в грудь, отбросив назад, под машину, и последней его мыслью было:

— Жаль, нет у меня второй! Я бы вас всех, козлов, положил…»

— А ну, мудаки! — заорал Мышастый, потихоньку придя в себя после того, как его столь удачно миновали предназначавшиеся ему первые три пули. — Что расселись? Вперед, мать вашу! — Его слегка посеченное осколками лицо выглядело весьма впечатляюще. По щекам стекала кровь, которую он в горячке и не думал вытирать, разбрызгивая ее по сторонам и наводя ужас на окружающих. — Вперед, я кому сказал! — Он дал пинка Скелету, а второму из его четверки, которая после первых же выстрелов в полном составе примчалась обратно в дом, приставил к уху пистолет. — Ну! — Для придания бодрости он теперь чувствительно пристукнул того стволом по затылку и вся четверка, боязливо озираясь, рванула к забору, где залегла, стреляя через щели между досками. — То-то же, ублюдки! — Мышастый повернулся к Бугаю, который все порывался броситься в самую гущу сражения:

— А ты наоборот, стой здесь, Афанасьевич! Хоть один нормальный человек будет рядом! И вообще, тебе и так досталось. — Он имел в виду наспех перевязанное плечо телохранителя, которое кто-то из скелетовских воинов неумело перемотал разорванной на лоскуты простыней. Бугая слегка зацепило после того, как он сам вроде подстрелил кого-то, ринувшись к окну после обстрела своего шефа. — Нет, ну надо же, каков подлец! — кипел благородным негодованием Мышастый. — «Выходи, Антон! Вот он я! Я хочу тебя видеть!» — вслух передразнил он кривлянье Бодрова. — А сам, скотина, снайпера в кустах подсадил! Ну, козел! Жаль, что этого мудака, кажется, уже пришили. Я бы ему сам, собственноручно кишки наружу выпустил! Подлец! — Мышастый сообразил, что Бодрова не стало, как только замолчал его телефон. После нескольких бесплодных попыток докричаться до Бодрова он и понял, что тому, кажется, настал конец. Вот и хорошо. От подобных идиотов надо избавляться. И как только он, Мышастый, мог общаться с ним такое долгое время и не замечать, что тот такой потрясающий мудак? Просто фантастика!.. — А другие мудаки где? Воловиков с Желябовым? — вдруг вспомнил он.

— Недавно в лес рванули, — невозмутимо ответил Бугай.

— А что ж ты раньше мне не сказал? — удивился Мышастый.

— Так а на хрена они здесь нужны? — тоже удивился боцман. — Я гляжу, они оба через окно с задней стороны выпрыгнули, и ну чесать к лесу! А сам подумал: да и хрен с вами, на кой ляд вы тут нужны?

— Подожди, подожди… Так они что, так и рванули, в чем были? — недоверчиво уточнил Мышастый. — В ментовской форме и халате?

— Ну да! — подтвердил телохранитель.

— Ой, не могу! Ну, умора! — затрясся от хохота Мышастый. — Они ведь так и до города без остановки добегут! Да уж!.. Натерпелись тут небось страху-то! На всю жизнь теперь впечатлений хватит! — Он весело хохотал и никак не мог остановиться, очевидно, смех был результатом нервного перенапряжения. — Ну, цирк!.. Ничего, ничего, — ему наконец, удалось взять себя в руки, — впредь им будет хорошая наука. А то привыкли, понимаешь, коньячок, да из рюмочек. Порох для мужчины тоже бывает полезно понюхать.

— Дайте я вам хоть пластырем залеплю, — предложил Бугай.

— Ну, давай, — согласился наконец Мышастый. — Он осторожно выглянул в окно, стараясь хоть краешком глаза ухватить картину стихающего боя. — А что, Афанасьевич, конец им, правда?

— Конец! — подтвердил тот, закончив приводить шефа в порядок и запросто высовываясь в то же самое окно. — Точно, конец! Их там с гулькин член уже осталось, всего пара человек. Наших, правда, тоже, — мрачно добавил он.

— Ничего, — не унывал Мышастый, — новых наберем! А этим я… То есть, семьям их… Компенсирую, в общем.

— Святое дело! — повеселев, подтвердил Бугай…

Двое бодровских боевиков, кое-как ухитрившихся улизнуть из столь неожиданно разгоревшегося пекла, доползли, наконец, до леса и, выпрямившись уже во весь рост, не таясь, побежали, описывая широкий полукруг и стараясь держаться от особняка подальше. Где-то в той стороне по их прикидкам должна была проходить дорога.

— Слушай, а может, надо было как-то по-другому? — спросил один, стриженный боксерским ежиком высокий парень у другого, небольшого росточка, а также не выделяющегося мускулатурой. Сочтя, что убежали на достаточно большое расстояние, они перешли на обычный шаг и дыхание у обоих потихоньку восстановилось.

— Да как по-другому-то? — огрызнулся второй. — По-другому — это означает валяться там сейчас с дыркой в голове или где-нибудь еще, как это уже произошло с большинством из наших. Да и кто теперь предъявит нам претензии? Бодрова уже нет — все, спекся пьяный говнюк. — Это слово он произнес с видимым удовольствием, очевидно, оно долго вызревало в его душе, но произнести его, не опасаясь за свое здоровье, стало возможным только сейчас, когда тот был мертв. Некому нам претензии предъявлять-то, ты это понимаешь? Если и останется кто живой, в чем лично я сильно сомневаюсь, то мы с тобой отбрешемся — врет он все, никуда мы не убегали, или скажем, что без сознания, оглушенные валялись… Слышал, как граната рванула? То-то же! Вот и иди, вернись, если хочешь, может там еще и вторую специально для тебя попридержали.

— Все равно, мне как-то не по себе, — еще колебался высокий. — Тем более, что далеко не все здесь оказались. Много наших не приехало. Здесь ведь только те, кого удалось быстро собрать. Так что найдется, кому предъявлять претензии. Еще как предъявят.

— Это тебе только так кажется, — заверил его щуплый. — Собственно, вся наша бригада уже давно держалась лишь на старом авторитете да на честном слове. Все уже давным-давно развалилось. Ты вот скажи мне, были у нас хоть какие-то дела за последнее время? Громкие, с разборками и всем прочим? Вот то-то же. Это только сегодня наш урод водки пережрал, да ни с того ни с сего взбеленился. Повоевать вдруг решил, придурок. Да еще именно там, где все мирно можно было решить. Да что там говорить, вечно у него через задницу все шло.

— Ну, вообще-то, может ты и прав, — понемногу успокаиваясь, пробормотал высокий и вдруг схватился за пистолет:

— Тише, вроде идет кто-то…

Наперерез им двигались две мужские фигуры. Возбужденно переговариваясь, незнакомцы с треском продирались сквозь заросли низкорослого кустарника, ничуть не заботясь о тишине.

— Ба! — не веря своим глазам, прошептал низкорослый. — Да это же мент, поганец. — Не размышляя, он вскинул руку и сейчас же ударило два выстрела. Высокий дернулся было его остановить, но опоздал.

— На хрена ты их? — зло спросил он товарища, испуганно озираясь. — А если этот мент здесь не один? Если где-то поблизости засада?

— Да брось ты, какая еще на хрен, засада? — Стрелявший рассмеялся, однако пистолет прятать не спешил, и тоже настороженно зыркал глазами по сторонам. — Пойдем лучше, глянем.

Они подошли к двум мужчинам, к несчастью для себя подвернувшимся им под руку. У одного из упавших — очевидно врача, одетого в белый халат — уже остекленели глаза. Точно посередине лба у него зияла маленькая аккуратная дырочка. Милицейский капитан еще пытался что-то произнести, умоляюще глядя на них. Пуля попала ему в шею.

— Что-что? — презрительно переспросил низкорослый, наклоняясь к нему.

— Я… мэр… города… — едва слышно прошелестел неслушающимися губами Воловиков. — Не… не стреляйте.

Низкорослый звонко рассмеялся и выстрелил ему в лоб, в точности как и тому, в белом халате.

— Ну совсем заврался, ментяра! — Он брезгливо сплюнул в траву и повернулся к товарищу:

— Заговариваться начал. — Присев на корточки, он уже ловко обшаривал карманы обоих. — Ого, с каких это пор менты с мобильниками разгуливать стали?

— подивился он, извлекая сотовый телефон из бокового кармана милицейского кителя. — Зарплату, что ли, козлам повысили?

— А может это и не мент вовсе? — предположил высокий.

Он поглядывал на своего мародерствующего товарища неодобрительно.

— Да брось ты всякими пустяками голову себе засорять, — усмехнулся малыш. — Мент, не мент… А кто он по-твоему?

Действительно мэр города, что ли? — Он опять рассмеялся. — Нет, ну я не могу. Мэр!.. На-ка вот лучше, держи! Твоя доля.

— Он отбросил пустой бумажник в кусты, и ловко поделив извлеченные оттуда купюры, половину протянул длинному:

— Не густо, конечно, но на кабак нам с тобой хватит. Заодно и нервы свои там подлечишь.

Длинный, больше не споря, охотно принял деньги и дальше они зашагали уже значительно веселее. «Действительно, хрен с ними со всеми… — думал он. — Надо приучаться жить попроще, вот в точности как Малек. — Никаких тебе комплексов, все у него прекрасно… — Неожиданные деньги приятно грели карман.

— А может, тут не только на кабак, может, еще и на девочек хватит? — гадал он. — Эх, хорошо бы зацепить вот такую, чтоб настоящая дама, как секретарша этого Мышастого. Красивая девица… Эх, и живут же люди! Дерет ее, небось, как только в штанах зачешется. И куда она, кстати, подевалась? Неужто убило в этой мясорубке? Жаль, такая классная девка была…

Нет, на такую шикарную, денег, пожалуй, не хватит, — все же решил он. — Ну ничего, сейчас любая сгодится — самое главное, что вообще удалось выбраться живым из такой передряги…» И он даже бодро засвистел какой-то веселый мотивчик…

— Эй, мужики, помощь не требуется? — весело выкрикнул Сергей, выходя на полянку первым.

Сейчас же отпрянув от Тани, словно ее хрупкое девичье тело подобно разряжающемуся конденсатору внезапно выдало скопившийся в ней мощный электрический заряд, двое мордоворотов замешкались на мгновенье, не зная, какие действия произвести в первую очередь — спрятать свои возбужденно торчащие и единственные, когда-либо имевшиеся у них орудия производства, или же хвататься за другое оружие, о котором они беспечно позабыли во время своего приятного времяпрепровождения.

Сергей с удивлением отметил, что у шишковатого, оказывается, и инструмент, подобно голове — весь какой-то бугристый, шишковатый, а уж размеров, так и вообще… «Да ведь этот идиот попросту шариков под кожу напихал! — запоздало догадался он. — Но все равно, такие слоновьи габариты…»

— Что такое? Вы кто такие? — растерянно вопрошал шишковатый, с огорчением осознавая, что за оружием тянуться уже поздно — на них смотрели два пистолета, которые находились в руках уверенных в себе ребят, на плече одного из которых болтался еще и «Калашников».

— Руки, руки! — строго произнес Чиж, заметив, что оба, сделав выбор, разом потянулись к тому, природному оружию, быстро обмякшему от страха и теперь вполне мирно покачивающемуся между ног. Лишь у шишковатого его шишковатый же дружок еще предпринимал слабые попытки сопротивления, сдуваясь весьма неохотно, какими-то неравномерными скачками, как бы протестуя против неслыханного произвола. Какая наглость — вытащить его из такого уютненького гостеприимного местечка!.. Александр, так же как и Сергей, какое-то время с удивлением оценивал внушительные габариты этого чудо-оружия. — Так и стоять, не застегиваясь! — приказал он без тени улыбки на лице.

Таня, медленно поднимавшаяся с коленей, после произведенной на ее тело атаки еще ничего толком не соображала, только ошарашено смотрела на неожиданных избавителей, и вдруг, узнав, радостно бросилась на шею Чижу, стремясь заключить его в объятия. Решив воспользоваться такой, как им ошибочно показалось, благоприятной возможностью, двое мордоворотов одновременно попытались схватиться уже за настоящее оружие, но тут же упали, сраженные двумя точными выстрелами Сергея — Чижу Таня перекрыла линию огня. Внезапно позабыв о своем намерении, девушка резко остановилась, и оглянувшись, широко раскрытыми глазами смотрела на двух своих насильников, лежавших неподвижно. Теперь уже бывших насильников.

— Ты… ты их убил?.. — заплетающимся языком спросила она, и с трудом оторвав от них взгляд, перевела его на настороженно оглядывающегося по сторонам Сергея.

— А что с ними нужно было делать? — нехотя буркнул тот.

— Поздороваться? Или вообще, может ты бы предпочла, чтобы мы к ним присоединились? — Он говорил с женщиной намеренно грубо, чтобы привести ее в чувство. Он ясно видел, что у нее назревает истерика. — Так как бы ты хотела? — А Чиж, на мгновенье опередив готовый сорваться с Таниных губ крик, дважды резко ударил ее ладонью по щекам.

— За что? — Задохнувшись от обиды, девушка заплакала. — Сначала они меня избили, а теперь вот еще и вы… — Ее плечи затряслись, она размазывала слезы по щекам, покрытым румянцем от превентивных действий Александра.

— А, значит, они тебя избили… То-то я смотрю, у тебя лицо в крови, да и носик, кажется, набок свернут. — Сергей, убедившись, что Танина истерика вроде бы сошла на нет, оторвал ее руки от лица, рассматривая разбитый нос. Его расчет оказался верным. Мгновенно позабыв о только что изнасиловавших ее бандитах, которые ныне являлись клиентами похоронного бюро, молодая женщина принялась ощупывать свой нос, который действительно был свернут набок и, возможно, даже сломан ударом ладони Шишковатого.

— Да что же это? — прошептала Таня и тут же отдернула руку:

— Ой, как больно!

— Все, пойдем! — Сергей подхватил девушку под руку и быстро потащил сквозь заросли кустов. Чиж поспешил за ними.

— Сейчас сюда могут нагрянуть! На наши выстрелы, понимаешь?

— объяснил он на бегу еле поспевающей за ним Тане.

— Мне неудобно бежать! Потише! — взмолилась та. — Мне очень больно, он, кажется, повредил мне… ну, там… растянул, — призналась она. — И еще… и еще у меня одна туфля потерялась! — совсем неожиданно закончила девушка, запросто перепрыгнув на другую тему. Действительно, как тут же убедился, посмотрев на ее ноги, Сергей, она бежала в одной туфле-лодочке.

— А где она, вторая? — будто бы на полном серьезе поинтересовался он судьбой Таниной «лодочки», на самом же деле лишь желая отвлечь девушку от мыслей о только что произошедшем на ее глазах убийстве, хоть убиты были всего лишь два подонка, от мыслей о сломанном носе и, кажется, растянутом кое-чем еще, в чем она только что призналась.

— А вторая туфля у этого ужасного Бодрова в машине осталась… — благодаря серьезности тона приняв вопрос Сергея за чистую монету, ответила женщина и опять всхлипнула.

— Что, так туфлю жалко? — почему-то весело поинтересовался сзади Чиж.

На сей раз Таня не ответила — что они могли понять, эти всего лишь мужчины, пусть даже симпатичные и смелые. Да, туфлю ей было тоже жалко, как и пришедшую в негодность блузку, ведь деньги за каждую купленную вещь ей приходилось по полной программе отрабатывать на давно опостылевшей работе, да еще и тут ей добавили… И где им понять, что туфля — только предлог пожаловаться, гораздо хуже потерянной туфли было то чувство омерзения от произошедшего с ней в машине и здесь, на поляне. Ведь она не какая-нибудь там, что бы о ней кто ни думал…

— Не вешай нос, Танюха! — приободрил ее Сергей, заметив, что молодая женщина удрученно замолчала. — Сейчас тебя спрячем, будешь в безопасности!

