Рейнхард Фридль, при участии Ширли Сойль

Биение жизни. Почему сердце – наш самый важный орган чувств

Йозефу и Оливии

Reinhard Friedl, Shirley Seul

DER TAKT DES LEBENS:

WARUM DAS HERZ UNSER WICHTIGSTES SINNESORGAN IST

Перевод с немецкого Юлии Капустюк

Печатается с разрешения Verlagsgruppe Random House GmbH, München, Germany

© 2019 by Wilhelm Goldmann Verlag, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, München, Germany

© Ю. Б. Капустюк, перевод, 2020

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

Захватывающее повествование о сложной связи между сердцем, мозгом и душой.

Ведь наше сердце – не просто механический насос, а нечто гораздо большее: это как расположенный в туловище второй мозг, который отправляет и принимает сигналы, а также место, являющееся истоком мудрости и сознания.

Данная книга – не медицинский учебник. Постановка диагноза и терапия осуществляются исключительно под контролем врача.

Описанные в книге истории пациентов изменены и помещены в вымышленный контекст.

Мы часто слышим о людях, которые от любви потеряли разум.

Но есть также немало людей, которые из-за разума потеряли любовь.

Жан Поль

Я раскрыл загадку мозга, и пришло время с такой же академической скрупулезностью и научным тщеславием погрузиться в изучение сердца.

Джеймс Р. Доути[1]

Открываем для себя сердце

Бу-Бумм Бу-Бумм Бу-Бумм

Чаще всего вы его не слышите, но, если сердцебиение вдруг пропадет, пропадете и вы. Потому что вы живете, пока бьется сердце: от одного удара до другого. Между ними обитает смерть. Если на смену одному сердечному удару не придет другой, часы жизни остановятся. Это может произойти, когда вы спите или покупаете в магазине продукты. Ни один человек не знает, когда пробьет час его смерти.

Ваше сердцебиение – моя профессия. От 60 до 80 раз в минуту сердце порождает жизнь. Одни сердца бьются спокойно и уверенно, другие постоянно спешат. Даже спотыкаясь, запинаясь время от времени, сердце всегда после этого старается продолжить свою работу. Мне довелось видеть много сердец, которые колотились из последних сил. У этого органа не бывает ни выходных, ни отпусков. К своему 75-му дню рождения оно совершает примерно 3 млрд ударов. Оно взвалило на себя эту ношу за восемь месяцев до вашего появления на свет – через 22 дня после зачатия. Сердце – это первый орган, который начинает развиваться у эмбриона, задолго до того, как начинает формироваться мозг, и задолго до того, как ребенок делает свой первый вдох. Без сердца ничего не работает. Оно бьется годы и десятилетия, до тех пор, пока что-то пойдет не так. Или пока высокотехнологичный прибор не обнаружит случайно дефект, который совсем никак не давал о себе знать.

Все, что связано с сердечными делами, автоматически выглядит драматичным. Покалывание в сердце и в области бедра – это совершенно разные вещи. Все, что касается нашего сердца, мы ощущаем как нападение на нашу жизнь, нашу неприкосновенность. И даже если выяснится, что опасности для жизни нет, боль в сердце – это повод для беспокойства и часто сопровождается страхом смерти. Головная боль – порой тоже опасный предвестник смерти в результате инсульта или кровоизлияния в мозг. Однако сильная головная боль пугает нас куда меньше, чем легкая сдавленность в груди. Мы, люди, глубоко внутри осознаем: сердце – это источник жизни.

Я – кардиохирург, и мне доводилось держать в руках тысячи сердец. Я оперировал недоношенных младенцев и восстанавливал сердечные клапаны у пациентов-долгожителей. Я имплантировал «турбинные заменители сердца» и зашивал ножевые ранения. Как орган сердце изучено досконально, до мельчайших подробностей. Очевидно, мы знаем о нем все – и все-таки не знаем ничего. Каждую неделю появляются сотни новых научных публикаций с информацией об органе, который ничуть не изменился за последние 300 тысяч лет, когда на сцену вышел Homo sapiens [1]. Слова французского философа и математика Блеза Паскаля (1623–1662), кажется, актуальны по сей день: «У сердца свои законы, которых разум не знает».

Независимо друг от друга, разделенные пространством и временем, не зная друг о друге и разговаривая на разных языках, люди во всем мире используют сердце как символ любви, земной и небесной. Что это – глубоко укоренившаяся в каждом человеке внутренняя правда? Или лишь желание, которым мы все неосознанно делимся? Во всех значимых человеческих культурах, от каменного века до современности, во всех религиях и духовных школах сердце было и остается символом, биологическим центром любви, сопереживания, радости, отваги, силы, правды и мудрости. В век трансплантаций и передачи данных волшебство сердца как будто улетучилось, не в силах вынести наш техногенный мир. Однако, возможно, именно эти качества нам и понадобились бы для того, чтобы построить гуманное будущее. Маленький принц говорит: «Зорко одно лишь сердце». Однако мы до сих пор не обнаружили на этом биологическом органе ни глаз, ни датчиков сочувствия и любви, ни насоса, который бы закачивал отвагу и силу. Однако все мы осознаем эти сердечные качества как внутреннюю реальность, которая также способна направлять нашу жизнь. Но как это связано с сердцем-насосом? Что можно сказать с естественно-научной точки зрения об этом «другом» сердце, о масштабах его «разума»? И как это влияет на заболевания и терапию?

Аристотель полагал, что наши чувства живут в сердце, а не в мозгу. Современные разделы нейробиологии придерживаются мнения, что любовь зарождается в нейронах. Может, они и украли у сердца тайны любви? И наш язык – всего лишь воспоминание. О чем? Неужели это не более чем бессмысленные метафоры, пустые слова, когда мы говорим, что кто-то прочно вошел в наше сердце, что мы кого-то не можем оторвать от сердца, что мы что-то принимаем близко к сердцу, что у нас на сердце тяжело, что мы что-то делаем скрепя сердце, что рано или поздно с сердца может упасть камень и сердце начнет трепетать, что сердце может быть разбито, что нас в любой момент может хватить сердечный удар, что мы способны открыть свое сердце и рассказать положа руку на сердце все, что вертится на языке, и это лучше, чем если сердце лопнет от радости или сожмется от страха? Что у сердца на сердце? С некоторыми из описанных симптомов нужно идти к кардиологу – например с нарушениями сердечного ритма или с чувством стеснения в груди. О, доктор, у меня такое чувство, будто у меня на сердце камень. Прежде я, хирург, занимался исключительно такими пациентами, а сегодня меня интересует весь человек в целом.

Кардиохирурги способны усыплять сердца и заставлять их биться, но они, как правило, разговаривают не с сердцем, а c приборами: устройством жизнеобеспечения, ЭКГ, ультразвуком или даже с искусственным сердцем. И, разумеется, со своими коллегами – врачами-ассистентами, анестезиологами, кардиотехниками, санитарами в послеоперационной. Операция на сердце – в высшей степени интимная процедура. Скрытое в глубине грудной клетки, хорошо защищенное ребрами, а теперь освещенное ярким светом, сердце открывается сосредоточенному взгляду множества пар глаз в операционных, оснащенных по последнему слову техники. Для кардиохирургов сердце в первую очередь – насос, который нужно отремонтировать; двигатель жизни. В отличие от остальных врачей, кардиохирург знает о том, как функционирует этот двигатель, не только по фильмам и на основании данных, собранных с помощью ультразвука, компьютерной томографии, сердечного катетера или МРТ (магнитно-резонансной томографии). Даже в эпоху высокотехнологичной медицины, чтобы по-настоящему понять этот орган, нужно увидеть его своими глазами, прикоснуться руками, а не судить о нем по мониторам.

Я, кардиохирург, проникаю глубоко в грудную клетку и прикасаюсь к сердцу. Оно не приучено к тому, чтобы до него дотрагивались. На прикосновения сердца могут реагировать очень чувствительно. Некоторые в буквальном смысле слова пугаются и отвечают нарушениями ритма. Однако даже больные сердца до того выносливы, что я каждый раз удивляюсь, какая в них живет сила. Сердце лежит в моей ладони, и я чувствую, что оно – средоточие бытия, чистая и безусловная воля к жизни. Для меня каждое сердце – самобытное существо; уникальное и не похожее на все остальные. Каждый раз, рассекая скальпелем кожу и вскрывая грудную клетку, я не знаю, что меня ждет. Одни сердца энергичные и мускулистые, другие – пухленькие, накопившие немного жира. По многим сердцам можно прочесть их долгий жизненный путь и их заболевания, и они выглядят уставшими и изношенными. Но у всех них есть кое-что общее: они настырно бьются, с каждой секундой продлевая жизнь.

Так что же у меня в руках? Обыкновенный насос или, скорее, источник всего человеческого разума?

Нейробиология не знает ответ на вопрос о зарождении разума. Принято считать, что он возникает в результате биохимических и электрофизиологических процессов в центральной нервной системе, в мозгу. Нейробиологи досконально разбираются в составных частях, их функциях и сложных соединениях. Но как из органической материи нашего тела возникает что-то духовное вроде мысли или чувства, до сих пор неизвестно. По мнению известного нейрохирурга Александра Эбена и других исследователей мозга, становление разума – это белое пятно на карте нейробиологии [2, 3]. А что если сердце могло бы заполнить хотя бы часть этой неизведанной территории?

Остановка

Я до сих пор хорошо помню тот момент, когда, будучи молодым врачом, впервые увидел сердце. Оно напомнило мне нежный, только что очищенный фрукт. Я с благоговением смотрел на этот орган размером с апельсин. Сплошные мышцы, частично покрытые тонкой жировой пленкой, которые качают и качают – и больше ничего. Так мне показалось на первый взгляд. Я держал устройство, чтобы отсасывать выступающую кровь, и был очень рад тому, что мне есть за что ухватиться, настолько мощными были впечатления. Сердце продолжало невозмутимо биться, пока мои коллеги тщательно готовили подключение к аппарату жизнеобеспечения и накладывали бесконечные тончайшие швы на сердце и аорты. Большинство операций на сердце могут проводиться лишь после его остановки. Для этого снабжение сердца кровью и кислородом прерывается. Для безопасной остановки этого органа в коронарные артерии впрыскивается специальная смесь, в основном это кровь и калий. Электрическое возбуждение сердца при этом останавливается, и оно прекращает биться. Количество потребляемой им энергии снижается, и его клеткам требуется меньше кислорода. Иногда сердце дополнительно охлаждают. Так оно может без большого вреда для себя пережить некоторое время, пока в нем снова не восстановится кровоснабжение. Для того, чтобы искусственная остановка сердца не привела к гибели пациента, его перед остановкой подключают к аппарату жизнеобеспечения. Механизм перегоняет кровь вместо сердца, отдыхающего во время операции, а также обогащает его кислородом.

Часто кому-то приходится удерживать сердце в грудной клетке в определенном положении, чтобы во время операции на клапанах обеспечить хирургу доступ к полостям сердца или выполнить шунтирование на задней стенке. Часто этим занимается самый младший врач-ассистент. И вдруг мне вложили сердце в ладонь: я вообще не понял, что произошло. От шока я окаменел и не мог пошевелиться. Только бы ничего не повредить! Только бы не ошибиться! Я держал сердце в руке, как недоношенного младенца. Оно казалось мне таким хрупким, нежным, ранимым и одновременно мощным, ведь его мускулатура ощущается даже в состоянии сна. Никогда прежде я не ощущал эту консистенцию, эти ткани, эту сущность сердца. По-моему, это было сердце мужчины, хотя могло было быть и женским. Они одинаково сильные и весят около 300 граммов.

Шли месяцы и годы, и мои задачи в качестве начинающего кардиохирурга в операционной становились все более сложными. Теперь мне разрешалось вскрывать грудную клетку, подключать пациента к аппарату жизнеобеспечения, а затем и зашивать во время шунтирования. Учителя ястребиным оком следили за каждым моим движением, время от времени направляя мою руку. От волнения у меня порой едва не вываливалась из рук игла, и, если где-нибудь просачивалась хоть одна капля крови, мое собственное сердце готово было остановиться. Не уколол ли я слишком глубоко, или все в порядке? Мой опытный коллега промолчал, значит, можно продолжать. Я научился контролировать свои эмоции, а в лучшем случае – не иметь их вообще. Миллиметр за миллиметром игла наощупь пробиралась сквозь стенки коронарных артерий, внутренний диаметр которых составляет всего 1–2 мм, а стенки тонкие, как пергаментная бумага. Если аорта, представляющая собой великий поток жизни, порвется, кровь прыснет высоко, вплоть до лампы операционной. Поэтому у всех начинающих хирургов дрожат руки. Здравый ум и предельно точная механика делают операцию безопасной. Я усвоил этот момент и с каждым разом работал все более уверенно, но за пределами операционной это холодное функционирование сжимало мое сердце, и даже в своих самых дерзких стремлениях я не мечтал стать хорошим хирургом.

Спустя 8 лет, будучи кардиохирургом, я ушивал кожу в конце длительной операции, почти ни о чем не думая. Я восхищался технологиями и теми завораживающими возможностями, которые они предлагали. К тому времени я уже мог в рутинном режиме проводить операции по шунтированию даже на бьющихся сердцах. Однако в большинстве случаев во время операции сердце все-таки останавливают, ремонтируют и после этого снова заводят. Сложные вмешательства при починке сердечных клапанов и громадная ответственность профессии привлекали меня в равной степени. Сердце почти не прощает ошибок, а давление времени предельно, ведь находиться в состоянии покоя сердце, как правило, должно не дольше 60–90 минут. Чем короче этот промежуток, тем лучше. Это чем-то напоминает смену покрышек в «Формуле-1». Остановка в боксе замены не должна длиться слишком долго, иначе пациент выбывает из гонки. Мой чудесный учитель сформулировал это так: «Во время операции пациент не должен вылететь на вираже, и условием для этого является мастерски отремонтированный двигатель».

Прежде всего, я как врач хотел помочь своим пациентам. Однако, скрывать не стану, меня привлекали и внешний глянец, и восхищение, которым часто пользуются кардиохирурги. Ответственность, престиж, авторитет врача этой специальности вполне можно сравнить с ответственностью и престижем летчика реактивного самолета. Однако по сравнению с сердцем самолет – скорее, предсказуемая, управляемая машина, которая каждый раз одинаково реагирует на команды. Как кардиохирург я не могу полагаться ни на одну очевидную причинно-следственную связь (в смысле: «Если я нажму на эту кнопку, клапан зашевелится»). Механика сердца гораздо тоньше. Ей нельзя управлять, и зачастую сердца ведут себя крайне неожиданно. Хирург должен быть готов ко всему, следить за всем, сохранять спокойствие – и, прежде всего, не должен позволять чувствам взять над собой верх. Эти качества воспитал в себе и я.

Пробуждение

Изо дня в день я работал с сердцами. Я существовал в стерильной реальности операционных. Мои встречи с сердцами ограничивались тем, что я каждый день стоял над вскрытой грудной клеткой. Вместе со своей командой возвращал к жизни наполовину мертвых пациентов, ремонтировал насосы, чтобы вернуть их владельцам достойное качество жизни, и не думал почти ни о чем, кроме того, что касалось операционного стола. Операции на сердце – это манипуляции с источником жизни, и у большинства людей этот источник снова начинает биться. Однако некоторые умирают. И с этим нужно смириться. Чувствовать слишком много нельзя и уж точно не стоит сопереживать. Иначе ты перестанешь правильно функционировать. Однажды я заметил, что перестал слышать голос собственного сердца. Поэтому все чаще задавался вопросами, которые (это трудно себе представить) не имели к хирургии никакого отношения. Сердце – это просто насос, или нечто большее? Способны ли мы ощущать реальность с помощью сердца? А может быть, даже действовать исходя из того, что подсказывает нам сердце? Есть ли связь между голосом сердца и заболеваниями, наполненной и счастливой жизнью и жизнью, полной страданий? Мне хотелось найти ответ на все эти вопросы. Результат моего путешествия к тайнам сердца вы теперь держите в руках.

С чего бы начать? Как ученый я собирал информацию у других коллег как в моей области, так и в других сферах. Математики, инженеры и специалисты в кардиологии давят на сердце нарастающим количеством технологий и виртуальной реальности. Все это в высшей степени интересно и захватывающе, ведь я и сам разрабатывал навигационные системы для сердца. Но, к сожалению, я нашел вовсе не то, что искал. Пока однажды в книжном магазине на железнодорожном вокзале мне не бросилось в глаза ярко-красное сердце. «Боль в сердце», гласил заголовок в газете «Бильд», а следом шел вопрос: «Как узнать, больное ли у меня сердце?». Поскольку мне это тоже очень хотелось узнать, я подошел ближе и пробежал глазами уже давно известную информацию на тему инфаркта и тому подобного. На расположенной рядом стойке для журналов одно из изданий обещало читателю: «Все, что вам нужно знать о высоком давлении, холестерине, инфаркте, сужении сосудов, болезнях сердца, нарушениях сердечного ритма, стенокардии и замене органов». Ученым нельзя оставаться в стороне от реальности, и поэтому я потратил 8 евро 90 центов, но не узнал ровным счетом ничего.

Друг прислал мне статью. «Неврология. Как живот управляет головой». Я прочел интересные факты о нервной системе кишечника и ее коммуникации с «головным мозгом», как его там называли, о том, как злость бьет по желудку, а также о том, что в кишечнике могут появляться определенные виды сознания. «Мозг в животе в высшей степени разумен», – заявил американский нейробиолог Майкл Гершон, возглавляющий отделение анатомии и клеточной биологии Колумбийского университета в Нью-Йорке. Если уж «разум» водится в животе, который до сих пор был известен прежде всего тем, что переваривает пищу и формирует фекалии, значит, и в расположенном выше сердце можно что-то найти. Однако, продолжив читать, я зашел не в ту степь: «Напротив, сердце – это примитивный насос», объяснял Гершон. На мгновение мое собственное сердце отправилось в нокаут. Но я не поддался: у меня сжалось горло, застучало в голове, возмущение поднялось грозной волной. Примитивное? «Мое» сердце? Да ни за что!

Когда-то я занимался боксом и научился быть всегда готовым к ударам противника. Однако этот удар застал меня врасплох. В глубине души я осознавал, что это не так. Но как это доказать? Как скрипичный мастер любит скрипку Страдивари, так и я ценил биологию сердца, его звуки и механику. А скрипка – это не просто ящик с четырьмя струнами. Для того, кто умеет на ней играть, она рождает целую вселенную музыки и эмоций.

Если сердце – лишь примитивный насос, тогда почему до сих пор никому не удалось создать насос, работа которого хотя бы отдаленно напоминала выдающуюся работу сердца? Почему нельзя просто заменить этот орган и почему столько пациентов, стоя в листе ожидания, умирает, не дождавшись пересадки?

Во мне проснулось сердце борца. Я словно еще раз вернулся к самому началу и избавился от уверенности, которую приобрел в качестве кардиохирурга. Я начал задавать вопросы, выходящие за пределы операционной. Снова внимательно вгляделся в этот «примитивный насос», рассмотрел его, в том числе и с непопулярной точки зрения, чтобы сравнить со своим опытом, вынесенным из многих тысяч кардиологических операций. Теперь, стоя в операционной, я следил за происходящим во все глаза, желая уловить каждое движение сердца.

В это время мне регулярно бросалось в глаза несоответствие между медицинским и символическим представлением о сердце, и я беседовал об этом с остальными. «От сердца требуется лишь одно: чтобы оно было хорошим», – заявила однажды одна моя знакомая, после того как я озвучил ей несколько своих перлов, касающихся темы сердца. «Но бывает, что сердце трепещет в груди, как у перепуганного зайца, или сжимается и немеет и холодеет, а иногда покрывается льдом и становится каменным».

В первое мгновение я лишился дара речи. Несомненно, она была права. Этот вопрос я тоже должен был учесть и не выносить за скобки. Неужели я сам попался на удочку страсти? Затем перед моим мысленным взором возникло больное сердце, которое перестало правильно снабжаться кровью. Оно окаменело и обросло известью от страха, лишившего его всякого мужества. Тогда я понял, что ее заявление подтверждает мое намерение. Само по себе сердце – сильное, жизнеутверждающее, позитив в чистом виде. А страх – это замерзшая река, застывшая энергия.

Порой очень полезно отступить на шаг, чтобы увидеть всю картину целиком. Как ученый я привык к тому, что успешные мужчины и женщины, личности большого масштаба, всегда применяют сердце и разум. Это позволено, и это наша задача – ничего не принимать как данность, все подвергать сомнению, думать по-новому. И именно из невообразимого рождаются в науке особенно интересные вопросы.

Как я дошел до своих умозаключений и как они способны изменить нашу жизнь к лучшему, я расскажу на следующих страницах, где я также хотел бы раскрыть перед вами такое чудо как сердце. Оно сопровождает нас всю жизнь, от материнской утробы до земли-матушки в конце жизни. Мы столько раз произносим его имя, и все-таки этот центральный орган многим людям совершенно незнаком. А многие его даже боятся. Кто-то радуется, что не чувствует своего сердца. Ведь это означает, что с ним все в порядке? Я тоже долго так думал, пока не узнал кое-что получше. Сегодня я полагаю, что если мы в сфере медицины признаем, что сердце – не только насос, но и источник жизни и разума, а также согласимся с тем, что оно стоит у истоков многих нарушений и заболеваний, это подарит нам новое и более глубокое понимание взаимосвязей в теле, что в конечном итоге позволит людям прожить более здоровую и счастливую жизнь.

В поисках истинной природы сердца я заново обрел и свое собственное. Определенный недостаток сердечности, на мой взгляд, свойственен медицинским работникам. Нам приходится сталкиваться с таким количеством страданий, что, возможно, мы предпочитаем усыпить свое сердце. За это общество награждает нас признанием и высоким статусом. Пациенты всегда отдадут предпочтение хладнокровному хирургу, а не эмпатичному, у которого трясутся руки. Сегодня я знаю, что и мои сочувствующие руки не дрожат – нет, у них есть глаза. Мое сердце ожило, и это в корне изменило мою жизнь, мое отношение к самому себе, к окружающим и, разумеется, к пациентам. Они – не сосуды, внутри которых работает насос, а полноценные люди, которым я предлагаю свои препараты и свое участие.

Никто не станет отрицать, что любовь существует. Но можем ли мы ее измерить? Мы можем ощущать и чувствовать внутренние феномены, которым не способны сразу дать определение. Также мы не можем доказать их существование в лаборатории или досконально объяснить их молекулярное происхождение. Но мы чувствуем их интуитивно. Все больше людей пытаются найти ответы, вероятно, потому что они «чувствуют»: жизнь, основанная на одной лишь технологии и ускорении, не делает нас ни счастливее, ни довольнее. Так можно ли вернуться к себе и к своему сердцу? Телесно-ориентированные терапии и духовные школы пытаются достичь осознания тела и при этом «открыть сердце». Нам словно чего-то не хватает в этой современной, комфортной, но нацеленной на достижения и напичканной технологиями жизни. Наш рациональный, но при этом вовсе не разумный западный стиль жизни не соответствует представлениям о целостном существовании.

В следующих главах я расскажу историю одного кардиохирурга, который встал на путь поиска утерянного сердца. Я собрал как самые древние, так и ультрасовременные сведения из разных научных сфер, прежде всего о таинственных связях сердца и мозга и о том, как они влияют на эмоции и сознание. Что позволило сделать новые выводы о здоровье всего сердца и о способах его терапии. То есть выводы, полезные для человека в целом.

Слушаем сердце

Бу-Бумм, Бу-Бумм, Бу-Бумм… Здоровое сердце издает два звука, из которых первый немного короче второго. Это не монотонный марш, не бумбум-бумбум, а как будто легкий танцевальный ритм, который получается благодаря укороченному первому такту. Бу-Бумм мы можем услышать, когда кто-то разрешит нам припасть ухом к его груди. В детстве я любил слушать, как бьется сердце у моих братьев, сестер и родителей. Первый сердечный тон, «бу», звучит, когда сердце сокращается и открываются сердечные клапаны, а второй тон, «бумм» – когда сердце снова расслабляется, и клапаны закрываются. Из эмбриологии и пренатальной диагностики мы знаем, что это первый звук, который мы слышим в своей жизни, задолго до появления на свет. Он имеет громадное значение для отношений матери и ребенка.

Получить разрешение послушать сердце другого человека – это что-то очень особенное, интимное. Чтобы услышать сердцебиение, нужна близость. Также и в медицине. «Пожалуйста, разденьтесь до пояса». Что при этом происходит – «Я слышу твое сердце!», – сугубо диагностическая мера, которая применяется все реже. В прежние столетия и десятилетия различать тончайшие тоны и звуки и ставить верный диагноз считалось высшим врачебным мастерством. Еще во времена моего студенчества в одном из самых уважаемых медицинских журналов, New England Journal of Medicine, была опубликована научная статья, в которой говорилось о том, что на основании аускультации сердца, то есть его прослушивания, компетентные врачи могут ставить диагнозы с большой точностью [4].

И ровно 30 лет спустя незадолго до операции кардиохирург слышит от пациента фразу, которая его мгновенно отрезвляет: «Вы первый доктор, который слушает мое сердце» [5]. Аускультация для большинства пациентов – величайший по степени интимности акт между ним и врачом. Я твердо убежден, что в этом заключается глубокое желание человека быть услышанным.

Сегодня подвижная картинка заменила звук. По моим наблюдениям, кардиологи очень редко слушают сердца своих пациентов. Это касается не только тонов и звуков, вызванных механической работой органа, но также и другого голоса сердца, который идет из мира мудрости и сочувствия. Все больше исследователей, психологов и духовных учителей сходятся в одном: этот голос нераздельно связан с сердцем-органом.

Когда вы слышали этот голос в последний раз?

Попробуйте научиться осознанно воспринимать ваше сердце. Положите на него правую ладонь, почувствуйте биение. Дышите равномерно и прислушайтесь: что хочет вам сказать ваше сердце?

Что бы вы ни услышали (а может быть, и не услышите ничего) – это правильно. Сохраняйте терпение и не судите. Существует множество разновидностей медитации. Цель у всех одна: остановиться, замедлить дыхание, заглянуть внутрь себя и наблюдать за настоящим, а также за мыслями и чувствами. Возможно, через какое-то время вы почувствуете, как с каждым Бу-Бумм ваше сердце дарит вам жизнь. Сейчас. Мгновение за мгновением. И жизнь обновляется.

Когда я впервые выполнил эту медитацию около 10 лет назад, я не услышал… ничего. Я находился тогда в самом начале своего пути к истинному сердцу. Тогда оно являлось для меня исключительно насосом, хотя и не самым примитивным, а чудесным образцом точности и силы.

Шестицилиндровый био-турбо двигатель

Ежедневно сердце перекачивает 9 тысяч литров крови и совершает около 100 тысяч ударов. Большие мышечные пути скручиваются по спирали и создают фантастические системы полостей, соединенных сердечными клапанами и разделенных перегородками. Для того, чтобы выталкивать кровь, внутренние и внешние слои мышц вращаются одновременно в разных направлениях и подчиняются при этом тонко слаженной хореографии [6]. Поэтому с физической точки зрения сердце можно считать не только насосом, а почти турбиной. И если порой вам кажется, что оно вот-вот выскочит из груди, так оно и есть. Если вы заглянете в открытую грудную клетку, то увидите, что сердце не бежит, а прыгает. И то, как выглядят эти прыжки и вращения, с какой частотой они происходят, как ведет себя при этом сердце – все это уже довольно много говорит кардиохирургу о его состоянии. Этот танец сердца и его геометрические формы неповторимы, как отпечаток пальца. По ним можно идентифицировать человека, поскольку в мире не существует двух человек с одинаковыми органами. Данным фактом воспользовались исследователи в университете Буффало и создали прототип сердечного радара. Возможно, с помощью отпечатка сердца люди будущего смогут заходить в свой компьютер, оплачивать покупки в супермаркете или регистрироваться в аэропорту, то есть пользоваться своим сердцем, как паспортом [7].

Как правило, сердце предпочитает прятаться от любопытных взглядов. Для того, чтобы его увидеть, кардиохирург должен обеспечить себе доступ в машинное отделение, которое состоит из сердечного мешка, называемого перикардом. Перикард представляет собой влажную полость, в которой сердце комфортно скользит и не натирает себе ран. Перикард поддерживает работу органа, но не ограничивает ее. Также он следит за тем, чтобы сердце не становилось слишком полным и в трогательных ситуациях оставалось на месте. После кардиохирургических вмешательств бывали случаи, когда сердце покидало предназначенное для него место и падало в легочные полости. Если этого сразу не заметить и не исправить положение, возникнет смертельно опасное осложнение.

Если на сердце имелись ранения или воспаления, его жилище может образовать плотную капсулу. Поначалу перикард слипается с сердцем, и возникает воспаление сердечного мешка, или перикардит. Затем образуются известковые нити, которые значительно ограничивают движение сердца. Тогда орган не может наполняться кровью так, как нужно, и оказывается в безвыходной мертвой хватке. Его когда-то уютное жилище превращается в смертельный капкан, а сшитый на заказ костюм – в смирительную рубашку. Эта ситуация обозначается очень точным выражением: «сердце в броне». Броне в сердце делать нечего: она не защищает, а сдавливает, во многих отношениях делая его несвободным. Если смотреть на это с исключительно биологической точки зрения, то сердце теряет способность принимать достаточное количество крови. А это может привести к смерти.

Таким образом, здоровый перикард защищает сердце и следит за тем, чтобы у него имелось свое пространство и оно могло биться свободно, без препятствий и ограничений. Сердцу нужно и то, и другое – и защита, и свобода. В традиционной китайской медицине сердечный мешок называют «матерью крови и защитником сердца». Наша традиционная медицина подтверждает эту точку зрения, поскольку перикард взваливает на себя и иммунную функцию, и защищает сердце от инфекций. Для нас, кардиохирургов, многосторонность очень гибкого и в то же время прочного перикарда является во время операций большой подмогой. Иногда мы даже используем маленький кусочек перикарда. Заплатка из перикарда размером в несколько квадратных сантиметров, например, поможет во время операции починить клапан или залатать отверстие в случае врожденного порока сердца.

Сердце обладает функцией насоса, чтобы перекачивать кровь, и основание и верхушка гладко движутся навстречу друг другу. Жидкий груз отправляется через напоминающие лабиринт полости, обладающие неповторимыми, фантастическими формами кафедральные соборы жизни, пронизанные мускулистыми опорами-колоннами, выступающими карнизами и тончайшими сухожилиями. Они обеспечивают стабильность и силу и создают сложную механику шести сердечных клапанов. Вентильные системы следят за тем, чтобы кровь в системе полостей текла вперед и никогда – назад.

Да, вы все правильно поняли. Клапанов – шесть, причем у самых маленьких – самые длинные названия: тебезиев клапан (Valvula sinus coronarii thebesii, заслонка венечного синуса) и евстахиев клапан (Valvula venae cavae inferioris, заслонка нижней полой вены). На экзаменах по анатомии они считаются «вопросом на пятерку», а на деле помогают проводить дальше собирающуюся в правом предсердии бедную кислородом кровь в направлении легкого. Кровоток в сердце не должен прерываться. Если клапаны дали течь, сильно повредились от кальциноза или если образовались неправильные связи, состояние пациентов резко ухудшается.

В здоровом сердце бедная кислородом венозная кровь, поступающая из тела, вытекает из правого предсердия через трехстворчатый клапан в правую камеру и оттуда с силой выбрасывается в долю легкого емкостью несколько литров. Теперь в игру вступает дыхание. Каждый раз, когда мы выдыхаем, из легких с выдыхаемым воздухом из крови уходит углекислый газ. Когда мы вдыхаем, красные кровяные тельца наполняются атомами кислорода. Теперь обогащенная кислородом кровь всасывается в левое предсердие и стоит там, готовая совершить большое путешествие к самым отдаленным клеткам нашего тела. Со следующим ударом сердца она, проходя через митральный клапан, молниеносно наводняет левый желудочек сердца и затем покидает его через аортальный клапан. Левая камера – это стихийная сила с мощными мышцами, способная создавать физические сокращения, которые мы ощущаем как пульс. Кровь циркулирует по замкнутому кругу. Это открытие всего 360 лет назад сделал английский врач и ученый Уильям Гарвей. А до этого на протяжении почти 1400 лет врачи полагались на ошибочное учение античного лекаря Галена, согласно которому кровь производится в печени и впитывается другими органами. Сердце он считал своего рода печью: в ней горит очищающий кровь огонь, а дым выводится через легкие. У Гарвея хватило мужества поставить под сомнение эту в те времена общепринятую теорию, из-за чего он подвергался насмешкам. Однако именно он стал основателем современного понимания нашего тела и сердца, и благодаря ему мы сегодня знаем, что кровь циркулирует по телу и по венам возвращается к сердцу [8].

Значит, сердце не только отдает, но одновременно и принимает. С каждым сокращением кровь не только выталкивается, но и всасывается. Отдавать и сразу принимать – это основополагающий принцип работы сердца, а также суть любви, здоровых отношений между людьми и любого партнерства. У взрослого человека в день эта мышца принимает и распределяет 8–10 тонн крови. Представьте себе, что вам нужно каждый день переносить через дорогу туда-обратно 9 тонн крови. Если исходить из того, что за раз вы способны унести примерно 10 литров, получится девятьсот ведер. На сколько бы вас хватило? А задача сердца куда сложнее, ведь оно не только «переносит» через дорогу вашу кровь, а, как насос, распределяет ее по кровеносной системе длиной в сотни тысяч километров. Все это происходит внутри тела: удар за ударом сердца, а мы так редко думаем о том, какой космический труд совершает оно каждый день. Может быть, вам сейчас снова захочется остановиться и приложить ладонь к левой стороне груди? Не стесняйтесь! Вы почувствуете то, что люди ощущали с самого начала своей эволюции. Внутри вас есть что-то живое: сердце. Оно создает жизнь, само из себя. И одновременно оно чувствует себя как дома во всем вашем организме, ведь у его есть связь с каждой клеточкой тела. Сердце – это и мать, и источник. Его кровоток снабжает жизненно важными веществами все клетки организма. А также это стартовая платформа клеток нашей иммунной системы, без которой мы быстро погибли бы от инфекций.

Живое сердце уходит корнями глубоко в наше тело, и его кровеносные сосуды соединены с каждой отдельной клеточкой, с тысячами миллиардов клеток в наших кишках, гениталиях, руках, ногах и органах чувств. Его ветви проникают глубоко в наше нутро, мозг и окружают его миллионами тонких и тончайших ответвлений. К сожалению, этого не увидишь на изуродованных изображениях сердца, которые мы встречаем на анатомических рисунках и в журналах про здоровье. Они напоминают изображения деревьев, у которых отрезали крону и корни. Если хотите составить себе целостную картину сердца, не отделяйте его от пульсирующих корней и кроны. Внутри этого органа беспрепятственно течет свободная, сильная и мощная река крови и жизни. Ею движет электрическая энергия, и ее высокоэнергетическое электромагнитное поле можно измерить, даже находясь на расстоянии одного метра от человека [9]. Порой у меня создается впечатление, что мы, люди, знаем о деревьях куда больше, чем о своем сердце.

С каждым сокращением сердца по нашим артериям распространяется пульсовая волна, и мозг безостановочно пульсирует в ритме сердца. Никакой орган так сильно не зависит от притока крови из сердца, как мозг. Если приток прекратится хотя бы на пару секунд, мы потеряем сознание. Мы узнаем о пульсе из таких сериалов, как «Скорая помощь», «Доктор Хаус» и из самых разных детективов. Он еще жив или уже умер? Затем следует непременное прощупывание шеи жертвы, после чего в некоторых случаях раздается крик: «Врача, скорее!»

Сердце на столе

Зимняя ночь, трескучий мороз. Прошло 29 минут с тех пор, как мне позвонили, и я сворачиваю на парковку перед клиникой. В больших окнах операционной горит яркий свет, и я знаю, что моя команда совершает все необходимые приготовления, чтобы провести операцию, которая спасет жизнь. У пациента вот-вот порвется аневризма в области аорты. Это соревнование со временем началось в тот момент, когда меня среди ночи разбудил звонок.

– Ты не спишь? – спросил меня интерн.

– Нет, – ответил я, уже направляясь в ванную комнату.

Существует две разновидности телефонных звонков. Более приятные начинаются со слов: «Доброе утро, ничего серьезного, просто у меня к вам вопрос». Вопросы, начинающиеся с: «Ты не спишь?» не предвещают ничего хорошего. Так случилось и на этот раз.

– Сейчас наступит расслоение аорты по типу А. Вертолет приземлится через 15 минут. Пациенту 60 лет. Больше мне ничего не известно.

– Через 35 минут буду на месте, – ответил я.

Если не провести операцию в таком экстренном случае в течение первых 24 часов, вероятность смерти пациента возрастает на 2 % каждый час. То есть в течение первого часа погибает 2 % пациентов, в течение второго часа – 4 %, а в течение 24-го – 48 % больных.

В операционной я вникаю в детали этого случая. Из протокола, составленного врачами скорой помощи, узнаю, что во второй половине дня пациент жаловался на невыносимую боль в груди. На профессиональном языке мы называем это «сокрушительной болью», причем при этом заболевании боль часто отдает в спину. Фермер работал в лесу и валил деревья. Прошло некоторое время, прежде чем до места добрался врач скорой помощи, и больного с подозрением на инфаркт доставили в расположенную в 30 км клинику. Еще какая-то часть драгоценного времени ушла на то, чтобы установить, что у мужчины не инфаркт. Данные томографии не вызывают у меня никаких вопросов: диаметр аорты почти вдвое шире обычного и составляет 8 см. Она разделена хорошо видимой мембраной. Этот клочок ткани теперь свисает изнутри на большой аорте и напоминает лопнувшую покрышку. При таком заболевании внутренний слой самого большого кровеносного русла тела разрывается, и мощный поток крови из сердца устремляется не в тот канал.

Требуется срочная операция, поскольку жизнь от смерти отделяет лишь тонкий, как лист пергамента, внешний слой стенки. Такого исполинского давления она долго не выдержит. Кровь уже по каплям просачивается сквозь оставшуюся дамбу и вскоре хлынет через нее. В перикарде, то есть сердечном мешке, уже накопилось много крови, и под его воздействием сердце сжимается. У пациента тампонада сердца, задержка жидкости в органе, и теперь его жизнь может спасти лишь моментальное освобождение сердца. Из-за неправильного распределения потоков сердце парадоксальным образом оказывается в смертельном плену своей собственной крови. Даже самые сильные сердца способны продержаться недолго. А то, которое мы видим сейчас, – не их самых крепких. Мы наблюдаем за драмой на экране ультразвука, который дает нам достоверный моментальный снимок всего, что происходит в сердце. На лбу интерна выступают капли пота. Медсестра устремляет на меня вопросительный взгляд. Опытная анестезиолог сообщает, что клапан аорты неплотный и что его, возможно, придется заменить или восстанавливать.