— Так вы меня опять бросить собрались? — со страхом спросила запыхавшаяся от быстрого бега Таня. — Я… я что же, опять останусь совсем одна? — Кажется, она была готова вновь сорваться на плач. — Да как же вы меня можете бросить, если меня и изнасиловали, и лицо изуродовали, и… и… И еще я туфлю потеряла! — добавила она, не найдя, что еще сказать, и ребята, не выдержав, громко рассмеялись…

— Давай здесь? — предложил Сергею Чиж, когда они добрались до фундамента, мимо которого им пришлось пробираться еще по приезду сюда.

— Давай, место подходящее, — согласился тот. — Нам бы туда не опоздать… — Он стал прислушиваться к затихающей стрельбе. Судя по первоначальной интенсивности огня и близкого расстояния, с которого он производился, две группы бандитов, находившиеся почти вплотную друг к другу, скорее всего уже перемолотили сами себя и теперь редкие, оставшиеся в живых одиночки заканчивали истребление себе подобных. А вообще, раздававшиеся редкие выстрелы весьма напоминали Сергею прошлое, то, с чем ему приходилось сталкиваться не раз — добивание раненых и оставшихся в живых одиночек, у которых закончились патроны. — Сиди здесь! — Он завел Таню в лабиринт невысокой кирпичной кладки и посадил в углу на какую-то доску. — Мы еще за тобой вернемся, да смотри, не вздумай никуда отсюда высовываться, не то опять в какую-нибудь передрягу попадешь! — строго-настрого наказал он ей. — У тебя это слишком хорошо получается, вечно в какие-то истории влипаешь.

— А я виновата? Виновата, что со мной вечно что-то случается… — жалобно всхлипнула Таня. Она обхватила колени руками и сжалась в маленький комочек, но по-прежнему не выпускала из руки непарную туфлю, словно от той сейчас зависела ее жизнь. — Только поскорее, ребята… — умоляюще прошептала она вслед стремительно удаляющимся парням. — Пожалуйста, скорее…

— Ну, кажется ребятки уже отвоевались, — подвел итог Чиж. Они с Сергеем снова залегли в кустах, из которых недавно обстреляли Мышастого. Так, остались отдельные очаги. — Ага, смотри. — Он заметил, как через забор со стороны особняка перемахнули четверо крепких парней. — Это, наверное, Мышастый свой резерв прислал, покончить с оставшимися…

Скелет с товарищами, пригибаясь к земле, настороженно выискивали глазами еще уцелевших бойцов Бодрова среди искореженных машин. В общем-то, стрельба прекратилась, но кое-кто мог затаиться и выжидать. Осторожно перемещаясь между отжившими свой век средствами передвижения, некоторые из которых уже выгорели дотла, они добили какого-то раненого, который все равно уже не был жильцом, захватили одного уцелевшего парня, который давно лежал неподвижно под днищем автомашины, прикидываясь мертвым, и, наконец, решили возвратиться к пахану с радостной вестью, что с ребятами Бодрова покончено полностью.

— А с этими что делать? — спросил один из сподручных Скелета, кивая на пару стонавших и звавших на помощь раненых.

— Сначала давай-ка этого к пахану отведем, тогда и своими займемся, — решил тот и, прикинув что-то в уме, подвел итог:

— Несколько человек Лысого смылись-таки.

— Я сам видел, как двое к лесу рванули, — подтвердил высокий блондин с нестриженными сальными волосами, закрывающими уши.

— И я тоже видел, — подтвердил второй, среднего роста, коротко стриженый темноволосый парень. — Да еще до них, кажется, один чесанул.

— Ну, вряд ли от них можно ожидать сюрпризов, — засмеялся Скелет. — Они, небось, уже до самого города без оглядки на своих двоих добежали. Все, считайте, спекся Лысый, кончился. Нет больше на свете такого пахана, забудьте! — И тут же грозно посмотрел на имевшего жалкий вид захваченного в плен противника:

— А ну, пошли к нашему пахану, он тебе сейчас покажет, как лапы грязные на него поднимать. — И с силой толкнул того в спину, отчего бедолага, пролетев несколько метров, едва не протаранил головой забор…

— Ага, вот он каков, гусь! — поприветствовал Мышастый захваченного в плен бодровца. — И это все, что от вас осталось? — Он презрительно посмотрел ему в глаза. — На кого прыгать надумали, сявки? — Он потряс пистолетом, с которым не расставался с первых минут возникших осложнений, у того перед носом. — Что, кончить тебя прямо сейчас, или маленько обождать?

— Я здесь ни при чем, — буркнул тот, отводя глаза. — Я что, я пешка… Лысый приказал, вот я и здесь.

— А и то верно, — неожиданно согласился Мышастый и повернулся к Скелету:

— А ну-ка, ребята, отведите эту самую пешку… — он на мгновенье задумался, — а к санитарам и отведите. Те козлы тоже провинились, они сейчас с этим примерно в равном положении. А потом наших подберите, там вроде стонет кто-то? — Он кивнул в сторону пустыря. — Понятно?..

Что-то маловато людей. — Он повернулся к Бугаю.

— Чьих? Наших, или ихних? — уточнил тот.

— Да и тех и других, — с раздражением ответил пахан. — А если кто сбежал, то не прячется ли где неподалеку, чтобы неожиданно наброситься по-новой.

— Вряд ли, — подумав, ответил Бугай. — Четвертый парень… Ну, дружок скелетовский, он только что из обхода по лесу вернулся. Говорит, что нашел там еще два трупа бодровцев. Да двое еще раньше в лес чесанули, но вроде не те, а другие, — загибал пальцы боцман. — Еще один под вопросом, но тоже вроде бы удрал. Одного только что вы сами велели в камеру бросить. Если все трупы посчитать, все примерно и сойдется. Да вот наших тоже вроде маловато осталось, может, и из них кто чесанул?

— Наших гранатой много положило. — Мышастый помрачнел.

— Ворона вот, к примеру… Жалко, толковый был мужик. А может, некоторые и сдернули, — вдруг засомневался и он. — Ну, это мы потом выясним, я им тогда устрою кузькину мать. — Да, а куда подевался Воловиковский самбист? — неожиданно припомнил он и усмехнулся:

— Тоже убег, как и его хозяин?

— Скорей всего, — безразлично ответил Бугай. — Я на него не смотрел особо, больно надо было.

— И то правда, — согласился Мышастый. — А ну, Бугай, что там за шум? Окно, вроде, громыхнуло? Тебе не показалось?

Проверить бы надо. — Он настороженно посмотрел в сторону, откуда донесся непонятный звук, и на всякий случай проверил пистолет…

— Пошли! — Чиж поднялся. — Зайдем с той стороны дома.

Пора бы с хозяином поближе познакомиться. — Пригнувшись, они стали описывать большой круг по лесу, стараясь избегать открытых участков…

— Ага, вон распахнутое окно, — заметил Сергей, когда они перебрались в кусты, расположенные напротив тыльной стороны особняка. — Давай подберемся поближе, забор здесь подходящий. — Забор действительно был повален в одном месте, видимо не выдержали прогнившие столбы, так что им не пришлось высоко забираться, рискуя быть замеченными…

Теперь меня! — Сергей протянул руку Чижу, которого подсадил в окно минутой раньше. — Черт! — Он задел рукой створку окна и та ударилась о стену. — Могли услышать, — прошептал он, уже бесшумно спрыгивая с подоконника.

Дверь в комнату, в которую они забрались, неожиданно распахнулась, и в ее проеме опрометчиво появился громадный человек, в котором они мгновенно признали телохранителя Мышастого. Чиж сейчас же резанул его очередью от бедра и Бугай, так и не успев использовать пистолет, который сжимал в массивной ладони, даже не охнув, грузно обрушился вниз с такой силой, что вздрогнул пол.

— Все! Засветились! Теперь осторожно! — Чиж не мешкая, предварительно осторожно высунув голову, первым рванул в коридор, перепрыгнув через лежащего Бугая; Сергей тут же бросился за ним.

Пока, остановившись на мгновение, они пытались сориентироваться, куда бежать дальше, с торца широкого коридора выбежало еще двое мужчин. Заметив чужаков, они резко притормозили и выстрелы их пистолетов слились с выстрелами Чижа с Сергеем, ответивших одновременно. Сказалась выучка обоих — стреляли они прицельно, в стремительном падении, и двое из команды Скелета мгновенно получили свои заряды свинца, в то время, как их пули просвистели над головами непрошенных гостей.

— Что там… Да что там, наконец, происходит? — взревел Мышастый, лихорадочно пытаясь сообразить, кто бы это мог быть. Неужели еще остались бойцы Лысого, которые схитрили, временно затаившись, а теперь решили свести с ним счеты за смерть своего пахана?.. На какое-то время в доме нависла тишина. — Где Бугай? Что там твои люди? — Мышастый обращался к бледному Скелету, которому шестое чувство недвусмысленно подсказывало, что на своих парнях можно поставить крест, иначе сейчас не стояла бы такая гнетущая тишина, резко контрастировавшая с грохотом только что прогремевших выстрелов.

— Пойду, проверю? — все же решился Скелет, зная, что так или иначе Мышастый прикажет ему это сделать, поэтому лучше вызваться самому, таким образом хоть не потеряешь достоинства.

— Нет! — неожиданно решил пахан, и подручный с облегчением понял, что тот просто боится остаться в одиночестве. — Побудь здесь, да прикинь-ка, сколько нас всего осталось.

— Бугай ушел и не вернулся, — начал подсчитывать Скелет, — двое моих тоже исчезли с концами. Значит, остался я, да Мурена. — Он кивнул на блондина с хищным оскалом зубов. — Ну и, конечно, еще вы, пахан. Да, еще двое санитаров имеются в наличии, — вдруг припомнил Скелет, — они сейчас в камере, вместе с тем пленным, бойцом Лысого.

— Санитары, санитары… — Пахан нахмурился.

Вообще-то, ему весьма не понравилась цифра, которую насчитал Скелет. — Всего трое, да еще вместе с ним! Надо выпустить и вооружить этих уродов, — принял он решение. Сейчас не до наказаний за то, что они трепали его девку — на фоне последних событий содеянное обнаглевшими помощниками уже казалось такой мелочью… Да ведь и ее тоже пора кончать… — Он припомнил, что Ольга так и сидит в своей комнате. — Рано или поздно понаедут менты, и что им тогда рассказывать про странную, тронувшуюся умом девицу? Начнутся ненужные расспросы… Что за женщина? Что она здесь делает? Почему в таком состоянии? Наркоманка?.. Неровен час, приоткроет свой ротик — и тогда, даром что шизанулась, может, кто к ней и прислушается… Да и Филипыча необходимо срочно вытащить на улицу — погиб старый в бою, и все дела. Откуда взялся, кто такой, черт его знает. Может, Бодровский дружок? А я уважаемый бизнесмен, вы и сами это прекрасно знаете. На меня напали и точка, черта с два подкопаешься… Все это так, но сейчас необходимо в первую очередь разобраться с теми, кто столь нагло вторгся к нему в дом, и неплохо бы узнать для начала, кто они вообще такие… При мысли, что Бугая больше нет, ему сделалось тоскливо — где еще найти такого преданного, расторопного помощника?

— В общем, так! — прокашлявшись, начал Мышастый, стараясь, чтобы его голос звучал как можно тверже и увереннее. — Идите, освободите двух мудаков, вооружите их, и пусть искупают кровью… — Он остановился, вовремя спохватившись, что Скелету, да и вообще никому, не надо знать, в чем те провинились. — В общем, их руки нам сейчас нужны, — коротко закончил он… — Э, э, а ну, постойте, — вдруг спохватился пахан, сообразив, что сейчас останется совсем один, — иди-ка ты, Скелет, а ты, Мурена, останься…

— Уходим! Обратно уходим! — вскакивая на ноги и не отрывая взгляда от двери, из которой появились двое, лежавшие сейчас в коридоре, скомандовал Чиж. Он первым добежал до окна и выпрыгнул, а мгновением позже рядом с ним приземлился Сергей. — Туда нам было нельзя, там нас могли поджидать, — объяснил Чиж ему свое решение. — Главный вход тоже отпадает, значит, поищем что-нибудь еще. — Стараясь прижиматься поближе к стене, чтобы их не могли неожиданно обстрелять из верхних окон, они перебегали вдоль дома, заглядывая в маленькие подвальные оконца.

— Черт! Сплошные решетки! — выругался Сергей. — Ого!..

Да там и люди есть! — Он быстро миновал окно, где заметил чьи-то силуэты и указал на него Чижу:

— Только быстро! — Когда тот проскочил опасное место, Сергей с недоумением поделился:

— Слушай, да здесь вообще черт знает что творится.

Там что-то вроде камеры. Вдоль стены нечто наподобие нар, а на них сидят двое в белых халатах, на врачей похожие, да еще один рядом стоял, вроде. И что за хреновина такая, не понимаю. Зачем каких-то врачей в камеру заперли? И вообще, что за камеры в таком особняке?

— Двигай дальше, там вроде без решеток оконце, — показал ему Чиж. Он внезапно подумал, что в одной из таких камер может томиться и Ольга. — Быстрей же!

— Черт! Окошко слишком узкое! — Сергей еле протиснулся в проем окна, которое Чиж сильными ударами приклада вломал внутрь вместе с рамой. — Ты можешь и не пролезть, у тебя габариты чуток побольше моих будут! — негромко крикнул он Чижу уже изнутри.

— Пролезем! — тихо ответил тот и максимально сузил плечи, действительно с трудом втиснувшиеся в узкий оконный проем. Сергей, обеими руками вцепившись в куртку товарища, изо всех сил тянул его к себе.

— Ну вот, а ты мне сказки рассказывал! — Александр вскочил на ноги и огляделся. — Да ведь это тот самый зал! — с яростью воскликнул он, оглядевшись.

— Какой еще «тот самый»? — Сергей с любопытством оглядывал окружающие его тренажеры. — Ты же здесь ни разу не был?

— Не был, но видел, — жестко ответил Чиж, и Сергей пожал плечами.

— Ладно, некогда мне твои загадки разгадывать. Не хочешь, не говори.

— Не обижайся. — Товарищ примирительно хлопнул его по плечу. — На пленке я его видел. На той самой. Понял теперь?

— А-а… — протянул Сергей и какое-то время больше вопросов не задавал. — Ладно, — наконец сказал он, потянув за собой Чижа, который почему-то мрачно, не отрываясь, смотрел на «козла», — пошли, нечего пялиться на спортинвентарь, нам еще кучу дел предстоит утрясти. Потом, будет время, еще вдоволь через него напрыгаешься.

— Я-то вряд ли, а вот кое-кто у меня обязательно через него напрыгается! — пообещал ему друг, но Сергей, уже не слушая его объяснений, осторожно открывал входную дверь.

— Во понастроил! Да здесь целый лабиринт! — тихо, с оттенком удивления заметил он, дважды сворачивая за угол и не забывая перед каждым поворотом осторожно высовывать голову.

— Смотри, вот вроде она, камера та самая. — Они на всякий случай пригнулись, чтобы их не заметили в глазок. — Тише! — тут же прошептал он, вглядываясь вперед. — Идет кто-то…

Когда из-за поворота показался мощный накачанный парень, сжимающий в руке пистолет и осторожно оглядывающийся по сторонам, Сергей мгновенно бросился на него, пытаясь выбить оружие, но незнакомец успел на удивление шустро увернуться и в свою очередь ударил его коленом в живот. Предпринять что-либо еще он не успел, потому что перед ним тут же мелькнула нога Чижа — тот в стремительном прыжке ударил его ногой в грудь. По руке с пистолетом Чиж не бил намеренно, боясь, подобно Сергею, промахнуться — у их соперника оказалась завидная реакция. Его задачей было просто свалить этого парня или хотя бы заставить его потерять равновесие, чего и удалось добиться — тот упал. Сейчас же, не давая качку опомниться, Чиж навалился на него сверху, и через некоторое время тот уже имел возможность убедиться, что всей мощи его тренированных мышц не хватает, чтобы вырваться из надежного захвата противника.

— Ладно, ладно, одолел! — прохрипел, наконец, здоровяк, тужась с бессильной яростью. — Сейчас ведь руку сломаешь!

— Ты бы лучше о жизни своей беспокоился, а не о руке, — заметил Чиж, и, усмехнувшись, добавил:

— Уж слишком ты самоуверенный, парень. Не стрелял почему-то. Хотя, кажется, я понимаю, почему… Сергей, ты как там? — Он спросил не оборачиваясь, не отрывая взгляда от шустрого соперника, опасаясь с его стороны какого-либо подвоха.

— Нормально… — отозвался за его спиной сдавленный голос и послышалась возня — видимо Сергей пытался подняться с пола. — Здоровенный, гад!.. — Морщась от боли, жадно хватая ртом воздух, он с трудом доковылял до Скелета, удерживаемого Чижом, и, собравшись с силами, от души врезал ему по ребрам.

— Теперь квиты!

— И чего вы от меня хотите? — мрачно поинтересовался Скелет, когда его, предварительно обезоружив, рывком поставили на ноги.

— А почему ты вообще решил, что мы от тебя чего-то хотим? — играя удивление, спросил Чиж.

— Было б не так, сразу бы пришили, — буркнул тот. — Чего здесь непонятного? Эх, надо было все-таки сразу шмалять!

— с досадой добавил он.

— Значит, на силушку свою понадеялся? — утвердился в своем предположении Александр. — Живыми взять хотел? Привести к пахану — дескать, смотри, какой я умелец? Увы, парень, не заработал ты свою медаль… В общем так. Если ты хочешь жить… Ведь ты хочешь, правда? — уточнил он и, дождавшись кивка, продолжил:

— Тогда вот как мы сейчас сделаем… И попробуй мне только схалтурить…

— Все понял? — спросил он, получив от Скелета необходимые для проведения небольшой операции сведения и объяснив тому его задачу. — Тот опять молча кивнул. — Сюрпризов для нас не будет? Вас всего трое, вместе с тобой? Точно?

— Да, — коротко подтвердил тот.

— Вот и ладушки, — порадовался его ответу и послушанию Чиж. — Сергей, разряди-ка его пистолет…

— Пахан, это я, не стреляйте! Пахан! — Мышастый, еще издалека узнав голос помощника, расслабился, с облегчением опуская пистолет. Громкий топот нескольких пар ног все приближался и, наконец, в дверях гостиной комнаты возник Скелет:

— Пахан, посмотрите, кого я вам привел! — горделиво объявил он и помахал пистолетом кому-то за дверью. — А ну, вперед! Быстро! — Он втолкнул в комнату безоружного Чижа. — Вот! Этот гаденыш и куролесил! — радостно заявил Скелет. — Он и Бугая вашего положил, и моих двоих ребят тоже. А я его в подвале, суку, скрутил. — Он ткнул пленника стволом под ребро. — Как стоишь перед паханом, фраер!

— Так это ты воду мутил? — Мышастый с интересом разглядывал высокого плечистого парня. — И что ж ты за гусь такой лапчатый? Человек Лысого? — Он сделал шаг вперед и замахнулся:

— Отвечай! Ну!

— Не Лысого — Сивого, — процедил Александр и стремительно бросился на Мышастого, одновременно цепляя стоящего рядом Мурену ударом ноги под коленную чашечку. — На!

В комнату тут же стремительно ворвался Сергей и, мгновенно оценив обстановку, бросился в гущу схватки, по ходу огрев не принимающего в ней участия Скелета рукоятью пистолета по голове. Так, на всякий случай…

— Ну, вот и все! — Тяжело дышащий Александр распрямился и взглянул на товарища, справившегося со своей задачей чуть раньше — тот связал упавшего от удара Чижа Мурену в мгновение ока, словно барашка перед приготовлением из него шашлыка, а получивший по голове Скелет в этом пока не нуждался. — Здоровенный, хряк! — Чиж утер со лба пот и удовлетворенно оглядел Мышастого, корчившегося со стянутыми за спиной руками. Тот кипел, пытаясь ослабить врезавшийся в запястья ремень и изрыгал проклятья в адрес напавших и их матерей.

— Ну ты, потише! — Сергей, подскочив к нему, пнул ногой в живот, отчего Мышастый мгновенно затих — у него попросту перехватило дыхание.

— Отставить, Сергей! Не надо! — Чиж оттолкнул друга, примеряющегося нанести и второй удар, уже чисто профилактический. — Мне он нужен здоровым. Нам ведь еще разговор впереди предстоит нешуточный. Долгий и задушевный… — Он поглядел в выпученные от боли и бессильной злобы глаза Мышастого, а тот, заметив непонятное выражение на лице Александра, смог, наконец, заставить себя прохрипеть:

— Ты кто?.. Тебе чего надо?.. На кого работаешь?.. На Лысого?..

Парень долго, не отрываясь смотрел в глаза человека, который столь жестоко и отвратительно надругался над его невестой. Смотрел и молчал. Мышастому сделалось не по себе, он отвел взгляд и тоже замолчал. Происходящее ему активно не нравилось. Парень, его скрутивший, был явно каким-то странным.

— Нет, я не работаю на Лысого, — наконец ответил Александр.

— А на кого? — с надеждой спросил Мышастый, начиная прикидывать про себя, как бы договориться с этим непонятным мужчиной, глаза которого несли в себе такую мрачную угрозу, что у него невольно замирало сердце. Может дать ему денег, или посулить что-нибудь еще? И надо же, наконец, узнать — кто он такой? Мышастый с нетерпением ожидал ответа, хотя в глубине души ему что-то подсказывало — услышав этот ответ, облегчения для него не наступит, а скорее, все будет наоборот. Так и произошло…

— На Ольгу, — голосом, лишенным каких бы то ни было интонаций, ответил этот грозный и уверенный в себе человек и у Мышастого перехватило дыхание. К нему внезапно пришло понимание того, что это действительно конец. — Я работаю на Ольгу.

— На… на кого? — все же переспросил он, лелея надежду, что просто ослышался, хотя прекрасно осознавал — это не так.

— Я пришел забрать Ольгу, — четко произнес Александр. — Где она?

— А… а ты кто? — сам не зная для чего, спросил Мышастый. Может, просто тянул время.

— Я спросил у тебя — где она? — так же механически повторил Чиж.

— Она… Она… Она в комнате для… В отдельной палате… — с трудом смог ответить пахан, у него начали мелко постукивать зубы. — На втором этаже. — Какое-то безразличное поведение незнакомца, его лишенный интонаций голос, все это в совокупности навевало на него ужас. Уж лучше бы тот кричал и ругался, ему бы было гораздо спокойнее.

— Идем, — позвал Сергея Чиж. — Или нет, лучше я сам.

Один.

— А с этими мне что делать? — Тот кивнул на двух бандитов. — И с этим? — Он указал на Мышастого.

Чиж, ничего не ответив, вышел, и Сергей, пожав плечами, пробормотал сам себе:

— Оттащу-ка я вас в камеру, к санитарам. Так оно надежнее будет. — А ну, вставай! — Рывком за шиворот он поднял пахана на ноги. — И ты тоже! — Он заметил, что Скелет, слабо застонав, открыл глаза. — А тебя, дружок, кажется, тащить придется… — Он взвалил Мурену на плечо. Одну коленную чашечку повредил тому Чиж, вторую разбил уже сам Сергей. — Ну и тяжеленный же ты, сучара! — покраснев от натуги, выдавил он. — Обожрался своих протеинов, качок хренов…

Чиж, обойдя коридор, решил, что отдельная палата, скорее всего, может находиться только за этой дверью, перед которой он сейчас стоял. Она отличалась от остальных массивностью и стерильно белым цветом, а еще на ней был установлен небольшой аккуратный засов с навесным шлеперным замком, который он сразу же, не размышляя, сбил прикладом автомата. И сейчас, стоя перед этой дверью, мужчина никак не мог заставить себя сделать последнее движение, чтобы ее открыть. Это простое последнее движение… Он проделал такой долгий путь, так ждал этой встречи, пережил столько волнений, и вот… ему оставалось лишь протянуть руку, чтобы оттянуть засов, а он стоял с бешено колотящимся сердцем и никак не мог заставить себя этого сделать. «В палате… В отдельной палате…

— вспоминал он слова этого подонка. — Но почему в палате?

Негодяй что, своими издевательствами свел ее с ума? Или искалечил? И ведь еще какие-то врачи или санитары сидят в камере, в подвале. Да что здесь вообще такое творится?.. Внезапно ему в голову пришла мысль, что Оля, возможно, тяжело больна, может быть даже умирает сейчас здесь, за этой самой дверью, а он стоит как дурак и…»

Чиж сделал это последнее, так нелегко давшееся ему движение. Он открыл дверь… В прохладной тиши полуподвала, в полумраке помещения, освещаемого только медленно угасающим солнцем, пробивающимся через два маленьких зарешеченных оконца под самым потолком, он с трудом различил девичий силуэт на кровати, находящейся у стены по левой стороне. Женщина сидела неподвижно, она даже не повернула головы на звук открывшейся двери, и у Александра еще сильнее защемило сердце. Его глаза потихоньку свыклись с полутьмой и он уже смог ясно различить, что на кровати сидит именно его Оля. Но почему она сидит на самом краю, полностью голой, и даже не поворачивает к нему головы? Что же этот негодяй еще с ней сотворил? Чувствуя неожиданную слабость, охватившую все его тело, с трудом передвигая ватные ноги, он неуверенно подошел и встал напротив той, которую так любил и так искал, и которая, глядя прямо перед собой, совсем его не замечала.

— Оля… Оля, ты меня узнаешь?.. — Он спросил очень тихо, словно боясь спугнуть ее резким словом, а еще его просто подвел голос. — Оля?..

Она наконец обратила внимание на присутствие в комнате постороннего, обозначив это легким поворотом головы, но, глядя ему прямо в глаза, она одновременно смотрела сквозь него, куда-то вдаль.

— Ты… ты новый санитар? — спросила она каким-то безжизненным голосом, и он с ужасом, не веря своим глазам, увидел, что Оля устало легла спиной на мятую простыню и, закинув на кровать ноги… раздвинула их, предварительно согнув в коленях!

— Ты… Да что ты делаешь! — отказываясь верить увиденному, не своим голосом заорал Александр. От такого зрелища у него просто волосы на голове встали дыбом. — Сядь! Сядь сейчас же!.. — Схватив ее за плечи, он рывком вновь усадил на кровать, не встретив ни малейшего сопротивления со стороны безвольно поддавшегося его рукам тела. Еще он заметил, что тело Ольги покрыто многочисленными отметинами. На спине — ярко-красные рубцы, оставленные, по всей видимости, плетью; на груди и шее — синяки, кажется засосы… — Да что… Да что же это такое? — застонал Чиж, словно это его тела касалась безжалостная плеть палача. — Что они с тобой сделали?

Оля, ты меня узнаешь? Оля! Оля, да очнись же!..

— Ты новый санитар! — уже убежденно повторила она и Александр едва не заплакал от собственного бессилия. — Ты пришел что-то делать со мной? — Девушка все так же смотрела сквозь него. — Все вы… санитары, Филипыч… что-нибудь делали со мной… Иногда делали больно… иногда приятно. А ты? Что со мной будешь делать ты?

Чиж, испытывая бессильную ярость, догадался, что именно с ней вытворяли все эти санитары, а потом еще какой-то Филипыч… Они делали ей «больно» — очевидно били, может как раз плетью, от которой у нее исполосована спина. А потом делали «приятно»… «Да это же значит, что они ее попросту насиловали…» — понял он, и, сам не понимая, как это произошло и зачем он это сделал, сильно, наотмашь ударил ее по лицу:

— Дрянь! — И сейчас же раскаялся в содеянном, увидев, как безвольно мотнулась от пощечины Олина голова. К тому же он заметил, что ее лицо и без того было разбитым, припухшим, вокруг правого глаза растекался сине-зеленым кровоподтек — наверное, ее били примерно неделю — или около того — назад.

А еще только сейчас он с негодованием разглядел на груди своей девушки характерные отметины, оставленные чьими-то зубами… Ну зачем он ее ударил, зачем так сделал? Разве ей мало досталось без него? В чем она перед ним виновата? Да ведь она просто сошла с ума… Эти негодяи попросту довели ее до настоящего сумасшествия!..

Решив проверить неожиданно пришедшую в голову мысль, он схватил Ольгины руки и стал искать на них следы от уколов, в первую очередь в местах локтевых сгибов. Но, как он не всматривался, ничего похожего ему обнаружить не удалось. Да, собственно, это было видно сразу — проверял он скорее для очистки совести. Но, в таком случае, это ведь еще страшнее… Это как же нужно было над ней издеваться, чтобы довести до такого состояния без воздействия каких-либо препаратов? Это сколько же ей довелось пережить, чтобы мозг таким образом помог ей уйти от страшной реальности, включив этот своеобразный защитный механизм? Александр растерялся, не зная, что ему теперь делать… Трясущимися руками он выдернул из под Ольги простыню и укутал девушку, чтобы она хотя бы не находилась в таком виде.

Ольга, которая неподвижно сидела у себя в комнате с того самого времени, когда после истязания ее втащил сюда Мышастый, восприняла его действия с безразличием.

— Вот и ты меня ударил… — все тем же механическим голосом произнесла она. — Вот и ты сделал мне больно. Значит, ты новый санитар. И сейчас ты будешь делать со мной другое…

Вскипев, Чиж едва не ударил ее снова. «Но за что? За что? — едва не плача, спрашивал он себя. — За что мне ее бить?.. Санитары! — вдруг пронеслось у него в голове. — Это те самые подонки, что сидят здесь, в подвале. Я убью их! А кто такой Филипыч? Его я убью тоже. И еще, как говорила Таня, существуют дружки Мышастого — Воловиков и Желябов, кажется. Они тоже измывались над его Ольгой. Боже, да сколько же их всех перебывало у нее всего за какой-нибудь месяц?..»

Вдруг он нервно оглянулся, схватил автомат, который положил тут же, на Олину кровать. Но это был всего лишь Сергей, который зашел в комнату, стараясь ступать как можно тише. Сергей увидел Ольгу и в его глазах засветилась неподдельная радость. Он подбежал к Александру и возбужденно заговорил:

— Сашка! Нашел!.. Нашли. Мы нашли, — поправился он. — Поздравляю! — До чего же она красивая, твоя Оля! — Он разглядывал молодую женщину с искренним восхищением. — А в жизни она еще лучше, чем на фотографии, она у тебя такая… — Он осекся и с недоумением посмотрел на друга, даже не повернувшего к нему головы, затем на Ольгу, которая сидела неподвижно, уставившись в одну точку, и выражение радости постепенно угасало на его счастливом лице. — Что… Что произошло? А, Саша? Ее что, били? Откуда эти синяки?

— Вот и еще один санитар пришел… — тихо произнесла Ольга. — И теперь вы вдвоем будете меня…

— Замолчи! Сейчас же замолчи! — Александр опять не сдержался, рванул ее за плечи. — Ты слышишь?

Страшная догадка озарила Сергея:

— Так она… Она… — Он даже шепотом не мог произнести это страшное слово.

— Они свели ее с ума, — с горечью подтвердил его догадку Чиж. — Мы нашли ее слишком поздно. Вот так…

— Но как же теперь… — Сергей прикрыл рукой рот и во все глаза смотрел на пару, на мужчину и женщину, которые, наконец, встретилась и которые могли стать такими счастливыми, если бы…

— Оля! — еще раз попытался достучаться до ее сознания Александр. — Оля! Очнись! Это же я, Саша! Оля, это я, твой Чиж! Оля!

— Чиж… — словно в раздумье произнесла девушка и ее лицо осветилось внутренним огнем. — Чижик… Сашенька…

Когда-то у меня был один маленький чижик… — тихо заговорила она. — И я его любила… Да, Оля очень любила своего чижика… Он был таким добрым и нежным… А потом… А потом он куда-то уехал и оставил свою Олю совсем-совсем одну…

Совсем-совсем… Оля очень скучала по своему любимому чижику… А потом… — Внезапно на ее глазах выступили слезы. — Когда он ее бросил… Она на него очень обиделась и уехала тоже… Уехала далеко-далеко, совсем как он…

Чиж слушал этот горький монолог и у него тоже выступили слезы. Одна слезинка, покатившись по щеке, упала с подбородка, а вторая задрожала, пойманная ресницами.