– В данный момент меня это не интересует, – грубо возражаю я.

Она права, но сейчас это не играет никакой роли. По своей реакции я понимаю, как сильно нервничаю. Давление плохое, у пациента начинается шок. Жизнь или смерть. Я должен сосредоточиться на самом главном.

– Скальпель, – коротко командую я медсестре и разрезаю кожу над грудной клеткой.

За ровным разрезом скальпеля следует тонкий кровавый след. Давление на лезвие такое большое, что кожа расходится, но только не находящаяся под ней ткань. Прямо над сердцем появляется длинный шрам, от шеи до конца грудной клетки. Он сохранится до конца жизни. Как долго эта жизнь продлится, я пока прогнозировать не готов. Ясно лишь то, что пациент, которого я совсем не вижу, потому что его накрыли зелеными простынями, оставив мне лишь узкую полоску, смертельно болен. Еще один надрез, и я проникаю до грудной клетки. Медсестра молча протягивает мне пилу под давлением. Ее вой перекрывает звуки пульса на мониторе, которые становятся все тише. Мы поспешно устанавливаем блокатор грудной клетки, своего рода домкрат, который поддерживает кости грудной клетки и не позволяет им сомкнуться. В глубине я различаю раздутый, как шар, перикард, сквозь который угрожающе просвечивает темно-красная собравшаяся кровь.

– Ножницы, – говорю я.

Когда речь идет о жизни и смерти, принято обходиться без «спасибо» и «пожалуйста». Я вскрываю перикард. Если стенка аорты сейчас не выдержит, пациент, скорее всего, истечет кровью. А если перикард не вскрыть, у него остановится сердце. Медлить нельзя.

Я ничего не чувствую. Каждый раз, когда я оперирую, на меня нисходит такое спокойствие, что я просто делаю то, что нужно. На короткое мгновение мои движения замедляются, и я смотрю в глаза ассистенту. Он опытный, я ему доверяю, и он мне нравится. Он часто поддерживал меня во время сложных операций. Он знает, что происходит и что будет дальше. Большой отсасыватель уже у него в руке. Я киваю, он коротко кивает в ответ. На это уходит меньше секунды. Затем я одним надрезом вскрываю перикард, и в операционную тут же врывается пол-литра крови. Мы ничего не видим. Как будто смотришь в грязный кровавый пруд и не различаешь дна. И не знаешь, насколько там, внутри, опасно и что скрыто под поверхностью. Отсасыватели крови работают на максимальной мощности, и, наконец, я снова вижу сердце. Этот обычно такой величественный орган сжался в левом углу своего домика, перикарда, в неестественном, искривленном положении. Когда-то он горделиво восседал в самом центре, а теперь его оттеснила раздувшаяся аорта.

– Давление растет, – слышу я итальянский акцент анестезиолога.

Я делаю глубокий вдох, и неповторимое ощущение ледяного холода в моем теле отступает. Аорта выдержала, смертельная опасность отступила. Для начала неплохо.

Я готовлю подключение к аппарату жизнеобеспечения. Вся команда осведомлена: то, что нам предстоит, является одной из самых крупных, тяжелых и опасных операций из всех, что проводятся в кардиохирургии, а, возможно, и вообще на всем теле человека. По-прежнему непонятно, какой масштаб приобретет данная операция. Это – одна из особенностей данного заболевания. Даже с помощью самых современных средств визуализации нельзя определить, какие части аорты и ведущих к мозгу артерий повреждены. Несомненно лишь то, что операция продлится несколько часов и исход ее неясен.

Поскольку аорта повреждена, подключение аппарата жизнеобеспечения производится через подключичную вену. Ее обнажают в глубине и параллельно через большую вену в паху протискивают катетер в сердце под строгим взглядом анестезиолога, которая следит за данной процедурой на экране УЗИ и подсказывает мне, правильно ли располагается мой катетер.

– 30 000 единиц гепарина, – говорю я. Это исключит опасность возникновения тромбоза.

– 30 000 единиц гепарина, – вскоре слышу в ответ.

Мне нравятся эти короткие отрывистые фразы. Как будто мы на космической станции или в самолете. Крайне сосредоточенные и лишенные всякого пафоса: только самое основное. Вводятся иглы, и аппарат жизнеобеспечения запускается.

– Полный поток, 6 литров, – сообщает перфузиолог.

Я испытываю колоссальное облегчение. До этого мы были гимнастами на канате, выступающими высоко под куполом без сетки. Любое осложнение могло привести к летальному исходу. А теперь мы установили параллельное кровообращение и можем отдавать пациенту обратно кровь, которую всасываем, и остановить сердце в любую минуту. Но до этого дело пока не дошло. Для начала мы полностью открываем перикард, и я осматриваю повреждения снаружи. Аорта, этот эстетичный и мощный канал жизни, лежит во вскрытой грудной клетке раздутая и налитая кровью, как павший дракон. О пациенте мы знаем совсем немного, но на протяжении многих лет у него было слишком высокое давление, и труба, соединяющая сердце с телом, незаметно расширялась без каких-либо явных симптомов, пока внутренний слой не лопнул. Вопрос заключается лишь в том, где именно находится этот разрыв и какое количество ткани повреждено. Тянется ли разрыв наверх, к артериям мозга, или вниз, к коронарным артериям? Бывает, что он подбирается вплотную к аортальному клапану, так что приходится заменять или восстанавливать и его. Ровно в том месте, где этот клапан выходит из сердца, большая аорта немного расширена во все стороны. Еще Леонардо да Винчи знал, что это расширение, выпячивание, называемое синусом Вальсальвы, или синусом аорты, закручивает кровь симметричным и прямо-таки гармоничным образом. Смысл этого завихрения и сегодня не до конца понятен, но оно благоприятно сказывается на профиле потока и свойствах текучести. Возможно, в этих завихрениях закодирована информация, которую сердце передает в тело и мозг.

Одно ясно наверняка. Эту трубку необходимо заменить, а это возможно лишь в случае полной остановки сердца и кровообращения. Значит, если пациент выдержит, в ближайшие несколько часов образуется временной отрезок, в котором встанет на паузу не только сердце, но и аппарат жизнеобеспечения. В этой особенной операции это самое необыкновенное. Я даю указание: «Остудить до 18° ректальной температуры». После этого на теплообменнике аппарата жизнеобеспечения кровь охлаждается все сильнее, пока температура тела в кишке не составит 18°. Почему именно в кишке? Каждая мама знает, измеряя температуру тела ребенку в попе, она получит точные данные, потому что это температура внутри тела и потому более достоверна, нежели температура кожи под мышкой. Не меньше часа уходит на то, чтобы через температуру крови охладить человека с 36 до 18°. За это время я успеваю улучшить себе доступ к аорте и ее связям с мозгом и окутать стерильными бинтами таким образом, чтобы обозначить каждый отдельный кровеносный сосуд, получив детальную анатомическую карту.

Хотя в общем и целом люди созданы по одному и тому же чертежу, они вырастают и превращаются в разные растения. Как исключительно редко встречаются два одинаковых лица, так же и наша внутренняя жизнь построена в высшей степени по индивидуальному образцу. Я действую с большой осторожностью, ведь область вокруг аорты, так сказать, заминирована. Одно необдуманное движение, и она может рухнуть, и в результате мы превратим в опасную для жизни ситуацию, которую в данный момент нам худо-бедно удается контролировать.

Примерно при 26° сердце пациента начинает мерцать. Это стало бы причиной смерти у людей с переохлаждением, которые свалились в расщелину между ледниками или барахтаются в ледяном море. В нашем случае эта реакция вызвана намеренно. Поскольку мой взгляд прикован к аорте, а поле моего зрения сильно ограничено очками, стекла которых увеличивают в 2,5 раза, я получаю всю информацию от перфузиолога, не спускающего глаз с мониторов.

– Сердце мерцает.

Я перевожу фокус и теперь вижу это сам. Хоть данная ситуация была вызвана специально, мерцающее сердце – жалкое зрелище. С тех пор, как несколько десятилетий назад мне разрешили присутствовать на первых операциях на сердце, мне каждый раз больно смотреть на то, как это происходит. Эта картина неизменно вызывает сочувствие и жалость и напоминает последние содрогания умирающего существа. Разумеется, я знаю, что сердце – не живое существо, но в каком-то плане оно все-таки им является. Оно похоже на птицу, которая разбилась об оконное стекло и теперь, судорожно подергиваясь, доживает свои последние минуты. Несравненная эстетика движения сердца и его природная мощь отступают. Однако в рамках данной операции остановка сердца является неизбежной, и в конечном итоге именно она приводит к успеху. Мне протягивают большой зажим, и я с особой тщательностью накладываю этот почти 25-сантиметровый инструмент на аорту. Я закрываю ее миллиметр за миллиметром, пока едва уловимый щелчок не подсказывает, что она зафиксирована. У каждой колбаски два конца. Зажим находится в центре колбаски. Та сторона, к которой примыкает сердце, больше не снабжается кровью. Включая сердце.

С этого момента наша работа против времени становится еще более ожесточенной. Даже при таких низких температурах интервал, в котором сердце больше не снабжается кровью, не должен превышать 90 минут, иначе сердечная мышца повредится. Скальпелем я вскрываю расположенную рядом с сердцем аорту и впервые заглядываю внутрь нее. Когда-то гладкая, как кожа младенца, поверхность внутреннего слоя стенки теперь неровная, как застывшее картофельное поле. Известковые отложения высотой почти сантиметр вспахивают самую важную артерию. Разрыв хорошо заметен. Самый внутренний слой, эндотелий, в этом месте провисает, как старые обои в доме, требующем ремонта. Мы накладываем поддерживающие швы, поскольку важно сохранить обзор и иметь возможность заглянуть в каждый уголок. Разрыв заканчивается в полутора сантиметрах над коронарной артерией, клапан аорты тоже не затронут. Можно сказать, пациенту повезло. Но продолжит ли сердце служить ему верой и правдой? С помощью специальных игл мы загоняем в коронарные сосуды смесь из крови и калия. Сердце перестает мерцать и дергаться. Наступает желанная остановка: в таком состоянии ему требуется наименьшее количество энергии и кислорода. Ни того, ни другого в данный момент нет. Сердцу предстоит задержать дыхание и перетерпеть.

Достаточно будет пришить к одному концу колбаски новую трубку. Я отмеряю нужный размер трубного протеза. Ткань, в которую предстоит вшить протез, хрупкая, как мокрая туалетная бумага, и вначале для ее усиления я пришиваю по кругу войлочные кольца. Я помню, как такого рода шитьем занималась моя мама. В детстве ей приходилось постоянно пришивать к моим штанам заплатки из плотной ткани, чтобы они продержались хоть какое-то время. Неплотные швы приводят к самым жутким осложнениям. Но действительно ли все плотно – это я узнаю лишь спустя много часов, по окончании операции. Зашивая, я осторожен и сосредоточен как никогда. Любой слишком короткий стежок, любое слишком большое расстояние от одного укола иголкой до другого может привести к разрыву и течи. Шов удается, и мы приближаемся к эпицентру операции. Температура тела пациента составляет 18°. Его голову мы завернули в лед, чтобы защитить мозг.

– Голову ниже, отсасыватель приготовить, машину остановить, – говорю я.

На этот раз я и правда использую командный тон. У пациента отсутствует кровообращение, но роторные насосы аппарата жизнеобеспечения не работают. Чтобы воздух не проник в сосуды головы, ее опускают. Это состояние можно описать как клиническую смерть. Теперь все должно получиться, нельзя терять ни минуты, а лучше и не секунды. Полная остановка кровообращения не должна длиться дольше 45 минут, иначе мозг получит повреждения. Данная операционная техника возможна лишь потому, что потребность мозга в кислороде при температуре тела 18° весьма незначительна. Поэтому некоторые жертвы несчастных случаев выживают даже в ледяной воде. Из-за сильного переохлаждения их мозг не отмирает, и сердце может продолжать свою работу.

Я открываю зажим и заглядываю в ту часть аорты, которая ведет к мозгу – другому концу колбаски. Заглянуть в человека еще глубже вряд ли возможно. В помещении очень тихо. Когда во время других операций я смотрю на обездвиженное сердце, у пациента, как правило, еще имеется кровообращение. У этого больного кровообращения нет. Его связь с жизнью – надеюсь, лишь временно – прервана. Команда врачей и пациент идут в никуда по тропе между жизнью и смертью.

Мы кропотливо изучаем аорту изнутри и ее ответвления в артерии мозга, одну из важнейших узловых точек сосудистой системы человека: 30 % объема крови сердце доверяет мозгу, хотя вес мозга составляет лишь 2 % от массы тела. Без этой дотации энергии из сердца наш высокопроизводительный компьютер и серверная непременно бы сломался. В нормальных условиях мозг постоянно сообщает сердцу, сколько крови и кислорода ему нужно, и возможности сердца как насоса играют существенную роль в поддержании этого особого мозгового кровообращения [10]. Даже когда с ним не все в порядке, в состоянии шока и при значительных повреждениях сердце до последнего старается поддерживать кровообращение и готово делать это за счет кожи или других органов. Если и существует на свете самоотверженная любовь, то это очень на нее похоже.

К счастью, дуга аорты выглядит лучше, чем я предполагал. Других разрывов на ней не видно. Значит, восстанавливать и имплантировать связующие звенья с мозгом отдельно не придется. Я удаляю пораженную ткань аорты, заходя так далеко, как только могу, а остальную часть укрепляю войлочными полосками. Я несколько раз тщательно замеряю и отрезаю кончик протеза там, где нужно. Он ни в коем случае не должен оказаться слишком коротким, но и не должен изгибаться. Снова накладываются войлочные полоски, и протез теперь с высочайшей осторожностью пришивается со стороны головы. Чтобы еще лучше защитить мозг, в него параллельно через специальные иглы закачивается насыщенная кислородом кровь. Перед тем, как наложить последний шов, из всей системы нужно тщательнейшим образом откачать воздух, чтобы исключить повреждение сердца и мозга воздушными карманами.

Параллельно медленно запускается аппарат жизнеобеспечения и открывается зажим аорты. Этот момент решающий: сейчас станет ясно, плотные ли швы или же имеются грубые подтеки. На данный момент операционного вмешательства кровь пациента сильно испорчена. Теперь эта субстанция напоминает воду из-под крана, она совсем не свертывается, капает и подтекает со всех концов. Остается надеяться, что с запуском процесса свертываемости кровь почувствует себя лучше. Но на это может потребоваться время.

Мы оперируем уже 3 часа, и операция продлится еще как минимум столько же. Начинаем согревать пациента: примерно через час его тело достигнет своей изначальной температуры в 36°. Подготавливать пока нечего. Сейчас четыре часа утра или ночи, никто из нас точно не знает, и мы ждем. Все измождены, лица у всех серые, глаза красные. Вязкая усталость липнет к потолку и грозит опуститься на нас. Я прошу своих ассистентов пойти выпить кофе, а сам тупо гляжу на датчик температуры, который мучительно медленно ползет вверх. Сердце снова начинает мерцать, и при 28° происходит дефибрилляция. Для этого к сердцу прижимают две металлические ложки, которые выглядят, как набор для салата, и подается ток. Сердце ненадолго сжимается и снова мерцает. Мы пытаемся опять. Ничего. Бог любит троицу – и сердце бьется дальше. Мы радуемся от души, хотя уже еле стоим на ногах. Мы вдруг снова бодры. Бьющееся сердце пациента, даже если оно и выглядит, на мой взгляд, слегка растерянным, заражает нас жизненной силой. Нет ничего прекраснее, чем бьющееся сердце. Спустя столько лет я в такие моменты всегда чувствую себя растроганным. Ведь это, черт побери, настоящее чудо. Я счастлив, что могу быть тому свидетелем.

Начинаются тихие разговоры, кто-то рассказывает анекдот. Мы не знаем, переживет ли пациент эту операцию, а если да, с какими повреждениями. Но его сердце бьется, и для начала этого достаточно. Более того, оно бьется неплохо, то есть у него хороший ритм. Оно как будто радуется вместе с нами.

Рыжеволосая ассистентка с грохотом отодвигает от стола металлический табурет, встает и критическим взглядом окидывает результаты операции. Зеленую простыню, которая отделяет пациента от операционного поля, она называет «гематоэнцефалическим барьером». В операционном зале царит веселье – и все залито кровью, как после резни. Анестезиолог тоже обращает на это внимание и говорит, чрезвычайно преуменьшая размах трагедии:

– Мы здесь слегка намочили. У меня уже готовы препараты, свежезамороженная плазма и все остальное. Скажи, когда давать.

Продукты крови и свертывания, полученные от доноров, такие, как красные кровяные тельца, плазма и тромбоциты, действительно понадобятся пациенту в огромных количествах.

Мы нашиваем кабель кардиостимулятора и отключаем пациента от аппарата жизнеобеспечения; сердце работает хорошо. В тех местах, где подтекает кровь (а такие места появляются из-за растущего кровяного давления), приходится накладывать одиночные дополнительные швы. Наконец мы убираем иглы и зашиваем отверстия. Спустя почти шесть часов операции и 40 упаковок продуктов крови свертываемость по-прежнему остается очень низкой. Подобная операция – это еще и битва материалов, после которой остаются несколько мешков медицинского мусора.

Мы сделали все, что смогли. Теперь пациенту нужно отдохнуть. Мы оставляем его открытым, то есть его грудная клетка набита стерильными бинтами и закрыта самоклеящейся пленкой. Иногда эту процедуру повторяют много дней подряд, пока не восстановится собственная коагуляция. А до той поры пациент остается в критическом состоянии под наркозом в реанимационном отделении.

Кровоточащее сердце

Мне, наверное, было лет девять, и я завороженно смотрел на алтарь. Из-за одного сердца я с удовольствием ходил со своей бабушкой в часовню Ванненкапелле рядом с Роггенбургом: пешком до нее было всего 10 минут. Сердце принадлежало Марии. Оно было очень красным, очень мясистым, и она открыто держала его в ладонях на уровне декольте. Сердце выглядело так, будто скрывало какую-то тайну, и казалось мне отвратительным. Но также и завораживающим, и поэтому я в буквальном смысле слова сверлил его взглядом, а бабушка опускалась на колени на скамью рядом со мной и молилась. По дороге домой она каждый раз рассказывала мне одну и ту же историю о тридцатилетней войне. Бабушка помнила ее так, будто участвовала в ней сама. Ее «МЫ» включало в себя не только ее семью, но и всю нашу деревню безотносительно времени. Солдаты разрушали и грабили. Мужественный святой отец, последний из выживших, остался в монастыре, переодевшись в крестьянина.

– Но на горе Ванненберг, там, где сейчас стоит часовня, – голос бабушки становился тише, – солдаты схватили его и повесили на дубе.

И она перешла на благоговейный шепот.

– Но Мария поспешила к нему на помощь и сделала так, что веревка его не удавила.

Я видел Марию перед собой. Она слетела с неба, ее волосы развевались, напротив груди у нее было красное сердце из плоти и крови. Сегодня я удивляюсь тому, что эта икона стала местом паломничества. В религии тоже скрыто множество тайн.

Смерть через повешение меня, мальчишку, очень занимала. Бабушка разрешала мне смотреть вестерны, а там без веревки не обойтись. Почти в каждом фильме кого-то вздергивали на дереве, часто единственном во всей прерии. Но в последнюю минуту несчастного спасали. Я знал, кто за этим скрывается, даже когда она отправляла своих гонцов в виде индейцев. В дни, когда в деревне забивали какое-то животное, я с нетерпением ждал сердца, и мне всегда нравилось есть его больше, чем все остальное. Свежайшее сердце доставали из кипящего котла, делили на части, и всем, кто стоял впереди, доставалось по кусочку.

Однажды мама подарила мне книгу о Деве Марии-помощнице в Пфаффенхофене. Это снова была она, добрая Мария: на этот раз она явилась набожной, отчаявшейся девочке. Неужели каждый человек подвергался такой опасности? Я бы не хотел, чтобы ко мне явилась Мария. Не хотел, чтобы мне в дар принесли мясистое красное сердце. Если ситуация выглядела опасной, я плотно зажмуривался, чтобы не пришлось смотреть на Марию и ее истекающее кровью сердце, когда она пролетит мимо меня. Я этого очень боялся. В гимназии Кларетинов, где я учился, мадонна тоже была изображена с открытым сердцем, пронизанным несколькими стрелами. Иногда у нее на груди было изображено лишь красное пятно, и тогда смотреть на нее было приятнее. Монашеская община называет себя «Сыны непорочного сердца святой Девы Марии». Обнаженная Мария, с оголенным сердцем, милосердная. Кларет, в честь которого названа школа, был миссионером на Кубе; 500 годами ранее испанские завоеватели жестоко расправились с ацтеками. У ацтеков тоже были странные обычаи: у человеческих жертв из живого тела вырезали сердце и протягивали его, еще бьющееся, навстречу богу солнца. Они обладали удивительными хирургическими способностями, ведь так быстро и так бережно извлечь сердце, чтобы оно продолжало биться, очень нелегко. Прежде всего, нужно стремительно вскрыть грудную клетку. Поэтому ацтеки одним разрезом рассекали кожу и мышцы на левой реберной дуге и выхватывали сердце снизу. Если все это проделать молниеносно, тогда сердце действительно еще какое-то время будет биться без мозга и тела. Оно автономно, и мне известно об этом со времен детства.

Моя бабушка жила на ферме. Ее куры свободно шныряли вокруг. По вечерам нам, детям, разрешалось искать яйца. Мне часто везло находить яйца в сарае за бочками с дизелем для дедушкиного трактора. Также нам нравилось гоняться за курами, однако мы ни одной так и не поймали, разве только почти. А бабушке это удавалось. Она стремительным движением хватала жертву, клала ее на пень и отсекала голову топором. Однажды она держала курицу за голову, а не за туловище, и затем с головой курицы в руке наблюдала, как курица от нее убегает. Птица добежала до грядок в огороде. Это произвело на меня неизгладимое впечатление, и еще долго я при слове «обезглавленный» вспоминал эту курицу. Без головы далеко не убежишь. Но и без сердца тоже.

Иерархия в сердце

Обезглавленная курица умерла, и в воскресенье ее съели. Для меня это было совершенно нормально, и никакого страха я не испытывал. Зато до жути боялся внезапных явлений Девы Марии. Больше всего меня интересовала истинная природа сердца и то, почему курица бегает без головы. Не думаю, что, будучи ребенком, я когда-либо намеревался помочь Марии и другим мадоннам, выполнив им операцию на сердце или зашив вскрытую грудную клетку. Я изучал медицину и посвятил свою докторскую диссертацию мультимедийным симуляциям сценариев пациентов с больным сердцем, которые тогда только появлялись. Сочетание медицины и технологий меня очень увлекало, в годы студенчества на рынке появились первые компьютеры; моя компьютерная игра Atari и я были не разлей вода. Спустя какое-то время в Немецком Кардиологическом Центре в Берлине я заметил, что не буду счастлив просто как кардиолог, даже если буду много заниматься технологиями и компьютерными симуляциями. Я хотел подобраться к истинному, настоящему сердцу. Через отделение общей хирургии в Мюнхене я, наконец, достиг своей цели: получил должность интерна в кардиохирургии.

На разных этапах своего профессионального пути я концентрировался на основной специальности, хирургии и становился все лучше, о чем мог судить по тому, что операции были все сложнее. Теперь мне доверяли и самые тяжелые случаи, которые изначально были связаны с большим риском: критические ситуации, почтенный возраст пациента, множество сопутствующих заболеваний, состояние после инсульта или сердце с неудовлетворительной насосной функцией.

На протяжении долгих лет я (возможно, как большинство кардиохирургов) смотрел на сердце исключительно как на насос, который частенько доставляет нам проблемы. Конечно, жизнь пациентов зависела от этого насоса, но в операционной я видел прежде всего оранжевый прямоугольник дезинфицированной грудной клетки, окруженной стерильными зелеными простынями. Мужчина передо мной или женщина? Не важно. Главное для меня – починить насос. Как любил говорить один мой коллега: я потому кардиохирург, что предпочитаю пациентов под наркозом.

Я его прекрасно понимал, ведь только так можно полностью сосредоточиться на работе. А с «остальным» пусть разбираются психологи или другие врачи.

Я знаю одного патологоанатома, который произносил еще более леденящие кровь слова: холодные пациенты мне милее, чем теплые. Для того, чтобы пациент не угодил на стол к патологоанатому, кардиохирург должен научиться сохранять хладнокровие даже в самых безнадежных ситуациях.

Кардиохирург вдвойне

Разговоры с родственниками после окончания очень сложных операций были мне неприятны. Что мне им говорить? Пациент ведь пока живет. А вот выживет ли он – покажут следующие несколько дней. Благодаря высоким технологиям в медицине после операции можно вытянуть практически любого больного в крайнем случае при помощи специального аппарата жизнеобеспечения, который называют аппаратом экстракорпоральной мембранной оксигенции (ЭКМО). Некоторым сердцам нужно время, и они отдыхают и приходят в себя в течение нескольких дней после операции. Однако многие пациенты умирают в реанимации. Каждого больного причисляют к определенной группе риска. Хирург, «производящий» слишком много необоснованных смертельных случаев, о чем открыто свидетельствует проводимая в стране политика гарантии качества, быстро выводится из операционной сферы. Статистика плотно дышит врачу в затылок, и это хорошо. Впрочем, боль в затылке можно получить и во время операции. Большинство людей понятия не имеет, насколько физически тяжела профессия хирурга. Человек стоит, слегка подавшись вперед, порой по 7–8 часов у операционного стола. Не отвлекаясь на еду, питье и не отлучаясь в туалет. Ты ведь не оставишь пациента со вскрытой грудной клеткой, подключенного к аппарату жизнеобеспечения, чтобы спуститься в столовую выпить смородинового смузи. Врач приучается забывать о своих потребностях и спустя какое-то время к этому привыкает. Все запасы жидкостей и консервов в операционной предназначаются исключительно пациенту.

Однако оно того стоит. Операция на сердце спасла миллионы людей. Они снова могут наслаждаться жизнью, чаще всего их самочувствие улучшается. Но несмотря на эти выдающиеся результаты кардиохирургия – очень трудная профессия, с издевательствами и запугиваниями в ближайшем окружении, унижениями, стрессом, громадной ответственностью, переработками, жалобами, подколками, неприятными начальниками, морем бюрократии, распоряжениями и приказами, пациентами и их семьями. На протяжении многих лет мне больше нравилось разговаривать с пациентами, нежели с их родственниками. И те, и другие хотят знать правду. Зачастую члены семьи еще надеются на «чудо», в то время как больные иногда интуитивно понимают, каковы их шансы. В итоге правду с благодарностью принимают и те, и другие.

Мне никогда не составляло труда спокойно и доходчиво уговорить пациента не делать операцию. Но с тех пор, как я снова обрел свое потерянное сердце, с тех пор, как я стал не просто кардиохирургом, а, так сказать, кардиохирургом вдвойне, в этих разговорах для меня очень многое изменилось, хотя их содержание осталось прежним. Я больше ничего не приукрашиваю:

– У вас нет никаких шансов. Вы пролежите долгое время в реанимации, и вам будет плохо. Вернетесь ли вы потом домой – большой вопрос. Вы не сможете обходиться без посторонней помощи. Будь вы моим отцом или бабушкой… Я бы не советовал вам идти на эту операцию. Я бы предложил провести время с близкими и уладить важные для вас дела.

Эти напряженные разговоры проходят довольно бурно. Своими словами я тоже затрагиваю сердца пациентов. Только для этого мне не нужно вскрывать грудную клетку и браться за инструменты. Я как человек должен открыться немного больше и по-другому, не как хирург во время операции. Мне повезло, что я знаком с несколькими кумирами и у меня есть образцы для подражания, которые поддерживали меня в стремлении говорить правду. Здесь играет роль множество факторов. Когда операция связана с большим риском для пациента, но он хочет использовать свои пусть даже самые незначительные шансы, его можно прооперировать. При условии, что перед этим мы с ним неоднократно побеседуем. Я также помню случаи, когда пациент в тяжелейшем состоянии, но готовый бороться и обладающий громадной мотивацией, переживал первые 30 дней. В кардиохирургии 30 дней – важный маркер. По нему мы определяем, что первая вершина покорена. Однако часто проходит год или даже больше, прежде чем пациент по-настоящему «осиливает» операцию физически и морально.

Мудрое сердце

Однажды пациент подарил мне книгу. Я часто получал от своих больных маленькие знаки внимания – цветы, бутылку вина или книги, которые чаще всего были как-то связаны с благодарностью и сердцем. Эту книгу я помню очень хорошо. Она называется «Путь с сердцем» и написана американским психологом и учителем мудрости Джеком Корнфилдом, который как никто другой способствовал популяризации буддизма на Западе. Обычно я такие книги не читал, но эту решил немного полистать. И не смог оторваться. Какие неординарные, завораживающие, интересные мысли! Все они вертелись вокруг сердца, которое здесь не кровоточило, не нуждалось в кислороде и которое не нужно было подключать к аппарату жизнеобеспечения – нет! Здесь сердце было мудрым. Оно было чем-то большим, чем просто насос. Оно было точкой, из которой брали свое начало любовь и сопереживание, сердечные качества, как это там называлось. А прежде сердце ассоциировалось у меня лишь с такими понятиями, как насосная функция и кровяное давление.

Эта книга что-то во мне пробудила. Мне захотелось узнать больше, и я записался на курсы медитации. Нас набралось около дюжины человек (женщин больше, чем мужчин), мы сидели на полу в светлом помещении. Пахло ароматическими палочками, мы пили чай. Как и у меня на работе, здесь много говорили о сердце, только совершенно неведомым мне образом. Я понятия не имел, к какой профессиональной области отнести данных специалистов.

Руководительница группы попросила нас открыть наши сердца.

Я подумал: «как, без анестезии?»

Мы должны были дышать сердцем.

Без трубки?

Нужно было почувствовать сердце.

Почувствовать? Сердце? То есть мое сердце? Я напрягся и заметил, что голоден. Что еще я должен был почувствовать?

Все остальные, кто сидел вокруг меня, испытывали целую гамму чувств, о чем я судил по выражению их лиц. Они выглядели так, будто им влили внутривенно по миллилитру диазепама. А я, в отличие от них, оставался трезвым. И голодным, как я понял по ощущениям в верхней части желудка. Но, помимо этого, я испытывал любопытство. Потому что хотя мы все говорили на одном языке, я не знал, что они имеют в виду. Это при том, что я кардиохирург. То есть если и был среди них специалист, то это я. Через мои руки прошли тысячи сердец.

В конце занятия каждый должен был описать, что он чувствует.

«Я очень тронут». «Я ощущаю острое чувство сопричастности». «На меня снизошла большая печаль». «Я установил контакт со своим внутренним ребенком».

Я тоже установил контакт. С сумасшедшими людьми, как мне казалось. Я оценил их случай как неизлечимый и, когда подошла моя очередь, рубанул правду:

– Я голоден.

– Это хороший знак, – ответила ведущая урока, никак не отреагировав на мою дерзость, и тепло посмотрела на меня.

В это мгновение я и сам понял: я голоден, потому что мне не терпится узнать правду о том, что происходит в насосе. Это то, что занимает меня уже несколько месяцев. Так частенько бывает в жизни. Изменения происходят не резко, а намекают о себе порой задолго до того, как сам человек сумеет их сформулировать. И вдруг человек все понимает. Потому что он это чувствует. Потому что о себе заявило его сердце.

Удар за ударом

Иногда достаточно сходить к зубному врачу. Или заболеть гриппом. Бактерии радостно заселяют сердечные клапаны, что часто приводит к их тяжелому воспалению. Это может до основания разрушить сердечный клапан, и тогда потребуется операция. Однако у воспаления сердечных клапанов бывают и другие причины. Одному молодому человеку сделали пирсинг на сосках, и они воспалились. Бактерии попали в кровоток и атаковали сердечный клапан. Молодой человек угодил в реанимацию.

В тот день у меня за плечами были уже две сложные операции. Искусственное сердце и шунтирование. В общем и целом эти операции рутинные, и пациент с шунтированием чувствовал себя замечательно. Но у больного, которому я имплантировал искусственную турбину, открылось сильное кровотечение. Такое случается. Операции на сердце – самые кровавые из всех, потому что у крови, чтобы она не свернулась в аппарате жизнеобеспечения, отнимают способность сворачиваться. И все же большая часть крови не пропадает зря: ее собирают, очищают и вливают обратно пациенту.

Вечером, когда я в первый раз за день присел перекусить, поступил сигнал из реанимации. Пациент с искусственным сердцем продолжал истекать кровью. Коллеги пока не поняли, из-за чего это происходит – вследствие нарушения коагуляции или из-за хирургического вмешательства. Во втором случае мне придется оперировать заново. Справиться с нарушением коагуляции можно лишь при помощи консервированной крови и антикоагулянтов. Одновременно мне позвонила интерн и сообщила, что родственники пациента, которому я имплантировал искусственное сердце, ожидают меня и что все они в расстроенных чувствах. Их пятеро, а супруга пациента на последних сроках беременности чрезвычайно взволнована и хочет знать, как прошла операция.

На тот момент я мог сообщить ей лишь одно: насос работает. Ее муж потерял много крови и делать дальнейшие прогнозы еще рано. Я бы с радостью уклонился от этого разговора, но общение с родственниками – это часть моей работы. Пока я шел к родным пациента, мне снова позвонили из реанимации. Состояние мужчины с воспалением сердечного клапана после пирсинга резко ухудшилось. Я начал опасаться, что он не переживет выходные. И решил первым делом позаботиться о нем.

– «Пирсинг сосков» лежит в пятой, – подсказала мне дорогу медсестра.

Это могло бы прозвучать очень мило, но в данной ситуации было не до смеха. Пациент чувствовал себя ужасно, у него развился сепсис, ему предстояла неизбежная и очень опасная операция. И медлить было нельзя.

Я уже упоминал о том, что это была пятница? Как обычно, в пятницу вечером в отделение сердечно-сосудистой хирургии поступило несколько больных в критическом состоянии: коллеги из других отделений опасались, что в противном случае их пациенты не переживут выходные. Они любят говорить что-то вроде: «А то у нас он умрет». Не знаю, откуда взялось это выражение, но уж точно мне не хочется быть виноватым, если это случится. Как кардиохирург я видел множество покойников; вероятно, у человека формируется какая-то особенная реакция, ведь все это приходится прорабатывать, и юмор помогает в том числе. Так или иначе. Или цинизм. Мы вступаем в борьбу за жизнь и сражаемся до конца за каждого пациента, даже если его не знаем, даже если до операции ни разу с ним не разговаривали. А с этим пациентом я познакомился лично и запомнил на всю жизнь.

Мужчина с пирсингом сосков

Жертва пирсинга, несмотря на слабость, выглядел как серфингист: длинные светлые волосы, белоснежные зубы и улыбка, которая, будь он здоров, сразила бы наповал многих медсестер, и вдобавок парочку санитаров. Но сейчас в его лице не было ни кровинки, оно посерело, глаза впали. В своем нынешнем состоянии он вызывал лишь чувство жалости. Коллега пояснил мне, что, несмотря на интенсивную терапию антибиотиками, которые сначала прописал ему семейный доктор, а потом врач из клиники, улучшения не наступило. УЗИ показало воспаление митрального клапана, на створках которого я разглядел бородавчатые отложения из поврежденной ткани клапана и бактерий. Они могли оторваться в любой момент, устремиться в мозг и вызвать инсульт. Так сердце способно навлечь беду на мозг. Клапан был частично поврежденный, неплотный, и кровь вытекала обратно в легкие. Легкое было заполнено водой. Я это слышал. Молодой человек кашлял и жадно глотал воздух, но, разговаривая со мной, отказывался надевать кислородную маску и даже пытался улыбаться.

Пациенту требовалась срочная операция. Несмотря на то, что была пятница и что я безумно устал. Работа предстояла очень трудная. Сердечная ткань часто воспаляется, и для начала нужно создать укрепления для нового клапана с перикардиальной заплатой. Ну зачем, зачем он решил сделать себе пирсинг?

К счастью, он не был молодой женщиной. Ему я мог поставить так называемый углеродно-титановый искусственный клапан. Если все получится идеально, он проходит с ним всю жизнь. Искусственный сердечный клапан – это чужеродный объект, кровь на его поверхности сворачивается, и, если оторвется тромб, случится инсульт. Чтобы этого не произошло, пациенту придется до конца жизни принимать антикоагулянты. Женщине, принимающей препараты для разжижения крови, нельзя беременеть, поскольку существует опасность кровотечения во время родов. Поэтому ей бы на время поставили так называемый биологический сердечный клапан из свиной или коровьей ткани, а затем заменили его на искусственный. Если пациенты – пожилые люди, то им, независимо от пола, устанавливают биологический клапан, поскольку они больше подвержены риску получить травму, например упав, и часто забывают принимать лекарства, а это может привести к серьезным осложнениям. Кроме того, биологические клапаны у пожилых держатся гораздо дольше, чем у молодых, потому что у последних на это устройство ложится гораздо большая нагрузка. Несмотря на все старания, медицинским технологиям до сих пор, к сожалению, не удалось создать идеальный сердечный клапан, который работал бы так же безупречно, как клапан, созданный самой матушкой природой. У каждого заменителя клапана имеются свои преимущества и недостатки.

Я объяснил пациенту:

– У вас воспален сердечный клапан. Это опасно для жизни. Нужна операция. Операция тоже опасная, но, если вы хотите выжить, выбора нет. Вы согласны на операцию? – отчеканил я свой привычный текст.

Молодой человек только посмотрел на меня. В его глазах я прочел непонимание и страх. Я взглянул на висевшие на стене часы. Через час команда, ответственная за экстренную операцию, приступит к действию. Но они занимались и другим случаем. «Целое царство за чашечку кофе». Молодой человек по-прежнему молчал. Возможно, ему казалось, что все это только снится. Кто мог бы подумать? Здоровый как бык, и вдруг операция на сердце. Я как будто тоже уснул, потому что вдруг сделал то, что мне совершенно не свойственно: схватил горячую и вялую ладонь молодого человека, устало лежавшую поверх одеяла. Такого я еще никогда не делал. Обычно я брался за сердца, а не за руки. Его взгляд изменился. Он подыскивал ответ. Я молчал и глубоко впитывал в себя его вопрос. Его вопрос перешел через мои глаза и вошел в… мое сердце. И оно заговорило.