«Подлец… — молотом стучало у него в голове. — Какой же я все-таки подлец! Уехал, не предупредив свою любимую девушку. Она скучала без меня, места себе не находила… Она, моя гордая Оленька, сама пришла ко мне домой — первой пришла, не выдержала. Она хотела со мной посоветоваться. И я бы никуда ее не отпустил. Я бы… Но что ему можно было сейчас для нее сделать? Что он мог сделать для своей нежно любимой, и невольно преданной им девушки? Что?.. Он мог, подхватив ее на руки, нести до самого дома в Приреченске… Да что там до Приреченска, он донес бы ее до самой луны! Он мог, не колеблясь ни секунды, отдать ей всю свою кровь. Что угодно… Но что сделать для нее именно сейчас? Что он может для нее сделать сейчас? Чтобы вернуть свою прежнюю Олю? Ту, веселую и счастливую Олю?.. Я убью. Я убью их всех. Я убью всех, кто к ней прикасался…»

— Оля! — не стыдясь своих слез, закричал Чиж. — Оля! Да вот же он я, твой чижик! Вот он я! Прямо перед тобой! — И схватив ее за плечи, бешено затряс безвольное тело. — Оля!

Оля!..

— Оставь… Оставь ее, Саша! — Как когда-то в случае с Таней, рука друга легла ему на плечо. — Оставь, не трогай…

Чиж, чуть опомнившись, все еще безумными глазами посмотрел на Сергея.

— Я убью их! — повторил он вслух. — Я убью их всех!..

Они вышли, оставив Ольгу, которая так и продолжала сидеть не шевелясь и не отрывала взгляда от какой-то точки, куда не отрываясь смотрела, и где только она могла что-то разглядеть. Может, что-то очень приятное для себя. Может, своего милого чижика, который ее бросил и который был сейчас где-то так далеко?..

— А что еще за Филипыч такой? — хрипло спросил Чиж Сергея. — Ты не разузнал? Кто это?

— Да подонок один, — объяснил тот, — старый уголовник.

Рецидивист. Семидесятилетний козел-чифирист.

Чиж только зубами скрипнул. Семидесятилетний! Боже!..

— Дай закурить, — попросил он Сергея. — И вообще, давай посидим, покурим. Мне бы немного успокоиться, — пояснил он, хотя тот и сам прекрасно все понимал. — Я должен убить всех этих подонков… — опять начал Чиж и неожиданно вспомнил:

— Слушай, я тут где-то гранату видел. Даже несколько. Не помнишь, где?

— Сейчас принесу. — Сергей вскочил. — А зачем тебе?

— Ты тащи. Там увидишь.

Две гранаты, которые принес Сергей, Чиж осторожно прикрепил проволокой к низу входной двери так, чтобы любой открывший дверь тут же взлетел на воздух.

— Я тоже так умею, — заявил Сергей, с интересом наблюдавший за действиями товарища. — Мы, когда брали какой-нибудь кишлак или…

— Потом свои героические байки потравишь, еще будет время, — оборвал его Чиж, одновременно выпрямляясь. — Как, не очень заметно?

— Все путем, — подтвердил Сергей. — Профессионально.

Теперь милости просим, заходите в гости! Только зачем? Думаешь, еще кто-то пожаловать может?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Чиж. Он немножко помялся. — Слушай, а откуда ты про этого старого рецидивиста узнал?

— Да когда этих в камеру отвел, а там ведь санитары…

Ну, поговорил с ними задушевно, они мне сразу все как на духу. Я им амнистию как пообещал, так они мне выложили что надо и что не надо. — И Сергей пересказал побелевшему от ярости товарищу, при каких обстоятельствах был убит Филипыч, как Олю хлестали плетью, и все другое, что творили с ней с самого начала…

— Будет им амнистия, обещаю, — проскрипел зубами тот, представив, как били, приучая к послушанию, Олю эти негодяи, а затем, как санитары, этот старый пердун, все вместе ее…

— Всем будет. Слушай, а тех двоих, что с Мышастым в этих играх участвовали, как найти, знаешь?

— Воловикова и Желябова? Да у Таньки спросим, она узнает. Уж придумали они себе развлеченьице, нечего сказать.

— Ну, мы с ними тоже еще поразвлечемся, — опять пообещал Чиж. — Дай только до них добраться!.. Ну, пошли в камеру, к этим.

Камера встретила их появление угрюмо-настороженным молчанием, ничего хорошего от их визита никто для себя не ждал, разве что причины для этого были у каждого свои.

— Ты, ты, и ты. — Чиж ткнул в сторону Мышастого и двух санитаров. — На выход.

— А я? А мы? — подали голос плененный бодровец и Скелет с дружком.

— А вы хоть знаете, куда мы их? А может на расстрел.

Тоже хотите? — Сергей усмехнулся. — Что ж, прошу! — Он сделал приглашающий на выход жест.

— Нет! Нет! — сразу сникли оставшиеся. — Мы подождем.

— Ну-ну, подождите, — согласился Сергей, запирая за собой камеру.

— Пошел! — Чиж ткнул Мышастого в спину. — А вы за ним, быстро! — подтолкнул он и санитаров.

— Куда? — напряженно ожидая ответа, спросил пахан.

Чиж задумался на мгновенье, глядя как ворочает тот связанными за спиной руками.

— Пойдем в каминный зал, погреемся, — наконец решил он.

Побледневший Мышастый побрел, еле передвигая ноги…

— А ведь здесь очень мило! — Чиж обвел помещение взглядом. — Специально для моей жены такой антураж затеян, да?

Под средневековье? И хлыст, и наручники… Ох ты ж, и даже член! — Он с омерзением взял в руки искусственный член. «Вот скот. Куда же он собирался такой загонять? — подумал Чиж, изумляясь его размерам и прикидывая на вес. А ведь эта дрянь тоже наверняка предназначалась Ольге…» Сергей тоже косился на рассматриваемый Чижом предмет с брезгливым любопытством.

Тот небрежно швырнул его обратно, на сколоченный из неотесанных досок стол, где тот гордо возвышался раньше. Затем взял лежавший рядом хлыст и, кажется, понял, что надо делать. До этого он лишь смутно представлял свои дальнейшие действия, как именно будет наказывать этого подонка, знал лишь, что не пулей — обычная смерть стала бы для того слишком легким избавлением…

— Раздевайся! — приказал он, подступая с хлыстом к Мышастому.

— Не буду! — заартачился тот. — Не заставишь!

— Воля твоя, — неожиданно легко согласился с ним Чиж, и продолжил:

— Для этого ведь у нас есть санитары. Правда? — Он поглядел на двух неважно выглядевших мерзавцев с хорошо набитыми физиономиями и принялся объяснять свою точку зрения:

— Так как стоящий перед вами человек явно является психически ненормальным, недостойным жить в обществе обычных людей, — втолковывал он присутствующим, — о чем можно судить по его действиям, предпринятым им в отношении моей жены… — Он намеренно уже второй или третий раз за вечер употребил это слово. Ему просто нравилось его произносить, а еще он считал, что это полностью соответствует действительности.

Или, по крайней мере, его горячему желанию…

— Она тебе не жена, — неожиданно возразил Мышастый, сам не зная для чего.

— И поэтому, — не слушая его, продолжил Чиж, — с ним полагается обращаться именно как с ненормальным. А посему, если больной отказывается выполнять распоряжения врача, функции которого в данном случае выполняю я, то его надо к этому просто принудить. — И неожиданно громко гаркнул на санитаров:

— Ну, чего стоим! Исполняйте свои прямые обязанности! Раздеть психопата! Немедленно развязать руки и раздеть!

Да, и не церемониться с пациентом, — добавил он, заметив, как бешено завращал глазами Мышастый, и как напряглись его мускулы. — Да по мордасам его в случае чего, по мордасам!

Как там у вас положено поступать с буйными?

«Санитары», преодолев первоначальный страх, азартно бросились выполнять распоряжение «врача», памятуя, как всего несколькими часами раньше пахан приказал избить их самих и, более того, их жизни совсем недавно висели на волоске, зависели от его решения. Да и сейчас они висели на том же волоске, только волосок этот держал теперь в руках этот незнакомец, по глазам которого было предельно ясно, как он к ним относится, и что их ожидает при проявлении малейшей строптивости. Ведь, как оказалось, они били и насиловали не кого-нибудь, а его жену…

Зал мгновенно наполнился звуками затрещин, руганью как «санитаров», так и «пациента», кряхтением, воплями, стонами боли и бессильной ярости. Вскоре Мышастый стоял перед Чижом в одних трусах, с подбитым глазом, рассеченной губой и глазами, налитыми дикой злобой.

— Привязать его к лежаку! — Тот ткнул в сторону деревянной скамьи, на которой, как он теперь знал, совсем недавно секли Ольгу трое негодяев. — И трусы! Трусы для чего оставили? Снять! — Запыхавшиеся уголовники вновь набросились на своего пахана и опять, жестко преодолев его сопротивление с помощью молодых превосходящих сил, прикрутили того к скамье животом вниз. Чиж не спеша подошел к Мышастому, осыпающему его отборной бранью, задумчиво посмотрел на стареющее, неказистое, но еще весьма мощное тело и, прикинув что-то про себя, произнес:

— Нет, не могу я этого дерьма касаться! Даже хлыстом. — И протянул Сергею:

— Хочешь?

— Да ну его… — Тот брезгливо отвернулся. — Дай-ка вот этим козлам лучше. Эти скоты что хочешь тебе сделают, лишь бы в живых остаться — хоть маму родную высекут. Это же блатняги, дерьмо собачье, которое я всегда ненавидел.

— А ну! — Чиж протянул хлыст одному из них и тот, взяв его в руки, сначала неуверенно, а потом все больше входя в раж, принялся щедро осыпать своего пахана ударами увесистого хлыста.

— И действительно, дерьмо, — глядя на него с брезгливостью, согласился Чиж. — Верно ты говоришь. Ему лишь бы самому выкрутиться, а там и родную мать можно… Ты продолжай, продолжай, мразь! — рыкнул он на остановившегося было, и вознамерившегося ему что-то ответить палача.

Мышастый, елозя по жестким доскам, то стонал, то хрипло ругался, потом просто орал, а когда понял, что его могут попросту забить до смерти, взмолился, выискивая глазами Чижа:

— Подойди парень, прошу…

Жестом приостановив экзекуцию, тот склонился над тяжело дышавшим паханом:

— Говори, только короче.

— Слушай, парень, денег дам, только прекрати…

— Сколько? — деловито спросил Чиж, якобы заинтересовавшись этим предложением.

— Десять тысяч, — после небольшой паузы выдал пахан. — Долларов, конечно, — торопливо добавил он, боясь, как бы тот не счел названную сумму издевательской.

— Мало! — сухо ответил Чиж и махнул рукой:

— Продолжать!

Через некоторое время, сквозь вопли и ругань, до ушей Чижа и Сергея донеслись посулы уже двадцати, тридцати тысяч, а когда санитар попросил разрешения перекурить, Мышастый выдавил сквозь стон:

— Сто тысяч даю. Тебе их на всю жизнь хватит.

— Ты мою жизнь не меряй, о своей пора подумать, гнида.

— отрезал Александр и скомандовал:

— Развязать!

— Вот и ладно! — обрадовался Мышастый, решив, что тот все же согласился с его предложением, но услышав следующую команду: «В спортивный зал его!», понял, что задумал Александр, и что его там ожидает…

Когда избитого, упирающегося изо всех сил пахана по приказу Чижа подтащили к «козлу», он, напрягшись, отшвырнул своих бывших помощников и упал перед ним на колени:

— Нет! Не делай этого! Я тебя прошу!

— Ольга тебя тоже просила… — с каменным лицом ответил Александр. — Привязать его! — отдал он распоряжение уголовникам.

Те, в очередной раз преодолев яростное сопротивление своего пахана, который, собрав свои последние силы, бешено оборонялся, все же в конце концов прикрутили его руки и ноги к металлическим стойкам-ногам спортивного снаряда, где до него когда-то мучилась Ольга.

— Нет! Нет! — взревел красный от натуги пахан. — Только не это! Я миллион дам! Миллион!

— Ишь ты, — восхитился Чиж, — уже до миллиона догнал! — И не слушая его больше, повернувшись к санитарам, спросил:

— Ну, кто хочет быть первым?

Видя, как они замялись, неуверенно поглядывая друг на друга, он достал из-за пояса пистолет:

— Я вижу, вас надо уговаривать? — И сообразив, в чем дело, поспешил их успокоить:

— Да вы не переживайте, он все равно отсюда живым не выйдет. Все останется между нами.

— А мы? — решившись, спросил один из санитаров. — Нас ты отпустишь?

— Отпущу! — глядя ему прямо в глаза, твердо пообещал Александр, опять не слушая взвывшего от ужаса Мышастого, который услышал свой приговор. — Сделаете все, что я от вас потребую, и будете свободны.

— Слушай, а может ты его просто пристрелишь, да и дело с концом? — неуверенно спросил друга Сергей. — Все же такое паскудство затеял…

— Что? — вскипел Чиж, и даже схватил Сергея за грудки.

— Уже жалеть этого поганца стал? Может, вообще его теперь с поклоном отпустить, да еще извиниться за причиненные неудобства? Если тебе такое зрелище не по нутру, то проваливай с глаз моих долой, я один доведу дело до конца. Только знай, я не делаю с ним ничего того, чего бы он не совершил с моей невестой. И через это… — он кивнул в сторону «козла», — и через порку, через все она прошла. Понял? Ты просто не все знаешь.

— Ну чего ты взбеленился? — Сергей с трудом оторвал от себя вцепившегося мертвой хваткой Александра, немного смущенный признанием друга, сделанным в горячке. Только сейчас он узнал часть из того, что похитители сделали с Ольгой. — Тебе решать. Поступай, как знаешь.

— Ты, второй, подойди сюда. Мне что-то сказать тебе надо, — позвал вдруг Мышастый.

— Подойти? — спросил Сергей Чижа. — И почему он именно меня зовет?

— Наверное считает, что тебя легче разжалобить или купить будет, ты же за него заступился. А ты, в свою очередь, на меня повлияешь. — Александр усмехнулся и пожал плечами. — Подойди, если хочешь.

Подошедшего Сергея пахан попросил нагнуться и что-то торопливо зашептал ему в ухо…

— Так и есть, деньги предлагал, — вернувшись, поделился тот. — Он выглядел слегка возбужденным. — Они здесь, в каминном зале. Может, возьмем? Их много, больше полумиллиона, если он только не врет. — Озвучивая невероятную для них обоих цифру, Сергей перешел на шепот.

— Продолжаем! — объявил Чиж, и Мышастый обреченно взвыл, поняв, что его посулы пропали даром, как, наверное, и деньги. — Ну, чего стоите? — с угрозой в голосе спросил Александр у застывших санитаров.

— Мы… мы не сможем.

— А, так вам, скотам, только женщин подавай? Да красивых? Может вам лучше Ольгу сюда привести?

Он подскочил к одному из санитаров и ударил его так, что тот отлетел и с размаху врезался в зеркальную стену головой, отчего одно из составляющих ее больших зеркал треснуло в нескольких местах. — Зеркало бьется — к несчастью, — мрачно прокомментировал Чиж. — Для вас, разумеется, к несчастью. Видать, не случится больше, ребята, в вашей жизни ни одной женщины. Ни красивой, ни любой другой. Ладно… — бросил он второму санитару. — Поднимай своего дружка, отвязывайте этого урода, и тащите в каминный зал. — Он вдруг тоже почувствовал омерзение к своей собственной затее. — Да быстро же! — Мышастый притих, гадая, зачем этот парень приказал вернуть его туда, где они недавно были…

В каминном зале, куда уголовники притащили пахана, пришлось, как и в спортзале, зажигать свет — на улице быстро темнело.

— А это еще что за херня такая? — Чиж подошел к каменному аквариуму и заглянул внутрь. — Пиявки? — Он недоверчиво посмотрел на Сергея. — Нет, ты только посмотри!