– На вашем месте мне бы тоже было страшно, – признался я. – Вам предстоит сложная операция. Но вы молоды и здоровы, и ваше сердце хочет жить. Каждое сердце хочет жить. Ваше сердце сделает все возможное, и я сделаю все возможное, вместе мы справимся. Хорошо?

«Да», – я прочел в глазах пациента прежде, чем он это произнес. И хотя изначально я хотел узнать только это, я продолжал сидеть рядом с ним. Несмотря на то, что мне нужно было еще сделать кое-какие приготовления. Несмотря на то, что я так и не выпил кофе. Я продолжал сидеть и держал его влажную, горячую ладонь, и, попроси меня в этот момент ведущая медитативного круга почувствовать мое сердце, мне бы не пришлось напрасно искать. Мое сердце пробудилось.

Хитросплетения сердца

Я еще никогда в жизни не боялся, что у меня случится инфаркт. И вообще я не из тех врачей, которые во время учебы умудряются отыскать у себя все болезни. Но тут я ощутил тянущую боль в груди. Это была не та боль, какую описывают пациенты с инфарктом: у меня внутри ничего не рвалось, скорее, это был звоночек. Откуда он взялся и куда меня звал? Я понимал, что что-то в моей жизни изменилось. Но что? Ведь, если смотреть со стороны, то у меня все в порядке. Я люблю свою профессию. Мне нравится оперировать. Я люблю свою жену и детей, мы живем в красивом доме, и у всех нас все отлично. В свободное время я хожу под парусом, с удовольствием готовлю и читаю, хотя из-за нехватки времени и меньше, чем хотелось бы. В общем и целом моя жизнь богата и наполнена, и я чувствую, что все это заслужил, потому что очень упорно для этого работал. Чтобы оказаться в моем положении, нужно было много лет служить и много чего вытерпеть, много чего проглотить от Богов в Белом Халате, держащих в руках скипетр – скальпель. Причем никогда не знаешь, примут тебя в этот ослепительный круг или нет. Нет никакой гарантии, что ты справишься. Также необходимо выяснить для себя, дорос ты до этой профессии или не дорос, справишься ли с ответственностью, обладаешь ли необходимой хваткой. К тому же, важно знать кардиохирурга, который возьмет новичка под свое крыло и будет в него верить.

Первые 5 лет, если ты их вообще выдержишь, пройдут под знаком надежды. А поскольку в кардиохирургии требуется много персонала, то и интернов здесь толпы. Когда перед тобой в очереди десять коллег и каждому из них нужно 5 лет, ты легко рассчитаешь, сколько времени это продлится. Однако в длительном периоде ожидания есть и свои преимущества, потому что многим не хватает упорства и выносливости, а точнее – способности переносить страдания. Они бросают учебу. В этой сфере требуется железная воля, и чем меньше человек чувствует себя и свои потребности, тем ему проще. Обладая выносливостью и упорством, ты осмелишься давать советы и своему шефу, который вначале даже твоего имени не знал. Потом новичку позволят зашивать ноги – после изъятия вен для шунтирования. Многие так и зашивают ноги годами. И ты не знаешь, будет так продолжаться вечно или тебя когда-нибудь допустят в святая святых, к сердцу. Если ты никогда не будешь возражать своему шефу, это станет для тебя большим преимуществом. Будь всегда идеален во всем. Не отказывайся от смены в выходные дни. И когда в пятницу вечером шеф осведомится, не торопишься ли ты, то не нужно говорить, что последние два дня ты почти не уходил с работы, а сегодня у твоей мамы день рождения. Вместо этого скажи: «нет, не тороплюсь». Более того, в университетской клинике ожидают, что в свободное время ты будешь строчить исследовательские доклады и научные публикации. Для подкрепления репутации отделения.

В один прекрасный момент шеф заметит (надо надеяться!), что человек настроен серьезно. Тогда ты перестанешь быть Никем и перейдешь в звание «хороший ассистент». Возможно, к тебе даже начнут обращаться по имени. А потом хирург позволит тебе вскрыть грудную клетку. Это знак громадного доверия. А потом он разрешит тебе ее зашить. Или подключить аппарат жизнеобеспечения. Так ты продолжаешь служить, становишься все тверже и осмеливаешься брать на себя все больше. Ты клянешься себе, что в будущем никогда не превратишься в такого Бога в Белом Халате. Но едва ты завладеешь троном… Едва пройдешь обряд инициации, и тебе позволят вскрывать сердца… в кого ты превратишься? Скорее всего – в прежде ненавистный тебе экспонат. Это не по-людски, а может, напротив, очень даже по-людски?

Давление, оказываемое на кардиохирургов, огромно. Нидерландский приматолог и этолог Франс де Вааль провел эксперимент: он наблюдал за поведением команды хирургов в операционной. В общем и целом в зале царила атмосфера сотрудничества и дружелюбия, однако время от времени возникали сложные конфликты и вербальное насилие, а иногда по помещению даже летали инструменты. Особенно во время продолжительных операций, которые для кардиохирургии – обычное дело, уровень стресса вырастает до гигантских величин, и вероятность конфликтов увеличивается. Если в команде преимущественно мужчины или только мужчины, конфликты возникают в два раза чаще, чем в смешанных бригадах. Исследователь увидел сплошные параллели со своими наблюдениями в области биологии поведения конкурирующих горилл в стрессовых ситуациях [11]. В конце концов, врачи – тоже люди.

«А как я обращаюсь со своими интернами, – задаюсь я однажды вопросом и сразу после этого думаю: а это еще что за вопрос? Что произошло со мной с тех пор, как я сжал ладонь молодого человека с пирсингом? Я что, заразился сочувствием?» Кардиохирурги – крутые парни и никогда не теряют над собой контроль. Никогда. Они не плачут, даже тайком. Кардиохирурги бесстрашно перечеркивают планы богов. А что если те начнут мстить? Если Боги без Белого халата нанесут ответный удар и выпустят из дефибриллятора молнию? Что за странные мысли у меня в голове? Может, я на пороге профессионального выгорания? Что со мной не так? И что не так с моим сердцем? Это тянущее ощущение в груди – нет, это была не боль, это был звоночек, сигнал.

Куда мне идти? И сколько у меня времени? В случае инфаркта времени почти нет, счет идет на минуты. Типичными симптомами является острая боль в груди, которая отдает в руки, спину, живот или шею. По крайней мере, у мужчин. У женщин все может быть иначе. Они не ощущают боль так остро, для них это может быть «просто» боль в области рук или челюсти, которая иногда сопровождается плохим самочувствием, тошнотой, рвотой или одышкой. Поэтому их симптомы не воспринимаются всерьез («Может, что-то с желудком?»), и драгоценное время упускается [12].

Однако существует и немой инфаркт. При котором человек не замечает ничего. Абсолютно ничего. На протяжении долгого времени. Иногда этот инфаркт обнаруживают случайно. Как тогда у меня, когда я держал ладонь молодого человека. Это была моя случайная находка. То прикосновение разбило окостенелые известковые отложения моего, облаченного в панцирь, сердца. В нем и в мозгу раздавались разные голоса, которые я никак не мог привести к гармонии. Как отложения извести, они блуждали внутри меня. Мне не повезло, что-то ударило мне в мозг, и у меня случился как будто удар, или что-то прострелило мне мозг? И что это были за голоса, что это за сплетения – хитросплетения мозга… или сердца?

Инфаркт

При инфаркте происходит острая закупорка артерии, и сердечная мышца отмирает. Появляются нарушения сердечного ритма. Часто это сопровождается опасными для жизни осложнениями. Необходимо принять срочные меры и установить в место закупорки металлическую трубочку. Теперь артерия не закупорится в любой миг. Этот процесс называется атеросклероз, и для него существуют определенные факторы риска. Их знает каждый. Самые распространенные – высокое кровяное давление, курение, алкоголь, лишний вес, недостаток физических нагрузок, стресс. Врачи именуют такие отложения бляшками.

Пережить инфаркт выпадает на долю многих людей, и порой мне кажется, что его признают трофеем блестящего сотрудника: я достиг максимума, я сделал все, что в моих силах, и вот у меня инфаркт. Похожий приз достается и пациенту с профессиональным выгоранием. Все остальные – так себе работнички. У меня создается впечатление, что плоды безумной гонки за успехом изменились со времен моего детства. Прежде у самых набожных случались видения, сегодня у самых твердых случается выгорание. Некоторые профессии как будто созданы специально для инфаркта, например кардиохирург, ведь он так подолгу простаивает у операционного стола. А перед этим ему приходится очень долго кланяться, прежде чем на голову водрузят корону хирурга.

С момента закупорки в одной из вен, в которой происходит инфаркт, начинает отмирать ткань. Она погибает не одномоментно – процесс занимает несколько часов. Я имею в виду, на анатомическом сердце.

Конечно, на анатомическом. А какое еще сердце бывает?

«Другое», – отвечает голос внутри меня.

Наверное, мне и правда что-то ударило в мозг. Какое другое сердце? Я что, слышу голоса?

Да. Голоса твоего сердца.

Сердца не разговаривают. Сердца – это насосы.

А вдруг анатомическое сердце – для того, чтобы жить, а другое сердце…

…какое другое…

…для витальности, жажды жизни, искры жизни.

Вздор. За это отвечает мозг. Все самое важное происходит в мозгу, мы все это прекрасно знаем. Все наши чувства – в мозгу, он – штаб-квартира нашего сознания, нашего разума.

Значит, я могу быть совершенно спокоен. Значит, у меня был не сердечный инфаркт, а инфаркт мозга. Или инфаркт сердца без сердца?

Хореография хирургии

Медсестра постучалась в мою дверь и объявила:

– Доктор Фридль, вашего пациента сейчас обмывают.

– Иду, – ответил я.

Перед операцией на сердечных клапанах туловище и ноги пациента тщательно промываются дезинфицирующим средством. Почему ноги? В редких случаях в ходе операции появляется необходимость установить шунт. Для этого берется вена из ноги, поэтому дезинфицируются и ноги.

Я вышел из кабинета и прошел через шлюз в операционную. Я приблизился к храму клиники, и вокруг меня как будто стало еще на градус холоднее. Я набрал код на двери.

Пип-пип-пип-пип.

Щелк.

Я вошел в другой мир. Мир под водой. Это как подводная лодка. За мной тяжело закрылась дверь, и я позабыл обо всем, о чем только что думал. Мое сердце замолчало, и я счел это необходимым условием для того, чтобы суметь помочь другому сердцу. Профессионализм и эффективность. Я твердый, как сталь, и начисто лишен эмоций.

В комнате для переодевания я разделся до нижнего белья и сложил вещи в свой шкафчик. В следующем отсеке меня ждали продезинфицированные зеленые вещи, моя рабочая форма. Надев их, я будто облачился в панцирь кардиохирурга и двинулся дальше, мимо дверей с иллюминаторами операционных. Я больше ничего не чувствовал. Я функционировал. Это было важно, поскольку мне предстояла встреча с могущественным противником. Я сражался со смертью. В минуты, предшествующие операции, я всегда чувствую себя очень одиноким. Для пациента не существует ни страховочной сетки, ни двойного дна. Сделаю ли я все хорошо, получится ли у меня, возникнут ли осложнения и если да, то какие?

Теперь все зависело только от меня. Ответственность тяжким грузом давила мне на плечи. Хотя со временем каждая операция становится рутиной, преуменьшать ее опасность недопустимо. И никто не должен заметить, что я боюсь ошибиться. Я стал вспоминать снимки, которые только что разглядывал в своем кабинете: сердце пациента со всех ракурсов, черно-белые снимки и цветные, трехмерные, насосная мощность, кровоток, расположение аорты. Я воскресил в памяти свою стратегию: как именно я собираюсь оперировать; какие трудности могут возникнуть, что я поставлю им в противовес; какой интерн мог бы прийти мне на выручку, какая операционная сестра? Смогу ли я на них положиться, достаточно ли хорошо я их знаю, сколько я могу им доверить, мыслят ли они так же, как я, или им нужно постоянно давать указания? Для операции на сердце требуется как минимум четыре руки. Прооперировать сердце в одиночку я бы не смог. Чтобы помочь сердцу, нужна целая команда.

Я заглянул в иллюминатор операционной и увидел, что все уже готово. Пациент лежал на столе, обмытый и прикрытый простынями. Я надел маску и бинокулярную лупу. На протяжении 5 минут я мыл ладони и руки по локоть в три захода с мылом и дезинфицирующим средством. Инфекция, занесенная во время операции, приводит к жутким осложнениям. Пациенты месяцами лежат со вскрытой грудной клеткой в реанимации, поскольку их раны не затягиваются. Правильная и тщательная дезинфекция – это также и дань уважения своему пациенту. Игнац Земмельвейс, венгерский врач-акушер и пионер гигиены в больницах, около 150 лет назад из-за своих новых гигиенических правил, которые многим казались избыточными, подвергался насмешкам и был объявлен сумасшедшим. Если бы его доводы восприняли серьезно, многим людям не пришлось бы страдать. Но тогда никто еще не знал, что бактерии вызывают болезни.

Теперь я был готов. Последнюю дверь в операционную я открыл ударом ноги, чтобы больше ни к чему не прикасаться, и она бесшумно закрылась за моей спиной. Я поприветствовал присутствующих. С моим появлением в операционной наступила тишина. Все знали, что я предпочитаю работать в атмосфере сосредоточенности. Некоторые коллеги постоянно шутят и болтают без умолку. У одного выдающегося хирурга из Баварии команда вскрывает сердца под настроение октоберфеста, и бурное веселье продолжается до тех пор, пока грудную клетку не зашивают. Я бы такого не потерпел. А поскольку здесь хирург я, то я и задаю тон. У меня в операционной всегда тихо. Мне нравится эта сосредоточенная тишина, которую прерывает лишь пиканье пульсометра и надувание аппарата искусственного дыхания, звяканье инструментов в лотке и гул электроножа. Я слышу, как мы все замираем, а потом, пройдя очередной сложный этап, делаем глубокий вдох.

Сестра в операционной одела меня, развернула передо мной халат, и я в него проскользнул. Вторая сестра встала за моей спиной и протянула мне завязки. Я взял их, крутанулся отрепетированным тысячи раз танцевально-хореографическим движением, завязал их спереди в узел и в заключение нырнул в протянутые перчатки. Пара поворотов, поправить тут и там – и я уже полностью одет в стерильную одежду. Чтобы прооперировать сердце пациента, свое я отключил. Нужно ли так делать? Смог бы я оперировать, будь все иначе, и вообще каково это – включить свое сердце? И как бы ощущал все это пациент? К какой половине человечества он относился? Где жила его самость – в сердце или в мозгу?

Операционная сестра протянула мне хирургическую пилу. Я ее включил.

Разноцветное нейронное шоу

В поисках сердца я снова и снова кружился вокруг одних и тех же вопросов – и это при том, что о происхождении чувств и мыслей вообще-то уже все известно. Они рождаются в голове, нейробиологи доказали это своими картинками, напоминающими современную живопись. Голова, мозг – это наша диспетчерская, наш босс. Наше тело зависит от мозга. Мозг управляет телом, а тело – это своего рода робот с центральным мозговым управлением. Мы привыкли к такому раскладу. Но является ли он современным с научной точки зрения? Против этого выступают многочисленные эзотерические публикации, которые представляют сердце центром всеведущей любви.

Перед нами два конкурирующих взгляда на человека. А между ними – читатель или читательница, которые зачастую не знают, являются ли они своим телом или имеют это тело, кто на самом деле говорит, когда они произносят: «Я», только голова или в том числе и сердце, и как обстоят дела с душой? Нередко говорящее «Я» или «Сам» ощущает себя как бы отделенным от тела или его высшим наставником [13]. «Я бы с удовольствием сделал и то, и это, но тело перечеркнуло все мои планы». Всюду царит заблуждение, что мы в шаге от того, чтобы расшифровать мозговой код, и свою лепту в это вносят прежде всего красивые разноцветные картинки с изображением мозга, которые уже давно публикуются не только в профессиональных журналах. И кто знает, возможно, в будущем люди будут показывать друг другу не только картинки УЗИ своих еще не рожденных детей, но и с гордостью демонстрировать снимки своего головного мозга.

В романе «Суббота» Иэна Макьюэна, в котором описывается жизнь нейрохирурга, я обнаружил три предложения о мозге, которые привели мои мысли к общему знаменателю. «Наука движется вперед, но никто еще не объяснил, каким образом килограммовая блямба мокрого мяса, надежно запертая в черепе, кодирует информацию, как хранит в себе опыт, воспоминания, желания и сны. <…> Но и тогда чудо останется чудом: никакие цифры не объяснят, как способно скопище нервных клеток создать чудесный внутренний кинотеатр, яркую иллюзию реальности, вращающуюся вокруг другой иллюзии – призрачного “я”». [14].

Способы визуализации в неврологии дают нам возможность делать цветные снимки мозга. Но действительно ли на них запечатлены чувства, мысли и намерения? Исследователи мозга восхищенно восклицают: «Вот!» и «Взгляните сюда!», как будто обнаружили знамена, на которых написано: «логическое мышление» или «любовь». На самом деле цвет в мозге ни в коей мере не является прямым показателем нервной активности, о чем часто умалчивается. Это, скорее, прямой показатель насыщенной кислородом крови, которая поставляется сюда из сердца. На снимках функциональной МРТ видно, как поток крови вспыхивает цветом, и человек делает вывод, что нервные клетки в этом месте мозга как раз искрят. Когда нам больно, свет вспыхивает в центре боли, а когда мы переживаем сильные эмоции – в центре чувств. Данный чудесный научный метод многое поведал нам о функции строительных элементов мозга. Однако часто на основании «свечения» делается ошибочный вывод, что в этом месте возникают эмоции, боль или что бы то ни было.

Немецкий психолог и нейробиолог Эрнст Пеппель подчеркивает, что некоторые ареалы мозга, например островок, загораются в зависимости от того, что изучается в данный момент – «эмоции, физическое состояние, внимательность, секс, вожделение, чувство времени или боль». То есть цветные снимки не несут той информационной нагрузки, на которую нам многие указывают. Этот метод является размытым и нечетким, а в одной из статей газеты Die Zeit даже говорится о «большом нейронном шоу». Вероятнее всего, внутренние переживания одновременно реализуются во многих объединенных в сеть локациях в мозге [15, 16]. Психиатр Томас Фукс так высказывается по этому поводу: «Вместе с тем совершенно неясно, как эти подфункции координируются и интегрируются в единое сознание» [17].

Возникает ли это сознание только в мозгу? Фукс – сторонник воплощения. Согласно этой теории, домом для чувств и разума является все тело целиком. Для того, чтобы они возникли, требуется организм и коммуникация с окружающим миром. Теория воплощения рассматривает всего человека, а не изолированно кровоснабжение определенных составных частей мозга. Благодаря своему отклику и подвижности, (все) тело выполняет роль средства эмоционального восприятия, находящегося в процессе постоянного обмена с окружающей средой [18].

Если вы ударитесь ступней о дверной порог, в первую очередь боль возникнет в большом пальце. Для того, чтобы прожить эту боль внутри, вам требуется тело с сердцем, нервными путями и мозгом. Следовательно, боль возникла не в вашем мозгу, но мозг знает, где у вас болит. Применив общий наркоз, эту боль в мозгу можно выключить. Однако можно использовать и местное обезболивание на пальце или прервать передачу импульса на уровне спинного мозга. Или привести в порядок дверной порог прежде, чем за него зацепится ваша нога.

Мозг не может чувствовать боль, у него нет болевых рецепторов. Головная боль – это тоже не доказательство чувствительности мозга к боли. За этим симптомом часто скрывается воспаление упаковки мозга, то есть мозговой оболочки, которая снабжена болевыми рецепторами. Мозг ориентируется на свои органы чувств, именно они предоставляют ему информацию о земной жизни. Некоторые из этих органов чувств уже давно известны, и их сигналы превращаются непосредственно в осознанное переживание: осязание, кожа, глаза, уши, орган равновесия, нос и вкус.

Но и внутри нас имеются органы чувств, и мы понимает, например, когда нам нужно в туалет или когда мы испытываем голод, потому что падает уровень сахара в крови. Томас Фукс тоже считает, что «…в одиночку мозг не испытывает вообще ничего <…>. Всегда есть весь человек целиком: это он замечает, размышляет, решает, вспоминает и так далее, а не один нейрон и не одно скопление молекул» [15].

Совсем иначе на это смотрят инициаторы «Проекта Человеческий Мозг» (The Human Brain Project). Они придерживаются мнения, что мозг управляет телом и что разумное восприятие возникает исключительно в мозгу. В 2013 году они замыслили воссоздать человеческий мозг в форме суперкомпьютера и получили для этого финансовую поддержку в размере 1,2 млрд евро. В 2015 году были подведены первые итоги, и они оказались неутешительны: «Чугунные головы, лживые обещания», – так озаглавила свою статью газета Süddeutsche Zeitung, рассказывая о нулевой результативности проекта. Профессор теоретической нейробиологии Андреас Герц говорит даже про «очковтирательство». Алгоритмами из информатики свойства живых органов не воссоздать. «Имитация 1:1» определенно невозможна [19].

Классические нейробиологи считают мозг своего рода биокомпьютером и, несомненно, обеспечили себе множество выдающихся заслуг, кинувшись изучать его строительные элементы. Если такой кирпичик мозга заболеет или вообще разрушится – поведение или самочувствие человека изменятся.

По аналогии с этим, если мы удалим определенный процессор в компьютере или телевизоре, сломаем материнскую плату, картинка изменится: либо экран потемнеет, либо обработка информации перестанет происходить должным образом. Это сомнению не подлежит, однако же не позволяет нам заключить, что информация там возникает. Эти электронные кирпичики, как и кирпичики нашего мозга, являются обязательными звеньями цепи, необходимыми для того, чтобы картинка возникла. Информационные данные, код для содержания картинки или вычислительной мощности находятся в программном обеспечении. А если мы отступим еще дальше, то увидим, что информация находится в мозгу разработчика программного обеспечения. А как она поступает туда? Она что – рождается прямо там? Когда мы смотрим фильм, точно знаем, что актеры не сидят в телевизоре, их снимают; затем отснятый материал обрабатывают и транслируют. То есть для того, чтобы мы могли смотреть телевизор, требуется передатчик и приемник, кодирование и декодирование, а также ряд технических аппаратов и строительных элементов.

Сегодня ни один человек не удивляется тому, что информация «перелетает» к устройствам через беспроводные сети и мобильные телефоны по воздуху и даже через космос и объединяет нас в единую глобальную сеть. Если перенести этот принцип беспроводной коммуникации на нас, людей, и заговорить о таких понятиях, как перенос мыслей, интуиция, сочувствие и вера, то мы одной ногой окажемся в области эзотерики и выйдем из измеримого пространства, а вместе с этим стряхнем с себя научную серьезность. Вместе с девизом: «что нельзя измерить, то не существует». Астрофизику сэру Артуру Стэнли Эддингтону такая позиция показалась подозрительной уже 100 лет назад. Он знает, как моментально объяснить эту безумную страсть все измерять и давать всему определения, и считает, что эта страсть является верной спутницей познания человечества. Для этого он использует пример с рыболовной сетью. Допустим, ученые установили, что по определению они ловят рыбу сетью. Но тогда можно сказать: а как же маленькие рыбешки, которые проскальзывают в отверстия вашей сети? Верный с научной точки зрения ответ звучит так: то, что я не могу поймать в свою сеть, по определению не является рыбой [20].

Не все способны описать данное явление так легко, но тенденцию к нему я замечаю всюду в сегодняшнем мире, который, как и прежде, сосредоточен лишь на том, что поддается измерению.

Чувства, мысли – в мозгу все та же музыка, все как всегда? Ни один человек не скажет: я думаю себя испуганным; я думаю себя разочарованным; я думаю любовь. Мы – это мы потому, что мы это чувствуем. Когда нам становится плохо от злости, когда у нас бабочки в животе или радость на сердце, мы проживаем непосредственный телесный опыт. «Мы проживаем самих себя и мир не внутри нашего черепа, а как воплощенные земные существа», пишет Фукс [17]. Мы переживаем это так, как оно есть, во всей полноте. Во всяком случае, световое шоу в мозгу – не результат повышенной нервной активности, а прямое доказательство усиленного притока крови со всей ее информацией, хлынувшей прямиком из сердца. Из сердца!

Где наш дом?

В одном исследовании опросили 112 студентов, из них 42 женщины, где, по их мнению, находится их «Я» – в сердце или в мозгу. Удивительно, но люди, не вняв поучениям нейробиологов в СМИ, в 52 % случаях проголосовали за сердце и в 48 % – за мозг. Интересно в этом исследовании то, что локализация своего «Я» влияет на личность, эмоции, решения и способность к достижениям. «Человек сердца» реагирует, решает и действует иначе, чем «человек мозга» [21].

Мозг и сердце имеют в истории человечества особое значение. Платон считал мозг местом, где живет душа, и источником рационального ума. Напротив, у его ученика Аристотеля разум вместе с душой перекочевал в сердце. Он считал сердце местом, из которого проистекает тепло, кровь и жизнь и которое вследствие этого должно быть центром души и человеческого разума. В следующие 2000 лет этот взгляд на душу расширился и дополнился различными представлениям и идеями таких выдающихся личностей, как Леонардо да Винчи, Августин и Рене Декарт: душа мигрировала из мозга в сердце и обратно. Все тезисы оставались недоказанными [13].

Возможно, правда находится где-то посередине. И я сейчас говорю не о шее, а о том, чтобы считать душу единицей, в которой соединяются сердце и мозг. К сожалению, мы до сих пор очень мало знаем об их связях. На протяжении тысячелетий их противопоставляли друг другу и представляли двумя контрагентами, рвущимися в разные стороны. Так мы иногда и говорим, когда нам предстоит принять решение, и полагаем, что разум подскажет нам что-то другое, а не то, что подсказывает сердце. Люди сами относят себя либо к «сердечному типу», либо к «разумному типу», в зависимости от того, что ими управляет – чувства или разум. В нас заложено и то, и другое. Разум и чувства напоминают мне тайных любовников: Ромео и Джульетта внутри нас, соединенные внутренней связью. Если один орган заболевает, другой зачастую тоже. Так, после инфаркта многие пациенты впадают в депрессию, а заболевания сердечных клапанов способны вызвать инсульты в мозге. Если поток крови из сердца постоянно нарушен, то следствием этого может стать ограниченная работа мозга, личностные изменения и даже слабоумие [22].

С другой стороны, постоянный стресс и неприятности – яд для сердца, и его насосная функция может резко сократиться. Это не только оборот речи, но и реальность: мы можем до смерти испугаться или до смерти разозлиться. Незащищенное перевозбуждение мозга порой передает это возбуждение дальше в сердце и вызывает в нем смертельно опасные нарушения ритма [23, 24]. Если этого не избежать, Ромео и Джульетта нашего тела вместе движутся к гибели. Они неразрывно связаны смертью сердца и смертью мозга.

Все мы знаем, когда приходит большое горе, у нас начинает болеть сердце. Если мы бурно переживаем внутри себя какую-то катастрофу, например смерть близкого человека, в худшем случае сердце может судорожно сжаться. Такие люди испытывают сильнейшую боль, как во время инфаркта. Однако это не инфаркт. Причина находится в мозге, который по нервным путям отправляет в сердце больше нервных сигналов, чем оно способно компенсировать. Тогда при просвечивании сердце выглядит сжатым, как осьминог, которого затолкали в японский кувшин. Поэтому вначале пойманное сердце описывали такими поэтическими словами, как синдром такоцубо. Широкой общественности он стал известен под запоминающимся названием «Синдром разбитого сердца» (Broken Heart Syndroms). Недавно появившиеся дисциплины нейрокардиология и кардиопсихология интенсивно занимаются изучением связи этих двух органов, которую называют также нейрокардиальной осью [25, 26, 27].

Разумеется, меня как кардиохирурга также интересовало, где, по мнению моих коллег из хирургии мозга, с точки зрения нейробиологии располагается душа. Ведь это как-никак врачи, которые уже видели мозг и даже прикасались к нему руками! В этом вопросе мнения тоже разнятся. Одни считают, что душа – это электрохимия в мозгу, и никакую другую версию не принимают. Знаменитый нейрохирург из Гарварда профессор Эдвард Р. Лоус входит в число тех, кто допускает, что дом нашей души – это сердце вкупе с телом. Другие же считают душу нематериальной, бессмертной и неделимой [13].

Нейробиологи задолжали нам одно определение. В одном из упомянутых ранее исследований спрашивали про «самость», и это подозрительно похоже на «душу». Однако именно этого понятия авторы старательно избегали, возможно, потому, что «самость» просто-напросто звучит более научно, чем заношенное в области эзотерики, религии и философии понятие души. Поэтому ученые-натуралисты и гуманитарии поют старую песню на новый лад: они используют другие обозначения, такие как «самость» или «дух». В последнее время во всем мире также широко используется слово mind, хотя оно, конечно, может означать что угодно, что-то между разумом, душой, мозгом и духом [28].

В исследовании большая часть участников сумели легко и четко для себя ответить на вопрос о том, где располагается их «самость», и другого ответа представить себе не могли. Стереотип, что мужчины по большей части живут головой, а женщины – сердцем, подтвердился, однако с небольшим отрывом: из в общей сложности 52 % тех участников, что проголосовали за сердце, 64 % составляли женщины. Сами себя «жители мозга» называли рациональными, логически мыслящими и холодными в общении с людьми, в то время, как «жители сердца» находили для себя более дружелюбные слова и называли себя эмоциональными и теплыми в общении. Результаты остались неизменными и спустя 285 дней, то есть ответы выбирались не под влиянием сиюминутного настроения.

К какой группе в данном исследовании вы бы отнесли себя? Каким бы ни был ваш ответ, в жизни следует следить за тем, чтобы между сердцем и мозгом существовала хорошая связь. Они в равной степени ценны. И только связь между ними превращает вас в цельную личность.

Что сердце и мозг могут сказать друг другу

Международные исследовательские группы только-только начинают расшифровывать тайные послания и осознавать весь масштаб интимной связи между сердцем и мозгом. В нас неустанно происходит обмен сообщениями через волны сердечного ритма, кровоток, автономную нервную систему, гормоны и нейромедиаторы; сердце и мозг влияют друг на друга даже через свои магнитные поля [29, 30, 31]. Ведь они говорят на одном языке, у которого есть свой ритм, свой такт. Как в современной технике связи, в ритмической активности биологических сигналов также закодирована информация и послания. Разговаривая с кем-то, мы передаем не только вербальные сигналы, но и используем язык тела. Нам кажется, что убедительнее говорит тот, у кого слова и жесты пребывают в гармонии. Недавнее исследование показало, что люди, которые кладут руку на сердце, вызывают больше доверия. Кроме того, им и самим было труднее лгать [32]. А прикосновение влияет и на сердце, и на мозг. Их язык состоит не только из биокодов, до расшифровки которых нам еще очень далеко, а сердце прямо-таки обнимает мозг. И это очевидно.

Пульсовые волны

Нейрохирург Джеймс Р. Доти пишет, что, когда он вскрывает череп и заглядывает внутрь, весь мозг пульсирует в ритме сердца [33]. Сразу четыре артерии поднимаются из сердца в мозг и анатомически приспосабливаются к его извилинам. Пульсовые волны сердца изменяют форму эластичных стенок окружающих клеток мозга; из этого возникают электрические мозговые волны, которые передают послания из сердца дальше. Юная исследовательская область биофизики ярко показывает, как механические силы воздействуют на самые внутренние слои наших клеток, вплоть до генов [34, 35]. В этой пульсации, в этом раскачивании и проталкивании массы мозга через сердце закодирована биофизическая информация, способная влиять на нашу личность и эмоции [36]. Но и это еще не все. Как вам, вероятно, известно, мозг плавает в специальной жидкости. Это восхитительная упаковка, и она защищает его от ударов. Но, помимо этого, она придает ему поддерживающую силу, делает его легким. Иначе бы этот орган весом 1,3 кг лежал в нашей голове тяжелой массой. А в плавучем состоянии он весит всего лишь 50 граммов. Для того чтобы эта жидкость оставалась прозрачной, как горный ручей, в ней поддерживают течение пульсовые волны из сердца [37, 38]. Улавливать их ритмическую пульсацию, а также блокады – задача специалистов в рамках краниосакральной терапии.

Гормоны

Человек способен выиграть битву и справиться с заданием лишь в том случае, если сердце и мозг работают сообща. Но иногда нам кажется, что более подходящим выходом было бы убежать. У нас что, трусливое сердце? Нет, как раз в том случае, когда мы убегаем, спасая свою жизнь, нам требуется сильное сердце. И адреналин! А адреналин вырабатывается не только надпочечниками, но и самим сердцем. Он производится даже в мозге. Неважно, сражаемся мы или убегаем, адреналин и его родственник, норадреналин, приводят к тому, что мы резко включаемся в действительность, и возрастает производительность не только сердца, но и мозга [25, 39]. «Голь на выдумки хитра», – говорят в народе. Здесь задействованы адреналин и норадреналин из мозга и сердца. Некоторые люди даже мечтают снова и снова испытывать это особое состояние, когда сердце подпрыгивает до горла, а голова начинает быстро-быстро соображать. Им нравится чувство опасности, и они называют себя адреналиновыми наркоманами. Как известно, что для одного хорошо, для другого – смерть, и то, и другое идут рядом так близко, как сердце и мозг. Если человек разрулил ситуацию, выиграл сражение, спас жизнь, урегулировал напряженные отношения, пережил приключение, сердце и мозг радуются вместе и могут каждый самостоятельно выбросить гормон счастья допамин. А если жизнь нанесла нам действительно сильный удар, допамин позаботится о том, чтобы мы не вешали нос и искали для себя новую мотивацию. И когда в кризисной ситуации наше сердце начнет спотыкаться, биться оно все равно не перестанет, а мысли спустя какое-то время снова обретут ясность. Сердце и мозг идут рука об руку и в горе, и в радости и говорят на одном языке гормонов и нейромедиаторов.

Электромагнитные поля

Синхронизированные разряды мышечных и нервных клеток в сердце и в мозге создают динамические электромагнитные поля. Их уже давно применяют в медицине, и они очень много способны рассказать о том, как все устроено в сердце и в мозге. По сигналам ЭКГ врач узнает, имеется ли у вас, например, нарушение кровоснабжения. Неврологи больше интересуются мозговыми волнами, которые они анализируют при помощи электроэнцефалограммы (ЭЭГ). Она показывает, внимательны ли мы в данный момент, мечтаем ли о чем-то расслабленно и вызвали ли эпилепсию судороги. Если электромагнитные поля сердца и мозга готовы столь многое рассказать нам, врачам, то сколько же всего они могут поведать друг другу? Но это они держат в большом секрете. Их послания крайне сложны, и до их расшифровки еще очень далеко. Мы не знаем, как сердце и мозг притягиваются через свои магнитные поля, отталкиваются друг от друга или друг на друга влияют. Однако из экспериментов с клетками мы можем заключить, что там, вдали от наших глаз, протекает великое множество процессов. Потому что, если подвергнуть отдельные клетки воздействию искусственно созданного электромагнитного поля, то оно повлияет на клеточные мембраны. То есть на пропускную способность их оболочек и на способности коммуницировать с окружением. И это влияние простирается дальше, вплоть до самых внутренних слоев, до геномов, и на способность клеток размножаться [40]. Что, в свою очередь, может иметь отношение к любви…

Нервная система

У сердца даже имеется свой собственный «маленький мозг» с более чем 40 000 нервных клеток. Или лучше сказать, что у сердца есть своя голова? Связанное с каждой клеточкой нашего тела, сердце может работать абсолютно автономно и независимо [41, 42]. Количество нервных клеток в нем значительно ниже, чем в головном мозге или, например, в кишечнике. Но как можно наблюдать на примере многих наших современников, чистая масса или само наличие клеток мозга не гарантируют, что человек обладает умом или умеет его применять. Вот как выразился по этому поводу Альберт Эйнштейн: «Не все, что считается, можно подсчитать, и не все, что можно подсчитать, считается». Сердце обладает памятью, и, насколько нам сегодня известно, память действует от нескольких миллисекунд до нескольких минут [29]. Это орган настоящего, а его задача – создавать жизнь каждую секунду. Прежде всего оно интересуется тем, что происходит в данный момент, что необходимо для жизни, что следует сделать.

Однако кое-что меня очень сильно удивило. Из сердца в мозг поступает гораздо больше сигналов, чем наоборот, – целых 80 %! Вначале нейронные сердечные сообщения прибывают в ствол головного мозга, как и вся остальная информация, которую автономная нервная система собирает о нашем теле из органов: о давлении и обменных процессах, температуре тела и самое главное – дыхании. В стволе головного мозга расположен центр автономной нервной системы, которая называется так потому, что чаще всего находится вне зоны нашего влияния. Там производится управление всеми внутренними функциями тела – постоянно, каждую микросекунду, – а также их регулировка. Ровно с той же точностью, с какой орган чувств, сердце, отсылает свои сообщения с помощью нейронной почты в мозг, точно так же тонко и искусно мозг отправляет свою информацию в сердце.

Результатом этих многосторонних и неведомых большинству людей связей сердца и мозга является вариабельность ритма сердца.

Вариабельность сердечного ритма

Большинству людей хотелось бы, чтобы у них было ровное сердцебиение. Однако оно ускоряется в момент спешки, и успокаивается в расслабленной обстановке рядом с близкими людьми. Но если измерять с большой точностью, то выяснится, что и в спокойном состоянии сердце бьется хаотично и нерегулярно, как написано в самых значимых журналах о сердце и естественных науках, Circulation и Nature [44, 45]. Следовательно, сама природа сделала так, что временной отрезок, отделяющий один удар сердца от последующего, каждый раз разный и никогда не повторяется. Промежутки между ударами различаются на сотни миллисекунд. Здоровое сердце – вовсе не швейцарские часы, как принято было считать.

Традиционная ЭКГ измеряет частоту сердечных сокращений очень неточно и показывает временные отрезки между несколькими сокращениями. Создается обманчивое впечатление, будто эти сокращения одинаково продолжительны и сердцебиение регулярно. Однако в то время, как грубые временные рамки ударов сердца, что следует из результатов ЭКГ, очень стабильны, в самой их глубине царит хаос из нелинейных и спонтанных колебаний [46]. Хаос в данном случае означает, что мы не понимаем, что это значит, и происходящее кажется нам нелогичным. Представьте себе: вы слышите язык, который не понимаете, например китайский. Для вас он не более чем смесь хаотичных звуков и шумов, не несущих никакого смысла.

Иначе говоря, сердце что хочет, то и творит, и то, как оно будет биться у вас или у меня в следующую секунду, совершенно непредсказуемо. Часы сердца – все равно что часы жизни. Каждый человек тикает по-разному. Поэтому, если когда-либо у вас уже возникало ощущение, что голос вашего сердца хаотичен, вы не ошиблись. В биологической системе нет ничего абсолютно равномерного и симметричного. Ни одной реки, ни одного дерева, ни даже мыслей и чувств.

Чем ярче и заметнее спонтанные колебания сердечного ритма, тем свежее, крепче и эластичнее автономная нервная система. Это значит, что сердце и органы не утратили способность реагировать гибко. В этом заключена великая тайна долголетия. Есть четкая закономерность: чем выше вариабельность сердечного ритма, тем ниже вероятность заболеваний и тем выше ожидаемая продолжительность жизни [47,48].

Этим объясняется и феномен, уже тысячи лет лежащий в основе традиционной китайской медицины: тончайшая диагностика 28 разновидностей пульса, которыми характеризуются самые разные заболевания. Срединное царство, наше сердце, связано со всем организмом, и большинство заболеваний рано или поздно оказывают воздействие на сердечную систему и систему кровообращения. И наоборот. Хорошие врачи усовершенствовали свою осязательную способность до такой степени, что наощупь могут определить то, что на сегодняшний день по плечу лишь компьютерам.

Качели жизни

Органические системы пребывают в перманентно текучем состоянии, одновременно напрягаясь и расслабляясь. Такие связи мы часто называем колебательными, или маятниковыми. Дыхание, гормональная система, сон и бодрствование – это тоже маятниковые системы. Даже ходьба, наш шаг – это колебательный ритм, свойственный человеку с древнейших времен. Вероятно, каждый, кто любит ходить пешком, уже испытывал это на собственном опыте: когда ты идешь в «своем» темпе, ты приходишь к самому себе. Ходьба – это не константа: вокруг вас сменяется обстановка, погода и, возможно, ваши мысли. А помните, как вы ребенком качались на качелях? Моя дочь могла часами просиживать на качелях под своим домиком на дереве: она размышляла, пела, слегка раскачивалась, дергалась, вращалась и вертелась. И каждое новое настроение, каждая мысль и идея легким движением мышц отражалась на качелях. Как бы мне хотелось в этот момент послушать ее сердце!

Колеблется и наш наследственный материал, наша ДНК. Новая область исследований, эпигенетика, невероятно выразительно демонстрирует, что не только наши гены определяют тело, но и наше поведение влияет на них. Биохимик Эрвин Чаргафф, один из ученых, открывших тайны человеческой наследственности, сказал: «Весы, стрелка которых не дрожит, не могут взвешивать. Человек, который не дрожит, не может жить» [49].

Но лучше всего вибрирует или, точнее говоря, танцует сердце вместе с мозгом и охотно принимает его импульсы. Ведь вариабельность сердечного ритма в значительной степени вызывается сдерживающими и стимулирующими нейронными связями между сердцем и мозгом [29]. Этот танец – не какой-то определенный фокстрот или вальс, в котором один ведет, а другой за ним следует. Это хрупкое и тонкое взаимодействие, отдача-принятие, правление-податливость. Предусмотреть, как танец изменится в следующую секунду, невозможно. Это то нежный, то необузданный, то напряженный, но интимный танец жизни. Потому что жизнь тоже колеблется и вовсе не является прямой от колыбели до могилы.

Особую роль в этом танце играет настоящий гедонист, мастер жить красиво. Блуждающий нерв (nervus vagus), X пара черепно-мозговых нервов. Его считают важнейшим представителем парасимпатической нервной системы в нашем теле, он отвечает за хорошее самочувствие и умение расслабляться. Древние анатомы называли его вагантом и бродягой, потому что он как будто бесцельно бродит по телу, задерживаясь ненадолго то здесь, то там, чтобы перекинуться с органами парой слов. Его импульсы связывают все органы: чем больше блуждающий нерв болтает с сердцем и чем больше сердце прислушивается к нему, тем выше у человека вариабельность сердечного ритма. За полсекунды сердце позволяет соблазнить себя на отдых.

Совсем иначе сердце ведет себя при поступлении из симпатической нервной системы сигналов стресса, которые заставляют что-то делать и чего-то достигать. Нервы симпатической системы постоянно доставляют свежие новости из мозга и докладывают о кризисах и опасностях. На них сердце с присущим ему умом реагирует не сразу, а поначалу выжидает около 4 секунд, чтобы узнать, действительно ли опасность существует или же просто так показалось. Если бы сердце молниеносно реагировало на каждое предупреждение об опасности, оно бы очень быстро поизносилось. Этого оно себе позволить не может, ведь ему хочется кружится в танце как можно дольше. Так сердце отправляет свои импульсы с блуждающим нервом обратно к мозгу [47]. И если они не умерли, то танцуют и по сей день.

Звук сердца

Большинство моих знакомых уже бывали в Нью-Йорке, часто во время учебы. Я несколько лет как работал лечащим врачом, когда познакомился с этим городом и посетил все стандартные достопримечательности, а также парочку жемчужин, например Художественный музей Рубина, музей гималайского и тибетского духовного искусства. К тому времени я уже регулярно медитировал и интересовался духовным путем истины, не зависящим от религиозных и философских мировоззрений. По моему мнению, правда может быть лишь одна, ведь сердце лишь одно, даже если эта правда будет понята по-разному, так же как к сердцу ведет великое множество линий. Или дорог в Рим. В фойе музея я листал иллюстрированный альбом и обнаружил фразу персидского мистика и поэта Хафиза, родившегося в 1320 году. Мой взгляд застрял на двух строчках, от которых по коже побежали мурашки. «Я – отверстие флейты, через которое дышит Творец» [50].

Вдруг я что-то услышал. Я не знал, что это – звук или тон, но он повторялся. Тронутый до глубины души, я остановился и прислушался. Это был какой-то мирный напев, прекрасный, теплый, обволакивающий и гармоничный, как теплая масляная ванна для моего слуха. Я навострил уши и последовал за этим звуком по спиралевидной лестнице наверх, в сердце музея. Так я оказался в выставочном зале под названием «Мир – это звук», в центре которого звучал слог «Ом-м»: его напевали люди со всего мира, люди разных национальностей и самые разные творческие натуры. Это был хор из света и звука. В буддизме и индуизме слог «Ом» считается и священным, и наделенным духовной силой. «Ом» – это метафора основополагающих свойств нашего существования, его волнообразной природы.

Мое сердце, но и мой мозг отозвались на «Ом», на этот призыв. Мне показалось, что между ними возник резонанс. Я сел и сидел до тех пор, пока звук не проник вглубь, пока у меня не возникло ощущение, что его впитала в себя каждая клеточка моего тела. Я слышал не только ушами – я слышал телом. Шум моих мыслей стих, и наступила ясность. В начале было слово. Разве «Ом» – не слово? Да, правда лишь одна, и не важно, где она написана – в Библии или в тантрических писаниях.

Наполненный и вдохновленный, я вышел из музея. Ночью в отеле я заметил, что этот звук по-прежнему живет у меня под кожей. Только его не увидеть ни на одной ЭКГ и не услышать ни одним стетоскопом.

Математика сердца

Калифорнийский Институт Математики Сердца уже несколько десятилетий занимается измерением сердца и исследованием связей между сердцем и мозгом. Это называется математикой сердца, потому что участвующим в проекте ученым хотелось обосновать и измерить сердечные тайны на научный манер. Для этой цели исследователи разработали прибор биологической обратной связи, благодаря которому человек при помощи ушного клипса с кабелем и USB-входом может увидеть на экране ноутбука вариабельность своего сердечного ритма. Различные исследования показали, что такие негативные эмоции, как страх, печаль, ярость и беспокойство нарушают коммуникацию между сердцем и мозгом [29, 41]. Тогда прибор показывает неровную стрессовую волну, от одного взгляда на которую становится тревожно. Это выглядит жутко – и так же мы и чувствуем себя, когда испытываем негативные ощущения, а наша внутренняя суть выбивается из такта. Хорошая новость в том, что нам по силам выйти из данного состояния и снова установить между сердцем и мозгом ровные, расслабленные отношения. Это состояние называют слаженностью, а также его можно называть унисоном (созвучием). Автономная нервная система, дыхание, мозг и сердце синхронизируются и вибрируют в гармонии друг с другом.

Научиться этому довольно легко: нужно дышать осознанно, чувствовать сердцем и с пробужденным разумом присутствовать в моменте. Тогда с каждым вдохом частота сердечных сокращений будет немного ускоряться, а с выдохом – замедляться. С экрана исчезнут стрессовые волны и появится гармоничная, сбалансированная, синусоидальная кривая. У младенцев и маленьких детей это естественное состояние. Автономная нервная система у них еще очень эластична, а сердце чутко.

С помощью метода «сердечной математики» можно вернуться в этот естественный поток и достичь гармоничной и спокойной связи с самим собой и своим сердцем. Такого эффекта мы, как правило, ожидаем от восточных методов расслабления, йоги и медитации. Успокоить мозг нам стоит большого труда, поскольку мы постоянно о чем-то думаем, а вот угомонить свое сердцебиение, не останавливая его, можно лишь несколькими размеренными вдохами и выдохами. И вот уже сердце бьется более расслабленно, а пульс убаюкивает мозг в его мягкой колыбели.

Перед своей первой пробной встречей с прибором биологической обратной связи, за несколько недель до поездки в Нью-Йорк, я нисколько не сомневался, что мое сердце продемонстрирует красивую последовательную кривую. Я уже некоторое время медитировал, и перед работой с этим устройством мне вообще не придется думать о чем-то приятном или осознанно дышать, пытаясь настроиться на нужный лад. Я подключусь и сразу же увижу прекрасные оформленные волны, которые покажут, что у меня все в пределах зеленой зоны. А если мне захочется, чтобы мои волны выглядели на экране особенно красивыми и округлыми, я слегка помедитирую. Таким был мой план. Я подсоединился к аппарату, закрыл глаза и на 20 минут ушел в медитацию. Я очень напрягался, чтобы расслабиться. Открыв глаза, я надеялся увидеть на экране образцовые показатели. Ведь я давно к этому привык и ничего другого от себя не ждал. Я всегда впереди, и все мои показатели всегда на максимуме. Но только не на этот раз. Даже дилетант, взглянув на эту нерегулярную хаотичную россыпь, с первого взгляда распознал бы размах моего стресса. Вместо гармоничных волн я увидел лихорадочные зигзаги тяжело больного человека. То еще фиаско для медитирующего кардиохирурга!

Дурацкий аппарат. Только зря деньги на него выбросил. Я должен был догадаться, что это не сработает. Разве способна эта штуковина распознать глубину моей медитации! Я был сильно задет и запихнул это устройство куда подальше. И забыл о нем. На время.

Когда сердце поет

Спустя два дня после того случая в музее, когда звук «Ом» озарил меня и вдохновил, я собрал чемодан, потому что на следующее утро собирался лететь обратно в Германию. Вдруг в моей руке оказался кабель. А на другом его конце болтался – поначалу я даже не понял, что это такое – тот «дурацкий аппарат». Бессмысленное и неэффективное устройство для расслабления. Как его угораздило попасть в чемодан? Я уже собрался затолкать его в самую глубь шкафа, как вдруг меня охватили сомнения.

Ведь теперь я другой человек. Внутри меня живет этот звук. Если в «Ом» вибрирует правда, мое сердце должно на это отреагировать. Наверняка мои результаты изменились. Может, дать еще один шанс этому устройству? Или мне? Я подсоединился к аппарату и сразу же устремил взгляд на кривую, которая с момента моей последней попытки совсем не изменилась. Изображение на экране напоминало лихорадочные зигзаги тяжело больного человека. А ведь я уже таким человеком не был, я находился на пути выздоровления, на пути поиска сердца. Моего сердца! Но смогу ли я когда-нибудь охватить его своим разумом? Честно говоря, в это уже не верилось. Я вынужден был принять, что с одним лишь разумом далеко не уйдешь. Я долго рассматривал экран и шаловливую кривую. Я больше не злился. Она просто была, и я принял ее такой, какая она есть. Я сделал глубокий вдох и начал дышать осознанно.

Очень тихо вначале, едва слышно. С каждым выдохом из глубины вырывался звук. Хрупкое, нежное «Ом». На слух звук казался очень уязвимым. Стыдливый голос души, выражающий все то, что я ощущал в тот момент. Я поддался ему, я больше не хотел с помощью медитации насильно вписывать ритм сердца в определенную кривую. В этом звуке слышалась печаль и долго копившаяся боль. Но также и свобода – возможность, наконец, все это выпустить. С каждым выдохом я отпускал немного больше, и «Ом» рос сам по себе. Я бы не сказал, что я его производил или – тем более – что я его пел. Он просто был.

А потом произошло чудо: сердечная кривая изменилась прямо у меня на глазах. Поначалу я не поверил. Но это была не галлюцинация. Как по волшебству, нервные резкие царапины превратились в легкую волну. За ней последовала другая. Мое сердце проделало много маленьких волн. Оно расслабилось, а я – вместе с ним. Возможно, впервые за несколько десятков лет. Линии на экране даровали мне безграничное утешение. Было трогательно лицезреть на мониторе гармоничную кривую своего сердцебиения.

Все мысли испарились. Я прислушивался только к своему голосу и дыханию. Переживания сменяли друг друга, а с ними менялся и звук. Поначалу это была благодарность и радость, спустя какое-то время их сменило сочувствие к самому себе. Когда я в последний раз сочувствовал себе? Не могу вспомнить. Всю жизнь я управлял, распоряжался собой как чиновник. В какой-то момент все чувства ушли, уступив место глубокому покою. Я находился в созвучии с самим собой и с миром. Мое сердце разговаривало со мной, а я отвечал ему: «Ом». Меня никто не слышал. Никто не видел. Я был один и очень далеко от дома. Однако еще никогда я не чувствовал себя как дома в этом звуке, звуке мира, как еще называют этот священный слог. Любое существование – это звук. Физики давно доказали, что вся вселенная основана на вибрациях. И на экране вибрировала гармоничная, округлая и слаженная кривая. Теория воплощения перестала быть концепцией и превратилась в реальность.

Мудрость из самого сердца

Я наблюдал за коллегами из кардиохирургии. Интересно, они тоже иногда занимаются такой ересью, как я? Я все еще принадлежу тому кругу или уже отошел от истинной веры в обыкновенный насос? Имею ли я право об этом говорить? Как они отреагируют, если узнают, что в номере нью-йоркской гостиницы я распевал «Ом»? Что теперь я все чаще встречаюсь с людьми, которые исследуют свое внутреннее сердце без скальпеля, не проливая ни капли крови? Чтобы добиться ясности, нужно их об этом спросить. Вначале я обратился к милейшей медсестре из операционной, которой я всецело доверял и у которой, как я полагал, сердце находилось в нужном месте.

– Скажи, – спросил я ее в нашей общей кухне за чашечкой кофе, – любовь ведь чувствуют сердцем?

Она не ответила и продолжила размешивать в чашке сахар. Может, вопрос показался ей слишком личным?

Я спросил у других, и лишь спустя время заметил, что мне попадаются сплошь женщины. Я что, считаю, что они более компетентны в сердечных делах? Неужели я сам купился на этот предрассудок, что женщины живут сердцем, а мужчины – разумом? Порой возникало чувство, что мои извилины вот-вот скрутятся в узел: настолько трудно было отделить анатомическое сердце от сердца, которое чувствует и совершает мудрые поступки. Кроме того, я погряз в неразберихе с определениями. То, что я имею в виду – это душа? Почему все эти жизненно необходимые кирпичики человеческого существования настолько размыты и туманны, что мы не только не знаем, как называть их в повседневном обиходе, но и философия до сих пор не нашла на это ответ, а психологи именуют душу, самость и эмоции по-разному, в зависимости от школы, к которой принадлежат. Как ученый я бы предпочел ясность. Большая неизвестная – четкая формула – результат – готово. Почему мне вообще захотелось узнать это так досконально? Неужели недостаточно знания того, что голос сердца в принципе существует? Что мне делать – снова и снова подключаться к прибору биологической обратной связи и проверять свою кривую? Нет, всего этого было мало. Я чуял, что там скрывается нечто большее. После того как две женщины, перфузиолог и терапевт, сообщили мне, что за чувства отвечает мозг («Да ладно тебе, Рейнхард, сегодня такие вещи уже всем известны»), я решил попытать счастья с интерном:

– Сердце – источник разума, не так ли? Без сердца не было бы мышления.

– Да, разумеется, – пробормотал он, вытаращив глаза.

Но по его виду я понял, что он заподозрил у меня легкую форму слабоумия, которой он сам, конечно же, не страдал, иначе бы с готовностью возразил своему шефу.

Продолжи я в таком духе, все бы решили, что я не в своем уме. Но бываем ли мы, кардиохирурги, в своем уме?

– Можно мне тоже услышать эту шутку? – спросила меня анестезиолог, которая иногда приносила орехи васаби и всех ими угощала (они были такими острыми, что немел язык). Видимо, я громко рассмеялся в своем кабинете с открытой дверью.

– В сердце живет любовь, – произнес я.

– Где же еще, – пожав плечами, сказала она и удалилась.

Я рассмеялся. При этом заметил, что мое сердце стало гораздо более мягким. Более гибким, а это полезно для здоровья.

С гибким, эластичным сердцем повышается жизнестойкость, то есть способность преодолевать кризисы. Человек становится более здоровым и выносливым. А в этих качествах я срочно нуждался. Поскольку, будучи кардиохирургом, я ступал, так сказать, по тонкому льду. Но я был хорошо вооружен: множество разных исследований показало, что некоторые нейронные послания сердца проходят сквозь врата сознания – отдел головного мозга, называемый таламусом. Там они напрямую воздействуют на работу высших мозговых центров и наши разнообразные внутренние переживания. Было установлено, что при выполнении сложных заданий люди с гибким сердцем остаются более ровными в эмоциональном плане. Они лучше себя контролируют и не так быстро впадают в отчаяние. Люди с более высокой вариабельностью сердечного ритма лучше запоминают формулировки задач и обладают лучшей краткосрочной памятью [51, 52].

Я совсем не беспокоюсь о том, что вдруг позабуду о своих поисках сердца, ведь это уже крепко впечатано в мою долгосрочную память.

Кроме того, эластичное сердце поднимает настроение, субъективное хорошее самочувствие и поддерживает нашу социальную активность [47]. В этой вариабельности и скрыт горячий след, по которому я пойду в стремлении доказать, что физический голос сердца неразрывно связан с нашими мыслями и эмоциями.

Эластичное сердце даже может кое-что сказать о нашей способности к эмпатии: чем сильнее вибрирует сердце, тем больше сопереживает человек [53]. А это качество не помешает и в заботе о себе: например, если вам нравится есть по ночам, и вы под покровом темноты совершаете набеги на холодильник. Недавнее научное исследование показало, что люди с более высокой вариабельностью сердечного ритма лучше сопротивляются приступам обжорства и более успешно достигают диетических целей [54]. Но является ли это доказательством сердечной мудрости? И вообще, что такое мудрость? Мы мудры, если думаем не только о личной выгоде, но и учитываем благополучие и комфорт всех задействованных лиц; с уважением относимся к мнению окружающих и готовы принять другую точку зрения. Мы мудры, если признаем, что не можем все знать лучше других, и позволяем себе обращаться за советом и идти на компромисс. Противоположность мудрости мы наблюдаем в современной мировой политике. Чтобы принимать мудрые решения, одного ума недостаточно. История знает множество «умных чудовищ», которые часто действовали, исходя из интересов собственной выгоды и дискриминировали окружающих.

В 2016 году в одном научном исследовании было доказано, что эгоистичные перспективы стоят на пути принятия мудрых решений и отделяют нас от идущих из сердца сигналов [52]. Так, 150 здоровых участников попросили ответить на вопросы в областях, в которых они считали себя компетентными: здравоохранение, воспитание, защита окружающей среды, политика, налогообложение и безопасность. Участникам предложили занять либо эгоистичную позицию, либо дистанцированную, то есть посмотреть дальше собственного носа. Параллельно измерялась колебательная способность сердца. Чем выше была вариабельность сердечного ритма, тем более ярко выраженной оказалась способность принимать мудрые решения. Но только в тех случаях, когда мозг одновременно располагал внутренней перспективой, уважающей потребности других людей. Если же человек осознанно придерживался эгоистичной позиции, то его сердце было бессильно это изменить, и более высокая вариабельность сердечного ритма никак не влияла на мудрость ответов. Мы способны действовать мудро лишь тогда, когда открытое, колеблющееся сердце соединено с открытым для всего нового разумом.

Сердцебиение и мозговые волны

Прежде я полагал, что есть сердцебиение и есть мозговые волны и что одно никак не связано с другим. Теперь я узнал, что и сердце способно создать волну, которая повлияет на сознание. Мудрое сердце – не только метафора.

Совсем недавно было доказано, какое гигантское значение имеет для нашего органического сердца дыхание. Исследование с участием более чем 900 пациентов и 5-летним периодом наблюдения показало, что вызванное дыханием изменение вариабельности сердечного ритма, то есть как раз то, что прорабатывается с помощью «Ом», значительно влияет на долгосрочную выживаемость после инфаркта. Данный показатель даже можно использовать для оценки срока жизни [55].

Большинство исследований причин смертности и риска заболеваний называют такие популярные факторы, как курение, сахарный диабет, избыточный вес, гиподинамия, высокое содержание холестерина в крови и высокое кровяное давление. Сегодня мы знаем, что и недостаточная вариабельность сердечного ритма является независимым фактором риска. И даже одним из важнейших. Часто он появляется первым, задолго до того, как что-то высвечивается на ЭКГ или «зашкаливает» кровяное давление. Поэтому его необходимо вовремя распознать. Актуальный анализ с более чем 20 000 участников и периодом наблюдения от 3,5 до 15 лет четко показывает, что недостаточная вариабельность сердечного ритма повышает риск сердечно-сосудистых заболеваний на 32–45 % [56]. И в самом конце длинной истории болезни стоит сердце, которое бьется упрямо и жестко, а вариабельность сердечного ритма равна нулю.

Внутренний мир таких людей беднеет и лишается равновесия. Они больше подвержены стрессу, враждебному отношению, травле, депрессиям и приступам страха. Симпатически регулируемая стрессовая система становится гиперактивной. Если такое состояние сохраняется в течение длительного времени, потребность нашего тела в энергии возрастает во много раз, и мы тратим гораздо больше энергии, чем успеваем восполнять. Со временем этот овердрайв (или, точнее говоря, overkill?) приводит к преждевременному старению, болезням и повышенному риску смерти [48]. Но как такой неспецифичный спусковой механизм, как эмоциональный стресс, в итоге делает сердца больными? Какие механизмы лежат в основе этого процесса?

В 2017 году ученые престижной Массачусетской больницы общего профиля и Медицинской школы Гарвардского университета подтвердили, что здесь играет роль мозжечковая миндалина. Она является «диким зверем» в зоопарке наших эмоций, строительным кирпичиком в нашем мозге, который становится активным в состоянии опасности, страха и ярости. Если мозжечковая миндалина находится на боевом посту без перерыва, костный мозг производит все больше воспалительных клеток. Это в конечном итоге приводит к воспалительным процессам в стенках кровеносных сосудов, а затем – к образованию бляшек в артериях и закупорке сосудов. Были исследованы 293 человека, не имевших прежде никаких сердечно-сосудистых заболеваний, и за ними наблюдали от 3 до 7 лет. За этот период 22 испытуемых перенесли инфаркт, стенокардию, тахикардию, периферийное сужение кровеносных сосудов и инсульт. Почему именно эти 22, а не другие? Их всех объединяла высокая активность мозжечковой миндалины, которую выявили с помощью позитронно-эмиссионной томографии. Так впервые с учатием людей было доказано, что центр ярости, стресса и страха в нашем мозге, если он постоянно активен, сжигает все наше тело и приводит к заболеваниям сердца и кровеносных сосудов [57]. Данные исследования были опубликованы в одном из важнейших медицинских журналов – Lancet.

Авторы данного исследования подчеркивают, насколько жизненно важным для нашего сердца является так называемое управление стрессом, которое как раз и принимает во внимание наши чувства. Под управлением стрессом вовсе не имеются в виду антидепрессанты и успокоительные, долгосрочные эффекты которых поистине чудовищны. В основе их механизма воздействия лежит блокада разных рецепторов, и пациенты перестают ощущать то, что им следовало бы. Это делает их внутренне глухими. Желание принимать эти препараты вполне объяснимо в тех случаях, когда стресс и эмоциональная боль становятся настолько велики, что человеку кажется, что он больше не вынесет. И он просто хочет, чтобы это прекратилось. Транквилизаторы способны облегчить состояние на короткое время, а в долгосрочной перспективе их побочные эффекты слишком сильны. На более чем 15 тыс. пациентах было продемонстрировано, что со временем антидепрессанты даже приводят к увеличению частоты пульса и снижению вариабельности сердечного ритма [58]. Разумеется, принимая алкоголь, наркотики и взваливая на себя еще больше работы, вы проблему тоже не решите.

Так что же мы можем сделать? Хорошая новость: очень многое, поскольку в нашем биологическом теле ничто не высечено из камня и многие процессы являются обратимыми. Если человек перейдет на здоровое питание, бросит курить, обеспечит себе физические нагрузки, сбросит лишний вес и сократит потребление алкоголя, может произойти чудо. Кроме того, имеется одно верное средство от всего: дыхание.

При исследовании стрессовых реакций ученые долго искали что-то вроде «заклинившей педали газа», то есть причины того, что повергает нас в состояние эйфории. Сегодня мы знаем, что проблему решает не педаль газа, а хороший тормоз. Другими словами, все дело в отсутствии расслабления [59]. Функцией торможения обладает блуждающий нерв, именно он нас расслабляет, снова и снова охлаждает перегревшееся сердце и повышает вариабельность сердечного ритма. Но многие пациенты найти эту педаль тормоза никак не могут. Как и господин Браун…

Озарение

Господин Браун зашел ко мне, чтобы «просто проверить насос»: 49 лет, высокий, полный, и я с одного взгляда догадался, что имею дело с человеком на руководящей должности.

– Я в нескольких советах директоров, – сообщил он мне, хотя я не спрашивал. – Сплошной стресс. А ведь я вступаю в опасный возраст, не так ли?

Не дав мне времени ответить, он продолжил.

– У меня высокое давление, и сразу вам признаюсь: я курю. Никак не могу бросить из-за стресса. И, как видите, я не из худых. Но чувствую себя хорошо. Вопреки всему, я чувствую себя хорошо. Но не уверен, что со мной все в порядке. Иногда бывают какие-то странные ощущения. А на прошлой неделе один из нас откинул копыта, – он хлопнул в ладоши, – бах, и все.

Он громко выдохнул и взглянул на часы, как будто желая узнать, сколько времени ему еще осталось.

– Мне бы спортом заняться. Но когда?

Только я собрался задать ему вопрос, как он меня опередил:

– Сколько длится у вас прием?

Этого я и сам не знал, потому что пока мне было не ясно, почему пациент обратился именно ко мне. Ведь с диагнозом «странные ощущения» принято работать терапевтам, психиатрам, психологам и диетологам.

Я подумал, какой промежуток времени назвать, чтобы не вогнать его в еще больший стресс, и ответил:

– Полчаса.

Он тяжело вздохнул и задумался.

– Хорошо. Полчаса. Ладно.

– Я бы предложил… – начал я, но пациент меня перебил.

– Может, взять кровь на анализ?

– Да, это мы тоже сделаем, – сказал я, хотя поначалу собирался перейти к другим делам.

Пациентам вроде господина Брауна, чтобы чувствовать себя комфортно, необходимы действия. Иногда, чтобы их успокоить, я подключаю их к ЭКГ. В первую очередь я собирался прослушать сердце господина Брауна. Слегка неохотно он обнажил верхнюю часть туловища: вероятно, его обидело то, что для исследования его здоровья я не обратился за помощью к высоким технологиям.

– Когда будет результат анализа крови? – спросил он.

– Если у вас сегодня нет времени ждать, можете узнать потом по телефону, – сказал я.

– Хорошо, хорошо, – кивнул он.

Он расслабился, потому что сообщение о том, что он крайне занятой человек и у него очень мало времени, дошло до адресата. Теперь я был в определенном смысле тоже послом его сердца, и меня встревожило то, что я услышал, приложив к его груди стетоскоп. Еще более пугающим оказалось его артериальное давление: 185 и 110 мм. рт. ст.

– Я ведь сразу так и сказал, – поспешил успокоить меня мой нетерпеливый пациент. – У меня всегда так на приеме у врача. При виде человека в белом халате давление подскакивает.

Он попробовал рассмеяться. Я почувствовал его страх, и мне едва не стало страшно самому за этого пациента. У него был гипертонический криз.

– Может, завтра я к вам еще зайду, – сказал он, размышляя вслух.

– Я вас так не отпущу, – спокойно возразил я. – Мы сейчас снимем ЭКГ.

Он не возражал. Я уже услышал, что его сердце бьется слишком быстро, и действительно: частота сердцебиений оказалась равна 105 ударам в минуту. К счастью, я не обнаружил никаких признаков инфаркта, чего слегка опасался. Полученные позднее данные из лаборатории это подтвердили. Я вколол ему препарат, снижающий высокое артериальное давление в экстренных случаях, и попросил оставаться в постели.

– Для начала мне нужно позвонить.

– Мне бы очень хотелось внимательнее осмотреть ваше сердце, – предложил я в качестве альтернативы. – Вы тоже все увидите на экране для пациентов.

– Правда? Неужели? Ну тогда ладно. Это интересно. Мне уже не терпится посмотреть, что там и как.

Мы вместе стали рассматривать его сердце с помощью ультразвука эхокардиографии. На первый взгляд, оно работало хорошо, и в клапанах я тоже ничего не обнаружил. Они открывались и закрывались безупречно. Стенки левого желудочка были уплотнены, как часто бывает у пациентов с многолетним повышенным давлением. Но в общем и целом создавалось впечатление, будто сердце работает не по кругу, а делает восьмерку, петляет. Дальнейшие измерения подтвердили мое подозрение, что стенки левого желудочка уплотнены. С напряжением и сжатием у этого сердца не было проблем, а вот расслабляться оно не умело.

Спустя полчаса верхнее значение давления упало до 140 мм. рт. ст.

– Значит, все опять в норме, – сказал господин Браун.

– Такое высокое артериальное давление нельзя оставлять без внимания, – возразил я. – Оно приводит к артериосклерозу, разрушает сосуды, повышает риск инсультов и инфарктов.

– И что это значит?

– Что ваша обеспокоенность, которая привела вас ко мне, вполне обоснована. Более того: вы прислушались к голосу своего сердца.

Он лишь задумчиво кивнул.

Я сделал глубокий вдох и повел с господином Брауном врачебную беседу совсем иного рода.

– Вам следует немедленно начать прием препаратов, чтобы снизить давление и частоту сердечных сокращений.

Господин Браун прервал меня:

– Бета-блокаторы я принимать не стану, мой друг их принимает, и с тех пор… – он указал на низ живота, – ничего не работает.

– А как с этим дела у вас? – осведомился я.

Молчание. Наконец, он, прокашлявшись, ответил:

– Сейчас ведь для этого существуют таблетки.

– Виагра?

Он кивнул.

– И?

– Все супер. Но… только не подумайте… короче говоря, виагра плохо влияет на мою спину.

– Спину?

– Да, у меня часто жутко болит спина в поясничном отделе. Все желание отбивает. Кроме того, я плохо сплю.

Я был очень рад, что задал наводящие вопросы, потому что после этой справки мне стало ясно, что у господина Брауна серьезные нарушения в работе автономной нервной системы. Напряжение доминировало у него всюду: в сердце, голове и спине. Только не там, где ему бы этого больше всего хотелось, – между ног. В таких случаях врачи обычно назначают пациенту препараты для понижения давления, успокоительное, а может быть, даже и «легкий» антидепрессант. Риск инфаркта и инсульта был слишком высок. Но я хотел испробовать и другой путь. Я объяснил пациенту, что такое вариабельность сердечного ритма и что есть возможность повлиять на нее без лекарств, а только при помощи дыхания и расслабления.

– Йога точно не для меня.

– Только дышать, – улыбнулся я. – Не двигаться.

– Ладно, – вздохнул он.

Я закрепил электроды для измерения вариабельности сердечного ритма. Он не выдержал:

– Долго еще?

– Минут двадцать.

Я совсем не удивился, увидев на экране стрессовую кривую. Я попросил господина Брауна закрыть глаза и подышать. Но он ничего этого не мог – ни держать глаза закрытыми, ни спокойно дышать. Я начал испытывать к нему симпатию.

– Давайте подышим вместе, – предложил я.

И вот я сидел рядом и дышал вместе с ним. Постепенно его дыхание замедлилось, выдохи стали длиннее. Он следовал за моим ритмом. Я попросил его не задавать вопросов, довериться мне и просто делать все вместе со мной. Затем я тихо запел: «Ом». Через несколько секунд господин Браун подхватил этот напев, что меня удивило и обрадовало. Но совсем избавиться от своих шуточек он не мог.

– Господин доктор, на нас теперь снизойдет озарение?

«Не так быстро, – подумал я, – если только… возможно, на МРТ». Существует современное исследование, в рамках которого наблюдали за тем, что происходит в мозге человека в момент, когда он слышит «Ом». По-научному результаты были сформулированы следующим образом: усилилось кровоснабжение в «левой – дорсолатеральной – средней фронтальной коре головного мозга» и в «правой надкраевой извилине». То есть она начала «светиться», как рождественская елка, в долях, ответственных за эмпатию и сочувствие [60]. В этом участвует и наш старый знакомый, гений расслабления, блуждающий нерв. По его сигналу колебания в сердце возрастают, и это значительно улучшает кровоснабжение мозга [61]. Если бы сейчас сделали МРТ мозга господину Брауну, то и у него, возможно, зажегся бы свет.

Интересно, но до сегодняшнего дня никто не исследовал, какое непосредственное, благотворное и мощное влияние оказывает звук «Ом» на наше сердце, когда мы его поем или просто выдыхаем. Основываясь на своих глубоких знаниях данного вопроса и на детальном исследовании всех источников, могу уверенно заявить, что книга, которую вы сейчас держите в руках, – первое в мире издание, в котором описывается влияние «Ом» на сердце.

Когда через 20 минут господин Браун открыл глаза и увидел свою гармоничную сердечную кривую, он вскричал:

– Класс! Где купить такой прибор? Я бы подключал его каждый день.

– Дело не в приборе. Когда вы подключите его в следующий раз, вы вовсе не обязательно добьетесь гармоничной кривой.

– Ом, – улыбнулся господин Браун.

Каким же расслабленным сейчас было его лицо! Полная противоположность скованной стрессом маски управленца, с которой он явился на прием. Я с радостью подкинул ему дополнительную мотивацию и добавил:

– Визуализация для меня – отличное начало, чтобы наладить контакт со своим сердцем. «Ом» помогает мне контролировать свои мысли. Вы как будто с каждым выдохом улетаете прочь. А поскольку я очень люблю играть и очень любопытен, я испробовал множество разновидностей дыхания. Ни одна из них не оказалась настолько эффективной, как «Ом». Этот прибор сердечной математики показал мне что-то, во что я, возможно, никогда бы и не поверил. Как сильно мои чувства, мысли и дыхание влияют на сердце и как прекрасно сердце умеет все это передавать. Эта штуковина меня поддержала. Но она не умеет создавать чувства и вводить в состояние глубокой медитации. От вас понадобится готовность расслабиться и отдаться своему сердцу.

– Как же все сложно с этим здоровьем, – простонал он.

– Болеть еще сложнее, – возразил я.

Он замолчал. Вид у него теперь был задумчивый и куда более спокойный. Его пульс снизился до 80 ударов в минуту.

Если перед приходом ко мне он уже что-то решил, то теперь, возможно, принял бы другое решение, и не исключено, что мудрое. Его сердце и мозг соединились и расслабились. В долгосрочной перспективе это оказало бы огромное влияние на его здоровье и продолжительность жизни. Я убежден, что риск инфаркта у него непременно снизился бы, а артериальное давление стало бы в пределах нормы. И на это у меня были веские научные основания.

– Значит, мне нужно расслабляться и дышать? – на всякий случай еще раз уточнил господин Браун.

– И это тоже.

– И петь?

– Не помешает, – улыбнулся я.

– А рецепт вы мне выпишете?

– Да. Кроме того, рекомендую по меньшей мере три раза в день как следует попыхтеть перед приемами пищи.

Я бы хотел, чтобы и вы это хорошенько усвоили. Ощутите, насколько сможете, свое внутреннее сердце. Может, вам удастся его услышать? Оно сопровождает вас уже очень давно, дольше, чем вы полагаете, дольше, чем вы можете припомнить. Оно забилось спустя три недели после вашего зачатия, и это первый орган, который начал в вас развиваться. Было время, когда вы были лишь сердцем.

Сердца бьются в такт

Не так давно я побывал проездом в одном мекленбургском городке, чтобы поучаствовать в выезде скорой помощи. В оперативном центре службы спасения я узнал, что одна пациентка на 34-й неделе беременности и что ей грозят преждевременные роды. В больших городах есть врачи скорой помощи, специализирующиеся на новорожденных и имеющие специальное образование для ухода за недоношенными младенцами. «Обычный» врач скорой помощи вроде меня, как правило, обслуживает взрослых. Во время такой смены я всегда в пути с водителем, и тот предположил:

– Наверняка ложная тревога. В наше время беременности с осложнениями всегда под хорошим наблюдением.

Я тоже на это надеялся, но на всякий случай уточнил в оперативном центре, где ближайшая больница с гинекологическим отделением. Она находилась в 30 км от дома пациентки.