— Пиявки! — подтвердил тот. Он, как и товарищ, рассматривал копошащуюся черную массу с омерзением. — Во твари!

Только на кой они ему сдались?

— А я, кажется, знаю, для кого они предназначались, — догадался Чиж. — Для моей Ольги, да? — Он в упор посмотрел на Мышастого, который промолчал и отвел глаза. — Ну ничего, сейчас ты сам с ними и порезвишься, — пообещал он. — А ну-ка, ублюдки… — Он повернулся к переминающимся с ноги на ногу в ожидании очередных его указаний санитарам. — Связать его так, чтобы он не мог пошевелиться. Спеленать, чтобы он выглядел, как эмбрион в чреве мамаши — ясно? Короче, сделать из него куль, а на руки надеть наручники. Сделали — и оба свободны. Время пошло.

— А что ты с ним хотел сделать, пока пиявок не увидел?

— поинтересовался Сергей.

— На кол посадить, — коротко ответил Чиж.

— На какой еще кол? Настоящий кол? — Сергей смотрел на него во все глаза. — То есть, вытесать настоящий кол, и…

— Слушай, ты меня достал! Вон кол, на который я хотел его посадить. — Он кивнул в сторону гигантского фаллоса. — Только потом… Передумал потом, в общем. Не надо нам уподобляться этой мрази, ты прав. В общем, в спортивном зале я слегка погорячился, извини.

Сергей во все глаза смотрел то на «кол», то на Чижа, и не знал, как ему реагировать. Смеяться ему почему-то не хотелось…

— Все? Мы свободны? — Выполнившие последнее распоряжение санитары смотрели на Чижа подобострастно, с надеждой. — Ты нам обещал, ты дал слово.

— Я слово держу. Свободны! — подтвердил тот. — Счастливо вам, ребята!

Громко топая башмаками, двое радостно помчались к выходу наперегонки, пару раз недоверчиво оглянувшись на ходу — очевидно, побаивались выстрела в спину.

— Зачем ты их отпустил? — возбужденно спросил Сергей, порываясь броситься за ними вдогонку. — Что, разве ты раздумал мстить им за Олю? — И вдруг, что-то вспомнив, поглядел на Чижа — догадался. Они одновременно мрачно усмехнулись…

Через несколько мгновений дом потряс мощный взрыв, от которого с потолка посыпалась штукатурка, а стены покачнулись, словно от удара по ним железной бабой.

— Я выполнил свое обещание, — сказал Чиж. — Я их отпустил.

— Аминь! — изрек Сергей.

Александр подошел к скорчившемуся на полу Мышастому, по телу которого периодически пробегала слабая дрожь, и, схватив его в охапку с такой легкостью, словно тот был совсем невесомым, не спеша подошел к каменному аквариуму. Затем, в последний раз взглянув в наполненные страхом глаза мужчины, который из-за прихоти, из садистских побуждений и обыкновенной похоти причинил столько боли и страданий его любимой женщине, бросил того в воду, к тварям, заготовленным тем для его невесты…

— Сергей, помоги? — попросил Чиж. — Знаешь, что-то я выдохся. Еще полчаса назад готов был взять нож и отрезать от него по маленькому кусочку, а теперь… Перегорел я.

— А что нужно делать?

— Еще гранату найдешь? — Сергей молча кивнул. — Возьми гранату, веревку, и сделай так, чтобы этот… В общем, чтобы у него не было возможности выбраться. Наручники он снять не сможет, развязаться тоже, но вдруг изловчится как-то вывалиться за борт. Понимаешь? — Сергей опять кивнул. — Но это только на всякий случай. Вообще, сделай так, чтобы он и пошевелиться не мог, не то что вынырнуть.

— Сделаем! Я мигом! — крикнул Сергей, убегая…

Закурив, Чиж с Сергеем стояли и, преодолевая отвращение, смотрели, как тело брошенного в аквариум человека моментально облепили черные извивающиеся тела многочисленных кровососов. Мышастый, потерявший на какое-то время сознание, очнулся при соприкосновении своего тела с холодной водой и сразу догадался, зачем его бросили в мини-бассейн. Он попытался предпринять что-либо для своего спасения, напряг мускулы, пробуя делать хоть какие-то движения, но его тело было жестко зафиксировано таким образом, что он мог лишь частично приподнимать голову над поверхностью воды, чтобы не захлебнуться. Когда мышцы шеи слабели, его голова опускалась под воду, чтобы через какое-то время вынырнуть вновь… Когда Мышастый, продолжая бороться за свою жизнь, набираясь сил, упрямо высовывал ее над поверхностью воды, чтобы заглотнуть хоть немного воздуха, друзья замечали, как с каждым очередным выныриванием его лицо все больше чернело от моментально присасывающихся к нему паразитов. С каким-то благоговейным ужасом, позабыв о тлеющих в руках сигаретах, они смотрели на приворожившее их зрелище, пока, наконец, тело их врага не покрылось черной массой полностью, не оставив ни единого свободного от их жадных тел клочка человеческой плоти.

— Господи, да сколько же их там? — недоверчиво тараща глаза, прошептал Сергей. — Сашка, ему каюк, да? Он больше не выплывет? Ты что-нибудь знаешь о пиявках? Как в таких случаях все происходит?

— Каюк! — подтвердил тот. — Точно не знаю, но думаю, он просто будет постепенно подыхать от потери крови. Насосавшись досыта, эти твари станут от него потихоньку отваливаться, но их места сейчас же займут другие, голодные, пока не высосут из него все до капельки. Судя по их количеству, этой мерзости хватит на нескольких таких Мышастых. Они же высасывают значительно больше своего веса, увеличиваются в размерах… В общем, ему хватит. — Бросив окурок своей сигареты туда же, в воду, он повернулся к Сергею:

— Ну что, пойдем?..

Зайдя в комнату Оли, Чиж с горечью убедился, что та даже не поменяла позы, пребывая в том же положении, в каком он ее запомнил, покидая палату. И все так же она не повернула к вошедшим головы.

— Оля! — Александр осторожно тронул ее за плечо. — Оленька, ты меня слышишь? Все закончилось, милая, сейчас мы с тобой отсюда уйдем. — Он, словно пушинку, подхватил ее на руки, крепко прижав к себе такое любимое и такое желанное тело, перенесшее столько мучений, но не успел двинуться к выходу, как его остановил голос Сергея:

— Сашка, ты что, так и понесешь ее в простыне? Ведь нам столько ехать! А ну как придется остановиться где-нибудь?

Мало ли, дорожники тормознут или она придет в себя, захочет выйти? Переодень-ка ты ее быстренько. У нее есть что-нибудь?

Да вон же — это наверняка ее платье… — Он заметил его висящим на спинке стула.

— Оленька, давай-ка мы с тобой сейчас переоденемся…

Чиж осторожно поставил Ольгу на пол, и убедившись, что она может самостоятельно держаться на ногах, только тогда окончательно отпустил свою девушку, принимая платье из рук Сергея. Ольга спокойно, словно находилась в комнате одна, нисколько не стесняясь присутствия мужчин, позволила Александру скинуть с себя простыню и послушно держала руки, которые он приподнял ей, чтобы надеть платье… Сергей, стоя с открытым ртом, не отрываясь смотрел на обнаженное тело молодой женщины, завороженный его ослепительной красотой, будучи просто не в силах отвести от него глаз. И только гневный взгляд, брошенный на него обернувшимся Александром, с трудом привел парня в чувство. Только тогда он, проделав над собой немалое усилие, сглотнув, смущенно оторвался от такого фантастического зрелища женской красоты, восторга от созерцания которой не могли испортить даже многочисленные отметины, оставленные на коже безжалостно терзавшими женщину подонками.

Александр очень медленно, осторожно помог Ольге продеть в проймы руки, опустил платье, отыскал взглядом босоножки, опять усадил ее на кровать, присел на корточки и помог теперь обуться. Девушка, никак не реагируя на его хлопоты, безропотно позволяла производить с собой все эти действия, словно была лишь бездушной куклой, с которой играл какой-то мальчишка-переросток.

— Оленька, ты сможешь идти? — спросил Чиж, и, не дожидаясь ответа, зная, что его не последует, вновь подхватил ее на руки. Ему было просто приятно ее держать, прижимая к самому сердцу. Ведь он все-таки нашел свою Олю и действительно мог нести ее хоть до самой луны безостановочно, лишь бы убеждаться в реальности ее существования, ощущать тепло ее кожи и просто вес любимой женщины… Когда она неожиданно обняла его за шею, он с надеждой заглянул ей в глаза, но тут же с разочарованием убедился, что никаких изменений не произошло, она оставалась столь же безучастной ко всему, как и прежде, а обвила его руками, видимо, чисто рефлекторно. — Ладно, пойдем… — Он вздохнул, и стараясь идти как можно более плавно, бережно понес Олю к выходу.

— Постой! — вдруг крикнул ему Сергей, когда они миновали развороченный взрывом вход. Вместо дверей здесь теперь зиял пустотой огромный проем, в который мог проехать как минимум микроавтобус. Здесь же, далеко отброшенные взрывом, валялись искореженные тела двух санитаров. Он заметил, что у одного из них оторвана рука и снесена половина головы, а второго даже не стал разглядывать. — Ты что, так и собрался нести ее до автомашины? — спросил он Александра, обернувшегося к нему с недоумением.

— Что за глупости ты спрашиваешь? — не понял тот. — Конечно!

— Ведь темно! — возразил Сергей. Действительно, уже начинало смеркаться. — Ты ведь можешь где-нибудь споткнуться, упасть и повредить Оле.

Только упоминание о возможности навредить своей любимой девушке заставило Чижа недовольно остановиться.

— Ты что, предлагаешь пригнать сюда машину? — раздосадованный неожиданной задержкой, спросил он.

— Ну конечно! — крикнул Сергей, уже удаляясь. — Жди меня здесь! — Его силуэт мгновенно растворился в густеющей на глазах тьме.

— Сейчас, Оленька… Сейчас, милая… — нежно шептал Саша на ухо женщине, которая, не отвечая, все смотрела, смотрела вдаль. — Да что же это за напасть такая? — едва не плача от жалости к ней, спросил неизвестно кого Чиж. — Как же мне теперь с тобой быть?..

Раздалось знакомое урчание двигателя и свет автомобильных фар на мгновенье ослепил Чижа, который недовольно крикнул выскочившему из машины товарищу:

— Да погаси же ты свет!

— Порядок! — крикнул тот. — Неси ее сюда!.. Но почему ты не сел рядом с ней? — спросил Сергей через минуту, уже готовый тронуть с места.

Чиж, усевшийся на место рядом с водительским, ничего не ответил. Да и что он мог ответить? Что он немного побаивается сесть с Олей рядом? Поймет ли тот его правильно? Поймет ли волнение, с которым он ожидал того момента, когда девушка придет в себя… Как она воспримет его присутствие, если это случится? Может, она так и не простит ему того неожиданного отъезда? Или, может, она вообще его просто давно разлюбила?..

— Трогай! — вместо ответа наконец выдавил он.

— А как же те, в камере? — вспомнил Сергей, набирая скорость. — Пусть сидят?

— А! — Александр отмахнулся. — Что им сделается? А сгниют в этой камере, так и хрен с ними.

— Стоп! — Сергей вдруг что-то вспомнил и развернул машину. — Олины вещи надо забрать. Я видел там ее чемоданчик.

— Да что ты все тянешь? — разозлился Чиж. — Ну давай хоть побыстрее, — попросил он, видя, что товарищ, совершенно его не слушая, выскочил из машины и уже несется к некогда существовавшему входу, — а то мы никогда отсюда не уедем! — Последние его слова повисли в воздухе — тот давно скрылся в доме. — Да делай ты, что хочешь… — уже совсем тихо пробормотал тогда он.

Пересев на водительское место, чтобы можно было рвануть с места при любой неприятной неожиданности, Александр сейчас же об этом пожалел. Теперь он спиной чувствовал направленный прямо на него пронзительный Ольгин взгляд и боялся к ней даже повернуться, хотя знал наверняка, что она все равно смотрит сквозь него, его самого при этом не замечая. За все это время она не произнесла ни единого слова… Когда он увидел, что из дома выскочил Сергей, весело помахивая на ходу Ольгиным чемоданчиком, он испытал облегчение.

— Готово! Вперед, шеф, трогай! — бодро скомандовал тот, сев рядом с Чижом и плюхнув чемоданчик к себе на колени.

— Ну, наконец-то! — Чиж с облегчением тронул с места…

— Стоп! — вдруг хлопнул себя по лбу Сергей, когда они удалились от особняка уже довольно далеко. Он опять о чем-то вспомнил. — Разворачивай машину!

— Ну что еще на этот раз! — громко и зло заорал Чиж, уже совершенно не сдерживаясь. — Что ты на сей раз забыл?

Пачку сигарет?

— Не пачку! — Сергей покрутил пальцем у виска. — И не что, а кого! Таньку мы с тобой забыли, вот кого! Она ведь, бедная, так и сидит, небось, на стройке!

Чиж растерянно ахнул.

— И правда! Она наверняка и нос высунуть оттуда боится.

После всего с ней произошедшего-то… — Он беспрекословно развернул машину и они помчались назад, словно место, которое они никак не могли сегодня оставить, было заколдованным…

— Таня! Танюшка! Ты где, Таня? — звал Сергей, вглядываясь во тьму. — Танька, твою мать! Да где же ты! Неужто ушла?

— озадаченно спросил он сам себя и уже собрался уходить, как вдруг услышал доносящиеся из угла тихие всхлипы. — Да что ж ты, дура, не отвечаешь? — разозлился он, разглядев, наконец, маленький темный комочек, почти слившийся со стеной и неразличимый во тьме. — Пойдем же! — Подскочив к ней, он схватил девушку за руку. — Ну, чисто дура!

— Я… я боялась отвечать… — всхлипывала Таня, недоверчиво вглядываясь в Сергея, словно желая убедиться, он ли это на самом деле. — А вдруг это опять бандиты?

— Вот уж, воистину, пуганая ворона и куста боится! — Тот засмеялся. — Теперь эти бандюги тебе, небось, до самой смерти по ночам сниться будут? Ты что же, так и проплакала здесь все это время? И не вставала даже? — Он припомнил, что они оставили девушку в точно таком же положении, в этом же самом углу.

— Ну да… — Ее слезы стали, наконец, заканчиваться. — Вы же мне строго-настрого… Вот я и сидела, даже пошевелиться боялась…

— Молодец! — похвалил Сергей, стараясь не рассмеяться.

— Да ты ведь просто молодчина, Танюха!

Открыв дверцу машины, он впихнул девушку на заднее сиденье, к Оле, затем сел на свое место:

— Трогай! — Он с облегчением захлопнул за собой дверь.

— Теперь точно — все. Наконец-то, вроде бы все в сборе, больше ничего и никого не забыли.

— Ну, слава богу! — Чиж с неменьшим облегчением набрал максимально возможную для неровной дороги и старичка-»Москвича» скорость, и через какое-то время они уже выезжали на шоссе. — А что, Танюшка, хватило тебе сегодня впечатлений? — поинтересовался он, просто чтобы не молчать, и сейчас же об этом пожалел. Притихшая вроде девушка опять разразилась потоком слез:

— Да уж хватило… На всю жизнь теперь хватит… — дрожащим голоском выдавливала она из себя вперемешку со всхлипами. — И избили меня, и изнасиловали, и напугали до смерти, и вообще, чуть не убили…

— Да-а… — задумчиво протянул Сергей. — А ведь, как ни странно, но ведь жизнью ты обязана своему шишковатому. Должна бы благодарить его, что он в кусты тебя утащил. Если б ты хоть ненадолго задержалась на том самом месте, среди машин… — Он присвистнул и покачал головой. — В живых-то из них всего пара человек осталась. Вот так.

— Да будь он проклят, Шишка этот! — с неожиданным гневом заявила молодая женщина. — Он нос мне сломал! Набок его свернул, подонок, как я теперь буду… Что мне, всю жизнь теперь уродиной ходить? И еще сделал… Сейчас мне так больно там везде. И еще… И еще я туфлю потеряла! — неожиданно для всех и в первую очередь для самой себя закончила Таня, вызвав громкий веселый хохот.

— Ну, ты даешь, Танюха! — смог, наконец, выговорить Сергей. Он только сейчас заметил, что та до сих пор так и держит в руке единственную уцелевшую из пары туфлю. — Да выкинь же ты ее, наконец! — Он отобрал ее у Тани и решительно бросил в открытое окно. — Новые тебе купим, не беспокойся! И нос тебе сделаем, будет еще краше прежнего! Да при виде тебя все мужики падать будут штабелями возле твоих ног, как и прежде. Ты же красавица! Ведь падают, а, Танюшка?

— Падают. Еще как падают, — подтвердила довольная комплиментом Таня. К радости Сергея она моментально перестала плакать. — Только мне не нужны никакие штабеля, хватит с меня уже всего. Мне теперь один нужен, единственный.

— Эх, честное слово! — Сергей вздохнул. — Не будь у меня Вики, черта с два бы я тебя упустил. Такие девчонки на дороге не валяются, — уже вполне серьезно закончил он.

— А ты знаешь, сколько сейчас такие операции стоят? — благосклонно выслушав его признание, опять вспомнила женщина о своем изуродованном носе. От приятных слов Сергея она почти успокоилась. Он, кстати, ей тоже очень понравился, она давно посматривала на него с интересом, изучающе. — Получается, за те деньги, что на операцию потребуются, мой нос на золотой сменить можно было бы.

— Ничего! — Сергей загадочно улыбнулся. — Сделаем мы тебе нос, я обещаю! Хоть золотой, хоть какой. Даже бриллиантовый справить можно.

— Что, неужто миллионером стал? — улыбнулась и девушка.

— И когда только успел?

— А вот и миллионером, а вот и стал, — на полном серьезе ответил Сергей, и хотел добавить что-то еще, но тут сзади раздался радостный возглас Тани, которая наконец-то окончательно пришла в себя:

— Боже мой! А я-то, дура, все про свой нос, да про свою туфлю… Это ведь Оленька? Правда? Парни, так вы ее все-таки нашли? Она жива! Ур-ра!.. Молодчины, я вас поздравляю! Сашка, особенно тебя! Так познакомьте же меня с ней скорее… — И, вглядываясь в сидящую рядом женщину, произнесла:

— Оленька, меня зовут Таня. Я очень за тебя переживала, правда! Вот и парням хотела помочь, да сама, видишь, как вляпалась. Еле ноги свои унесла, спасибо им, что помогли, а то не знаю, чем бы все для меня закончилось… — Только сейчас она остановила поток изливавшейся из нее радости, осознав, наконец, что не все в порядке — в машине нависла какая-то тягостная тишина. От нее и Ольги вдруг отвернулся Сергей, уставился сквозь лобовое стекло, да и Чиж вглядывался в пустынную дорогу чуть более пристально, чем того требовала необходимость.

— Ой! — опомнилась Таня. — Я что-то не то сказала, да?

Извините меня, болтунью, это все от радости… — Она внезапно сообразила, что Ольга до сих пор даже не повернула к ней головы, и вообще, за все время, что она находилась в машине, та не произнесла ни единого слова и не сделала ни единого движения. Девушку озарила, наконец, страшная догадка, она, кажется, поняла, почему так странно себя ведет и молчит эта молодая красивая женщина, сидящая рядом с ней… — Боже мой!

— испуганно прошептала Таня. — Боже мой! Оленька, милая, что же они с тобой такое сделали… Подонки! — Она попыталась осторожно приобнять девушку, пострадавшую столь чудовищным образом. — Оленька… Бедная ты моя, бедная…

— Не надо, Танюшка, — мягко остановил женщину Чиж. — Не трогай ее. Олей теперь должны заняться врачи. Лучшие врачи, я обещаю. Правда, на это нужны деньги, и, пожалуй, побольше, чем на твой нос, но я постараюсь. Я очень постараюсь. И, кажется, я даже знаю, к кому надо обратиться за помощью. Нет, я уверен в этом.

— Да что деньги! Это не проблема! — внезапно громко оборвал его Сергей. — Есть у нас деньги! — Он похлопал по Олиному чемоданчику, который на протяжении всего пути старался не выпускать из рук. — Не хотел я тебе, Сашка, пока говорить, да какая разница — раньше, позже… Смотри! Все смотрите! — Он раскрыл Ольгин чемодан и все увидели, что поверх женской одежды лежит дипломат из коричневой кожи. — Вот! Любуйтесь! — Сергей щелкнул замком…

Все завороженно смотрели на аккуратно уложенные пачки зеленых банкнот, только Оля все так же смотрела вдаль, по-прежнему не видя там ничего.

— Вот это да! — ахнула Таня. — И сколько же там? Ты говорил… Неужели действительно миллион?

— Ну, — с напускной важностью ответил Сергей, — я пока не пересчитывал. Миллиона, пожалуй, там не будет… Мышастый говорил, семьсот с чем-то тысяч.

— Семьсот тысяч… — прошептала девушка. — Надо же…

— Все-таки взял, — констатировал факт Чиж и по его голосу никак нельзя было догадаться, одобряет он поступок товарища, или наоборот.

— А что? — запальчиво начал тот. — Сейчас скажешь — деньги врага, грязные деньги, и все такое прочее? А я чхать на все это хотел! Понял? С высокой колокольни!.. Он, думаешь, эти деньги, что, честно заработал? Да ведь он их обманом да насилием из честных людей повышибал. Грабежом, да рэкетом всяким. Так пусть они хоть сейчас нормальным людям послужат! Вон, Таньке нос делать надо? Надо! А изнасилование? Ведь ей еще свои женские дела наверняка лечить придется… А на лечение сколько уйдет? Или, вон, сам говоришь, Олю надо в порядок приводить, на ноги ее ставить… А кто ее до такого состояния довел? Не этот ли самый подонок? Вот и попробуй теперь объяснить, почему это его деньги не могут послужить на восстановление всех тех разрушений, что он же и произвел, а? Скажи, кто из нас прав? Давайте, все свое мнение скажите!

— Да я, собственно… Я и не говорю ничего, — поразмыслив, ответил Чиж. — Просто я как-то не задумывался над этим.

Да ты и прав, наверное.

— Ага, видишь! — обрадовался Сергей. — Вот так-то! Туфлю Танькину спер — пусть расплачивается! — Все рассмеялись, опять вспомнив о злополучной туфле молодой женщины.

— Да это не он спер… — сквозь смех выдавила Таня. — Она у Бодрова в машине осталась. Тоже порядочная сволочь…

— Она вдруг посерьезнела, вспомнив что-то неприятное.

— Подождите, подождите, мальчики, — тут же еще что-то припомнила Таня, — а сам Мышастый… Что с ним? Он жив? Ведь я… Ведь мне… Он меня за те кассеты теперь просто убьет!

И еще… Я у него работать больше не собираюсь! — Она разволновалась, и уже почти кричала. — Ни за что! Хватит уже с меня его издевательств!

— Да не беспокойся ты, Танюха. Нет больше твоего Мышастого. Ты свободна.

— А где он?

— А его пиявки сожрали, — как-то буднично проговорил Сергей, успокаивая Таню.

— К-какие еще пиявки?.. — с ужасом переспросила девушка, решив вначале, что просто ослышалась. — П-пиявки? Настоящие пиявки? Ты что, специально меня пугаешь?

— Ну да, пиявки. Обычные медицинские пиявки. Они даже полезные, вообще-то, — так же спокойно продолжил парень. — Маленькие такие, черненькие. — Обернувшись, он с интересом наблюдал за реакцией молодой женщины, которая, кажется, опять собиралась заплакать, у нее даже задрожали губы.

— Да ладно тебе, Серега, — вмешался Чиж, — прекрати девчонку до истерики доводить… — И вдруг напрягся:

— Ого!

Кажись, омоновцы! — Он разглядел водителя и сидевшего рядом с ним офицера несущейся навстречу машины — оба были в камуфляже. — А ведь они наверняка туда направляются. Ну, где мы только что были. Надо же, сколько времени прошло, пока они трепыхаться начали! — Он покачал головой. — Команда быстрого реагирования называется!

— А может, там в поселке просто нет телефонов? — предположил Сергей. — Все, кто слышал перестрелку и взрывы, сидели, небось, по домам, да нос на улицу высунуть боялись, а сейчас кто-нибудь из них до города добрался. Не у всех же мобильники имеются… Эй, ты что делаешь! — закричал он, едва не грохнувшись головой о лобовое стекло, настолько резко затормозил Чиж. — Куда ты? — Он понял, что тот собрался произвести разворот. — Ты что, спятил?

— Знаешь, — ответил Чиж, — вот Таня только что интересовалась, жив ли Мышастый, а ведь… Что, если его пиявки так и не доконали? Если он еще не сдох? Ведь это я так, предположил просто, что они должны всю кровь из него высосать. А если нет? Ведь я все-таки не зоолог, или кто там по этим гадам? Серпентолог? Хрен его знает! В общем, вдруг я ошибся?

— А граната? — напомнил Сергей.

— А если она не сработает?

— Да какие пиявки? — опять встряла Таня. — Она все-таки не выдержала, опять начала всхлипывать. Ей было страшно слышать такие ужасные, отвратительные слова: «пиявки», «сдох», «высосали всю кровь»… — Да что вы там такого наделали, ребята? — взвизгнула она, но ее никто не слушал.

— Ну и что, даже если он и не подох? — спросил Чижа Сергей. — Ты что, с омоновцами воевать собрался? С ума сошел, да? Отбивать его, что ли, у них будешь, чтобы самому прикончить? Да ты не гони, не гони! — Он схватил друга за руку. — Да стой же ты, больной! — Но Чиж упрямо набирал скорость.

— Буду! — твердо ответил он. — Если он останется жить, я Ольге никогда в глаза не смогу посмотреть.

— Да стой же ты наконец! — потеряв терпение, бешено заорал Сергей и опять перехватил руку товарища, собравшегося переключить скорость. — Ты можешь хоть раз в жизни послушать других? Я смогу, я не смогу! — передразнил он друга. — Я решил, я подумал, я приказал! Я, я, я!..

— Ну хорошо, я слушаю, — спокойно, не глядя на Сергея, произнес Чиж. Он все-таки остановил машину. — Только покороче. У меня времени нет.

— Короче, так… — начал тот нерешительно, но закончил одним махом:

— В общем, не надо никуда ехать! Нет больше Мышастого! Кончился! А сейчас поворачивай обратно, а то мы действительно никуда не уедем, как ты сам недавно ругался.

— Как так? — повернулся к нему Александр. — Объясни.

— Ну, понимаешь, когда я якобы за одеждой Олиной ходил, — принялся объяснять Сергей, — я ведь не только ее одежду и деньги из тайника забрал. Я там постоял, подумал, подумал…

А ведь действительно, ты же не зоолог, или как там они называются? В общем… В общем, я его ножичком по горлу на всякий случай полоснул. Вот тебе и весь сказ. — Он повернулся к побледневшей Тане:

— Только, Танюша, умоляю, давай без истерик, и не рыдать, договорились? Прости за все эти подробности, но ты сама тоже спрашивала. Завтра, короче, тебе на работу выходить не обязательно, я об этом позаботился. Вот.

— Правильно! — неожиданно твердым голосом произнесла та, и даже Чиж удивленно оглянулся. — Правильно ты, Сергей, сделал, спасибо тебе за все. А насчет рыдать… Не знаю, будет ли по этому подонку вообще кто-либо рыдать. — Девушка вдруг подалась вперед, и обняв парня за шею, развернув его лицо, крепко поцеловала прямо в губы:

— Вот так!

— Ну, дела! — поразился Сергей и с восхищением посмотрел на Таню:

— Говорю же, не будь у меня Вики…

А Чиж без всяких слов, просто крепко пожал другу руку.

— Ну, тронули? — Он дал по газам, отчего Сергей теперь наоборот, резко откинулся назад и заворчал что-то насчет какого-то «хренова водилы», который чего-то там… — Вот теперь действительно все…

Когда видавший виды «ГАЗ-66», набитый омоновцами, проскочил мимо видавшего еще большие виды «Москвича», несущегося ему навстречу, молодой водитель подозрительно зыркнул в его сторону глазами. Он ехал на первую в своей жизни операцию и все чувства парня были сейчас до крайности обострены — за короткое мгновение он успел разглядеть всех пассажиров встречной машины.

— Да не дергайся ты, — усмехнулся сидевший рядом широкоплечий капитан. — Дачники какие-нибудь. Бандиты на таких не раскатывают, не бойся.

«Ага, дачники, как же… — недоверчиво подумал молодой сержант. — Что-то не больно-то похожи эти двое на обыкновенных дачников. — Но капитану он решил об этом не говорить, опасаясь, что тот начнет над ним смеяться. — А на кого, как не на бандитов были похожи пассажиры „Москвича“? А девушка, сидевшая прямо за водителем на заднем сиденье, такая красивая. Но что-то в ней было такое… Как будто она была не в себе. А может, ее взяли в заложницы?.. Нет, ничего не буду говорить, — подумал сержант. Ему и так было не по себе, а еще выслушивать возможные насмешки старшего автомашины…»

Когда дежурный принял сигнал, поступивший от какого-то дачника, выбравшегося из этого поселка и сообщившего, что несколько часов назад там шел самый настоящий бой, он как раз играл со старослужащими в домино и они ему такого нарассказывали… Интересно, врали или нет? И про то, что их бронежилеты прошибаются запросто, подобно трухе, и вообще, это просто старый, никому не нужный хлам, и что потери среди омоновцев давно превысили все мыслимые и немыслимые нормы, только это старательно скрывают… А особенно старался этот противный Гулько, самоуверенный амбал, несколько раз будто бы случайно многозначительно повторивший, что первая пуля обычно достается как раз именно водителю, чтобы, мол, машина потеряла управление…

Сержант поежился. Сволочь этот Гулько! Нельзя же так обрабатывать людей перед их первым выездом…

— Сворачивай! — скомандовал капитан. — И отсюда давай-ка чуть помедленнее…

Через какое-то время уже почти полностью успокоившийся сержант бродил возле особняка с развороченной взрывом входной дверью, и с любопытством поглядывал на искореженные автомашины бандитов, стараясь при этом не смотреть на изуродованные тела самих погибших. Его товарищи уже выводили каких-то поникших, закованных в наручники, подозрительного вида мужчин, по неизвестной причине задержавшихся в доме, и запихивали их в машину. Сержант все же держал свой автомат наготове, нервно озираясь на каждый подозрительный звук — хотя бой давно закончился, мало ли что…

— Эй! Поди сюда! Что тебе покажу! — Появившийся в проломе входа Гулько, таинственно усмехаясь, настойчиво манил его пальцем.

Опять, небось, придумал какую-нибудь хреновину! — тоскливо подумал сержант. Он помялся, но любопытство все же взяло верх…

Через несколько минут его, согнувшегося пополам, уже выворачивало прямо в злосчастный аквариум, где плавал какой-то тип с перерезанным горлом. Да это бы еще ничего, ведь он только что видел на улице зрелище куда похлеще какого-то перерезанного горла. Но эти отвратительные твари, эти мерзкие пиявки, облепившие тело… Тьфу, какая гадость! Ну что за гад этот Гулько, он ведь нарочно так делает!