Для прибрежного региона вечер был очень тихий, и это в начале мая. Многие вышли на пикники и барбекю, и весь этот субботний вечер был пронизан ожиданием финала лиги чемпионов. Включив синий проблесковый маячок, мы мчались к пациентке, проехали по району с панельными домами, свернули на улицы с садовыми домиками, окутанными легким дымком от гриля, затем снова район с панельной застройкой и наконец припарковались возле машины скорой помощи, которая приехала за несколько минут до нас. Наше прибытие не осталось незамеченным, в трех окнах мелькнули любопытствующие лица, одно обрамленное локонами, другое, наверху, без локонов. На первом этаже стоял свежий и вкусный аромат поджаренного чеснока, на втором этаже пахло кофе, а на третьем мы увидели приоткрытую дверь. Прочитав фамилию рядом с кнопкой звонка, я понял, что мы явились по адресу. Два санитара скорой помощи уже суетились в маленькой спальне вокруг пациентки, светловолосой женщины лет 25. Ее лицо раскраснелось, влажные волосы липли ко лбу. Почему она накрыта одеялом до самого горла, удивился я. Она мне улыбнулась, я улыбнулся в ответ. Справа от кровати на коленях стоял санитар и измерял ее артериальное давление. Слева прищепка на пальце измеряла уровень кислорода в крови. Мой водитель готовил ЭКГ. Одну капельницу уже поставили, а проба сахара показала, что значения в норме. Все были чем-то заняты и от этого чувствовали себя комфортно. Лишь бы не стоять на месте. Помогать. Отработать список медицинских манипуляций. Но в этой маленькой спаленке с фотообоями на стене (неужели они еще существуют?!) трое мужчин в ботинках со стальным носком, экипированные для разбора аварии на скоростном шоссе, выглядели нелепо и неуместно. И где вообще живот, в котором находится мой второй пациент? Будущая мать пряталась от наших взглядов, натянув до подбородка одеяло. Она улыбалась и выглядела довольной – значит, у нее все хорошо. Но стоило все-таки спросить.

– Как самочувствие? – осведомился я.

Улыбка стала еще шире.

– Хорошо.

– Схватки есть?

– Да.

– Как часто?

– Каждые пару минут.

– Значит, до клиники мы доехать успеем, – с облегчением сказал я.

– Вряд ли, – вдруг возразила она и откинула одеяло.

Я не поверил своим глазам. Головка младенца уже показалась из тазового дна, я разглядел покрытые пенкой волосы. Глядя на эту расслабленную женщину, я и подумать не мог, что родовой процесс зашел так далеко. Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя.

– Пойду вымою руки, – услышал я свой голос.

Мне нужно было подумать. Преждевременные роды на 34-й неделе. Я несколько раз проводил операции на сердце новорожденным, часто они весили не более 500 граммов. Но роды – это совсем другое. Кроме того, мы находились не в операционной с кучей неонатологов и детских врачей, а в прямом смысле слова в глухомани.

По пути в тесную, темную и душноватую ванную комнату я подумал, что здесь не хватает человека, который бы прокипятил полотенце. В старых вестернах, которые я любил смотреть у своей бабушки, иногда так делали. Это единственное, что пришло мне в голову в тот момент. После рождения моих собственных детей это были первые роды, в которых я был задействован – на этот раз в качестве врача. Но и здесь речь шла о жизни и смерти, а в таких ситуациях я был подкован. Маленький человечек решил появиться на свет на 6 недель раньше срока, и мне совсем не хотелось представлять себе, какими страшными осложнениями это может сопровождаться. Когда я вернулся в спальню, пациентка сказала:

– Опять начинается.

Санитар скорой помощи протянул мне перчатки. Я их натянул, подошел ближе и вытянул руки вперед, чтобы защитить промежность и медленно «раскрутить» ребенка. Мать три или четыре раза издала какой-то звук, похожий на сдержанный чих, и меня ждало новое потрясение. Младенец вылетел из своей матери как из пушки – прямо мне в руки.

У меня едва не остановилось сердце. Ребенок выглядел синим и вялым. И не шевелился. Что делать? Можно 20 лет работать врачом скорой помощи и ни разу не принять роды. А ведь у меня даже имелось дополнительное образование по реанимации детей. Но в ту минуту меня как будто обухом по голове ударили. Я беспомощно держал на руках новорожденного крошечного человечка. В какой-то момент рефлексы врача все-таки сработали. Я услышал, как произнес «отсос», чтобы удалить слизь изо рта. Во время учебы я несколько недель отработал в Бангкоке в гинекологии, там дети появлялись на свет как на конвейере, один за другим, днем и ночью, тридцать кроватей в родительной палате, отделенных друг от друга занавесками. Эти мысли за долю секунды пронеслись в моей голове, и я встревожился не на шутку, потому что малыш по-прежнему не дышал. Ему срочно требовался кислород. Один санитар протянул мне дыхательный аппарат для младенцев. Мой застывший от шока мозг оттаял. Младенец наверняка дышит. Если бы он не дышал, его сердце бы остановилось. А оно вообще бьется? Руки вспомнили моих собственных новорожденных детей. Я повернул его, впервые осознал, что передо мной мальчик, и тогда – нет на земле более прекрасного звука! – он закричал. Он кричал громко и, как мне показалось, очень возмущенно. Я понимал его негодование. Вот ты покачиваешься в приятном затемненном месте под модную ритмичную музыку сердца в теплых околоплодных водах и ничего не подозреваешь. Вдруг тебя начинают пропихивать по узким трубам, ты едва не задыхаешься и внезапно оказываешься в светлом, холодном и жестоком новом мире. Он выкрикивал в этот мир свою боль, и этот первобытный крик спас ему жизнь. Жизнь – боль, говорят буддисты. Но в данном случае страдание привело к жизни.

– Якоб, – сказала мать.

– Что? – не понял я.

– Я-коб, – повторила она.

– Да. Якоб.

Красивое имя. Я – в начале. Да еще какое! Малыш Якоб теперь не просто кричал, а орал, как разъяренный зверь. Все его тело вопило, и сердце его в этом поддерживало. Дыхательный аппарат мне был больше не нужен. Легкие Якоба раскрывались все больше, и это напрямую воздействовало на его сердце. Давление на грудную клетку молниеносно менялось, и его сердце стремительно перестраивалось из состояния до родов в состояние после. Правые отделы сердца теперь закачивали в легкие кровь. В животе у мамы легкие не были задействованы для этого, а кислород поступал от матери через пуповину. С первыми вздохами эти новые кровотоки от сердца к легким открылись, а прежние обходные пути кровообращения закрылись, что является для сердечно-сосудистой системы фундаментальным изменением. В жизни Якоба открылась новая глава с большим «Я» в начале. Он был всего пяти минут от роду, а его сердце билось уже 8 месяцев. А почти 9 месяцев назад началась его жизнь.

Рождение сердца

В момент зачатия семя его отца соединилось с яйцеклеткой его матери. С этого момента каждый человек является единственной в своем роде генетической единицей, которая прежде никогда не существовала и которой впредь никогда не будет. Оплодотворенная яйцеклетка делится на так называемые стволовые клетки, а спустя 22 дня впервые начинает биться крошечное сердце. Всего несколько лет назад выяснилось, что для этого большого взрыва жизни требуется одна особенная составляющая. Исследователи в Монреальском университете обнаружили, что с недифференцированными эмбриональными стволовыми клетками, если их спрыснуть «гормоном любви», окситоцином, происходит настоящее волшебство: они соединяются, превращаются в клетки сердечной мышцы и начинают биться синхронно [62]. То есть гормон любви является эссенцией первого удара сердца. Разве это не поразительно? Сердце и любовь соединяются с первым ударом сердца и остаются неразлучными в течение всей жизни. В главах «Универсальный клей любви» и «То, что разбивает сердца» я подробнее опишу этот гормон и его влияние на сердце.

Никто бы не стал расчленять детские сердца, чтобы провести такого рода эксперимент. Данные результаты, как часто случается в медицине, получены из опытов над животными. Но у людей действует то же волшебство. Гормон любви, заставляющий сердце биться, создает себя сам из собственных стволовых клеток путем извлечения определенных генов, но также поступает и от матери [63, 64].

Когда был ваш первый раз? Может, хрустящей февральской ночью? Или тихим майским вечером? Когда ваше сердце забилось впервые? Никто не сфотографировал, не запечатлел этот важнейший момент; он случился тайком, тихо и незаметно в сокровенном месте, глубоком и защищенном – в животе вашей мамы. С него началась ваша жизнь. Первые движения клеток сердечной мышцы перегоняли небольшое количество крови, превратившееся в поток вашей жизни. Спустя 7 недель после зачатия ваше сердце уже полностью сформировалось. Кровоснабжение и развитие всех органов на протяжении следующих 9 месяцев зависят от сердца. Это бесконечно тихое первое «бум». «Звук, который приходит из тишины». Так называется сердце на древнем языке, санскрите: Анахата.

Когда человек становится человеком? В исследовании стволовых клеток этот вопрос тоже окружен бесконечными дебатами. Сразу после оплодотворения яйцеклетки человек начинает расти, а для этого его клетки должны делиться и размножаться. На этой стадии из каждой клетки еще может получиться все что угодно – глаз или ступня, сердце или язык. Отсюда и название – стволовые клетки: от них ответвляются все остальные. Они несут в себе всю генетическую информацию, и ученые надеются, что при помощи этого источника молодости им удастся восстанавливать органы и части тела и даже их выращивать. Но дозволено ли им этим заниматься? Искусственно зачинать людей и использовать их стволовые клетки, пока они еще эмбрионы, как склад запчастей? Или это убийство? Или вначале это вообще не люди? Философы, теологи и ученые спорят о моральных устоях [13]. Но с помощью одного только мозга ответить на эти вопросы нельзя. Спросите у сердца – оно знает ответ.

Я приложил стетоскоп к сердцу Якоба, закрыл глаза и сосредоточенно погрузился в хрупкий мир звуков. Сердцебиение было чистым. Так его называем мы, врачи, когда не слышим ничего подозрительного. Ни свиста, ни грохота, ни стука, ни машинного шума. Его сердце билось быстро и уверенно. «Сердцебиение чистое», – напишу я затем в протоколе бригады скорой помощи.

Первый удар сердца Якоба определенно не был началом его жизни, но совершенно точно это был очень важный для него день, а еще больше в тот момент – для его родителей. Когда его сердце стукнет в последний раз и обозначит тем самым конец его земной жизни? Или его однажды сочтут умершим и отнимут у него сердце, пока оно еще бьется? Продолжит ли его сердце биться, даже когда он будет мертв в определенном смысле – когда у него умрет мозг, и он превратится в овощ? Эта тема сейчас тоже горячо обсуждается. По мнению многих экспертов, смерть означает гибель мозга [65]. Так что жизнь не обязательно ограничена первым и последним ударом сердца, как вы, вероятно, предполагали раньше. Но тогда в какой момент все начинается и в какой заканчивается? Возможно, существует вечная жизнь 2.0, а мы лишь меняем форму?

Не обращая внимания на все эти вопросы, маленькое сердце растет, и очень быстро. Спустя 7 недель после оплодотворения его развитие завершено. Примерно с 84 дня после оплодотворения за ростом сердца можно следить с помощью ультразвуковых волн в процессе сонографии. Тот момент, когда я впервые увидел сердцебиение своих детей, навеки запечатлен в моей памяти. Это была любовь с первого взгляда. Большинство родителей на этой серо-черной картинке УЗИ могут разглядеть разве что биение сердца. Ребенок так хорошо защищен самой природой, что даже самым современным медицинским методам исследования тяжело к нему подобраться. В нашем распоряжении имеется лишь несколько параметров для оценки его развития. Сердцебиение и рост сердца являются важнейшими критериями.

Сердце и нервная система продолжают развиваться, и примерно с 6-го месяца беременности младенец начинает общаться с окружающим миром. Теперь он пинается и толкается. Частота сердцебиений увеличивается, а затем, когда ребенок находится в состоянии покоя, снова снижается. Однако частота сердечных сокращений эмбриона меняется не только в зависимости от его поведения, но и от психологического и физического состояния матери. Сердце ребенка приспосабливается к смене материнского режима ночь – день. Частота сердечных сокращений и количество движений ребенка возрастают, когда мать чувствует себя неважно и у нее, например, недостаток кислорода в крови. Если мама испытывает стресс или страх, маленькое сердечко начинает биться быстрее. Недостаток кислорода, а также гормоны сна и стресса передаются через пуповину, и через несколько минут на них реагирует и кровообращение эмбриона. Навредить ребенку может и глоток алкоголя, даже один-единственный, как показывают самые современные исследования.

Данная синхронизации средней частоты сердечных сокращений, которая может длиться до 24 часов, позволяет сделать вывод, что между сердцем матери и ребенка существует тесная взаимосвязь [66, 67, 68].

Однако то, что их сердца могут полноценно общаться друг с другом, стало настоящим научным открытием.

Язык сердца

Мать и дитя – это два разных человека, и у каждого свой особенный сердечный ритм и свой собственный голос сердца, а именно вариабельность сердечного ритма. Как мы уже говорили, при ближайшем рассмотрении оказывается, что частота сердечного ритма не является постоянной и неизменной и что она разная во время каждого удара сердца, и эта разница составляет доли секунды. Эти постоянные изменения хаотичны и непредсказуемы, по крайней мере, для наших аппаратов и математических моделей. Мать и ребенок, равно как и все люди, тикают по-разному – так считалось еще недавно. Но также они могут синхронизироваться, и их сердечный ритм сходится до мельчайших делений временной шкалы. К концу беременности, начиная с 36-й недели, появляются фазы, в которых два независимых сердца бьются точно в такт. Как одно сердце. Это бесконечно более тонко и точно, чем приблизительная настройка средней частоты сердечного ритма, которая была известна до сих пор. В рамках исследования шесть раз измерялись отрезки времени в 5 минут, и в этом промежутке были выявлены примерно 30 эпизодов синхронизации длительностью около 15 секунд [69]. Это невероятно, поскольку мать и дитя – совершенно независимые, самостоятельные люди. Они не связаны быстрой нервной системой, и ребенок не подключен напрямую к кровообращению матери. Только через пуповину происходит обмен веществами, но для столь стремительной синхронизации этот путь был бы слишком медленным. Когда я это прочитал, меня как будто током ударило. Как могут синхронизироваться сердца, которые не соединены напрямую? Над этим феноменом ломают головы и физики, и медики знаменитого Гарвардского университета в Бостоне [70]. Может ли в его основе лежать тот же принцип, что описал нидерландский естествоиспытатель Гюйгенс в 1656 году? Если прикрепить две пары часов с маятником к одной балке, то через определенное время они начнут биться в такт. Гюйгенс уже тогда предположил, что оба маятника синхронизируются через мельчайшие, «неуловимые» движения в общей подвеске часов. Однако мать и дитя – не часы с маятником, и их сердцебиение нерегулярно и неритмично и происходит в их собственной, неповторимой манере. Поэтому представьте себе двое «часов», которые в каждый момент времени бьются с разной частотой, но при этом попадают в такт.

В биологии синхронизация независимо колеблющихся систем наблюдалась уже не раз. Здесь и синхронный стрекот кузнечиков, и синхронный разряд нервных клеток в нашем мозгу, например когда они понимают язык, и когда одновременно загораются светлячки [71, 72]. Синусовый узел в правом предсердии – это крошечный узелок в нашем сердце, такой маленький, что даже кардиохирург его не увидит и не прикоснется к нему. Он стимулирует движение сердца и состоит из миллионов клеток. Каждая отдельная клетка – это маленький осциллятор, и, прежде чем одно сердце хоть раз произведет «Бу-Бумм», все они должны вместе и синхронно разрядиться [73]. Но какой скрытый механизм приводит к унисону двух сердец, матери и ребенка? Представьте себе: это неизвестно!

Возможно, определенную роль играют уши. К этому времени малыш уже может слышать биение сердца матери и шум ее пульсовой волны. Возможно, это и является искомым слабым импульсом, который заставляет сердце ребенка биться в такт материнскому. Если развитие человека рассматривать как непрерывный процесс, разделенный на период до рождения и после, то синхронизацию сердечного ритма эмбриона с ритмом матери можно считать предродовой коммуникацией ребенка с его окружением [74, 75]. Наши первые сообщения мы отправляем, еще будучи нерожденными детьми в материнской утробе! Язык, которым мы пользуемся – это язык нашего сердца, а для меня это – коммуникация между людьми в ее самой фундаментальной, ранней и чистой форме. Когда не два мозга обмениваются информацией, а два сердца.

Будь то синхронное вспыхивание светлячков, стрекот кузнечиков или когда одновременно активируются клетки нашего мозга – здесь везде речь идет о коммуникации и связи, всюду зашифрованы сообщения. Предполагается, что в основе синхронизации сердец лежит особое отношение матери к ребенку. Своими измерениями ученые лишь подтвердили древние знания: матери знают, когда ребенку в их утробе хорошо, а когда плохо. Источником этой особой осведомленности может являться коммуникация посредством сердечного ритма.

То, что ритм задает материнское сердце, – это лишь предположение. Возможно, такт задает орган малыша или же оба сердца стремятся навстречу друг другу в очень точном и синхронном танце. Сердцебиения своего ребенка мать не слышит, но, вероятно, ее сердце воспринимает его (почти с сейсмологической точностью) с помощью сигналов, которые нами пока не открыты. В системах, находящихся в резонансе со своим окружением, малые колебания могут усиливаться до единственной большой амплитуды. Она бывает такой мощной, что от нее обрушиваются мосты, а маленькие волны порой превращаются в громадные. Интересно, многие сердца на такое способны? И как обстояли дела у сердца Якоба?

Он успокоился, затих настолько, что я на какой-то момент испугался, все ли с ним в порядке. С большой осторожностью я начал его осматривать. Тогда он зашевелился и схватил мой мизинец, как будто желая поздороваться. И снова закричал. Но не так сильно, как прежде, и теперь его крик был похож на хныканье. Возможно, что-то подсказывало ему, что разделение с матерью смертельно опасно. Ему требовалась защита, тепло и питание, а не холодный стетоскоп на груди. Но ведь он был не один. Его мать лежала рядом и с нетерпением ждала, когда я закончу осмотр. И когда ей, наконец, позволят прижать к себе сына.

– Якоб, теперь тебе можно к маме, – сказал я и передал новорожденного сияющей женщине.

Она сдула со лба челку и положила младенца к себе на живот. Его лицо порозовело, он задышал спокойнее, больше не кряхтел. Он находился в безопасности и чувствовал это. Лежание на животе матери называется «контактом кенгуру». Этот контакт кожи с кожей – лучшее средство для матери и новорожденного. Температура тела, дыхание и сердечный ритм снова подстраиваются друг под друга.

Универсальный клей любви

Связь матери с ребенком – это самые тесные отношения, какие только бывают в жизни. В сфере естествознания и психологии это называется воссоединением (или «бондингом»). А бондинг – это то же, что и склеивание. То есть родители, а прежде всего мать, склеены со своим ребенком. Ученые избегают слова «любовь». Возможно, потому, что оно слишком мощное, а в его значении скрыто множество нюансов. Исследователи предпочитают определения, поскольку с их помощью можно разделить бесконечно сложный мир на маленькие и довольно простые понятия. В мире науки родители не любят своих детей – они с ними склеены.

Клей состоит преимущественно из определяющих поведение генов и разных гормонов. Самым опьяняющим ингредиентом в этом волшебном зелье является гормон любви окситоцин. На протяжении почти сотни лет считалось, что окситоцин вырабатывается только в мозгу. Но уже несколько лет мы знаем, что гормон любви выделяет и сердце, и причем в довольно внушительных дозах [76]. Он отвечает не только за то, чтобы наши сердца начали биться, но и за то, чтобы они продолжали развиваться и стали, наконец, большими и сильными. Поэтому крошечное сердечко малыша-эмбриона производит даже больше окситоцина, чем сердце взрослого человека. Окситоцин в сердце действует независимо от влияния мозга. Не исключено, что этот орган даже может выделять гормон любви вместо мозга, если его производство в неронах ограничено [62, 77]. Меня эта мысль очень тронула: что бы мы ни называли любовью, органом любви с чисто биологической точки зрения является не только мозг, но и сердце. Поскольку гормон любви влияет на наши чувства, поведение в паре и выбор партнера. Он служит не только стартером для двигателя жизни, но и соединяет нас с другими сердцами. Но делает он это гибко, а не при помощи клея. В этом большая разница. В нашем сердце за каждым напряжением следует расслабление, а в природе за каждым соединением – расставание.

Чем ближе день родов, тем больше окситоцина выделяет мать, и это пробуждает ее материнское сердце [78]. Одновременно с этим детское сердце также производит все больше окситоцина. И тут происходит нечто безумно интересное. Это сладкое гормональное опьянение, этот кайф приводит к тому, что они оба готовы друг друга отпустить. Высокий уровень окситоцина запускает механизм схваток! Разве это не поразительно и не преподает нам урок о мудрости природы? Любовь – это также способность отпустить кого-то на свободу, когда наступает нужный момент. Поэтому окситоцин заслуженно называют гормоном любви. Он склеивает и дарит свободу и пространство для самостоятельных вдохов. Так же, как и в сердце, и в любых колеблющихся биологических системах, за напряжением следует расслабление.

В те мгновения Якоб и его мама буквально тонули в окситоцине, который помимо всего прочего приглушает боль, позволяет быстрее забыть о напряженном периоде родов и наполняет мозг счастьем.

Некоторые ученые приходят к выводу, что мозговые волны матери могут синхронизироваться с сердцебиением ребенка. Причем им не обязательно касаться друг друга, достаточно, чтобы мама обратила на своего ребенка внимание. Они предполагают, что электромагнитные поля обоих органов оказывают влияние друг на друга [79]. В случае с Якобом у меня даже сложилось впечатление, что его сердечный ритм настроил на свою частоту мозговые волны всех присутствующих. Я расслабился, и сотрудники скорой помощи расслабились вслед за мной. Я занимался тем, что редко делаю в роли врача скорой помощи. А точнее, никогда. Я не занимался ничем. Я просто ждал, позволяя мгновению состояться во всей его полноте. Якоб порозовел и явно чувствовал себя хорошо. Тогда мой взгляд упал на бледное лицо отца, который все это время отважно и молча сжимал руку своей жены. Основываясь на своем опыте, я представлял, какой шквал эмоций на него обрушился. К этому моменту он уже немного пришел в себя, ему захотелось нам помочь и непременно разрезать пуповину, тем самым окончательно разделив то, что и без того уже разделилось. Его рука дрожала так, что мне пришлось ее направлять. Интересно, как обстояло дело с выбросом окситоцина у него? Сегодня мы знаем, что и папы, прикасаясь к своим новорожденным младенцам, вырабатывают окситоцин [80]. А маленький Якоб теперь уже присутствовал в этом мире в плоти и крови.

– Все же прошло хорошо, – сказал отец, обращаясь ко мне. – Почему нам все равно нужно ехать в клинику?

– Ради безопасности, – ответил я. – В клинике Якоба еще раз внимательно осмотрят.

– Мне упаковать сумку для них двоих?

– Да, было бы неплохо, – сказал я и тоже кое-что упаковал.

А именно – Якоба в теплозащитную пленку. Маленький король в позолоченной мантии.

Сердце к сердцу

Первую автомобильную поездку в своей жизни новорожденный провел, прижавшись к сердцу мамы. Контакт кожа к коже обеспечил дальнейший подъем уровня окситоцина у матери и ребенка и позволил ему остаться на высоком уровне [81]. Мы мчали сквозь ночь. Поскольку кроме нас в тот теплый футбольный вечер на улицах не было почти никого, я попросил выключить сирену. И лишь синий проблесковый маячок отбрасывал свои обманчивые тени на длинные аллеи с деревьями, искривленными морским ветром. Из-за грубого прибрежного ветра эти деревья изначально росли под наклоном. «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?» Гете с его кошмарным стихотворением прокрался в мои мозговые извилины во время той ночной поездки. «Родимый, лесной царь со мной говорит: Он золото, перлы и радость сулит». Какого черта эти строки всплыли в моей голове? Ведь все было хорошо! Якоб и его мама сидели, закутанные в теплые одеяла. Оба сердца я видел на мониторе. Жизнь Якоба до рождения перешла в его жизнь после рождения. Он покинул водную стихию в животе своей матери и оказался в тонком океане из воздуха, окружающем нашу Землю. Для него это был иной, небезопасный, чужой мир, но одно осталось неизменным: он слышал, как бьется мамино сердце. Это его успокаивало. Это как во время кормления грудью: ребенка успокаивает не только питание, но и хорошо знакомое «Бу-Бумм», проникающее в его уши. «Бу-бумм» – это воспоминание о времени, проведенном в материнской утробе. Новорожденные дети лучше всего помнят голос своей матери и звук ее сердца.

Сегодня и представить себе такое невозможно, но еще совсем недавно считалось, что мозг новорожденного не функционирует, что он еще не развит, то есть по сути пуст. Однако в момент появления на свет у Якоба столько же клеток мозга, сколько и у взрослого человека, то есть примерно 100 млрд. Однако на долю мозга приходится лишь четверть этого объема, потому что нервные волокна еще не изолированы и не соединены [82, 83]. То есть его мозг еще не полностью развит, думать и понимать с его помощью Якоб пока не умеет. Медики называют это состояние «без когнитивной функции».

Некоторые дети появляются на свет без головного мозга. Нейробиолог Бьорн Меркер описывает их жизнь в одной бесконечно занимательной научной работе под названием «Разум без головного мозга. Вызов для нейробиологов и медиков». Эти люди больны гидранэнцефалией и при этом находятся в сознании, то есть осознают, что происходит вокруг. Форма черепа остается нормальной, и отсутствия головного мозга поначалу даже не замечают. Ведь у таких людей имеется ствол головного мозга, и лишь спустя несколько месяцев становятся понятно, как тяжело они больны. Однако при хорошем уходе такие пациенты способны прожить годы и десятилетия. Эти люди, лишенные коры головного мозга, коммуницируют с окружающим миром очень простыми способами. Лучше всего у них получается выражать свои чувства. Они радуются, смеются, а если им что-то не нравится – плачут и грустят. Они бывают взбудоражены, порой любопытны, и у них есть любимая игрушка, словом, они в сознании, хотя и без головного мозга. Но у них есть сердце, есть чувства, и они умеют любить. Как же они любят, если у них нет мозговых извилин? Все больше ученых приходит к выводу, что первичное сознание произрастает на основе нервных импульсов, возникающих во всем теле, так называемых висцеральных сигналов, или висцеральной чувствительности. Ее источник располагается во всех клетках и органах и, разумеется, в сердце [3].

Почему Якоб помнит сердцебиение и голос своей мамы? Где базируется его понимание кода маминого сердца? В одиночку его незрелому мозгу было бы тяжело с этим справиться. Хотя некоторые ученые полагают, что строительные элементы мозга развиты настолько, что приводят к «возникновению» подобной элементарной формы сознания [84]. Это вызывает споры, но теперь коллеги смотрят на мозг и совершенно не замечают, что сердце полностью сформировано. Более того, сердце напрямую и в полном объеме отвечает за жизнь. У него имеется своя маленькая нервная система, и оно уже несколько недель коммуницирует с сердцем матери, задолго до того, как его мозг сумеет создать хотя бы одну мысль. Значит, сердце – это особый орган знания и сознания? На основании наблюдений за детьми без головного мозга и за осуществляемым посредством сердца общением новорожденных, мозг которых еще далек от зрелости, я считаю это «допустимым». Я бы назвал это сознание «сознанием сердца», а по-научному – кардиокогнитивным переживанием. Я вижу в этом нечто большее, чем дополнение ко всем известным теориям нейрокогнитивного сознания: сознание сердца является его источником!

Современное описание человека звучит так: нашим телом управляет мозг. Однако первым ударом сердца мозг не управляет, потому что к тому времени он еще не развился. Скорее, все наоборот. Сердце, способное функционировать и переносить кровь и питательные вещества, является предпосылкой для развития мозга. Когда сердце уже готово, на 8 неделе беременности начинается развитие коры головного мозга. Первые отдельно встречающиеся потоки ЭЭГ можно обнаружить в стволе головного мозга начиная с 12 недели беременности, а в полушариях коры головного мозга – с 20 недели. К этому моменту сердце уже полностью сформировано и используется для мониторинга эмбрионального развития (84-й день). С ростом нервной системы сердце становится первым полностью развитым органом, который отправляет свои сигналы первым клеткам мозга. В результате мозг буквально взрывается: 40 тыс. синапсов в секунду развиваются, начиная с 34 недели беременности [82, 85]. Значит, голос сердца вносит в развитие мозга огромный вклад. Лишь в нескольких местах на планете можно выполнить магнитоэнцефалографию эмбриона и измерить электромагнитные волны в этом крошечном мозге. Эти показатели также меняются с биением сердца матери [86, 87, 88].

Полагаю, в будущем нас ждут и другие научные сюрпризы на эту тему. Умный мозг не забывает голос сердца и не теряет с ним связи. «Бу-Бумм» нашего сердца – это не досадный посторонний шум, возникающий при закрытии сердечного клапана, и не звук для постановки диагноза с помощью аускультации, а наша первая колыбельная, первый голос и первый в жизни язык. Первое, что мы слышим, – это биение жизни. Следовательно, первое, что делают младенцы, – слушают сердце. Почему же так часто в процессе жизни мы утрачиваем это умение? Мозг растет, и эта способность вытесняется тем, что мы считаем «более высокой» когнитивной функцией мозга. Думать, планировать, действовать, совершать. Это чудесные способности, но взятые сами по себе, отдельно от сердца, они уводят нас все дальше от нас самих, от нашего истока и корней. Все дальше от того, кем мы являемся на самом деле.

Сердца знают больше, чем мы полагаем

Я с облегчением увидел ярко освещенное здание клиники, которое вынырнуло из-за последнего поворота. Я как раз записывал в протокол скорой помощи актуальные показатели Якоба, как вдруг он на секунду открыл глаза. Огромные, голубые. Он смотрел на меня, как на человека с другой планеты. Пронзительно. Без выражения. Но так, будто хотел заглянуть в самую мою суть. Затем снова закрыл глаза. Это был первый раз после его рождения, когда световые лучи коснулись его глаз. В материнской утробе по большей части темно. Новорожденные видят мир расплывчатым и в серых тонах и способны различать лишь те предметы, которые находятся в непосредственной близи от них. Главное, что они умеют чувствовать кожей, слышать сердцем и распознавать голоса близких людей. И как бы банально это ни звучало, самое важное для новорожденного – то, чего глазами он не увидит. Якоб представлял собой Чувство в чистом виде. Это можно сравнить с состоянием глубокой медитации. Говорят, у младенцев чистое сердце. Я убежден, что под этим имеется в виду свобода мыслей, суждений и воспоминаний.

Природа сознания – одна из величайших загадок вселенной. Иногда, когда мы не находим однозначных ответов, было бы полезно вернуться к источнику. Туда, с чего все началось, к нашему зачатию, к первым ударам сердца, к рождению и первым дням жизни. Именно там я обнаружил нежно сияющий клад, который благодаря твердости своих аргументов способен выдержать многие дискуссии. Сердце способно синхронизироваться с самого начала, едва человек появился, и мы можем быть в буквальном смысле одним сердцем. А когда одно сердце знает другое, это оказывает непосредственное влияние на наше сознание. Даже если человек родился без головного мозга. Что-то по-настоящему знать – не верить, не думать, а именно знать – можно только сердцем.

В клинике Якоба встречают несколько детских медсестер и врачей. Прежде чем передать им маленького короля в позолоченной мантии, я в последний раз слушаю его сердце. Бу-Бумм, Бу-Бумм, Бу-Бумм…

Сердце в инкубаторе

Есть случаи, которые я буду помнить всю жизнь. К ним относится и Якоб. Однако моим самым маленьким пациентом был не он, а Мария. У меня на родине ее бы назвали «зябликом». Она родилась на 25-й неделе беременности и весила всего 580 граммов. Ее сердце издавало шум поезда в тоннеле. Шш-Шш-Шш-Шш – как локомотивы в старых фильмах про Шерлока Холмса или паровой двигатель моего друга по играм Йохана, с которым я в детстве прошел сквозь огонь, воду и медные трубы. Он был сыном врача и обладал этим восхитительным предметом, которым я тоже страстно желал завладеть. К сожалению, нам разрешалось играть в него лишь тогда, когда папы Йохана не было дома. «Двигатель опасен и может взорваться», – то и дело предостерегали нас. Я ничего не хотел в жизни так сильно, как иметь собственный паровой двигатель. Но он стоил более сотни немецких марок, то есть очень дорого. Даже бабушка не могла исполнить мое шикарное желание, зато она всегда придумывала, как меня отвлечь и направить мои мысли в иное русло. «Идем со мной, я тебе кое-что покажу. Опять зяблики». В курятнике она отодвигала тяжелый засов и позволяла мне прошмыгнуть мимо ее длинной юбки в таинственный мир золотисто-желтых перьев на двух ножках с оранжевым клювом. Маленькие комочки плотно жались друг к другу и пребывали в постоянном движении. Над ними сияло солнце согревающей лампы, чтобы они не зябли, то есть не мерзли. Терморегуляция новорожденных цыплят и людей очень хрупка. Им непременно нужно тепло – лучше всего, если это будет тепло матери. Как продвинутая «куриная мамочка», моя бабушка «высиживала» яйца в инкубаторе и обогревала вылупившихся птенцов под лампой.

Несколько десятилетий спустя передо мной в инкубаторе лежала крошка Мария. Ее должны были вот-вот прооперировать. Она казалась хрупким растением в парнике. У моего коллеги Юкселя, который собирался ассистировать мне во время операции, родились другие ассоциации. Ему эта картинка напомнила полбуханки хлеба, что очень возмутило одну студентку-медика в реанимации, пока она не заметила, что Юксель ее поддразнивает. Он был знаменит тем, что никогда не упускал случая пофлиртовать.

Перед операцией Юкселю захотелось сходить за кофе. У нас оставалось еще около 45 минут.

– Ты кофе будешь? – спросил он меня.

– Нет, спасибо.

Я подошел ближе к инкубатору и прошептал: «Бедный зяблик».

Такие дети – иллюстрация к состраданию, как выразилась бы моя бабушка. Кожа девочки нежная, как только что свернувшееся молоко, синевато просвечивают кровеносные сосуды. Над сердцем Марии приклеены крошечные электроды, которые придется переместить, чтобы мы могли вскрыть грудную клетку. Этот ребенок представлял собой маленького незрелого человечка и весил немногим больше полкило. Дышать самостоятельно она пока не могла; кислород поступал через крошечную трубочку, которая торчала из ее рта и вела в трахею. Рядом с аппаратом жизнеобеспечения стояло множество мигающих маленьких насосов с препаратами, которые по капле подавали в крошечное тельце поддерживающие жизнь субстанции. Над всем этим возвышался монитор размером больше ребенка, и я считал с него две вещи: давление тревожно низкое, а в крови слишком мало кислорода.

Мария жила, сохраняя в себе кровообращение ребенка, дом которого находится в матке. Лежащий в околоплодных водах эмбрион не может дышать. В утробе матери его кровь при помощи специального кровеносного сосуда перегоняется из сердца в легкие. Именно в этом кровеносном сосуде, Ductus arteriosus Botalli, и заключалась проблема. После родов артериальный (Боталлов) проток не закрылся. У здоровых новорожденных это происходит автоматически в течение нескольких часов или дней после родов. Несколько попыток с применением медикаментов у Марии не увенчались успехом. Она все синела и слабела, ей не хватало связи с артерией, кровоснабжающей легкие. Медики называют это явление «право-левый шунт», именно он и производит шум паровоза в тоннеле. Артериальный проток – довольно крупный сосуд, и если с ним что-то не в порядке, то кровь не поступает к органам-мишеням, а вместо этого вращается между сердцем и легкими. Преизбыток крови в легких препятствует кислородному обмену в легочных альвеолах. В малом круге кровообращения давление слишком высокое, а в остальном теле, в большом круге кровообращения, слишком низкое. Мария еще так мало прожила на белом свете, была очень больна и более хрупка, чем сырое яйцо. Из-за малейших потрясений нежные кровеносные сосуды могли порваться, и однажды это уже произошло: у крошки случилось мозговое кровотечение. Поэтому я и Юксель отправились с нашей мобильной хирургической командой в клинику, чтобы провести операцию на месте.

Наша детская медсестра Гюйен подготавливала Марию к операции.

– Что такое зяб… – спросила она у меня.

Она всегда старалась запоминать новые немецкие слова. Она приехала в Германию всего 4 года назад, но словарный запас у нее был уже внушительный. Я объяснил ей это слово, а она достала Марию из инкубатора и положила под большую греющую лампу. Под этой лампой нам и предстояло провести операцию.

– Зяблик, – повторила Гюйен, как будто желая получше запомнить это слово.

В ее устах оно прозвучало еще красивее, с чем согласился и Юксель, который вернулся, окутанный облаком кофейного аромата. Но значения слова он не знал, и Гюйен ему все растолковала. После этого Юксель рассказал нам о трудностях, подстерегающих курдских фермеров: хищные птицы, которые охотятся на кур! Он широко развел руками, встал прямо напротив Гюйен и прошептал, скорчив угрожающую гримасу:

– Они забирают не только кур, но и малых детей!

Гюйен отодвинула его в сторону.

– Болтун!

– А иногда и красивых женщин! – рассмеялся Юксель.

Гюйен набрала в легкие больше воздуха. Неужели эти оба сейчас снова начнут ссориться? Я такое за ними уже замечал. Нет, на этот раз Гюйен лишь пожаловалась большому начальнику:

– Господи, подкинь моему коллеге немного мозга.

Затем мы все сосредоточились на операции, в рамках которой нам предстояло закрыть артериальный проток.

Операция в кукольной кухне

Поскольку разрез будет проходить слева между ребрами, Марию укладывают на правый бок. Юксель теперь очень сосредоточен и реагируют на малейший сигнал с моей стороны. Такую операцию мы уже неоднократно проводили вместе, и он знает, как мне больше всего нравится работать, как он лучше всего может помочь, он очень любезен и полностью подстраивается под меня. Когда я оперирую вместе с ним, у меня две пары глаз и две пары рук. Четыре мужских руки могут оперировать пациентку ростом всего в 30 см лишь в том случае, если они не робеют, касаясь друг друга. Мы стоим так близко друг к другу, насколько это возможно. Иначе бы у каждого из нас не было возможности заглянуть внутрь крошечного тельца, которое я как раз собираюсь вскрывать.

– Скальпель.

С этого момента все подчинено давно отрепетированной хореографии. Медбрат из операционной, Клаус, с легким нажатием вкладывает скальпель в мою раскрытую ладонь, а я не свожу взгляда с нарисованной линии разреза между ребрами. Я Клауса не вижу, потому что между нами стоит Юксель, а ребенок совсем крошечный. Так вложить маленький скальпель в раскрытую ладонь, чтобы он не упал на пол и чтобы хирург уверенно его сжал, тоже своего рода искусство. Клаус владеет им в совершенстве. Юксель легонько касается моего запястья и пронзительно смотрит в глаза. Тем самым он показывает, что полностью готов.