— Что тут у вас? — В каминный зал заглянул капитан и мгновенно оценил ситуацию:

— Гулько! Опять ты за свои штучки? — Он нахмурился. — Все шутим, да? У парня первый выезд, а ты… Ну ничего, приедем назад, я с тобой еще разберусь, — пообещал он, — у меня на тебя и без сегодняшнего через край всего понакопилось! Иди-ка вон лучше, осматривай остальные помещения, нечего тут крутиться. Да вон лес хотя бы прочешите, возьми с собой еще кого-нибудь…

— Ну, а ты? — Он повернулся к разогнувшемуся, закончившему наконец блевать, сержанту, который тяжело дышал и виновато утирал рот рукавом камуфляжа. — Что, девица красная, что ли? Омоновец, мать твою… — Он посмотрел на подчиненного с неодобрением. — Весь аквариум заблевал, то-то эксперты-криминалисты потом тебе спасибо скажут! Да и саперы тоже… — Но заметно было, что и ему самому было немного не по себе — уж слишком торопливо он отвернулся от этой кишащей в воде мерзости. — Ладно, салага, иди-ка ты лучше на свежий воздух, проветрись…

Сержант, с трудом переставляя негнущиеся ноги, неуверенно побрел искать выход из подвала. Где-то наверху слышался веселый смех Гулько — очевидно тот рассказывал товарищам, как оконфузился молоденький, еще не нюхавший пороху сержантик. Жизнь продолжалась…

Сержант вышел на улицу и поежился. Впервые откуда-то вдруг потянуло по-настоящему холодным ветерком, очевидно, лето подходило к концу.

Это было жаркое лето. Очень, очень жаркое лето…

ЭПИЛОГ — Знаешь что, Игорь! — Таня возмущенно вскинула голову.

— Разве мы не договорились этой темы больше никогда не касаться? Договорились? Договорились! И что на тебя опять нашло? Каждый раз перед Новым Годом начинается… Словно какой-то новогодний ритуал. Придумал бы что-нибудь повеселее.

— А я все же хочу знать, — упрямо заявил мужчина, — что же, в конце концов, произошло с моей женой четыре года назад? Что за приключения у тебя тогда были? Почему ты все из города порывалась уехать, а в итоге нам с тобой так и пришлось поступить? Почему такой испуганной была? Почему тебя в милицию столько таскали? Я твой муж! Я хочу знать!

— Киножурнал такой раньше был, — заметила Таня. — «Хочу все знать!» — назывался. Ты хочешь знать, а я не хочу говорить! Ясно?

— Секреты, говоришь? — Игорь прищурился. — Девичьи? А почему у нас до сих пор нет детей? Почему врачи тебе запретили? И какие-такие внутренние повреждения половых органов у тебя были, а?

— Откуда ты знаешь? — Молодая женщина вспыхнула. — Врач не должен был тебе рассказывать! Не имел права.

— А врачи что, по-твоему, жить не хотят? — Игорь усмехнулся. — Хлебушка там с маслицем, и всего прочего не любят?

— Вынюхивал? — с негодованием спросила Таня.

— Ну, знаешь! Если моя жена… Ну, невеста тогда еще, — поправился Игорь, — лежит целый месяц в больнице и никого не хочет видеть… Особенно мужиков. Что мне было думать? Имею я право?

— Имеешь, имеешь, — неохотно согласилась Таня. — Ну, в общем… Просто я помогала двум хорошим парням спасти от верной смерти одну очень красивую девушку.

— Что ж, весьма романтично, — согласился муж. — И за это они отблагодарили тебя этими самыми внутренними повреждениями? — насмешливо поинтересовался он. — Да еще и нос для довеска сломали? Хороша благодарность, нечего сказать. Хорошие парни.

— Дурак ты! — нешуточно обиделась Таня. — Они очень даже хорошие. А вот тех, кто со мной все это сотворил, тех давно уже нет в живых. Отправились на тот свет, и, между прочим, как раз с их помощью. Понял? И деньги на операцию они мне дали. И даже больше. Мы до сих пор переписываемся, они нас с тобой в гости приглашают. И на свадьбу я тогда именно к ним ездила, помнишь, когда ты не смог.

— Ах вот оно что… — протянул Игорь. — Ну, тогда ладно. Принимается твоя версия. Ты же ничего мне не рассказывала, все темнила. И смотри мне насчет переписок всяких! — Он ревниво пригрозил ей пальцем. — Если что узнаю…

— Кстати, — тут же вспомнила Таня, и с чисто женским кокетством завертелась перед зеркалом, — раньше у меня носик все-таки лучше был, тебе не кажется?

— Дурочка! — Игорь обнял ее сзади. — У моей жены самый замечательный в мире носик. Правда, правда! И вообще, ты у меня самая-самая красивая на свете! Ведь не зря же тебя еще тогда, на конкурсе, выбрали королевой красоты.

— Ну, допустим, есть и покрасивее меня, — улыбнулась польщенная Таня, сразу вспомнив Ольгу. — И не королевой, скажем, а только финалисткой я была. А вот что касается детей… Ты ведь меня уже давно об этом не спрашивал.

— А что, уже можно? — спросил Игорь, все крепче сжимая руки.

— Давно уже… — прошептала женщина, не предпринимая попыток освободиться. — Врачи давно свой запрет сняли, не так уж плохо со мной тогда было.

— Тогда, может, прямо сейчас? — тоже прошептал он, подхватывая ее на руки и устремляясь в комнату, к дивану.

— Прямо сейчас…

Молодая светловолосая женщина со стройной фигурой внимательно наблюдала за копошащимся в песочнице карапузом. В весеннем парке уже давно зеленела листва, дул свежий ветерок, и не за горами была обычная летняя жара.

— Мама! — К ней подбежал мальчуган с серьезными карими глазами. — А Ленка опять дерется! Можно, я ее тоже — ка-ак стукну!

— Да что ты такое говоришь? — улыбнулась та, поправляя ему рубашку. — Разве можно девочек бить? Ведь ты у меня мужчина!

— А мой папа никогда девочек не бил? — Мальчуган требовательно посмотрел матери в глаза. — Никогда-никогда?

— Никогда-никогда, — серьезно подтвердила та. — Твой папа был очень храбрым и девочек никогда не бил.

— А кем был мой папа? А я на него похож? — не унимался сын.

— Очень похож, — подтвердила Светлана, уже который раз поражаясь его сходству с Сергеем Колесниковым. — А что касается… Ведь я тебе уже сто раз говорила, что твой папа был летчиком-испытателем, и погиб во время полета.

— А я, когда вырасту, я тоже буду таким же как он, летчиком-испытателем? — все допытывался мальчуган, не торопясь возвращаться в песочницу, ведь там его поджидала драчливая Ленка, а с девочками он драться не мог, даже защищаясь, давая им сдачи, потому что хотел быть таким, как его папа.

— Вот как раз таким, как он, летчиком-испытателем ты у меня никогда не будешь, это совершенно точно, — твердо пообещала Светлана. — Этого я никогда не допущу.

— А почему тот дядя все время на тебя смотрит? — сменил тему сынишка. — Прикидывается, что газету читает, а сам смотрит? Не первый раз уже! И вчера смотрел, и позавчера, и на той неделе, и раньше. Этот дядя шпион, да?

— Не знаю… Может, и вправду шпион. — Светлана покраснела, не найдясь, что ему ответить. И, чтобы скрыть свое смущение, ласково шлепнула его по попке:

— Ну иди, поиграй еще немного, а потом мы с тобой пойдем, бабушку и дедушку навестим. Ты же их любишь?

— Люблю, — подтвердил малыш. — Они мне шоколадки вкусные покупают! — добавил он, убегая…

Светлана с улыбкой наблюдала, как они со всей серьезностью мирятся с Ленкой, чтобы через пять минут рассориться вновь — та была девчонкой с характером. Вспомнив слова сынишки, она невольно посмотрела в сторону симпатичного молодого человека, сидящего на скамейке напротив, который действительно, прикрываясь газетой смотрел на нее во все глаза.

Он приходил сюда как на дежурство, не пропуская ни одного дня уже на протяжении нескольких месяцев, но все никак не решался подойти к ней познакомиться. Уже дважды она улыбнулась в его сторону, видя как неловко скрывает он свой интерес к ней за мнимой читкой газет, и молодой человек также улыбнулся ей в ответ. «А ведь скоро решится, — подумала Светлана. — И что тогда ему ответить? Хотя, кажется, про себя она уже давно все решила… Ведь нельзя жить одним прошлым, все равно Сергея уже не вернешь… Она вспомнила, как была счастлива, узнав о своей беременности, ведь тогда, после его смерти, она была готова наложить на себя руки. А вот родился у нее сынишка, и одним только своим появлением на свет спас сразу три жизни — родители Колесникова тоже были совсем плохи, когда узнали о случившемся… Надо будет сегодня непременно к ним зайти, — решила Света, — они ведь так давно не видели своего внука — уже целых два дня! А вот ее мать… Она, видимо, уже неисправима. Как все это надоело…

Но что это? Что такое? — Молодой человек решительно свернул газету, и, не отрывая от нее взгляда, уверенным шагом направился в ее сторону. Светлана почувствовала, как бешено заколотилось ее сердце и краска мгновенно прилила к лицу. — Боже, но что ему ответить? А я ведь как раз сегодня почти не накрашена… — с волнением подумала она. — Ведь не знала же, что он именно сегодня…»

— Здравствуйте, девушка, — тихо произнес молодой человек, остановившись прямо перед ней.

— Здравствуйте… — ответила молодая женщина, подняв на него свои огромные глаза, засветившиеся надеждой.

Из песочницы, забыв на время про забияку Ленку, за ними внимательно наблюдал темноволосый мальчуган…

На открытой веранде, расположенной недалеко от моря и являющейся собственностью одного из отелей модного средиземноморского курорта, вечером собрались пятеро старых друзей.

Они намеренно выбрали самое окончание мягкого бархатного сезона, когда иссякает основной поток отдыхающих, и сейчас, в этот предзакатный час, кроме них на веранде сидел поодаль лишь меланхолического вида старик со спутницей своего же возраста, очевидно, супружеская пара, да бармен, находясь за стойкой, углубился в основное барменское занятие — в очередной раз протирал и без того чистые бокалы. При этом он не отрываясь смотрел на двух молодых элегантных дам в роскошных туалетах, которые, облокотившись о перила, обрамляющие веранду, тихо о чем-то беседовали, в то время как трое их спутников сидели за одним из столиков, расположенных неподалеку от разговаривающих женщин, и не спеша потягивали свои коктейли. Точнее, он смотрел только на одну из высоких, почти одинакового роста и одинаково стройных, ослепительно красивых женщин — на очаровательную изящную шатенку лет двадцати семи, а блондинка, ее собеседница, года на четыре моложе, интересовала бармена меньше.

«Неужели они все-таки русские? — размышлял он, выполняя свою работу с размеренностью исправно выполняющего свои обязанности кухонного автомата. — Никогда бы не поверил.» За последнее время ему пришлось насмотреться на русских в немалых количествах, и бармен был сыт ими по горло. Они поражали его своими манерами, точнее, полнейшим их отсутствием, умением поглощать спиртные напитки — в основном водку — в количествах, не укладывающихся в голове нормального человека, способностью вести себя шумно, зачастую устраивая скандалы или приставая к приглянувшимся им женщинам, и подобными выходками, отвратительность которых не могли оправдать даже непомерно большие чаевые. К тому же большинство из них, даже являясь преуспевающими бизнесменами, более походили на обыкновенных бандитов, неожиданно сорвавших банк в казино и с усердием его прогуливающих. Эти же пятеро были совсем не такими. За две недели своего отдыха здесь они приходили на веранду уже в пятый раз и вели себя вполне пристойно, своими манерами и умением одеваться превосходя многих европейцев, не говоря уже о вызывавших раздражение американцах. Пожилой человек, один из трех мужчин, сидевших сейчас за столиком, одетый в смокинг и похожий на какого-нибудь ученого, видимо пойдет в казино, сопровождая двух дам, — решил бармен, — а двое сидящих с ним молодых людей, очевидно мужей двух нравившихся ему женщин, были одеты в простые шорты и легкие летние куртки. Вот они как раз чем-то и напоминали, ну, не бандитов, нет, но людей весьма жестких, что ли, за свой век немало повидавших и наверняка не понаслышке знающих, что такое убить человека…

Один, как предполагал бармен, муж блондинки, явно побывал наемником на какой-нибудь из столь многочисленных войн, ведущихся сейчас в бесчисленных горячих точках планеты — слишком уж он походил на типичного солдата удачи. Бармен бы совсем не удивился, если бы у того в номере оказался спрятан заряженный пистолет. Второй мужчина, чуть повыше, тоже выглядел весьма грозным типом, даже, пожалуй, опаснее своего спутника, только он выглядел более сдержанным, а та угроза, что исходила от него, была как бы загнана глубоко внутрь и была полностью контролируема своим носителем, в то время как его спутник, казалось, был готов пустить в ход свои кулаки или оружие при любом удобном случае и даже с немалым удовольствием, настолько он был импульсивен. Этот второй, более грозный, с короткой боксерской стрижкой, очевидно являлся мужем или, по крайней мере, спутником той самой обольстительной шатенки, на которую не отрываясь смотрел сейчас бармен. Блондинка была тоже очень хороша собой — высокая, красивая, но при всей стройности и длинноногости ей не хватало того шарма, аристократичности, породистости, наконец, что с лихвой проявлялось в ее собеседнице. Блондинка выглядела не то что бы вульгарной — нет, той самой вульгарности, которая присуща пусть даже самым дорогим и шикарным куртизанкам, в ней не было, но у нее были чуть более резкие, чем надо, жесты, чуть больше необходимого для по-настоящему аристократичной женщины косметики на лице, может, какое-либо лишнее украшение, что бармену, повидавшему за время своей работы самых шикарных женщин многих стран, сразу бросалось в тренированные глаза. Зато вот таких, как эта утонченная изысканная шатенка, он видел за свой век не более двух, ну, может трех, и все они являлись представительницами стариннейших европейских родов, носящими звучные титулы. Что шатенка также наверняка принадлежит какому-нибудь известнейшему старинному роду, у него не было никаких сомнений, их в России вроде бы тоже предостаточно. Может быть, даже царскому или княжескому, он не слишком разбирался в русских титулах. И это при всем том, что своей красотой, ухоженностью и элегантностью она превосходила любую из виденных им здесь, на курорте, известных манекенщиц, актрис или моделей, красующихся на обложках известных журналов, да вообще, ему даже не с кем было ее сравнить…

«Да-а, — подумал бармен, наблюдая с какой непринужденностью и царственной уверенностью в себе стоит, вглядываясь вдаль, молодая женщина, — кому-кому, но уж ей-то вряд ли пришлось хлебнуть в жизни хоть самую малую толику горя. Да что там горя — вряд ли она работала, к примеру, за стойкой, как я, или работала где-либо вообще. Понятное дело — сплошные банкеты, балы, спорт для здоровья — теннис, бассейн, все прочее — отсюда и вся эта холеность, изящество, элегантность. Живут же люди…» — Он вздохнул и энергично набросился на какой-то показавшийся ему грязным бокал. Такое — у него в баре?..

— Слушай, это уже просто невозможно! — с нарочитой плаксивостью в голосе пожаловалась блондинка своей спутнице.

— Опять бармен весь вечер не сводит с тебя глаз. Оля, ну почему буквально везде, где только ты появляешься, мужчины на стены начинают лезть, лишь бы привлечь твое внимание? Я сто раз замечала, что стоит тебе куда-нибудь прийти… Помнишь, сколько раз вы с Сашей опаздывали из-за дочурки, и появлялись в гостях, когда вечеринка была уже в самом разгаре?

Многие давно пьяны в дымину, а тут появляешься ты, и… — Вика недоверчиво покачала головой. — Ну, то что мужики моментально забывают о своих женах и начинают пялиться исключительно на тебя, к этому я давно привыкла. Но ведь… Они мгновенно перестают ругаться матом, прекращают свои дурацкие споры, начинают состязаться в остроумии, лишь бы завоевать хоть один твой мимолетный благосклонный взгляд, не говоря уже об улыбке, и даже… даже разом трезвеют! — Ольга не выдержала, рассмеялась, покачала головой. — Но ведь это правда, Оля! Даже их жены не могут на тебя по-настоящему сердиться, это было только в самом начале, пока все не узнали тебя получше, пока не поняли, что ты не дешевая охотница за чужими мужьями и не любительница сомнительных приключений. И что ты вообще необыкновенная, что завидовать тебе попросту бесполезно, это все равно что завидовать солнцу, которое светит. А вот я вечно оказываюсь в твоей тени.