Хирурги читают по глазам, как по раскрытым книгам. Они ежедневно по несколько часов кряду смотрят в глаза, и я полагаю, что это правда – то, что наблюдала аббатиса и ученый-естествоиспытатель Хильдегарда Бингенская еще 1000 лет назад: глаза – это окно в душу. На голове у нас колпак, рот и нос закрывает маска, на теле – стерильная одежда. У хирургов очки с увеличительными стеклами, а у меня еще и фонарь на голове, похожий на фонарь шахтера, который вкалывает в темных штольнях. Время от времени мы и чувствуем себя шахтерами, и даже пациенты это подтверждают, когда говорят: «Сердце давит в груди как камень».

В операционной очень тихо. Из 5-сантиметрового разреза хлещет кровь. Я разделяю тонкую дыхательную мускулатуру между ребрами и открываю плевру, кожу легких. Крошечные крючочки в руках Юкселя, маленькие, как будто взятые из игрушечной кухни, держат разрез открытым и не позволяют краям раны сомкнуться. Я беру расширитель ребер и медленно его раскручиваю. Теперь легкое видно, и Юксель осторожно отодвигает его в сторону. Это очень опасное положение, поскольку дыхание становится еще более тяжелым. Зато открывается окно и становится виден артериальный проток. В самой глубине грудной клетки проходят многочисленные кровеносные сосуды и нервы, и существенно важно правильно их идентифицировать. Пинцетом я указываю на самые важные из них: на дугу аорты, нисходящую аорту (aorta descendens) и подключичную артерию (arteria subclavia). Юксель подтверждает их расположение и указывает на блуждающий нерв (nervus vagus), то есть на его важную ветвь, возвратный гортанный нерв (nervus laryngeus recurrens), которым нам предстоит заняться. Через блуждающий нерв сердце и мозг обмениваются сообщениями. Названная выше ветвь совершает дополнительный оборот вокруг артериального протока, расположенного рядом с сердцем, затем возвращается обратно наверх к голосовым связкам, чтобы держать их открытыми. Без этого recurrens, что можно перевести как «возвратный», мы бы разговаривали с огромным трудом и производили бы лишь хриплые звуки, потому что голосовая щель закрывалась лишь наполовину.

После того как мы с Юкселем определили анатомический ландшафт у нас перед глазами, принимаемся за работу. Нужно закрыть артериальный проток. Длина этого кровеносного сосуда из эмбриональной ткани составляет всего полсантиметра. Его стенки не эластичные и растягивающиеся, как в других артериях, а в высшей степени хрупкие и подвержены разрывам. Он создан не для того, чтобы сопровождать человека всю жизнь. Вообще-то ему следует закрыться и превратиться в артериальную связку, которую можно еще встретить и у взрослых и которую тогда называют боталлов тяж (ligamentum Botalli). Операция состоит в том, чтобы выделить артериальный проток из окружающей его соединительной ткани, обернуть двумя нитями и связать двумя узлами. В принципе, это очень просто. Если бы не его крошечные размеры и хрупкость.

Греющая лампа светит мне на голову, и ощущение такое, будто я засунул голову в тостер. Я отношусь к тем людям, которые даже в сауне придерживаются умеренных температур. Юксель всегда потеет, и на лбу у него всегда повязка. Во время этой операции на бесконечно хрупком артериальном протоке я сравниваю себя с согнувшимся над бомбой сапером. Вынуть запал – не такая уж трудная задача. Но одно малейшее колебание, малейшее неверное действие – и бомба взорвется. В этом случае у меня перед глазами все покраснеет, потому что за долю секунды вся операционная окажется забрызгана и залита кровью. Даже у крошечного человечка огромные для его размеров аорты и легочные артерии. Тонкими ножницами я делаю крошечные надрезы вокруг короткого соединительного прохода, артериального протока. Немного надрезать, немного раздвинуть, но не слишком сильно. Снова и снова из окружающей соединительной ткани просачиваются капли крови. Юксель уже наготове с крошечным, как будто взятым из кукольной кухни отсосом и собирается опустошить поврежденный кровеносный сосуд. Снова и снова анестезиолог просит нас оставить легкое в покое, потому что снабжение кислородом слишком стремительно падает. Затем операционное поле скрывается под вздувшимися легкими, и все приходится устанавливать заново. Наконец, мы освобождаем проход. Тонким зажимом я подсекаю артериальный проток, на миллиметр приоткрываю зажим, и Юксель вкладывает внутрь нить. Это текучее, синхронное движение двух человек и четырех рук. Мы работаем и дышим в унисон. Скорее всего, наше сердцебиение тоже синхронизировалось.

Хор хирургов

Когда двое человек выполняют сложное задание, например вместе оперируют пациента, играют в оркестре или танцуют, это требует высшего мастерства, духовной и телесной хореографии. Что касается вариабельности сердечного ритма, то есть один физиологический параметр, позволяющий установить, насколько похоже мы тикаем. Меня уже немало удивило то, что сердца матери и ребенка синхронизируются и что в этом, возможно, задействован слух младенца. Но чтобы созвучие возникало у взрослых мужчин, оперирующих сердце? На данный момент имеется лишь один доклад о стыковке хаотичных колебаний, таких как сердце и дыхание. Этот доклад был опубликован уважаемым Лондонским королевским обществом [89]. Путем нечеловеческих усилий инженерам электроники и врачам удалось доказать, что в сработавшихся командах ритмичность сердец повышается, когда они сталкиваются с особо сложными ситуациями. Эта фазовая синхронизация сердец также приписывается хоровым исполнителям, и мне она кажется логичной. Исполняя песню, они должны дышать примерно в одно и то же время. Возможно, согласованное дыхание является движущей силой, которая приводит к единому такту другие колеблющиеся системы, например сердца хоровых исполнителей. Чем медленнее дыхание, тем лучше действует механизм этих так называемых резонансных дыхательных частот [90, 47, 43].

Слаженная работа сердец взрослых людей проявляется особенно явно при пении мантр и гимнов, что могло бы пролить новый свет на исполнение гимнов футбольными игроками. Способна ли команда собраться с духом и почувствовать себя в процессе исполнения гимна единым целым? Или же отдельные участники перед игрой слишком взволнованы? Впрочем, сам текст в данном случае не имеет никакого значения. Созвучие возникает как во время исполнения «Боже, славим мы тебя», так и во время исполнения «Ом мани падме хум» или совместного йоговского дыхания [91]. Научные исследования показывают, что в рамках совместной деятельности мы отказываемся от своих эгоцентрических установок в пользу всеобщей перспективы [92, 93]. В этом концерте созвучия играют многие наши внутренние и внешние чувства. Рецепторы расширения легких, автономная нервная система, рецепторы в сердце, слух, гормональная система, мышцы и движения и, разумеется, мозг стремятся в своих колебаниях навстречу друг другу и сливаются в едином танце. Совместная деятельность и совместный опыт приводят к образованию общих перспектив и целей [43].

Счастливый конец

– Промокнуть тебе пот? – Вопрос Гюйен адресован Юкселю, и он с благодарностью поворачивается к ней.

Судя по всему, в этой реанимации синхронизировались и другие сердца, не только сердца хирургов. Юксель и я продолжаем зашивать. Узел имеет решающее значение. Если мы завяжем его слишком плотно, он может перерезать сосуд, а если слишком слабо, то артериальный проток, возможно, закроется не полностью.

– Кислород и давление растут, – сообщает нам детский анестезиолог, то есть содержание кислорода в крови растет вместе с кровяным давлением.

Затем анестезиолог снова исчезает со своим слуховым рожком за гематоэнцефалическим барьером. А через 2 минуты появляется:

– Шума поезда в тоннеле больше не слышно.

Пффффффф.

Мое собственное дыхание выливается в сдержанный выдох. «Пфффф» – такой звук появляется, когда из легких вырывается максимальное напряжение, извергая пар, как локомотив. В операционных я слышу его очень часто. Бывают такие разрезы и швы, при которых у пациента есть только один шанс.

Остальная часть операции – сплошная рутина. Тщательно проверяем, все ли «плотно», как мы привыкли говорить. Поскольку я в этом вопросе особенно щепетилен, Юксель не в первый раз в шутку предлагает мне пересчитать красные кровяные тельца. При этом он то и дело посматривает на Гюйен. Она улыбается. На ее лице больше нет напряжения и тревоги за Марию – их больше нет и в наших лицах и, прежде всего, в наших взглядах. Хотя глаза – единственное, что мы могли друг у друга видеть. Накладываем дренаж, гибкую пластиковую трубку, через которую сможет вытекать секрет из раны, медленно и тщательно зашиваем все слои разреза. Останется лишь маленький шрам.

Я надеюсь, что совсем скоро Мария сможет полежать на животе своей мамы и послушать биение ее сердца. Когда такой возможности нет, в некоторых случаях для успокоения новорожденных в реанимации используются записи материнского сердцебиения [75]. Рядом с маминым сердцем они чувствуют себя как дома.

Я снимаю свое зеленое одеяние и радостно предвкушаю кофе в компании Юкселя и Гюйен, как мы договаривались. Тема «зябликов» еще не исчерпана. Тут я с изумлением замечаю, что они уходят без меня. Между ними так мало расстояния, создается впечатление, что без меня им скучно не будет. Остаться на несколько минут наедине с собой – мне это тоже пойдет на пользу. Я по-прежнему нахожусь под давлением, хотя внутреннее напряжение постепенно ослабевает. И мое сердце меня поддерживает.

Что умеет чувствовать сердце

У сердца имеется сложная и очень тонкая сенсорика для определения давления в его желудочках и предсердиях. Оно знает, как сильно растянуто, а его полости даже оснащены датчиками для анализа химической среды и состава крови [39, 26]. Эти данные передаются в мозг, и от них также зависит, какое количество крови и информации будет извергнуто со следующим ударом. Даже такой крепкий орган, как сердце, порой не выдерживает нагрузок. Когда давление в котле достигает максимальных значений, и он переполняется, сердце способно выпустить пар. Тогда оно выплескивает гормоны под названием предсердный натрийуретический пептид (ПНП) или мозговой натрийуретический пептид (МНП). В результате мы ощущаем необходимость сделать перерыв, сходить в туалет и выпустить из себя воду, количество жидкости в теле уменьшится, кровеносные сосуды расширятся, и повышенное давление в сердце понизится [42].

ПНП также называют гормоном равновесия, поскольку он сокращает выброс гормонов стресса и оказывает положительное воздействие на нашу иммунную систему и поведение [79]. Его способность к физическому восприятию позволяет сердцу при любых экстремальных состояниях возвращаться обратно к среднему уровню, к равновесию между напряжением и расслаблением. Некоторые ученые говорят, что сердце умеет действовать разумно [94].

То, что разбивает сердца

Интересно, Юксель и Гюйен уже выпили кофе? В кафетерии я их не нашел, а обнаружил, лишь когда с подносом и чашкой капучино искал, куда сесть. Они расположились в самом дальнем углу. Чтобы поспорить, поссориться? О, нет, только не теперь. Они очень взволнованно что-то обсуждали. И это было похоже на что-то гораздо большее, чем флирт. Ухмыляясь, я решил им не мешать, однако сел на таком расстоянии, чтобы можно было их окликнуть. Они этого не заметили. Я с наслаждением пил кофе, позволив мыслям умчаться далеко-далеко.

Если двое влюблены, им достаточно посмотреть друг другу в глаза, и частота их сердцебиения и дыхание приспособятся друг к другу [95]. Тем временем Юксель и Гюйен сидели так близко друг от друга, что мой профессиональный врачебный взгляд тут же разоблачил гормон объятий окситоцин. В главе «Универсальный клей любви» я уже упоминал о том, что сердце способно вырабатывать окситоцин самостоятельно. Поэтому происходящее не удивило, однако немногие кардиологи знают о том, что именно наше сердце оснащено датчиками гормона любви. Тот, кто считает, что любовь возникает только в мозгу, пусть спросит себя, зачем тогда сердцу эти рецепторы? Наше тело – это в высшей степени сложный, тонко настроенный шедевр. Все рецепторы в нем, все связи имеют смысл, и ничто не оставлено на милость случая.

Как вы уже читали, гормон любви является детонатором первого удара сердца. Но также он защищает ваше сердце на протяжении всей жизни. Ученые называют этот гормон кардиозащитным: он препятствует выбросу медиаторов воспаления и тем самым задерживает развитие артериосклероза. В ходе экспериментов было обнаружено, что огромное количество отмершей сердечной ткани, то есть масштаб инфаркта миокарда, может быть сокращен на две трети, если перед этим пропустить через сердце окситоцин, поскольку он снижает потребность сердца в кислороде и расширяет его кровеносные сосуды. Кровяное давление понижается, пульс замедляется [97]. Применяя терапию стволовыми клетками, ученые выращивают на сердце новые кардиомиоциты, если старые оказались повреждены вследствие инфаркта. Прежде чем имплантировать в сердце, их окунают в окситоцин, поскольку с ним клетки растут особенно хорошо [96, 97].

Различные исследования указывают на то, что люди, находящиеся в стабильных партнерских отношениях, живут дольше [98]. Я убежден, что это как-то связано с любовью и ее влиянием на сердце. И не исключено, что в тот момент Юксель и Гюйен закладывали фундамент своей долгой и счастливой жизни.

Юксель то и дело прерывал свой рассказ и будто невзначай касался руки Гюйен. Словно хотел убедиться, что она внимательно его слушает и ее сердце ему открыто. То, что является жизненно важным для нас в период младенчества, продолжает нравиться нам и после того, как повзрослеем. Нежное прикосновение способно моментально синхронизировать романтически настроенных партнеров. Их электрокожное сопротивление, частота дыхания и сердцебиения уравниваются. Даже промежуток времени, который требуется пульсовой волне, чтобы докатиться от сердца до кончиков пальцев, становится одинаковым [99, 100]. В последние годы было доказано, что кожа обладает особыми нервными волокнами, так называемыми кожными тактильными афферентами типа С (C-tactile afferents), которые запускают выброс гормонов любви [101, 102]. У Юкселя и Гюйен это выглядело так, будто шло прямиком из сердца, а пути сигнала через мозг играли лишь второстепенную роль.

При каждом проявлении нежности со стороны Юкселя Гюйен слегка краснела, ее щеки уже вовсю пылали. Еще немного, и в столовой можно будет выключать свет. Скорее всего, эти двое этого бы и не заметили, ведь они за все время ни разу не огляделись по сторонам и, например, не заметили меня. Конечно, ведь я не играл в их романе никакой роли. То, что я наблюдал со все растущим изумлением и большой радостью, являлось прекрасной актерской игрой, благодаря которой люди уже тысячи лет думают-чувствуют-знают: сердце – это орган любви. Оно стучит так, будто готово выпрыгнуть из груди, и мчится куда-то, охваченное волнением и радостью. Оно трепещет в груди и становится большим и широким. А иногда его преподносят в качестве подарка, как вон там, в пяти столиках от меня. Мы краснеем, давление подскакивает, руки дрожат, ладони потеют. Электрокожное сопротивление снижается, кожа становится более чувствительной, а мы в буквальном смысле слова – более осязаемыми [100].

Появлением этих верных симптомов мы обязаны любовному зелью, смеси из адреналина, норадреналина и гормона счастья допамина. Его ингредиенты известны как нейромедиаторы в мозге и гормоны из надпочечников. То, что они тоже происходят из сердца и вырабатываются там специальными клетками, до настоящего времени в исследовании любви полностью упускалось [103, 104]. Вместо этого любовь в последние годы все решительно помещают в мозг. И неспроста. Там норадреналин следит за тем, чтобы ночи стали бессонными, а чувство голода нас больше не мучало. Допамин вдохновлял синапсы поэтов на создание любовной лирики, а музыкантов – на сочинение песен о любви [105]. По моему мнению, именно дуэт сердца и мозга приводит к созданию величайших произведений искусства. И в нескольких столиках от себя я вживую наблюдал строки многих знаменитых песен о любви.

Я отхлебнул кофе и подумал о своей маленькой пациентке Марии. Скоро я пойду в реанимацию и проведаю ее. Биохимия любви и терапия для спасения тяжело больных сердец в реанимации по сути идентичны. Ведь сердце способно не только вырабатывать норадреналин, адреналин и допамин, но у него имеются для этого и рецепторы [106, 107, 98, 108, 39, 79]. Кардиохирурги об этом знают, и сразу после кардиологических операций эти вещества вводятся внутривенно на протяжении нескольких дней или недель, чтобы поддержать тяжело больное сердце. Однако я сомневаюсь, что сердца Юкселя и Гюйен можно назвать «тяжело больными», хотя в тот момент они выглядели довольно лихорадочными и растерянными, а наш обеденный перерыв тем временем подошел к концу.

Сердце не лжет

В одном исследовании участвовали 32 влюбленные и частично этнически смешанные пары: 6 % были азиатами, 74 светлокожими американцами, 2 % имели африканское происхождение и 18 были латиноамериканцами. Участников поставили друг напротив друга и стали измерять их дыхание и вариабельность сердечного ритма. Вначале они должны были в течение 3 минут пронзительно смотреть друг другу в глаза, не прикасаться, не разговаривать, не гримасничать. Сердца совершенно естественным образом следовали общей траектории от быстрой к медленной, а затем почти одновременно снова ускорялись. Независимо от того, в какой части света родились наши участники. Судя по всему, покоренные амуром сердца, пульсируют на универсальном языке, который все понимают и который всюду одинаков [95]. Во второй части исследования участники должны были попытаться сымитировать дыхание и частоту сердечных сокращений партнера. Что касается дыхания, тут все прошло гладко, поскольку его можно наблюдать невооруженным взглядом. Но, пытаясь повторить сердечный ритм, партнеры выбивались из такта и частично даже добивались противоположного эффекта. Например, мужские сердца ускорялись, когда женские замедлялись. Другими словами, участники не могли усилием воли добиться этой бесконтактной телесной синхронности. И как бы я ни боялся, что это прозвучит пошло, я все-таки скажу: сердце не лжет.

Телефонный звонок вырвал меня из размышлений. Звонила мама. Уже какое-то время мой папа неважно себя чувствовал. Родители женаты более 50 лет и теперь стояли, так сказать, в конце того пути, на который, возможно, только ступали Юксель и Гюйен.

– Можешь поскорее приехать домой? – попросила мама. – Папе нехорошо. Врач говорит, что его сердце становится все слабее.

Пляска смерти

Несколько дней спустя я сидел в поезде, который вез меня домой. Возможно, это моя последняя поездка к отцу. Несколько лет назад один знакомый кардиохирург имплантировал ему новый сердечный клапан. И до операции, и после мы часто беседовали о его жизни и смерти. Не исключено, что скоро я услышу его последний вздох, а ведь он жил на свете задолго до моего зачатия. Вы наверняка задаетесь вопросом, почему не я оперировал своего отца. Потому, что чувства непредсказуемы. У кардиохирургов тоже. Страх и боль могли бы возобладать и негативно повлиять на мое профессиональное поведение, поскольку в данном случае ситуация касалась конкретно моей жизни.

Смерть – это спица в колесе жизни. Человек умирает постоянно и каждую секунду рождается заново. Каждый день в нашем организме погибают 50 млрд клеток, и им на смену приходят новые. С точки зрения статистики, в течение одного года заменяется множество клеток и 98 % атомов и молекул [109]. Однако мы эту запрограммированную клеточную смерть не замечаем, поскольку остаемся такими, какими были. На первый взгляд. Однако наша душа и самость изменяются в процессе жизни на основании ощущений и познания.

В различных духовных традициях смерть эго, а иначе говоря, его трансформация считается высшей ступенью познания. Не все достигают такой сознательности, и чаще всего эго умирает последним. Помимо всего прочего, в этом можно убедиться благодаря гигантским могильным памятникам, с помощью которых некоторые из современников стремились бросить вызов тленности жизни. На средневековых картинах смерть представлена в виде жуткого скелета: он танцует среди людей и забирает любого, кого захочет. У танца смерти в современной медицине больше вариантов: клиническая смерть, естественная, насильственная, гибель от остановки сердца, смерть мозга и некроз клеток – ее главные действующие лица. И не каждое из них считается окончательным. А одна из «разновидностей» особенно осложняет жизнь эмпирическим ученым в области естественных наук: клиническая смерть.

Когда смерть – реальность?

Согласно распространенному мнению, пациент, у которого произошла остановка сердца, который не дышит и мозг которого не снабжается кровью, находится без сознания. Но не все пациенты придерживаются такой схемы.

В рамках одного интереснейшего исследования были изучены переживания 344 пациентов с остановкой сердца. Когда электромагнитные волны ЭКГ демонстрируют нулевую линию, чаще всего не проходит и 10 секунд, как пациент теряет сознание. После этого и в мозгу электроэнцефалограмма (ЭЭГ) больше не обнаруживает никаких электромагнитных потоков. Как ясно уже из самого понятия «потеря сознания», оно означает, что у человека темнеет перед глазами, и он отключается. Однако 18 % пациентов, напротив, видели свет и готовились отправиться в путешествие: они чувствовали, как покидают свое тело, и это чувство было очень приятным, сопровождалось осознанием того, что они теперь мертвы. Некоторые из них двигались по тоннелю навстречу свету, видели яркие цвета и божественно прекрасные пейзажи, встречали умерших родственников. Перед другими, как в фильме, промелькнула вся их жизнь, или же они находились на своего рода границе. Никто не переступил границу безвозвратно: все они были успешно возвращены к жизни. Поэтому они не умерли, а пережили клиническую смерть. По ту сторону границы за их жизнь боролись их близкие, фельдшеры скорой помощи, медсестры и врачи.

Нидерландский специалист-кардиолог Пим ван Ломмель интересовался переживаниями пациентов в этом пограничном состоянии и рассказал об услышанном в уважаемых научных изданиях и в своей книге «Бесконечное сознание» [110, 109, 111]. Согласно актуальным данным, 4–5 % населения западных стран заглянули по ту сторону жизни. И ничто иное, как ультрасовременная высокотехнологичная кардиология открывает нам окно в потусторонние измерения. Ей все чаще удается возвращать к земному бытию обреченных на смерть, тяжело больных пациентов, оказавшихся на пороге. На пороге к чему? Действительно ли там «та сторона», другой мир, новое измерение? Некоторые ученые считают такие «видения» последними содроганиями умирающего мозга. Но что произойдет, если специалист по мозгу испытает это на своей шкуре? Так случилось с американским профессором нейрохирургии по имени Эбен Александр, который лежал в глубокой коме с тяжелейшим воспалением мозговой оболочки. В своей книге «Взгляд в вечность» он описывает состояние своей клинической смерти, которое продолжалось много дней [112]. Порой такое состояние наступает после аварии вследствие значительной потери крови или тяжелой травмы головы. О нем рассказывают даже дети, которые едва не утонули, а временами умирающие способны заглянуть со своего смертного ложа по ту сторону.

Для многих смерть – это жизненный этап, переходная стадия, при которой дух отделяется от тела. Наше тело, кости и органы состоят из элементов земли и возвращаются в нее обратно. После процесса умирания мы мертвы. Однако наш дух, душа или чистый разум продолжают жить дальше в качестве континуума, без начала и без конца. К подобному заключению пришли и такие ученые, как Эбен Александр и Пим ван Ломмель. Однако новизны в этом заключении мало. Такое видение присуще древним учениям христианства, исламу и множеству других духовных традиций. «Какую визу получит душа» и куда приведет дальнейшее путешествие, об этом существуют самые разные представления [113]. Однако бесплатный вход гарантирован каждому человеческому созданию, независимо от пола, расы, происхождения, а также от того он бедный или богатый, добрый или злой. Но кем мы являемся и где находимся, когда наше сердце молчит?

Опыт переживших клиническую смерть мог бы пролить свет на эти вопросы. Рассказы таких людей вне зависимости от их национальности и культуры на удивление схожи. В упомянутом исследовании они ощущали «небесное» путешествие как что-то прекрасное. Через 2 года и через 8 лет их спросили об этом снова и сравнили ответы с теми, у кого опыт клинической смерти отсутствует. Хотя в большинстве случаев данный опыт длился не более минуты, выжившие и спустя много лет очень хорошо его помнили. Он оказал существенное влияние на их дальнейшую жизнь. После пережитого им лучше удавалось демонстрировать свои чувства. Любовь, сочувствие и духовность приобрели для них особый смысл. Люди с опытом клинической смерти рассказывают, что значительно возросла их вера в жизнь после смерти и большинство из них утратили страх перед уходом. Они на личном примере убедились в том, что осознанное бытие не прекращается, даже когда их мозг и сердце замирают [110, 109, 111].

За жизнь и за смерть

Некоторым пациентам, которых вернули к жизни после остановки сердца, требуется срочная операция. Это означает экстремально высокий риск, по большей части такая необходимость возникает после инфаркта, когда фрагменты сердечной мышцы не снабжаются кровью и начинают отмирать. У сердца больше нет резервов и сил обеспечить достаточное кровоснабжение себе самому и другим органам. Пациенты страдают от недостатка кислорода, их клетки массово отмирают. А с ними – и весь человек. Эту стадию называют «сердечный шок». Смертельная нисходящая спираль должна быть прервана как можно быстрее, если мы хотим дать пациенту хоть какой-то шанс на выживание.

Введенный в искусственную кому и напичканный высокими дозами сердечных препаратов, пациент спешно доставляется в операционный блок. Здесь вся команда уже в сборе. Лежащее в основе сердечное заболевание зачастую оказывается на далеко продвинутой стадии. В таких случаях кардиохирурги стараются ограничиться самым необходимым. Поскольку чем дольше во время операции длится искусственная остановка сердца, тем дольше пациент будет подключен к аппарату обеспечения жизнедеятельности и тем серьезнее будет воздействие на и без того ослабленный организм. Иногда приходится имплантировать шунты и новый сердечный клапан. Или сразу новую аорту, как я описал в главе «Сердце на столе».

С точки зрения статистики, смертность во время операций на сердце крайне мала. Смертью «на столе» оканчиваются по большей части лишь экстремально тяжелые случаи. Например, острый инфаркт с разрывом сердечной стенки или жертва аварии с сильнейшими повреждениями сердца и легких, при которых сосуды буквально разрываются. Я помню одну молодую женщину, которую буквально сплющило в собственном автомобиле в результате страшной аварии. Ее доставили еще живую в приемный покой больницы, и коллеги отделения неотложной хирургии приступили к срочной операции, в ходе которой нужно было остановить опасные для жизни кровотечения. Но ее состояние не улучшилось. На первый взгляд, это было незаметно, но и сердце, и крупные кровеносные сосуды, ведущие к легким, были повреждены. Меня вызвали в операционную. Специалисты разных областей смотрели на сердце, которое билось едва-едва. Помещение напоминало поле боя. Из вскрытой грудной клетки торчали длинные металлические зажимы для сосудов. Соединения между сердцем и легкими были частично порваны, зрачки пациентки расширены и не реагировали на свет, что является свидетельством того, что и ее мозг больше не функционирует. Этой пациентке – и некоторым другим – я помочь не сумел.

Когда человек умирает во время операции на сердце, наступает полная тишина. И хотя мы отключаем аппараты, и больше не слышно ни гудения, ни писка, этот покой вовсе не кажется спокойным, будто остатки борьбы за пациента еще висят в воздухе. Команда еще какое-то время стоит возле стола. В зависимости от характера кто-то скорбит, кто-то чувствует усталость, разочарование, кто-то опустошен, а кто-то злится. Мы сделали все, что было в наших силах, но у неба на этого пациента другие планы.

Мне больно смотреть на мерцающее сердце. Но смотреть на то, как сердце умирает, просто невыносимо. Это зрелище пробирает до мозга костей и одновременно позволяет на духовном уровне пережить опыт конечности бытия. Некоторые сердца заявляют о своей смерти мерцанием, другие бьются до последнего. Сердце замедляется и слабеет. Но оно все еще бьется. А потом у меня создается впечатление, будто биение успокоилось. Словно оно сдалось и покорилось своей участи. За ним следуем и мы, стоящие вокруг операционного стола перед вскрытой грудной клеткой, и позволяем ему умереть. К этому моменту мы перепробовали все, что было в человеческих силах, чтобы спасти пациента, мы боролись, снова и снова пытались отлучить сердце от дыхательной трубки, три или четыре раза. Но без этой поддержки ему быстро стало хуже, оно слишком ослабло, чтобы обеспечивать весь организм, слишком ослабло, чтобы позаботиться о себе самом. Поэтому мы отделяем тело от аппарата жизнеобеспечения, зная, что оно погибнет. Такая смерть заявляет о себе. Сердце бьется, останавливается и бьется снова, а потом пауза между предыдущим и следующим ударом затягивается. А потом сердце бьется еще один раз – и больше никогда.

Если существует хотя бы малейший шанс, что сердце справится, мы подключаем пациента к непрерывному мини-аппарату жизнеобеспечения под названием экстракорпоральная мембранная оксигенация (ЭКМО), также известная как экстракорпоральное жизнеобеспечение (ЭКЛС). Это экстремально инвазивный метод со множеством потенциальных осложнений, вызванных тем, что на протяжении нескольких дней или даже недель пациент подключен к аппарату. В результате часто возникают кровотечения, инфекции и инсульты. Применение ЭКМО обсуждается всей командой, поскольку этот метод имеет масштабные последствия, связанные с этикой в интенсивной медицине, и нужно ответить на множество вопросов. Имеет ли смысл продлевать жизнь пациента? Действительно ли мы тем самым повысим его шансы на выживаемость? Такие пациенты часто получают массовое переливание продуктов крови, подключены к аппарату диализа и дыхания и поддерживаются на плаву высочайшими дозами медикаментов.

Над всем этим висит вопрос – а как на это отреагирует мозг? Имела ли место реанимация и прошла ли она настолько эффективно, что риска повреждений мозга нет, или же пациент, если выживет, приобретет тяжелую степень инвалидности и будет требовать постоянного ухода за собой? Хотел бы он этого? Если после здравого размышления мы приходим к выводу, что у больного есть шанс, хоть самый малый, мы его используем. Даже учитывая вероятность того, что, проведя в реанимации несколько часов или дней, пациент все-таки умрет. Кардиохирурги – адвокаты жизни, и их задача заключается в том, чтобы спасать ее даже в ситуациях, кажущихся совершенно безнадежными. Кардиохирурги – это всегда последняя инстанция. После них медицинских возможностей больше нет. В специализированных центрах пациенты выживают даже в столь экстремальных случаях. И тогда это значит, что все было не зря!

Решение позволить пациенту умереть хирург принимает не как одинокий волк, а по возможности в компании опытных коллег, которых я обычно специально об этом прошу. Вдруг у них возникнет какая-то новая идея, новое предложение? Когда я оперирую ночью и в больнице никого нет, советуюсь со своим ассистентом и анестезиологом, и лично я не считаю это таким уж плохим вариантом, поскольку эти двое следили за ходом операции с самого начала. У них с сердцем пациента установилась связь, в отличие от человека, которого резко выдернули и вкратце описали ситуацию и который не знает предысторию (вернее, знает лишь медицинскую предысторию, а это еще далеко не все). Открытое сердце – это нечто гораздо, гораздо большее!

Возможно, это прозвучит странно, но умирающее сердце для меня ближе, нежели пациент. С этим сердцем у меня был контакт. С этим сердцем я познакомился. Его лицо более четко стоит у меня перед глазами, чем лицо человека, с которым я, возможно, перед операцией вообще не разговаривал или переговорил очень быстро, потому что это был экстренный случай. Я этого человека не знал. Но к его сердцу я приблизился, проник в его самые глубокие полости. И с его сердцем я также прощаюсь – в определенном смысле как проигравший, поскольку битву против смерти я проиграл. Чаще всего в таких случаях я сам зашиваю грудную клетку, а не оставляю это своему ассистенту. Это моя последняя услуга погибшему пациенту. В операционном блоке царит особое настроение. Иногда здесь тишина, иногда кто-то рассказывает анекдот или обсуждает футбольный матч или же все начинают преувеличенно суетиться. Нам больше нечего противопоставить смерти, приходится лишь пережить этот момент, и каждый делает это на свой манер.

Разумеется, возраст умершего тоже имеет значение. Смириться со смертью молодого человека или даже ребенка гораздо труднее. Я помню одного отца семейства. Ему было слегка за тридцать, и он несколько недель парил в реанимации между жизнью и смертью. Мы принимали его судьбу близко к сердцу, в первую очередь, из-за его троих детей, которые по воскресеньям приходили с матерью его навестить. Как будто они лишний раз хотели подчеркнуть команде врачей, для чего стоит так рьяно сражаться за его жизнь. Теплым августовским вечером мы поняли, что до завтрашнего дня он не дотянет, и вызвали его супругу. Она видела на мониторе, как сердце ее мужа бьется все медленнее. И хотя она была к этому готова, никак не могла его отпустить, барабанила кулаками по его груди и кричала: «Ты не можешь умереть! Ты не можешь оставить меня одну!»

Смотреть на это было невыносимо. Я взглянул на окно, которое было слегка приоткрыто, и стал надеяться, что остальные пациенты не услышат криков этой женщины. На подоконнике лежал мешок с жидкостью для диализа, он весил около 3 кг. Сердце умирающего билось все медленнее и медленнее. «Ты не можешь уйти! Не можешь! Останься со мной!»

Последний удар – и тишина. В комнату ворвался порыв ветра, окно отворилось настежь, пакет с жидкостью слетел с подоконника и с хлопком шмякнулся на пол. Образовалась лужа. Я переглянулся с санитаром. Мы подумали об одном и том же.

Мертвец с бьющимся сердцем

Ничто не длится вечно, а удар сердца – всего мгновение. Множество мгновений складываются в жизнь. Большинство людей полагают, что, если их сердце перестанет биться, они умрут. Сегодня мы знаем, что это не совсем так. Возможно, у них наступит лишь клиническая смерть. Это тот случай, когда остановка сердца не является окончательной, и реанимационные действия оказываются весьма эффективны. Если этого не происходит, то через 5–10 минут все органы начинают отмирать.

Только мозг может погибнуть и в одиночку – в ходе тяжелых заболеваний или несчастных случаев, например при кровотечениях или воспалении мозговой оболочки. Сердце еще бьется, и остальные органы живут. Такой пациент больше не может самостоятельно дышать, и ему требуется специальный аппарат [114, 115]. В подобных случаях врачи говорят о смерти мозга. Это самый младший член в хороводе смерти, известный современной медицине. В 1968 году его впервые определили как окончательный и необратимый конец деятельности всего мозга. После смерти мозга врачам дозволяется констатировать смерть человека и при наличии согласия изымать органы умершего вместе с бьющимся сердцем. Однако можно прожить и 20 лет с мертвым мозгом, будучи подключенным к аппарату жизнеобеспечения [114].

Несколько лет назад возникла шумиха вокруг дела 13-летней Джахи Макмат. После операции по удалению миндалин возникли осложнения, сердце остановилось, и ее реанимировали в течение 2,5 часов. Сердце стабилизировалось, а вот мозг утратил некоторые функции. У нее констатировали смерть мозга, а родственникам посоветовали разрешить изъятие органов. Ее кожа была теплой и розовой, а лицо – расслабленным. У нее собирались изъять сердце, легкие, печень, почки, поджелудочную железу и кишечник. После этого ее отключили бы от аппарата дыхания. Но родственники воспротивились. Пока сердце девочки билось, они считали Джахи живой. Последовал растянувшийся на несколько лет правовой спор о том, является девочка мертвой или лишь считается таковой. Через 4 года после операции Джахи скончалась от внутренних кровотечений [116].

Смерть мозга – это определение, и когда это определение применяется к человеку, он получает билет на тот свет. Его объявляют умершим, даже если все его органы – за исключением мозга – продолжают жить, а сердце бьется. В таком случае органы можно изъять для трансплантации. За этим стоит непреодолимое желание врачей-мечтателей спасать человеческие жизни. Хирурги-трансплантологи изымают органы и ткани у пациента со смертью мозга и пересаживают их другим людям. Это прекрасно, и я это всецело поддерживаю. Однако, с моей точки зрения, проблематичным является утверждение, что люди с живыми сердцами, ставшие донорами органов, являются умершими. Недавно одна женщина в Германии родила здорового ребенка спустя 2 дня после того, как у нее была констатировала смерть мозга вследствие воспаления мозговой оболочки [117]. Ее сердце продолжало биться, а мозг больше не работал. По моему мнению, врачи поступили правильно, позволив ребенку появиться на свет, а матери затем – умереть. Однако современная медицина задает нам новые вопросы: когда умерший действительно умерший? Могут ли мертвые рождать детей? И что сам человек думает о донорстве органов – зеленый свет или красный? Готовы ли вы похоронить своего родственника, если его мозг умер, а сердце бьется? Или сжечь его «тело»? Этот вопрос очень жесткий и болезненный, однако он показывает, сколько замешательства заключено в диагнозе «смерть мозга» [118]. Никто не хочет, чтобы его объявляли мертвым, пока он жив.

Перенести смерть из сердца в мозг – бессердечная утопия. И я считаю, что люди во всем мире это чувствуют. Как важно было бы заявить: я с удовольствием отдам свои органы, если мой мозг перестанет работать и будет ясно, что он никогда не восстановится. Я отдам свои органы, роговую оболочку глаза и все остальное добровольно и с радостью тому, кому они требуются и кто благодаря им повысит качество своей жизни. Но я делаю это не как мертвец, а как живой. Это мой последний добрый поступок в жизни, а не первый хороший поступок в качестве мертвого. Мое время вышло. Это было бы жизнеутверждающее, четкое решение. По этой причине у меня имеется удостоверение донора органов. Это решение я принял в ясном уме, и если мне суждено стать донором органов, то я бы хотел после изъятия органов умереть в этом сознании. Однако каким будет это сознание, если мое сердце бьется, а мозг отключился? По мнению немецкого фонда трансплантации органов, в общем наркозе необходимости нет, поскольку он действует преимущественно на мозг, а он в данном случае уже не функционирует, и человек не испытывает боли [119]. Кроме того, перед операцией по трансплантации органа пациента объявят умершим, даже если его сердце все еще бьется. Для того чтобы все так и осталось, применяется весь спектр интенсивной медицинской терапии (включая нейромедиаторы допамин и норадреналин, которые также оказывают влияние и на сердце), чтобы поддерживать в трупе жизнь. Не знаю, что вы чувствуете, читая эти строки, но мне это кажется до жути чудным. Если я когда-нибудь стану донором органов, мне бы очень хотелось получить перед их изъятием самую что ни на есть эффективную анестезию.

Есть дети, которые родились без головного мозга, выжили и в определенном смысле являются ра-зумными. В прошлом таких детей использовали для донорства органов, а новорожденных оперировали без должной анестезии под предлогом того, что у них нет сознания, что они еще не настоящие люди [2, 120]. Такая чудовищная жестокость демонстрирует, на что способен человек, если руководствуется исключительно доводами разума. Если опирается только на факты, которые он может овеществлять и измерять. Как хирург, я именно свободу от боли считаю одним из величайших достижений медицины.

Кому выгодно отождествлять смерть мозга со смертью всего человека? Некоторые священнослужители, врачи и политики как будто полагают, что, если они правдоподобно уговорят будущих доноров в некоей смерти мозга, им будет легче отдать свои органы. Я считаю, что все как раз наоборот. Куда правильнее было бы называть смерть мозга остановкой мозга или его отказом. В таком случае следовало бы отдать свои органы, а затем получить разрешение умереть. Когда именно наступила смерть мозга и какие детальные исследования нужно провести, об этом в разных странах существуют кардинально разные представления [121, 122]. Это можно сравнить с вопросом: «Когда начинается жизнь?» Если смерть – это смерть мозга, значит, жизнь начинается с «рождением» мозга, а в какой именно момент это происходит? Когда мозг достиг пика своего развития или когда он только начинает расти? С первыми клетками мозга, появляющимися на 25-й день после зачатия, или незадолго до рождения на 36-й неделе беременности? [123].

Современная медицина не знает всей правды ни о начале жизни, ни о ее конце. Существуют самые противоречивые взгляды с научной, религиозной и философской точки зрения. Однако, когда переход совершен, когда смерть наступила безвозвратно и все органы завершили свою прижизненную службу, врачи могут установить это с большой точностью и очень легко. На теле появляются трупные пятна, оно коченеет, а затем начинается и процесс разложения. Это верные признаки смерти, на которые сегодня при осмотре тела опирается любой врач. Но так было не всегда, и многие люди в прежние времена боялись, что их похоронят заживо, что они будут только казаться мертвыми. Такое, например, могло произойти при глубокой потере сознания или вследствие отравления, когда пульс слабеет настолько, что его невозможно прощупать. Недостаток веры в компетентность медицины в отношении подобных экзистенциальных вопросов с тех пор очень велик. Снова и снова те, кого считали умершим, выходили из своего сна, обморока, комы. Мысль о том, что их погребут заживо, и сегодня является для некоторых людей невыносимой. В своей книге «Моя жизнь с мертвецами» Альфред Рипертингер рассказывает об одном шокирующем методе преодолеть этот страх, и он до сих пор применяется в Вене, городе с болезненным шармом. Это укол в сердце [124]. В мертвое сердце наносится удар, чтобы людям, которые при жизни страдали от страха ошибочно быть принятыми за мертвого, дать окончательную уверенность, о которой они просили в своем завещании. Для этого удара в сердце, не считающимся убийством, предусмотрен специальный обоюдоострый нож, около 20 см в длину. Основываясь на своем опыте многочисленных травм от удара ножом в сердце и ударов, которые не попали точно в цель, я готов утверждать, что и метод «удар ножом» не дает 100 % гарантии. Однако даже сам Артур Шницлер (1862–1931), не только известный австрийский писатель и драматург, но и врач, имеющий степень в медицине, воспользовался этой услугой. Но писателям приписывают преизбыток фантазии, и, возможно, ближе к смерти он был в большей степени поэтом, нежели врачом.

Сердце во взгляде

Когда я вошел в дом своих родителей, испытал огромное облегчение, застав своего отца в сознании; у него даже оказалось достаточно сил, чтобы сердечно меня поприветствовать. Мама и живущие по соседству сестры заботились о нем с большой нежностью. Я хотел их всех поддержать и просто побыть с ними. А на случай, если у меня появится свободное время, прихватил с собой немного работы. Так, в чемодане лежала научная статья из журнала Nature Neuroscience, восхитившая меня уже во время первого прочтения. Путем сложного опыта было доказано, что в мозг поступают сигналы из сердца [125]. Разумеется, меня эта тема горячо интересовала, и я надеялся при случае заняться макетом, для чего предстояло погрузиться еще глубже в вообще-то чуждую для меня научную область – нейробиологию. Прошло несколько дней, наполненных суетой и общением с семьей, а я эту статью так и не достал. Папе стало немного лучше, и создавалось впечатление, что через пару недель он отпразднует свой восьмидесятый день рождения.

Я решил воспользоваться тем, что нахожусь вблизи горного перевала Бреннер, и предпринять на второй неделе своего отпуска поездку в Италию. Генуя, Портофино и, разумеется, Флоренция, где я долго ждал, чтобы меня, одного из многих тысяч ежедневных посетителей, пустили в галерею Уффици. И там стояла она, знаменитейшая скульптура в истории искусства, «Давид» Микеланджело. Она оказалась намного больше, чем я предполагал, хотя и знал, что «Давид» выше пяти метров. Разумеется, он произвел на меня впечатление, однако куда более интересными показались мне многочисленные незаконченные скульптуры Микеланджело. По ним было видно, как он работал и как из обычного камня получалась фигура. Они напоминали мне чудесный силуэт британского художника Роба Райана, сложившего из бумаги следующие слова: «Я думал это своей головой, я чувствовал это своим сердцем, но сделал я это своими руками» [126]. Мне подумалось, что в своих поисках всего сердца целиком я действую в обратном порядке.

Я бы с радостью остался в Уффици и дольше, но напор посетителей был так велик, что меня проносили мимо шедевров, будто я стоял на ленте транспортера, и вот я уже оказался у выхода. Там «Давид» в изобилии присутствовал в бесчисленных сувенирных лавках. Не удостоив их ни одним взглядом, я протиснулся сквозь толпу, резко остановился, обернулся и снова побежал к копии головы Давида. Нет, я не ошибся. У него зрачки в форме сердца! И это несмотря на то, что «Давид» абсолютно натуралистичен, с идеальной фигурой и идеальными пропорциями. Почему же гений Микеланджело отошел от стандартов в центре зрения, в зрачках?

Сердцем видно лучше

Тем вечером я углубился в чтение статьи из журнала Nature Neuroscience, и у меня возникло ощущение, что на место упал еще один камень моего сердечного паззла; не тот, который швырял меж глаз Голиафу Давид, однако он был как-то связан с моим внезапным озарением. Маленькому Давиду, противостоящему великану, нужно было иметь сердце льва и не дрожать от страха пред лицом такой мощи. Отвага и любовь делают человека бесстрашным, а сердце с синтезом адреналина и окситоцина воплощает оба этих качества. Однако одного этого недостаточно. Юноше-пастуху также потребовалось острое зрение, чтобы с большой меткостью попасть в великана, значительно превосходившего его размерами. Нужно было сразу попасть в яблочко, ведь у него был лишь один шанс. И он попал точно в цель, потому что когда мозг прислушивается к сердцу, зрение становится более острым – это следовало из статьи, которую я так долго таскал с собой. И вот настал идеальный момент, чтобы ее постичь – мозгом и сердцем.

Мозг реагирует на поступающие из сердца сигналы, а сигналы из сердца оказывают влияние на наше восприятие и решения. С каждым ударом датчики сердца проводят информацию дальше к мозгу и к неокортексу [125]. Если мозг на них отвечает, становится возможным обнаружить вызванные потенциалы сердцебиения – Heart beat evoked potentials. При этом речь идет об измеряемых изменениях определенных мозговых потоков в ответ на сообщения из сердца. Подобные измерения являются очень дорогостоящими и требуют наличия в высшей степени чувствительных технологий.

В рамках одного эксперимента испытуемым продемонстрировали слабый визуальный стимул – серо-белый узор с минимальным контрастом, находящимся на пороге оптического восприятия, то есть зачастую такие контрасты вообще осознанно не воспринимаются. Когда этот раздражитель демонстрировали испытуемому в той фазе, в которой мозг реагирует на сердцебиение, вероятность того, что он осознанно распознает это изображение, была значительно выше. Перед демонстрацией стимулов нельзя было на основании общей возбудимости мозга и разнообразных физических измеряемых величин тела предсказать, произойдет ли верное визуальное распознавание раздражителя. Опознав символ, испытуемые должны были нажать на кнопку. Авторы пришли к выводу, что сигналы, подаваемые сердцем мозгу, непосредственно влияют на наши решения и поведение.

Вдобавок к этому сигналы сердца передают в мозг информацию, которая влияет на прямую физиологическую остроту зрения. Если стимул опознавался, то становилось заметно, что этот активный процесс в мозгу оказывает на сердце обратное действие: после принятия решения оно замедлялось, как будто успокоившись.

В данном эксперименте заключена чарующая и простая элегантность. Стимул был нейтральным и представлял собой узор из серых и белых фрагментов с минимальным контрастом. Чувства или определенные ожидания не оказали на реакцию мозга на сердцебиение заметного воздействия. Мозг реагировал на сердцебиение спонтанно, иногда отвечая ему, а иногда нет. Мы не знаем, в каких случаях мозг реагирует на сердцебиение, в каких не реагирует и почему. В данный момент мы можем лишь предполагать. Как и насчет того, какое послание зашифровал в камне Микеланджело. Возможно, это был своего рода опыт, эксперимент, и зрачки в глазах Давида и его пятиметровый рост бросались в глаза лишь тем, у кого имелась связь с сердцем? Это вполне вероятно, поскольку актуальные исследования приходят к выводу, что в ситуациях, когда наш мозг более активно реагирует на сердцебиение, мы воспринимаем самих себя с большей интенсивностью, а также испытываем большее сочувствие к окружающим [127, 128]. Амплитуда, то есть сила вызванных потенциалов сердцебиения, снижается вследствие определенных болезней сердца и депрессий. Следовательно, можно допустить, что, если мозг пропускает мимо ушей голос сердца в виде его сигналов, это способствует развитию депрессий, а также сердечных заболеваний [129, 130].

Вероятно, это долгое время происходило и в нейробиологии. Поскольку мозговые волны, берущие свое начало в сердце, очень тонки и хрупки. На протяжении десятилетий считалось, что это шумовые помехи, как в радио с плохо настроенным передатчиком. Сегодня мы знаем, что это не радио плохо настроено, а наши прослушивающие устройства и измерительные аппараты слишком нечувствительные. В наши дни самые точные томографы показывают, что неопознанные шумы свидетельствуют о наличии высокоструктурированных сигналов тела, на которые мозг реагирует и которые оказывают воздействие на наше восприятие и решения. Эксперты в связи с вышеупомянутым исследованием сходятся во мнении: «Судя по всему, мозг относится к сердцу очень серьезно – значит, так следовало бы поступать и нам, ученым» [131]. Микеланджело обратил на это внимание уже 500 лет назад.

Шумовые помехи проникли в мое сознание. Звонил мобильный. Увидев номер, я сразу все понял. Мысли об отце сопровождали меня во время всего путешествия, а порой даже казалось, будто он стоит возле меня.

– Я произнесу речь на похоронах, – пообещал я маме.

Окончив разговор, я знал, что это будет не обычная надгробная речь. Я хотел говорить голосом своего сердца и чтобы мой взгляд стал взглядом Давида. Отец был каменщиком. Интересно, что бы он сказал, посмотрев на эту скульптуру? Он никогда не испытывал интереса «ни к чему такому», но при этом никогда не преуменьшал значения подобных вещей и никогда не ставил мне на пути преграды, а лишь поддерживал мое становление кирпичами, которые он складывал, и домами, которые строил. Лишь позднее я понял его отношение к жизни. И продемонстрировал это через 3 дня, когда произнес надгробную речь на самобытном и забавном швабском диалекте нашей родины. «Микеланджело изобразил бы его человеком, сжимающим в каменных ладонях сердце. Строить дома для других – таким был его способ выразить свою любовь». Мой отец и на это ничего не ответил; вероятно, он был слишком занят на том свете, поскольку «Строй, строй дома на века» – таков был девиз его жизни.

Сердце воина

Когда я вернулся к себе домой на берег Балтийского моря, я снял с полки десятикилограммовый талмуд о Микеланджело. Одна подруга подарила мне его ко дню защиты докторской диссертации. Мир искусства не обратил внимания на эту особенность зрачков, и о сердцах в глазах Давида я отыскал лишь несколько слов.

Зато я наткнулся в этой тяжеленной книге на спор между учеными о том, изобразил Микеланджело своего Давида до или после схватки с Голиафом [132]. Я считаю, что, глядя на скульптуру, можно думать и так, и этак, и в этом и заключается гениальность скульптора. Он придал белому мрамору сбалансированное состояние напряжения и расслабления, тем самым подойдя вплотную к сущности сердца. Скульптура изображает физически присутствующего, сосредоточенного Давида. Он мог выиграть этот неравный бой лишь в состоянии воина, которому перед боем удалось внутренне собраться. В момент сражения он был связан со своим сердцем и мозгом и открыт сигналам сердца. Это даровало ему силу и остроту зрения и позволило со всей мощью запустить в великана камень и попасть ему ровно между глаз. Там находится «третий глаз», который во многих духовных традициях считается энергетическим центром, воплощающим нашу способность к провидческой ясности и интуиции. В определенном смысле человека убивают, выключая эти качества. Человек, лишенный способности познавать, воспринимать и чувствовать интуитивно – внутренне мертв. Возможно, схватка уже миновала, и великан уже лежал у ног Давида. В его взгляде нет ни капли высокомерия, и он вовсе не кичится содеянным, напротив, это взгляд человека, который просто сделал то, что был должен. В глазах с сердцем воина читается сочувствие к побежденному и благодарность победителя к тем, кто оказал ему поддержку.

Коллективное сердце

Давид был чужаком, и он был слабее своего противника. Но было в нем что-то, что делало его непобедимым. Не только его сердце воина, но и сердца тех, кто был на его стороне, кто в него верил. Он мог положиться на свой народ, израильтян. Сердца способны синхронизироваться даже в опасных ситуациях и когда их разделяют большие расстояния. Это несколько лет назад продемонстрировали люди, которые в буквальном смысле пробежали сквозь огонь.

Каждый год 23 июня в амфитеатре маленькой испанской деревушки Сан Педро Манрик, в которой проживает около 600 человек, поджигается две тонны дубовой древесины. Три тысячи посетителей съезжаются на этот огненный ритуал, который начинается в полночь. Из раскаленных углей выстилают ковер, и бегуны начинают свою процессию от рыночной площади до амфитеатра. Все они – жители этой деревни в возрасте от 19 до 46 лет. Каждого из них сопровождает и поддерживает толпа друзей и родственников. Затем они несколько минут пляшут вокруг углей и пробегают босиком семиметровый отрезок по раскаленному ковру, температура которого превышает 677°. Вдобавок большинство из них тащат на спине кого-то из своих самых близких. В рамках одного замечательного исследования была измерена частота сердечного ритма 12 бегунов (одиннадцать мужчин и одна женщина), кого-то из их любимых на трибунах, а также других случайных зрителей, не имевших к бегунам никакого отношения. Нелинейный математический анализ показал следующее: во время ритуала произошло невероятное выравнивание и синхронизация частоты сердечных сокращений бегунов и их любимых, хотя до начала забега эта частота совершенно не совпадала. Эти кривые вовсе не линейны, а похожи на американские горки чувств. Причем у каждой пары имеются свои собственные спонтанные взлеты и падения. Напротив, частота сердечных сокращений у зрителей, не знакомых с бегунами лично, в синхронизации не участвовала [133].

Постепенно и пока незаметно для широкой общественности ученые начинают осознавать, что сердца способны синхронно соединяться самыми различными способами. Но как они совершают это в амфитеатре, заполненном несколькими тысячами зрителей и на большом расстоянии друг от друга? В конце концов, услышать сердцебиение нельзя, участники не прикасаются друг к другу и занимаются совершенно разными делами. Авторы исследования делают вывод, что, должно быть, существует определенный вид информации, которой обмениваются сердца, но которая не поддается нашему измерению.

Всеобщее лихорадочное возбуждение перед ритуалом и чувство сопричастности приводит к образованию конкретной, физиологически измеряемой связи между сердцами как активных участников, так и зрителей. Поддерживающая сила коллективных ритуалов является феноменом во всех известных человеческих культурах. Она повышает уровень сплоченности данного сообщества, увеличивает готовность его членов помогать друг другу [134]. Мы не можем повлиять на наше сердцебиение усилием воли, но на каком бы пути мы ни находились, сердца, похоже, чувствуют, когда в них нуждаются, тогда они соединяются и начинают биться в такт. Подобным образом действуют и определенные нервные клетки в мозгу, так называемые зеркальные нейроны. Следовательно, сочувствие и поддержка приходят не только из нашей головы, но и из сердца. Самые разные научные исследования синхронизации сердец позволяют сделать вывод, что амплитуды множества этих органов могут объединяться, образовывая коллективное сердце. И тогда мы становимся ОДНИМ сердцем.

Любовь

После посещения музея с произведением Микеланджело и смерти отца возвращаться в операционный блок было поначалу нелегко. Я бы с удовольствием уделял гораздо больше времени, чем позволяла работа в клинике, тем вещам, к которым у меня лежало сердце. С другой стороны, я радовался привычному окружению и ежедневной рутине. Однажды утром я вошел в комнату медсестер в тот момент, когда там шла жаркая дискуссия. Я не слышал, о чем говорили мои коллеги, но как только вошел, они замолчали.

– И? – спросил я.

Как по команде, все вдруг резко начали что-то делать. Ирмгард рылась в бумагах, Клаус готовил препараты, Сара что-то строчила в своем мобильном, а двое других устремились к выходу. И только Беттина ухмылялась, как чеширский кот. Она уже несколько десятилетий являлась сердцем реанимационного отделения. Сияя, она посвятила в коридорные сплетни и меня:

– Юксель и Гюйен встречаются! – выпалила она новость.

– Я это уже давно знаю.

– Ты?

– Да, конечно.

– Они что, тебе рассказали? Как ты узнал? Клаус вчера увидел, как они обнимаются. Так что я тебе ничего не говорила. Или ты их тоже застукал?

– Нет, – улыбнулся я. – Я диагностировал это по их сердцам.

С незапамятных времен люди вступали в любовные отношения. У 147 из 166 народов, существующих в мире, имеется слово для обозначения понятия «любовь», и ученые полагают, что остальным 19 народам просто неправильно сформулировали вопрос [105]. В то время как Адам и Ева в раю были настроены на земной лад, лакомились запретными плодами и воспроизводили потомство, Мария и Иосиф придерживались «незапятнанной», божественной любви. Теоретически между ними может существовать разница, практически, однако, результат один и тот же. Ученые говорят, что размножение – это истинная причина эволюции любви. Во время оргазма мы вырабатываем совершенно особенную эссенцию сердца: гормон любви окситоцин. Он относится к самым древним жизненным субстанциям из всех, что нам известны на сегодняшний день, и был активным на Земле уже более 600 млн лет назад [135]. Любовь – это универсальная, связующая сила. Кто-то говорит, что она – исток, начало всех начал, древнее и вечное.

Возможно, в этом заключается причина того, что с наступлением пожилого возраста желание и любовь никуда не деваются. Исламский ученый Хамза Юсуф спросил своего 84-летнего отца, исчезает ли с возрастом физическое желание. На что отец с юмором ответил: «Да, примерно через полчаса после того, как труп остынет» [136]. Я тоже так считаю, и современные научные исследования это подтверждают. Любовь, физическая близость и секс – это не только прекрасно, но еще и полезно для здоровья.

Одно масштабное исследование показало, что частота половых актов является важным фактором для духовного и физического здоровья мужчины и женщины [137]. А задействован в этом старый знакомый из этой книги, который, выйдя из мозга, заглядывает в сердце и движется дальше в гениталии. Это блуждающий нерв, бродяга и странник. И хотя он – черепно-мозговой нерв, он обволакивает своими чувствительными клеточками влагалище и шейку матки и несет их послания прямиком обратно к сердцу и в мозг, не делая петлю вокруг спинного мозга. Поэтому испытывать оргазмы могут даже женщины с повреждениями спинного мозга [138, 139]. У мужчин блуждающий нерв запускает процесс расслабления. Он расширяет артерии, благодаря чему кровь устремляется в пенис, пещеристые тела наполняются, и пенис выпрямляется [140]. Высокие уровни окситоцина влияют на поток информации между сердцем и мозгом и делают блуждающий нерв эластичным [102].

При поступлении сигналов желания сердце начинает танцевать, а вариабельность сердечного ритма повышается, положительно влияя на наше здоровье. Вариабельность измерили у 143 мужчин и женщин. У них спросили, как часто они в последний месяц занимались сексом. У женщин и мужчин с более высокой вариабельностью сердечного ритма близость была чаще, а также они чаще испытывали оргазм. И наоборот – оргазмы повышают вариабельность сердечного ритма у мужчин и женщин. Соитие увеличивает активность парасимпатической системы, то есть блуждающего нерва, и чем большего расслабления достигает пара, тем чаще происходят дальнейшие встречи пениса и вагины [138]. К сожалению, к моменту написания данной книги у меня не было информации об исследованиях гомосексуальных пар.

Голос сердца, который находит свое выражение в вариабельности сердечного ритма – это голос, идущий изнутри тела. А именно из той его части, у которой другого голоса нет. Она выражает то, что язык сказать не может, и является результатом сложной согласованной работы различных систем органов. Именно поэтому это не один голос, а множество, полифонический канон всех времен. Нам, людям, до сих пор так и не удалось полностью расшифровать эти голоса. У нас так же мало надежд выудить мысли из ЭЭГ, как и раскодировать послания сердца на основании анализа его частот. Меня как ученого удивляет этот высокочастотный канон спектров, тоны которых так глубоко проникают и так сильно влияют на нашу сексуальную жизнь. «По запросу» эти звуки не издаются, мы можем их только чувствовать. Они возникают сами из себя, из нашей первобытной, биологической сущности. И каждое мгновение рождаются вновь.

Измерение любви и открытое заново участие сердца очень интересны с научной точки зрения, однако при этом мы измеряем то, что выходит далеко за рамки аппаратуры: витальность, саму искру жизни. Сексуальность, любовь и голос сердца – это переменчивые высшие точки жизни, ее кульминации, и они не поддаются категоризации. Если они подолгу не случаются, это может привести к депрессиям, тревожным расстройствам, нарушениям питания, алкогольной и наркотической зависимости и расстройствам личности. Одного высокого уровня стресса достаточно, чтобы осложнить оргазмам жизнь [137, 98]. Так было и у Рюдигера.

Механика любви

Рюдигер был хорошим другом и успешным управляющим. Раз в году мы выбирались в горы, а по выходным частенько ходили под парусом в Балтийском море. Во время одного общего парусного приключения мы бросили якорь в отдаленной бухте, и у него прихватило сердце. Накануне вечером он мне рассказал, что у его жены есть любовник. Они были женаты почти 20 лет и воспитывали троих детей, которые еще ходили в школу. Рюдигер очень боялся потерять жену и прикладывал все усилия к тому, чтобы наполнить их любовную жизнь яркой страстью и бурными фантазиями. Но жена хотела его все меньше, и чем больше он старался, тем более вялым становился его пенис.

Я как раз спокойно покачивался в гамаке на палубе и любовался вечерним небом, на котором сгущался пока еще призрачный, но объявленный синоптиками шторм. Вдруг я увидел, что Рюдигер стоит возле меня, схватившись обеими руками за грудь.

– Рейнхард, мне нехорошо. Сердце так неприятно тянет.

После более точного сбора анамнеза и осмотра с помощью имеющихся на борту элементарных средств, сложилась расплывчатая клиническая картина. Я не исключал, что у него ишемическая болезнь сердца, то есть сужение коронарной артерии. Из своей бортовой аптечки кардиохирурга я быстро извлек нитроглицерин и положил ему под язык. Препарат расширяет сердечные кровеносные сосуды. Рюдигер, по-прежнему жутко бледный, прилег на койку, а я стал размышлять над тем, насколько опасна наша ситуация. Если я чему-то и научился за свою 20-летнюю практику кардиохирурга, то одному: недооценивать сердце нельзя. Никогда. Однако причины у сердечных болей могли быть самые разные. Я изучил морские карты, ветер и погодные условия и то, как добраться до гавани. К сожалению, прогнозы были не утешительны: мы слишком сильно углубились в шведские шхеры и обосновались в бухте, защищенной со всех сторон, поскольку на следующие несколько дней прогнозировали сильный ветер со всех направлений. Однако в общем и целом ситуация казалась мне недостаточно однозначной, чтобы подавать сигнал тревоги. Прислушавшись к внутреннему голосу, я решил пока подождать. Через 2 часа Рюдигер сполз с койки.

– Я снова отлично себя чувствую, – ухмыльнулся он.

– Это хорошо, – с облегчением заметил я.

– Эта твоя штуковина – бомба, – добавил он и ткнул пальцем себе между ног. – У меня до сих пор здесь тепло. Такой эрекции не было уже очень давно. Что там в ней было?

Усмехнувшись, я ему объяснил.

– А разве нитроглицерин – это не взрывчатое вещество? – спросил он.

Он снова стал прежним, в этом не было сомнений, но я все еще не мог до конца разделить его эйфорию и смотрел на него глазами врача.

– А твое сердце?

– Ничего. Никаких болей. Все прошло.

Сердце и пенис – неразлучная пара. Их артерии имеют одинаковую величину, их диаметр в среднем 2–3 миллиметра, и они реагируют на одни и те же вещества. Пенис также наполняется кровью и снова опустошается после эякуляции. При этом он придерживается своего совершенно особенного ритма приливов и отливов любви и все же неразрывно связан с сердцем.

Виагра, спасительница ослабевшего мужского желания, изначально была разработана как кардиологический препарат для расширения кровеносных сосудов в области сердца. Однако «побочный эффект» был куда более мощным. Виагра также расширяла кровеносные сосуды в пенисе и обеспечивала крепкую эрекцию. Так она прославилась в качестве средства для повышения потенции и по сей день помогает многим мужчинам во всем мире, оказавшимся в бедственном положении.

Чем выше вариабельность сердечного ритма и чем более расслаблен мужчина, тем стабильнее его эрекция. Ведь в таком случае блуждающий нерв активен и открывает шлюзы. Включается гидравлика эрекции, максимальный приток крови при одновременно минимальном оттоке. Когда мужчины переживают стресс, но при этом уверены, что обязаны демонстрировать отличные результаты в постели, сердцебиение перестает быть гибким, блуждающему нерву больше ничего не хочется, и его лучший друг безвольно повисает.

Биомеханические свойства пениса также делают его любимым предметом исследования инженеров. Требования к нему колоссальные, как и к крыльям самолета: он должен быть гибким и эластичным, но при этом не надламываться и уж тем более не ломаться [141, 138].

Когда дамбы обрушиваются и все течет, как у мужчины, так и у женщины, значит, мы достигли пика вожделения. Максимальное напряжение и при этом самое большое расслабление, какое только можно себе представить, объединяются, даруя нам райское наслаждение. Сердца безумствуют, мысли молчат. На мгновение радиоволна «Мысли-Без-Остановки» отключается [142]. Эго затихает, самость в этом слиянии перестает существовать, мы снова – чистое Бытие, мы снова осознаем сердцем. Некоторые сравнивают это с состоянием глубокой медитации, трансцедентальным опытом. Буддистские традиции ассоциируют подъем к вакханальным переживаниям с восьмью фазами разложения, которые человек проходит, умирая. Это полное растворение собственного Я, утрату всяческого контроля иногда также называют маленькой смертью.

Однако – чисто статистически – весьма маловероятно, что, испытывая оргазм, мы действительно умираем. В одном исследовании были изучены 536 пациентов с инфарктом, и только у трех из них был секс в течение последнего часа перед сердечной катастрофой [143]. Также группа патологоанатомов исследовала тему «смерть от любви» и пришла к выводу, что физическая любовь редко приводит к летальному исходу. Осмотрев 38 тыс. трупов, патологоанатомы лишь у 99 обнаружили признаки естественной смерти во время любовных игр, то есть 0,26 % от всех случаев [144]. Хотя стоит отметить, что сердце и правда берет на себя немалую нагрузку, когда мы достигаем пика наслаждения. Давление, необходимое для возникновения эрекции у мужчин, в четыре – а то и в десять – раз превышает нормальное кровяное давление. Женщинам для раскрытия их охваченного желанием лона также требуется усиленный приток крови из сердца.

Сердце дарит жизнь не только в форме крови, но и обеспечивает физическое желание. А желание растет вместе с ростом возбуждения. Оно перерастает в самопроизвольное, экстатичное, ритмичное сокращение мускулатуры в области гениталий, которое мы называем оргазмом. Непроизвольные ритмичные сокращения происходят и в сердце. Каждый его удар – это оргазм жизни! И возможно, через 22 дня раздастся звук, который придет из тишины. Бу-Бумм, Бу-Бумм, Бу-Бумм…

С больным сердцем и без желаний

Хронические болезни сердца у мужчины могут спровоцировать уменьшение мужской силы. Факторы риска для ишемической болезни сердца и расстройства эректильной функции одни и те же, например высокое давление, стресс, курение, диабет, недостаток движения и избыточный вес. Сердце и пенис поют дуэтом, и чем хуже чувствуют себя кровеносные сосуды, тем сильнее сокращается их кровоснабжение. Порой, однако, бывает наоборот, и несостоявшаяся эрекция может стать предвестником инсульта или инфаркта. В 2018 году были опубликованы результаты исследования, называющие эректильную дисфункцию независимым фактором риска сердечно-сосудистых заболеваний. В исследовании MESA (The Multi-Ethnic Study of Atherosclerosis) речь шла прежде всего о рисках артериосклероза, то есть кальциноза артерии у более чем 6 тыс. участников. Так, 1914 мужчин опросили на наличие возможных нарушений потенции, и у 877 из них существовали проблемы с эрекцией; средний возраст респондентов составлял 69 лет. Четырехлетний период наблюдений показал, что у мужчин с нарушением потенции в 2,5 раза повышен риск инфаркта или инсульта [145]. Как будто, когда пенис отказывается работать, это плохо сказывается на мужском сердце. И наоборот.

К сожалению, влияние сердечных заболеваний и нарушения кровоснабжения на сексуальность женщины изучено куда меньше. Кроме того, заболевания сердца диагностируются у женщин гораздо реже, чем у мужчин, что связано с разной симптоматикой. Подразумевают ли факторы риска болезней сердца также факторы риска для функционирования женских половых органов – ответа на этот вопрос пока нет. Однако, очевидно, на сексуальное здоровье женщины влияют такие заболевания, как диабет и большой избыточный вес [146]. Является ли недостаточное кровоснабжение половых органов, как у мужчин, независимым фактором риска для возникновения сердечно-сосудистых заболеваний, до сих пор неясно, хотя кое-что на это и указывает.

Мы чуем сердцем

Запахи влияют на выбор партнера, и наш нос тоже охотно участвует в любовных играх. Но не только нос! В 2017 году были открыты рецепторы, с помощью которых сердце может нюхать [147]. Однако оно улавливает вовсе не такие запахи, как «смородина» или «корица», а жиры в крови. И если аромат ему не нравятся, сердце замедляет свой темп и начинает биться с меньшей силой! Если бы во времена моего студенчества кто-нибудь предположил, что сердце способно улавливать запахи, это высказывание ни за что не приняли бы всерьез. Ученые, обнаружившие у сердца «нос», рассуждают о том, что молекулы аромата попадают в кровоток также и через кожу и могут восприниматься сердцем [148]. Уже тысячелетия назад люди знали, что втирание эфирных масел усмиряют чувства и оживляют. Капните несколько капель масла на грудь, вотрите их нежными движениями – и этот небольшой массаж станет целительным бальзамом и раскроет сердца любящих. И не только сердца…

Иногда это видно невооруженным глазом. Широко распахнутые глаза, зардевшиеся щеки – это многообещающий и предательский знак. В действие вступает адреналин, который может выделяться и сердцем. Чтобы имитировать этот «взгляд любви» ботаническими способами, венецианские женщины в прежние времена использовали сок ядовитой красавки. Вероятно, благодаря этому они становились для мужчин неотразимыми, и, возможно, в этом кроется одна из причин, почему биологическое название этого ядовитого растения звучит как Bella Donna, белладонна, то есть красивая женщина. Страстное желание людей помогать любви с помощью специальных зелий возникло очень давно, и в честь богини любви Афродиты эти зелья назвали афродизиаками.

Многие афродизиаки исследовались преимущественно на предмет их нейробиологического воздействия. Будь то устрицы, акульи плавники, женьшень или очень личный, «специально для тебя сваренный куриный суп» – все они способствуют или препятствуют выбросу допамина, серотонина, окситоцина или эндогенных препаратов опиума, однако результаты исследований не позволяют прийти к какому-либо общему заключению. В одном интересном научном анализе о фармакологии любви его авторы сделали вывод, что у каждой пары все по-разному. Слишком уж большое количество неизвестных факторов играют здесь роль. «Невозможно предвидеть тот волшебный момент, когда случится любовь, мгновенно поместить влюбленного в рамки заранее подготовленного исследования и просканировать его мозг [108]. Я глубоко уважаю своих коллег, но позвольте мне сделать одно замечание: возможно, они ищут не там. Ведь если лишь в 2017 году были открыты дотоле неизвестные рецепторы сердца, последняя глава в истории исследования этого органа будет написана еще очень нескоро!

Одинокое сердце

Кордула была хрупкой женщиной лет 35 с ясным умом и темными локонами. Она успешно руководила предприятием и была чуткой и нежной матерью двоих детей. Она как будто без всяких усилий сочетала карьеру и семью, а ее муж, дипломированный инженер, поддерживал в этом нелегком деле. Они оба высоко ценили саморазвитие и личное пространство. Кордула не возражала, чтобы Ахим часто уходил со своими друзьями в многодневные походы в горы. А она была скорее морским человеком, очень любила дайвинг и долгие прогулки по пляжу. Чтобы сделать Ахиму приятное, она попробовала освоить и скалолазание, но оно ее пугало.

Хотя в выходные дети предпочли бы провести время со своим папой, Ахим все чаще выбирался в горные походы и покорял новые вершины. Однако не только в горах. Кордула что-то подозревала, и иногда у нее щемило сердце, она испытывала тяжесть и тянущую боль. Когда ее догадки подтвердились, и она нашла доказательства тому, что у Ахима романы на стороне, она испытала безграничное разочарование и ярость. Но, будучи руководительницей фирмы, она научилась контролировать эмоции, особенно когда у нее перед глазами мелькала цель. А цель была следующая: она хотела спасти свою семью. После долгих раздумий она решила не разрушать брак, хотя по большей части делала это ради детей. Несомненно, рано или поздно ее муж изменится, это просто такой период, а до тех пор она не будет обращать внимания на его интрижки.

Как было заведено в ее фирме, она приняла разумное решение – в пользу проекта под названием «семья». А затем посвятила себя повседневным задачам и изо всех сил старалась делать вид, будто ничего не произошло. Ахим тоже старался, но Кордула сомневалась, что он перестал ей изменять, скорее всего, он просто стал вести себя более осторожно. Однажды ей пришла в голову мысль нанять детектива. Но это влетело бы ей в копеечку. Поэтому она решила оставаться верной своему плану, сохранить семью и в крайних случаях просто не замечать. Когда-нибудь это точно закончится. Ахим одумается. Кроме того, он обожал детей и уж точно никогда не стал бы рисковать их счастьем.

Через несколько недель сердце Кордулы начало учащенно биться, сперва только по ночам. Оно билось так, будто намеревалось выскочить из горла. Женщина плохо спала, иногда всего пару часов. Но, будучи дисциплинированной, продолжала лежать в постели. Ее телу требовался отдых, ведь каждый день ей нужно было справляться с длинными списками дел. Судя по всему, стратегию она выбрала верную, поскольку частое сердцебиение слегка успокоилось, случалось реже и заканчивалось быстрее. Но потом сердце вдруг заколотилось средь бела дня. Более того – на важном совещании. Кордуле пришлось выйти из кабинета, так неугомонно стучало ее сердце. С этим она уж точно не готова была мириться, ведь, чтобы управлять фирмой, нужно быть здоровой. В тот же вечер она поговорила со знакомым врачом. Она рассказала ему далеко не все. Упомянула лишь о стрессе и о проблемах со сном. Истинную причину, а именно неверность Ахима, она спрятала глубоко в своем сердце. Ее ЭКГ, давление и остальные показатели оказались в норме, и врач посоветовал воспользоваться техниками расслабления и делать больше пауз в течение рабочего дня. Она послушно последовала его совету. Теперь перед сном она слушала музыку для медитаций, и это, кажется, принесло свои плоды: сердце стало буйствовать гораздо реже.

Так продолжалось вплоть до пасхального воскресенья, когда ее сердце никак не хотело угомониться, хотя все шло идеально. Вместе с Ахимом она спрятала в саду от детей пасхальные гнезда. Весело смеясь и галдя, дети искали яйца. Звонкие детские голоса смешались с боем церковного колокола. Мощный язык колокола отдался в груди Кордулы, сердце билось так гулко и тяжело, как никогда прежде. Стало трудно дышать. «Тебе нужно успокоиться», – сказала она себе, но у нее не получилось.

– Мама, что с тобой?

– Сейчас все пройдет, – ответила она.

Но это была ложь, и она это знала. Она стала лихорадочно соображать, что делать дальше. Она вызвала такси. Ахим собирался ехать с ней.

– Сделай все, как мы планировали, – возразила она. – Дети так ждали этот день! Сходите без меня в зоопарк. Уверена, я скоро вернусь.

Сигнал тревоги

В клинике у нее диагностировали фибрилляцию предсердий, на профессиональном языке также известную как абсолютная аритмия. При этом заболевании оба предсердия бьются уже не в такт с остальным сердцем, а мерцают и не поставляют кровь в главную камеру. Производительность сердца снижается на 15 %. Пациенты чувствуют постоянную усталость и быстро задыхаются. Часто сердце начинает бешено колотиться и дико нестись, как в случае Кордулы. Сегодня мы знаем, что причиной нарушений сердечного ритма нередко становятся сильные эмоциональные перегрузки, тревоги и стрессы [24]. Если мы долгое время пренебрегаем своими потребностями и не стараемся уравновесить свое состояние, сердце рано или поздно забьет в тревожный колокол. Последствия могут оказаться очень серьезными, поскольку в мерцающих предсердиях скапливаются сгустки крови, способные спровоцировать инсульт.