— Не правда, — мягко возразила шатенка, — помнишь, вчера вечером, в ресторане, тот англичанин все пытался с тобой познакомиться? Он явно влюбился, даже обещал тебя похитить.

— А, — небрежно махнула рукой блондинка, — просто перепил, наверное. Кому я нужна, да еще до такой степени, чтобы меня похищать! Вот тебя… — По лицу молодой женщины пробежала легкая тень, и Вика испуганно прикрыла рот ладонью. — Ой, Олечка, извини, опять я, дура… Прости меня, пожалуйста. — Она осторожно сжала руку Ольги, и та улыбнулась.

— Ничего, ничего… Продолжай.

— А Сережка мой тоже хорош, чуть морду ему не набил! Ну ты представляешь? В фешенебельном ресторане! Там ведь такая публика собирается… Хорошо, что ты вовремя его успокоила.

Видишь, опять же! Стоило только тебе на него посмотреть, как он мгновенно обмяк и даже залепетал что-то невнятное в свое оправдание. Не сказать — только посмотреть! И весь его боевой пыл сразу сошел на нет. Он ведь даже просил у тебя прощения за свое гнусное поведение! Ведь так было, правда? — Ольга кивнула. — Вот видишь! — Вика с недоумением пожала плечами. — Я не помню, когда он вообще у кого-то поросил прощения! Хотя бы разок! А тут вдруг… причем, не у меня, а именно у тебя! Ты вообще, на всех можешь влиять, стоит тебе только этого захотеть. Я давно это заметила. Даже на моего крутейшего и абсолютно неуправляемого муженька — знаменитого кулакамимахателя. Он и мне потом в номере чуть было не врезал, все бушевал, кричал, что я сама виновата, глазки тому англичанину строила… Я чудом вырвалась, прибежала в ваш номер, ты пришла его успокоить… — Вика весело засмеялась, — и уже через секунду он опять извинялся, целовал тебе ручки, чуть не вставал на колени… Опять просил прощения у тебя! Не у жены, которую чуть было не прибил, а у тебя! Только за то, что ты оказалась недовольна его поведением! Но ты не думай, я не обижаюсь. — Вика опять сжала Ольгину руку. — Просто пытаюсь понять… А тогда, помнишь? Опять приревновал к какому-то бизнесмену, что ли, да так мне врезал, что у меня губа лопнула. Я теперь, как в зеркало посмотрюсь, мне все кажется, что заметно, вроде даже шрам остался. А, Оля, посмотри?

— У тебя, Вика, очень прелестные губки, всем на зависть. Не выдумывай, — ласково проговорила Оля, мягко обнимая подругу за плечи. — Просто прелестные, — повторила она.

— Да, — капризно ответила та, — все равно мне не нравятся. Я бы хотела такие, как у тебя. Вот у тебя губки! Чуть припухлые, и какие-то такие… В общем, просто прелесть. Даже не знаю, как объяснить. Такие, загадочные, что ли? Представляю, как мужиков тянет их поцеловать.

— Ну что ты, глупенькая, — попыталась доказать ей Ольга, — ты очень красивая девушка и сама прекрасно об этом знаешь.

— Все равно, — не успокаивалась Вика, — такой как ты, мне никогда не стать. А почему? Вот смотри, — она посмотрела на подругу с некоторым вызовом, — у меня и ноги не хуже, вроде, чем у тебя, и такие же длинные, и такие же стройные.

И талия такая же тонкая, и вообще, вся фигурка отличная, а ты все равно, словно королева какая-то недосягаемая.

— Да нет же! — Ольга опять негромко рассмеялась. — Не придумывай, Вика! Самая обыкновенная я, правда. Самая обыкновенная женщина. Какая же я королева?

— Не обманывай, — задумчиво возразила Вика, — ты совсем не обыкновенная. Иногда я тебя даже немного побаиваюсь. Ты вся такая элегантная, аристократичная, с королевскими манерами, вроде бы холодная и недосягаемая, а потом вдруг сделаешь какой-нибудь особый жест, или засмеешься как-то так, по-особенному, или даже просто глянешь каким-то своим коронным взглядом, и сразу чувствуется, что на самом деле никакая ты не холодная, что наоборот, страсти в тебе так и кипят, у тебя какой-то огонь внутри, вот поэтому мужчины к тебе так и липнут… А вообще, — на полном серьезе заявила Вика, — я думаю, что ты какого-то королевского рода. Нет, не так…

Царской династии, так ведь, кажется, говорят? Ну, или какие еще там бывают, княжеские, да? Ты, наверное, княгиня какая-нибудь настоящая. Княгиня Ольга… — с тихой торжественностью в голосе попробовала на слух Вика и тут же, с присущей ей взбалмошностью, развернула тему разговора на сто восемьдесят градусов:

— Слушай, Оленька, а давай мы с тобой еще разок на ту самую улочку сходим? Помнишь, что от нашего отеля недалеко? Я там еще разок цепочку хочу посмотреть, ту самую, с бриллиантиком, может, уговорю Сережку своего купить. Сходим?

— Ну вот те раз! — Ольга улыбнулась. — Учу я тебя, учу… Сама ведь спрашивала, как это у меня все получается?

А меня слушать совсем не хочешь. Ну скажи мне, зачем тебе цепь такая толстенная? Ты что, рэкетир какой, чтобы себе на шею такое вешать? Вот насчет косметики ты уже молодец. — Она, чуть отодвинувшись, критически присмотрелась к Вике. — Ну, скажем, почти молодец, — поправилась Ольга. — А вот с цепью этой… Брось ты даже думать о ней.

— Жаль, — расстроилась Вика. — Такая красивая.

— Ты лучше вот что… — Оля склонилась к самому уху собеседницы, хотя их вряд ли кто-то мог услышать — столик, где сидели мужчины, находился на порядочном от них расстоянии. — Скажи ты Сергею, а, Вика? Сколько можно тянуть? Все равно ведь, скоро сам догадается.

— Не могу. Боюсь, — призналась та. — А вдруг ему не понравится? Мы с ним об этом никогда и не говорили даже. Боюсь я.

— А ты все равно скажи, — настойчиво повторила Оля. — Вот увидишь, обрадуется. И вообще, не дело такое от мужа скрывать.

— Смотри, Оля, садится. — Вика кивнула в сторону горизонта. — Ох, и красиво, правда?

— Да… — слегка рассеяно ответила та, думая уже о чем-то своем. — И правда, красиво… Ну что, пойдем к нашим мужчинам? Зададим им жару, а Вика? Ты только подумай, в казино ведь собрались, а они до сих пор в шортах сидят. Только Кирилл Матвеевич и молодец, выглядит, словно английский лорд. Вот где порода, о которой ты только что говорила…

— Кирилл Матвеевич, — закурив, продолжил Чиж, — а почему вы все-таки не хотите свою клинику открыть? Мы бы вам помогли, у нас бизнес сейчас очень даже неплохо идет. Денег выделим, сколько потребуется, правда, Сергей? — Тот молча кивнул, подтверждая.

— Да ну, ребятки! — Засмеявшись, тот махнул рукой. — Старый я уже стал, отвоевался. Вот если бы мне лет этак с пяток-десяток назад подобное предложили… А сейчас запал уже не тот. Да и мало ли таких специалистов, вроде меня. Ничем я не особенный, и если каждому такому устраивать по своей по клинике…

— Ну, не скажите! — возразил ему Чиж. — Ведь я прекрасно помню, как вы мне тогда помогли. А Ольгу как на ноги поставили? Про Ольгу я вообще лучше помолчу… Ведь помните, какой я ее к вам привез? Да вам памятника за это мало поставить, я вам за это по гроб жизни… — Его голос чуть дрогнул и он приложился к соломинке, торчавшей из его бокала.

— Верно! — поддержал его Сергей. — А меня как здорово выправили? Да ведь я просто шагу не мог когда-то ступить, чтобы в морду кому-нибудь не заехать. Прямо так и распирало от злости. А как вы только со мной поработали, все и нормализовалось. Уж не помню, когда последний раз приложился кому.

— Ну, — расхохотался Александр, — если ты не помнишь, так я тебе напомнить могу запросто. Вике кто совсем недавно очередной фонарь поставил? Не ты? И губу расквасил еще раньше, да так, что чуть зашивать не пришлось? Да перед этим еще… — Он махнул рукой:

— А! Чего там даже вспоминать, столько всего было. А говорит, исправился! — Он повернулся к профессору.

— Ну… — смутился Сергей. — Вика моя жена, а это дело особое, это не в счет. Нечего ей глазки всяким там разным строить, да хвостом крутить. Я ей за такое дело еще и не так могу закатать.

— Слушай, — склонившись к его уху, зашептал Чиж, — а ты мою свадьбу — что, забыл? Татьяна приехала одна, без мужа, который не смог. Как его, Игорь, кажется. И кто к ней в комнату ужом проскользнул, когда перебравшую Вику спать уложили? Почему кровать в той комнате всю ночь скрипела, стоны и аханья на всю квартиру раздавались, а потом я пружины от кровати долго искал?

— Ну… — Сергей покраснел. — Танька на твоей свадьбе сама мне на шею вешалась. Она еще помнишь, когда говорила, что я ей понравился очень? И вообще, все тогда перепились, вот и вышло… А Вику я все равно крутить хвостом отучу! — Последнюю фразу он произнес громко и Кирилл Матвеевич нахмурился.

— Ну-ну, ты бы, Сергей, полегче! — вмешался он. — Вот видите, что получается! А говорили, хороший, мол, специалист. Да как я вижу, придется мне над тобой еще немало поработать, дружок… Ну, а если серьезно, то что мне в этой жизни еще надо? Вот, вытащили меня на курорт на старости лет, и спасибо вам за это. Девчонок своих показали. Ольга вон, еще краше стала — и как только ухитряется, чертовка? — Он подмигнул Александру:

— Будь я лет этак на …дцать помоложе… — Чиж рассмеялся:

— И не сомневаюсь нисколечко, профессор. Вы и сейчас мужчина хоть куда!

— Вот… — закончил тот. — А Сергей наконец-то Вику свою предъявил, а то все только грозился. Тоже красавица.

— А может, вам не на клинику, может хоть просто так деньжат подкинуть? — вернулся к старой теме Александр. — Ну, мало ли на что вы их можете потратить.

— Ну хватит же, Саша, я тебя умоляю, — жалобно попросил Кирилл Матвеевич. — Лучше приезжайте ко мне почаще из своего Холмогорска. Детей привезите, покажите, порадуйте старика. — И повернулся к Сергею:

— Вы-то с Викой как, не завели еще?

— Нет пока. Даже и разговора про то еще не было, — мрачно буркнул тот и опять вспомнил:

— Нет, я своей точно скоро закатаю! Сегодня в лифте опять с одним перемигивалась, за дурака меня держит, думает я не вижу, будто слепой совсем. Да вот хоть сейчас. Вот подойду, да как врежу! И никакого казино ей не будет, пусть в номере с фонарем напару и сидит.

— И кто это здесь такой грозный, что аж подходить страшно? — раздался насмешливый голос Ольги. — Сергей, конечно? И с кем это ты так развоевался? Кому врежешь? — Увлеченные беседой, трое только сейчас заметили, что к столику возвратились женщины.

— Вот и дамы наши пожаловали! — засуетился, вскочив, Кирилл Матвеевич. — Прошу, Оленька… Прошу, Вика… — Он галантно придвинул им стулья.

— Вот это кавалер, не то что некоторые… — Ольга выразительно посмотрела на Чижа. — Так кому ты, Сергей, врезать все грозишься, — напомнила она, — уж не Вике ли?

— Кому ж еще? — буркнул тот. — Допрыгается у меня.

Оля тихонько подтолкнула Вику в бок:

— Да скажи ты ему, наконец, прошу… — шепнула ей на ухо.

— Больше ты меня бить не будешь! — решившись, заговорила Вика, глядя Сергею в глаза. — Это я тебе обещаю.

— Это почему же? — мгновенно вскинулся тот. — Да я… — Он даже попытался привстать, удерживаемый Александром. — Да хоть прямо сейчас… Или вот, в казино пойдем, только глянь у меня еще на кого-нибудь, так я тебе тогда…

— А вот и нет. Ничего ты мне не сделаешь, — уже тише, но по-прежнему не отводя от мужа глаз, повторила Вика. — Потому что я… В общем, я хотела сказать, что у нас… — Она все же повернулась к Ольге, ища поддержки. Та с улыбкой кивнула ей ободряюще.

— Ну, что там у нас с тобой еще будет? — продолжал грозно размахивать руками Сергей. — Что?

— Не что, а кто, — так же тихо проговорила Вика. — Ребенок. Вот. — В ее глазах заблестели слезы.

После ее слов наступила тишина, нарушаемая лишь мягким плеском волн, лижущих берег…

— Ребенок? — наконец опомнился Сергей. — Ты сказала, ребенок? — закричал он, вскочив с места и опрокинув при этом свой стул. Затем подхватил жену на руки и бешено закружил ее по веранде:

— У нас будет ребенок! — проорал он ничего не понявшему, но на всякий случай услужливо улыбнувшемуся и кивнувшему головой бармену. — У нас будет ребенок! — крикнул он также улыбнувшейся ему пожилой паре, сидевшей поодаль.

«Ну и ну, опять чудят эти русские, — подумал бармен, вертя в руках очередной бокал. — В лотерею, что ли, выиграли? Не поймешь их, что за народ…» И лишь пожилая чета с улыбкой наблюдала за развернувшейся на их глазах бурной сценой проявления молодой парой своих чувств. Они, кажется, понимали все без переводчика…

— Слушай, Сашенька, что-то меня потянуло домой, — тихо произнесла Ольга, глядя с какой нежностью обнимает Вику Сергей. Он уже поставил ее на ноги и что-то шептал ей, заливающейся счастливыми слезами, на ухо. — Как там наша Наденька?

— Да, — ответил Чиж, также засмотревшийся на счастливую пару, — я тоже по ней очень соскучился… Представляете, профессор, — повернулся он к улыбающемуся, как и все, глядящему на молодых Кириллу Матвеевичу, — два годика ей всего, а уже такая боевая! А уж красивая… Ну прямо, вся в мамку. — Он с гордостью взглянул на ответившую ему нежным взглядом жену. — Половина яслей в нее уже по уши влюблена!..

— Ну, рванули в казино? Отметим такое дело? — весело спросил Сергей, возвращаясь к столу в обнимку с Викой, платочком протирающей глаза. — Я сегодня угощаю! Гуляем все! — Он сделал широкий жест рукой.

— О! Вот это дело! — обрадовался Чиж. — И повод очень даже значительный. — Он взглянул на Ольгу, которая не слишком поощряла даже нечастые выпивки мужа. — Что, жена? Разве не повод?

— Повод, повод! — улыбнулась та. — Сегодня я и сама не прочь отметить, да как следует!

— Ур-ра! — прокричал Чиж. — Гуляем!

— А вы с Сергеем что, так и пойдете в казино в шортах?

— насмешливо поинтересовалась Ольга, и все дружно рассмеялись. — Или теперь так принято?

— Ой! А ведь и точно! — опомнился Александр. — Совсем, понимаешь, вылетело из головы.

Счастливая компания потянулась к выходу…

— Слушайте, а давайте завтра позагораем? — предложил Сергей.

— Если только завтра не будет туч, — ответила полностью успокоившаяся Вика. — Вон, сегодня почему-то слегка пасмурно. Боюсь, как бы завтра того же не было.

— Дурочка! Дурочка ты моя! — громко возразил Сергей, опять нежно обнимая ее за плечи:

— Ну какие здесь тучи? Откуда! Это же курорт! Здесь почти круглый год сплошь солнечные дни!..

— Будет солнце… — тихо, но уверенно проговорила Ольга, со значением глядя мужу в глаза. Кажется, она вкладывала в свои слова какой-то глубокий, одним только им понятный смысл. Они приотстали и шли позади всех. — Правда, Саша?

Ведь… ведь после туч всегда бывает солнце!..

Алексей Князев.

Рига, 1997 г.

Content

Алексей Князев
Это было жаркое, жаркое лето

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