В клинике Кордулу тщательно обследовали. Причиной фибрилляции предсердий могут стать заболевания сердечных клапанов, высокое кровяное давление, а иногда даже злоупотребление алкоголем. Но ни УЗИ, ни какие-либо другие исследования не показали таких изменений в сердце, которые бы подошли к имеющимся симптомам. Сердечные клапаны, как и размер полостей, так же мало привлекали внимание, как и результаты анализа крови Кордулы и состояние ее внутренних органов. И если кто-то ее спрашивал, как она себя чувствует, она всегда отвечала правдиво. Но по-прежнему не раскрывала глубинных причин своего состояния и продолжала сетовать на учащенное сердцебиение, забывая упомянуть про раненое самолюбие, разочарование, тревогу и ярость. В конце концов, она находится в больнице. Кроме того, разве это не лучшая стратегия – игнорировать измены Ахима? Она не хотела преувеличивать значимость его романов. Она не сомневалась, что таблетки нормализуют сердечный ритм. Но они этого не сделали. Зато побочные эффекты Кордулы прочувствовала во всей красе. Она стала уставать еще больше, а ее общее самочувствие было просто ужасным.

Существует множество разных препаратов от нарушений сердечного ритма, но все они обладают одним общим свойством: блокируют определенные каналы в сердце, например для поступления ионов, таких как натрий и калий, или же блокируют рецепторы у сердца, а с ними – и способность органа воспринимать состояние тела. В здоровом сердце все течет, колеблется и находится в очень тонком равновесии. Путем блокировки определенных датчиков, например с помощью бета-блокаторов, порой становится возможным заставить сердце снова соблюдать правильный такт. Миллионы людей ежедневно и зачастую на протяжении нескольких десятилетий принимают бета-блокаторы или другие подобные вещества. Однако они воздействуют не только на сердце, но и на весь организм в целом и могут приводить к усталости, безволию, депрессивным настроениям, проблемам с памятью и утрате либидо.

Врачи решили дать сердцу Кордулы электрический разряд, чтобы оно, наконец, их послушалось. Погруженную в наркоз пациентку подключили к разным сердечным мониторам. Электроды размером с ладонь были приклеены справа и слева к ее грудной клетке и соединены мощными проводами с дефибриллятором, как называется этот извергающий молнии аппарат. Чтобы увидеть во всех деталях, что происходит в сердце, с помощью трубки в пищевод погрузили ультразвуковой зонд и разместили его у самого сердца. Пациентку привязали к столу.

Важно, что удар тока синхронизируется и подается в тот момент сердечного возбуждения, когда он не спровоцирует смертельную фибрилляцию желудочков, а задаст нужный ритм. За этим следит программное обеспечение аппарата. Врачи нажали на красную кнопку с символом молнии, тело Кордулы резко подскочило, лицо исказила гримаса, голова откинулась назад. На мониторе появилась нулевая линия. Я отлично знаю этот момент, поскольку часто во время операций на сердце или после них требуется дефибрилляция. После удара тока сердце замирает на 1–2 секунды, в буквальном смысле слова пребывая в шоке. Затем, наконец, оно снова начинает биться, применяя уже новый ритм. Мне часто приходилось сталкиваться с этой тишиной, после которой я снова и снова с изумлением отмечал, как долго способна длиться секунда. Иногда мне казалось, что мое собственное сердце тоже замерло.

К сожалению, сердечный ритм Кордулы не изменился и после двух других попыток с более высокой силой тока. Только ее тело дергалось все сильнее, а сердце как будто оставалось нетронутым. В результате ее, как это часто бывает, выписали из больницы с диагнозом «нарушения сердечного ритма», а точнее «мерцание предсердий неизвестной этиологии». По иронии его также называют «одинокое мерцание», поскольку никаких заболеваний в сердце обнаружено не было. В дополнение к своим таблеткам от нарушения сердечного ритма Кордула получила препараты для разжижения крови, чтобы снизить опасность инсульта. Вернувшись домой, она почувствовала себя резко постаревшей и очень, очень больной. У нее было ощущение, будто мир потерял свои краски. Все вдруг стало черно-белым. Ее терзали тяжелые мысли, и все, с чем она прежде справлялась без всякого труда, стало казаться непосильной задачей. Она себя не узнавала. Домашний врач прописала ей легкий антидепрессант. Его эффект заключался в том, что женщина стала ко всему еще более равнодушна. Главное, что она функционировала дома и на фирме. Применяя высшее мастерство самодисциплины, она умудрялась заботиться о детях и руководить компанией. В девять часов вечера она падала в постель от усталости, не чувствуя под собой ног, а Ахим часто зависал до полуночи за компьютером, играя в покер. Он заявил, что это его новое хобби. Или он общался в чатах? Кордула ничего не желала об этом знать. Интуитивно она чувствовала, что сошло с рельсов что-то очень важное.

Затем она узнала об одном методе, который помогал 50–70 % пациентов со схожими симптомами и, окрыленная надеждой, записалась на прием в кардиоцентр [149]. Там ей посоветовали операцию под названием катетерная абляция. Под местным наркозом и под рентгеноскопией к сердцу через кровеносные сосуды паха продвигают катетер. С помощью данного метода кардиологи прижигают ошибочные электрические сигналы в расположенных близко с сердцем легочных венах и предсердиях, и круговые возбуждения прерываются. Однако при этом сердце может получить серьезные повреждения, например могут образоваться препятствия для притока крови из легких, а в редких случаях возникают опасные кровотечения. Не исключено, что Кордуле понадобился бы кардиостимулятор, ведь могло быть нарушено хрупкое управление и постоянное приспособление скорости сердца через нервную систему, а также его коммуникация с мозгом и другими органами [23, 24]. Это как если бы мы перерезали телефонный кабель. Пациенту становится спокойнее, но и звонков он больше не получает.

– Я подумаю, – сказала она.

То же самое сделал и Ахим. Он был очень обеспокоен, и что-то внутри – возможно, его сердце – подсказывало, что есть в этих нарушениях сердечного ритма и его доля вины. Он хотел измениться и заверил Кордулу, что поддержит ее во всем. Он произнес это от всей души, и она ему поверила, но ее сердцебиение осталось к его словам глухо.

В последующие дни она переговорила о предстоящей операции со многими людьми. Тут, наконец, с ней познакомился я. Один мой друг рассказал о ее случае и попросил связаться с ней по телефону.

– Вы же знаете про сердце все. Что вы мне посоветуете? – спросила она у меня.

В ходе беседы я узнал, что в данный момент она возлагает большие надежды на гомеопатическое лечение. За нее взялась опытный врач широкого профиля, которая уже давно перешла на сторону гомеопатии. Об этом доктор Хербст заявила мне потом и лично: я позвонил ей, поскольку у нее находились все результаты анализов и медкарта пациентки. Врач произвела на меня впечатление серьезного и компетентного специалиста, и мне понравился ее диалект: «Что исцеляет, то и право», повторила она несколько раз.

На приеме госпожа Хербст долго слушала рассказы Кордулы и задавала ей много вопросов, чего до нее не сделал ни один врач. Она подробно расспросила ее о том, произошли ли в последнее время в жизни какие-нибудь серьезные изменения. Кордула разрыдалась и рассказала об изменах мужа.

Диагноз «фибрилляция предсердий» ставится почти так же часто, как и депрессия, и риск заболеть увеличивается с возрастом. Часто эти два патологических состояния возникают одновременно, и их даже стали называть социальной болезнью. На одном международном конгрессе кардиологов в прошлом году очень много говорилось о том, как сильно связано между собой здоровье мозга и сердца. Потому что не только мерцание предсердий приводит к депрессиям. Результаты современного исследования показывают, что бывает и наоборот: у депрессивных пациентов риск фибрилляции предсердий возрастает на 30 % [150, 151]. Доктор Хербст сказала мне, что она убеждена, что сумеет помочь Кордуле.

– Я уверена, что мое средство справится. Я не сомневаюсь, коллега, это сердце вам оперировать не придется.

Несколько лет назад я, услышав такое заявление, наверняка покачал бы головой. Но в последнее время я узнал много нового. «Что исцеляет, то и право», – на этой фразе врач со мной попрощалась.

Исцелить ритм

Я считаю, что исцеление – это очень большое и важное слово, но в медицине оно встречается крайне редко. В общем и целом под этим словом понимается восстановление физического и духовного здоровья или по крайней мере возвращение к исходному состоянию. Лечить сердца было моей профессией, но я оставлял довольно заметные шрамы. Кроме того, любая операция, конечно, может иметь значительные побочные эффекты, и сюда бы больше подошло понятие «ремонт». Иногда мне доводилось ремонтировать и сердечный ритм, поскольку мерцание предсердий никогда не приходит в одиночку, а часто сопровождается наличием дефектного сердечного клапана, который затем приходится ремонтировать на открытом сердце. В таких случаях я тоже пытался снова привести «в порядок» сильно нарушенный сердечный ритм. Так, как в случае с господином Лашеком.

Я заглянул в его вскрытую грудную клетку и прямо в его сердце. Оно спокойно лежало передо мной, аппарат жизнеобеспечения тихо гудел. Первым делом я отремонтировал его митральный клапан. Из всех клапанов я люблю его больше всего за его две створки в форме полумесяца, которые прилегают друг к другу, придавая ему сходство со смайликом. Если створки митрального клапана утрачивают свое правильное положение в кровотоке из-за изменений своей геометрии, клапан становится неплотным, и его улыбка потухает. С помощью множества разрезов и швов я придал створкам клапана новую форму. В дополнение я имплантировал кольцо, и у физиономии появилась внешняя рамка, давшая дополнительную опору. Конечно, это не косметическая хирургия, а жизненно важная, но вид у митрального клапана снова сделался приветливым. Чтобы проверить его плотность, я наполнил левый сердечный клапан стерильным физиологическим раствором и стал наблюдать, вытечет ли он в предсердие. Нет. Все плотно. Отлично.

Теперь я мог заняться мерцанием предсердий, закрыв определенные нервные соединения. Я чувствовал себя электриком, поскольку при фибрилляции предсердий сердце логичным образом производит короткие замыкания с осечками. С помощью аппарата, который выглядит как карандаш, я нажатием кнопки стал посылать высокочастотные радиоволны. Возникло тепло, и нервные пути осторожно разделились. Видеть их я не мог, они спрятаны в стенке сердца и очень хрупкие. Однако перед моим внутренним взором расстилалась карта сердца со всеми отмеченными нервными путями. В те места, где я визуализировал их линии, я направлял свой горячий карандаш. Я будто вырезал на старом дереве какой-нибудь символ. Мне бы хотелось, чтобы правда об этом сердце вытекла из него, как смола, но все, что я делал – оставлял шрамы, электрическим образом изолировавшие сердце от легочных вен.

Затем я зашил ушки сердца. Да, у сердца есть ушки. Так называются выпячивания предсердий, которые, если смотреть на них снаружи, напоминают два огромных уха. Именно они придают сердцу форму сердца, и в них образуется предсердный натрийуретический пептид, гормон, который также влияет на наше расслабление. Во время операции фибрилляций предсердий ушки сердца закрываются изнутри швами, потому что в противном случае там могут накопиться опасные сгустки крови. Иногда их сразу отрезают, поскольку мы предполагаем, что в ушках сердца сосредоточено особенно много нервных путей, задействованных в мерцании предсердий. Мне каждый раз становится немного жаль, ведь эти уши мне очень нравятся. Возможно, однажды мы узнаем, что благодаря им мы слышим больше, чем сегодня можем доказать. Не исключено, что так думали и древние анатомы, наградившие уши сердца этим названием. Закрыв их, я также зашил предсердие и запустил в сердце кровь. Через несколько секунд оно снова забилось, и, к моей величайшей радости, теперь сердце господина Лашека стучало в правильном ритме.

Большинство болезней сердца рано или поздно приводят к нарушениям сердечного ритма. Порой в этом участвует и мозг, утомленный стрессами, тревогами и депрессиями. Какими бы ни были причины, результатом всегда является нарушение энергетического прохождения тока через сердце. Справиться с ним можно разными способами. Начиная от самых тонких энергий гомеопатии и кончая хирургической высокочастотной изоляцией в операционной. Оба этих метода объединяет то, что они исправляют энергетические нарушения сердца с помощью энергии. Лечить подобное подобным – таков древний принцип гомеопатии. Возможно, миры исцеления сердца в медицине не так уж далеки друг от друга, как кажется на первый взгляд. «У кого в качестве инструмента только молоток, тот в каждой проблеме видит гвоздь», – говорит известный психотерапевт и ученый Пауль Вацлавик. Поэтому я именно как кардиохирург считаю важным владеть огромным репертуаром средств для исцеления сердца. Разумеется, тяжелобольному и анатомически деформированному сердечному клапану может помочь исключительно хирургия. Однако если нарушения ритма имеют ментальную, душевную природу, то нет никакого смысла прижигать их в сердце. В таких случаях можно работать с более тонкими энергиями, которые охватывают всего человека целиком. Нам нужно набраться смелости и скинуть с глаз шоры. Ведь недаром говорят: «Что помогает, то и право!»

Четыре месяца спустя я узнал, что нарушениями сердечного ритма Кордула больше не страдает. Охваченный любопытством, я позвонил доктору Хербст и спросил, как называется гомеопатический препарат, который она принимала. Это была минеральная соль в высокой степени разведения, но из-за многократного взбалтывания в усиленной форме. В гомеопатии исходят из того, что растворенная материя переходит в нематериальную, энергетическую информацию. Многие этого не осознают. Мне в этом вопросе веры всегда вспоминается профессор экспериментальной хирургии, который дал мне во время моего последнего учебного года следующее напутствие: «Если вы не постигли суть материи, хорошего хирурга из вас не получится. В глубине своей материя – это энергия, и они перетекают друг в друга. Если хирург, которым вы захотите однажды стать, хирург, которому пациенты доверят свое тело, этого не понял, значит, он не понял и сути ран и исцеления».

Черная дыра

Каждый раз, когда я нахожу время для своего шестицилидрового Boxer, я испытываю радость. Мне нравится его рев; сердце моего двигателя уже тоже немолодое и охлаждается воздухом. Тем теплым летним вечером я не только прокатился по прекрасному ландшафту вдоль Балтийского моря, но и по своему прошлому. Я даже услышал голос своего тогдашнего профессора. В прошлом он был пионером в своей области, посвященной развитию новых хирургических техник. В свободное время он устраивал гомеопатические семинары, которые проходили в небольшом лекционном зале. Эти мероприятия не были обозначены ни в одном плане лекций. Поздно вечером там собиралась странная публика, почти как на конспиративном заседании. Сельские врачи, ветеринары, студенты, философы и профессура самых разных предметных областей. Больше всего мне запомнился один биохимик с длинными седыми волосами и густой бородой, который считал гомеопатию «логичной» и пытался заразить всех нас страстью к квантовой физике.

Я несколько месяцев черпал вдохновение в этом кругу, после чего утратил к нему интерес. Я собирался стать «настоящим» хирургом, заниматься разрезами и швами, шунтированием и заменой вентилей. Но постиг ли я суть материи и энергии сердца? Конечно, я знал, что такое уравнение значения, теория относительности Эйнштейна: E=mc^2. Но что за ним скрывается? В теории относительности очень малые количества массы способны превращаться в очень большое количество энергии, и наоборот. Все, что для этого нужно, так это квадрат скорости света. Скорости, которую сердце моего «Порше» было выдать не в силах. «Мы», спокойно урча, возвращались домой. Вечером я углубился в литературу. Возникло ощущение, будто я по-новому понял что-то давно известное. Я больше не был студентом, молодым врачом, как прежде. Я был кардиохирургом в поисках истинного сердца. Материя и энергия являются сущностью Бытия и неразрывно связаны между собой, начиная с крошечных составных частей атома и заканчивая гигантскими скоплениями галактик [152, 38].

В ту ночь я долго сидел за книгами и занимался поисками в Интернете, а когда наконец уснул, мне стали сниться дикие сны. Восседая на атомах, я со скоростью света мчался через галактики, которые все больше расширялись и в итоге сжирались черными дырами. Они заглотили и свет, и меня. Наутро я проснулся, мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем. Я был в замешательстве. Куда меня все это выведет?

Через несколько недель я познакомился с английским юмором, тонкой эксцентрикой и изысканной ученостью. Два известных на весь мир профессора из Оксфорда, исследователи сердца Дэнис Ноубл и Дэвид Патерсон, обсуждали в видео-интервью будущее кардиологии [153]. Патерсон разделял мои взгляды, говоря о том, что величайший вызов современной медицины заключается в том, чтобы снова соединить фрагменты обследуемого человека вплоть до генетических деталей и интегрировать их в целостную медицину. Это задача междисциплинарной, транснациональной медицины на стыке математики, физики, химии, информатики, инженерных и социальных наук, психологии и философии. Его мудрые слова произвели на меня неизгладимое впечатление, и я решил увеличить масштаб своих поисков сердечных тайн и начать мыслить шире, чем привык.

Во времена моего студенчества – а во многих местах и по сей день – кардиологи преподают науку о сердце, неврологи – о мозге, а психиатры – о душе. Этот редукционизм современной медицины разложил человека на дисциплины об органах и молекулах. С одной стороны, так удобнее понять функции в деталях. С другой стороны, при этом упускаются из вида важные взаимосвязи. Все целиком – это нечто большее, чем голос отдельных частей, и это «большее» находится в сложном взаимодействии с системами органов, с телом, психикой и, разумеется, с окружающей средой. Но какие фрагменты целого способно воспринимать сердце? И хотя мы это в себе ощущаем, мы до сих пор не обнаружили в сердце никаких датчиков сочувствия или любви. Если присмотреться внимательнее, то в прекрасном слове «воспринимать» заключена одна очень важная часть, а именно «принимать». Я себе этот вопрос еще не задавал, но является ли то, что мы воспринимаем органами чувств, что мы слышим, видим, чувствуем на запах и вкус и к чему прикасаемся, истиной?

Единое целое

Истиной в философском смысле является все, что есть, и любое Бытие означает истину. А это может быть значительно больше, чем мы можем овеществить своими органами чувств физиологически измеримым образом. И может выходить далеко за рамки наших представлений. Истина с точки зрения понятия и содержания значительно отличается от реальности. Слово «реальность» произошло от латинского res и обозначает «предмет» или «вещь». Следовательно, реальность – это вещественность. Мы называем реальным то, что способны охватить своими пятью классическими органами чувств. Предметы, к которым мы прикасаемся руками или кожей и которые видим глазами. А также яства, которые мы чуем носом и смакуем языком. И, конечно же, шумы, которые улавливаем ушами. Наш орган чувств – глаз – позволяет различать определенные длины световых волн, которые в виде цветов отображают внутреннее представление о реальности. То, что мы, люди, постигаем своими органами чувств, является не истиной, а реальностью, которая представляет собой четко ограниченный сегмент истины, а прежде всего бытия.

Существует огромное количество длин световых волн, например рентгеновские лучи или радиоволны, которых мы не видим. Однако различные звуковые волны мы улавливаем, а некоторые животные слышат, видят и чуют гораздо больше или совсем иначе, чем люди. Перелетные птицы направляются в Африку, полагаясь на магнитное поле Земли, недостижимое для наших органов чувств. Китам, которые так же, как и мы, являются млекопитающими, это магнитное поле помогает найти дорогу в бескрайних океанах. Летучие мыши оснащены эхо-системой, и сигналы радаров – это их реальность, а черная картинка со множеством белых точек – мухами – означает для них сытую ночь. Собаки способны учуять колбасу задолго до того, как мы, люди, достанем ее из сумки. Их реальность оформлена иначе под воздействием высокочувствительного нюха, и они преимущественно живут в мире запахов.

Мы все это знаем и в процессе научных поисков истины расширяем реальность, добавляя в нее феномены, которые мы можем доказать, но не можем уловить нашими пятью органами чувств. Например, долгое время существовал научный консенсус о том, что мы состоим из мельчайших частиц, атомов. Модели атомов, их взаимодействие и соединение с молекулами отлично годятся для объяснения реального мира, хотя никто и никогда ни одного атома не видел. «Подобные модели мы тогда наделяем статусом действительности, или абсолютной истины», – писал Стивен Хокинг [154]. Модель атомарной действительности была разрушена почти 100 лет назад квантовой физикой, которая настаивает на том, что все состоит из мельчайших частиц. Однако элементарные частицы нельзя представить себе так, как мини-кубик LEGO или атом. Они намного меньше и ведут гермафродитное существование, то есть могут быть как частицей, так и световой волной. Элементарные частицы способны одновременно находиться в разных местах, разделенных миллионами световых лет, и вести себя «как призраки», как выразился Альберт Эйнштейн. Они так же сильно любят синхронизироваться, как маятниковые часы, но каким-то странным образом подмечают, когда за ними наблюдают. Тогда они четко обозначают, кто они такие – частицы или волны. Как из этой странной смеси получается макроскопическая материя, в том числе человеческий организм, сегодня, как и прежде, является предметом множества моделей действительности, теорий и дискуссий.

Хиггс сердца

В любом случае требуется Хиггс. В июле 2012 года в Центре ядерных исследований ЦЕРН (CERN) было доказано существование «частицы Бога», или «Хиггса». Британский физик Питер Хиггс уже в 1964 году предположил, что такая частица должна существовать, иначе бы во всей квантовой теории оставалась брешь. Все отнеслись к его идее со скепсисом, и поначалу его теорию никто не хотел публиковать. В 2013 году Питер Хиггс получил Нобелевскую премию в области физики. Хиггс для физиков – тяжеловес, поскольку это именно та частица, а вернее, поле, которого недоставало в модульной модели физики элементарных частиц и которое наделяет массой все остальные элементарные частицы.

С точки зрения квантовой физики все, что существует, связано между собой и пребывает в постоянном взаимодействии, постоянном обмене. Поэтому квантовый физик и лауреат альтернативной нобелевской премии Ганс-Петер Дюрр придерживается следующего мнения: «В сущности, материи не существует вовсе. Во всяком случае в привычном для нас смысле. Есть лишь структура связей, постоянное изменение, витальность. Нам трудно это представить. Первично лишь взаимодействие, связь, соединяющее без материальной основы. Можно назвать это духом. Что-то, что мы можем пережить спонтанно, но не способны ухватить. Материя и энергия появляются лишь вторично – в каком-то смысле в виде свернувшегося и замершего духа. По мнению Альберта Эйнштейна, материя является лишь истонченной формой энергии. В основе ее, однако, находится не еще более утонченная энергия, а явление совсем иного рода, а именно витальность, живость» [155].

Неужели эти точки зрения находятся далеко за гранью нашего представления и способности восприятия? Или же мы интуитивно чувствуем, что это может оказаться правдой? Однажды мне пришла в голову мысль, что и сердце является Хиггсом. Оно наполняет жизнью все остальные частицы. Или в сердце еще больше Хиггсов? Это поле, которое наделяет все остальные области любовью и истинностью и всеми качествами, которые мы интуитивно приписываем сердцу? Хиггс сердца мог бы стать элементарным кирпичиком в физике элементарных частиц человечества.

Большой взрыв сердца

На другом конце шкалы размеров еще более мелкой частицы, чем атом, а именно кванта, находится Вселенная, и мы считаем ее реальностью, появившейся 13,7 млрд лет назад из Большого взрыва. Мы верим в то, что в широком смысле слова состоим из звездной пыли – элементарных частиц. До Большого взрыва все являлось одним целым, все существование было сжато и втиснуто в одну крошечную точку. Это состояние также называется сингулярностью. После Большого взрыва вселенная стала расширяться.

Самой знаменитой теорией, касающейся этого вопроса, несомненно, является общая теория относительности Эйнштейна, исследующая пространство, время и гравитацию. Существуют также теории, согласно которым Большой взрыв не является началом всего, а что уже до него существовала Вселенная, которая сжалась до одной точки, а затем снова расширилась. Так выглядит квантово-гравитационная теория немецкого физика Мартина Бойовальда: по его мнению, Большой взрыв – это лишь фаза сжатия Вселенной между периодами расширения [156]. Его теория включает в себя не только мельчайшие частицы, из которых образуется материя, но и более неделимые атомы пространства. В сумме и очень упрощенно из этого получается сплетение пространства и времени, которое расширяется и снова сжимается. Как вечное сердцебиение Вселенной. У нашего маленького человеческого сердца, которое на протяжении всей жизни делает «Бу-Бумм», появился бы тогда старший брат: Большой взрыв. Все сущее следует вечному колеблющемуся ритму напряжения и расслабления, биению сердца и жизни.

Мыльные пузыри?

В мире самых мелких, элементарных частиц и квантовой физики гравитация не рассматривается. В обеих теориях Большого взрыва сила тяжести играет либо очень важную роль, либо никакой. Это означает, что «их никак нельзя увязать, и они обе одновременно не могут быть верны», как написал Стивен Хокинг в своей книге «Краткая история времени» [157].

Если мы вернемся в область Большого взрыва, то достигнем точки, в которой теория относительности и все физические законы теряют смысл. Другими словами, у нас есть две модели или теории действительности, которые позволяют все очень легко объяснить, но которые в конечном итоге друг другу противоречат. Поэтому современная физика тратит очень много энергии на развитие концепции, имеющей возможность связать теорию относительности с законами квантовой механики и действовать во время Большого взрыва или до него.

Самый распространенный вариант связать теорию относительности с квантовой физикой – это теория струн. Согласно ей, элементарные частицы больше не являются таковыми, становясь одномерными волокнами энергии (струнами), которые также способны создавать материю. На их основе может существовать бесконечное множество Вселенных. Эту модель называют теорией Мультивселенной. Если уж Вселенная бесконечна, то Мультивселенная – и подавно. Скорее всего, мы себе этого представить не сможем. Теоретически возможно, что наша Вселенная не только граничит с другими, но и находится внутри них, как один мыльный пузырь внутри другого. И что другие Вселенные находятся внутри нашей Вселенной и существуют параллельные миры. Единое целое – или истина, мы этого точно не знаем – существовало бы, согласно теории Мультивселенной, в 11-мерном пространстве [158].

Биология и медицина изучают материю и природу всего сущего. Их модели объективной истины по-прежнему основываются на представлении об атомах и молекулах. Так можно объяснить множество так называемых процессов обмена веществ, которые относятся к материальному и предметному внутри нас. Но уже здесь сердце подкидывает нам загадку, когда речь заходит о клетках, из которых оно состоит. Рост этих сердечных стволовых клеток в разных лабораториях происходит по-разному и дает неодинаковые результаты. Чтобы охватить в одной теории столь противоположные данные, в 2015 году в журнале Circulation Research была представлена – по аналогии со Вселенной – теория струн для клеток сердца [159].

Молекулярную биологию и генетику считают постмодернистским Ultima Ratio медицинских исследований. Это уже настолько бесконечно сложно, что, возможно, близкий к истине взгляд квантовой физики на человеческий организм и его связь со всем сущим во всей его сложности недоступен нашему пониманию. Ганс-Петер Дюрр лаконично высказался по этому поводу в одной из своих лекций: «Новая действительность – совсем не та, что мы себе представляли» [160].

Часы жизни

Даже если в глубине души мы не материальны, элементарные частицы, из которых состоит наше тело, соединяются в материальную субстанцию, создающую тело. Это то, чем мы являемся; что дышит, говорит, чувствует, думает и любит. Подобно нам, людям, и наша планета внутри состоит из раскаленной энергии, а на поверхности представляет собой живой орган из земли, огня, воды и воздуха. На ней живут бактерии и растения, и из квантов солнечного света они как по мановению волшебной палочки производят биологическую материю и выделяют в воздух кислород. Этот процесс называют фотосинтезом, и все когда-то изучали его в школе. Сегодня мы знаем, что фотосинтез и преобразование солнечной энергии в салат, который мы едим, является квантовой физикой в чистом виде.

Как и наша Земля, каждое красное кровяное тельце имеет внутреннее ядро из железа, но только оно больше не горит. Этот единственный атом железа связывает кислород, кровь в наших легких меняет цвет с темно-красного на алый, и это означает жизнь. Насколько нам известно, Земля – единственное место в космосе, в котором происходят подобные вещи. Впрочем, где оно находится, мы точно не знаем. В пространстве, являющимся бесконечным во всех направлениях, нам трудно вычислить собственное местоположение. Известны лишь расстояния до соседних планет и пути, по которым эти планеты движутся друг вокруг друга. Так появилось и то, что мы называем временем.

Земля вращается вокруг своей оси, Луна вращается вокруг Земли, и они вдвоем вращаются вокруг Солнца. Следовательно, из-за этого Земля поворачивается к Солнцу разными сторонами. Если встать на нашей планете в определенной точке, то будет мгновение, когда солнце взойдет, и мгновение, когда оно вечером зайдет. Наблюдение этого феномена, сумму мгновений, так сказать, сердцебиений между восходом и заходом солнца, между светом и тьмой, мы называем понятием «день». Астрономы и физики разложили его на временные частицы. Однако время не является существующей и действительно измеряемой величиной, как, например, сила тока, магнетизм, сила тяжести или температура. Поэтому его существование многие физики и философы считают иллюзией. Когда мы наблюдаем за тем, как все меняется, то это, скажем, происходит за определенный отрезок времени. В физике время ввели в виде величины, которая служит для описания продолжительности процессов, таких как скорость и последовательность событий. Например, наступает день, а за ним – ночь, цветок расцветает и отцветает, мы рождаемся и умираем. Однако сами день и ночь являются относительными временными понятиями и зависят от того, с какой стороны на них смотришь. Когда я находился в Новой Зеландии, мой сын Йозеф садился завтракать, когда я ложился спать. У него было утро, а у меня – вечер.

Чему это нас учит? Мы не знаем своих абсолютных координат внутри Вселенной. Мы парим где-то в бесконечности. Наш навигационный прибор показывает нам только ближайшие звезды и галактики. Иначе говоря, мы не знаем, где находимся и который нынче час.

Но вы можете приложить ладонь к сердцу и почувствовать свое сердцебиение и дыхание. Сердце бьется в своем ритме мгновения, и этот ритм продолжается всю жизнь. Вы можете чувствовать каждый его удар: вот сейчас… и сейчас… и сейчас. Каждое ваше «сейчас» – это настоящее. Ваше настоящее. Сердцебиение – это часы жизни, ваши часы Вселенной, от одного мгновения до другого. Все, что вы можете пережить – это настоящее. Прошлое позади, будущее еще не настало. Остановить эти часы по своему желанию вы не можете. Вы можете лишь успокоиться, дышать и немного замедлить свое сердцебиение, а с ним и свою жизнь в рамках вашей собственной теории относительности.

Вселенная сжимается и расширяется, вдох и выдох, день и ночь, жизнь и смерть. Каждый удар сердца – это непосредственный процесс создания. Каждый раз, когда сердце расслабляется, оно наполняется кровью, и каждый раз, когда оно сжимается, эта кровь выталкивается дальше в тело. Это абсолютно жизненно важный процесс, и, если он прервется на несколько минут, наступит биологическая смерть.

Тогда наше сердце и наше время остановятся.

Единственное реальное время, Real Time, – это сердцебиение. Когда мое «Бу-Бумм» прекратится, значит, мое время вышло. Во всяком случае в виде органического существования.

Разум сердца

Некоторые способны чувствовать свое сердце очень осознанно и даже с большой точностью считать его удары. Наука живо интересуется такими людьми, поскольку частота сердечного ритма – это измеряемое и проверяемое число, а не неподдающееся измерению чувство. Исследователи надеются через изучение каждого человека из тех, кто точно чувствует частоту сердечного ритма, получить новые сведения о разуме сердца, и сообщают об интересных результатах. В одном исследовании здоровым студентам показывали разные сцены из фильмов. Те участники, кто умел отлично подсчитывать удары своего сердца, испытывали такие эмоции, как страх, гнев, а также радость, гораздо интенсивнее тех, кто хуже чувствовал биение своего сердца [161]. Осознанное восприятие этого органа, однако, делает более яркими не только наши собственные эмоции, но и усиливает способность сопереживать. Студенты, которые точно чувствовали количество ударов своего сердца, лучше определяли, какие лица изображены на картинке – счастливые или печальные [163].

В одном исследовании, опубликованном в 2017 году, подтверждено, что тот, кто с большей точностью чувствовал свое сердцебиение, оказывался более бескорыстным в денежных делах и думал не только о личной выгоде [164]. И хотя эта финансовая щедрость измерялась лишь в игровой форме, данные указывают на повышенную чуткость тех, кто хорошо чувствует удары своего сердца, по отношению к самим себе и к окружающим. С другой стороны, такие люди чаще испытывают стресс. Они хуже справляются со сложными ситуациями и легче попадают под воздействие негативных эмоций.

Если в данный момент вы своего сердцебиения не чувствуете, это не повод для беспокойства. Это лишь означает, что вы относитесь к большинству, то есть к 65 % людей, которые в состоянии покоя не чувствуют ударов своего сердца, и я предполагаю, что они читают в расслабленном состоянии, а не во время бега. На способность воспринимать свое сердце в состоянии покоя влияет множество факторов, она также зависит и от строения тела. Частым механизмом восприятия являются удары сердца о левую внутреннюю сторону грудной клетки. Этот так называемый верхушечный толчок чаще ощущают худые люди, мужчины и спортсмены с гипертрофированным сердцем. Кроме того, пульсация артерий внутри нас, в голове, животе или на шее, также позволяет нам уловить собственный сердечный ритм. Однако некоторые люди умеют делать это и так, без пульсаций, а лишь через нервные сигналы или потому, что особенно хорошо ощущают свое тело [165]. Не думаю, что это утонченное восприятие делает их лучше. Однако в современных исследовательских работах я замечаю растущий интерес к тому, как сознание влияет на сердце как на место, в котором, вероятно, можно обнаружить гораздо больше, чем мы полагали до сих пор.

Паника из-за насоса

Не все люди радуются своему сердцебиению. Некоторые страдают от того, что зачастую слишком остро чувствуют свое сердце, и их это очень тревожит. Прежде всего, если они ощущают, что сердечный ритм не просто слишком резкий и порывистый, а еще и нерегулярный и порой сопровождается болевыми ощущениями, чувством сжатия и нехваткой воздуха. Часто в таких случаях аппаратная диагностика не выявляет ничего серьезного. Если же паника по поводу насоса не прекращается, врачи диагностируют кардионевроз. Его причины часто скрыты очень глубоко. Как хирург я знаю, что раны залечиваются лучше, если получают должный уход. Ежедневная смена повязок и осмотр ран – обязательная программа в любом хирургическом отделении. То же касается и душевных ран: чтобы исцелить, их нужно увидеть. Если мы будем постоянно их игнорировать, рано или поздно сердце сделает так, что мы их заметим.

Я считаю, что особенно громко голос нашего сердца звучит в детстве. Оно знает, что делает нас счастливыми, огорчает или делает сильнее. Сердца молодых людей все еще очень чувствительны и ранимы. Чем больше мы начинаем думать, чем больше нам приходится размышлять, тем более воспитанными и сформированными мы становимся, а наше сердце снова и снова страдает и травмируется, и голос его становится все тише, так что в один прекрасный день многие из нас вообще перестают его слышать. Даже само воспоминание о сердечных травмах причиняет боль, и многим из нас тогда хочется вообще больше не чувствовать свое сердце. Разве чувствовать не означает испытывать боль? Так мы становимся все более бесчувственными в сердечных делах. Я знавал немало пациентов, которые даже стыдились своих сердечных страданий и ни за что в них не признались бы. С годами они и сами утрачивают туда вход, и защитный панцирь становится твердым, прочным и жестким. Но голос сердца все еще здесь. Он живет до тех пор, пока живы мы. Однако если его непрерывно игнорировать, однажды сердце громко застучит и куда-то понесется, и нас это встревожит. Станет страшно, потому что о причине этого мы уже успели позабыть.

Не всегда временнáя связь так близка, как у Кордулы, которой изменял муж. Успокоительные препараты и бета-блокаторы не являются долговременным решением, а лишь делают нас глухими к зову сердца. Гораздо лучше наконец-то услышать его и, исходя из его потребностей, вернуться обратно, к истокам этой раны. Лучше – в сопровождении опытного врача, который хорошо знает не только сердце, но и душу. Таким пациентам нужно мужество, чтобы почувствовать свое почти забытое сердце, доверие, чтобы следовать за его голосом, и наконец сострадание к самим себе и любовь.

Поразительные результаты исследований показывают, как глубоко одна только чистая механика сердца со сжатием и расслаблением через нервную проводимость воздействует на наше восприятие. Лица воспринимаются более интенсивно и выглядят угрожающими, когда испытуемые видят их во время фазы сжатия сердца и в желудочках органа активизируются датчики давления. Одновременно и миндалина, наш центр страха и ярости в мозгу, становится активнее и усиленно снабжается кровью. Как только сердце расслабится и наполнится, картинки кажутся уже не такими грозными [166]. Поскольку сердце постоянно сжимается и снова расслабляется, в зависимости от нагрузки то сильнее, то слабее, то образуется эффект нетто, равновесие напряжения и расслабления на протяжении более длительного промежутка времени. То, ощущаем ли мы мир дружелюбным или враждебным, также зависит от насосной функции сердца, сжатия в его полостях и его сигналов мозгу. Хотя бы поэтому важно удерживать равновесие в сердце и чувствовать его голос. Человек предполагает, а сердце располагает…

Кардиокогнитивное сознание: ты только бьешься или уже чувствуешь?

Постепенно ученые скатываются в поисках ответа на вопрос о том, где впервые возникло сознание, от головного мозга через его ствол все глубже к органам. Именно там находятся его корни, оттуда он растет в сторону мозга. Я бы хотел объяснить это на простых примерах: когда мы голодны, испытываем чувство, описывающее определенное состояние тела: упавший уровень сахара в крови. Если сердце плохо снабжается кровью или его клетки воспалены, там возникает боль. Боль – это тоже чувство, и оно сообщает нам о неполадках в теле. Другими примерами простых чувств является ощущение жажды, тепла или нашего дыхания. Следовательно, поначалу чувство – это жизненно необходимое ощущение нашего тела. Оно информирует о том, как у него дела и в чем оно нуждается. Чувствовать собственное тело – это самая простая и основополагающая форма сознания. Тем не менее для него не существует подходящего определения, и обладание этим сознанием не означает, что человек умен и креативен. Это восприятие собственной телесной сущности [167]. А оно, в свою очередь, невозможно без сердца.

Однако то, что мы способны ощутить сердцем, выходит далеко за рамки восприятия своего сердцебиения. Когда я иногда иду по многообещающему научному следу, и он кажется мне логичным, и мое сердце входит с ним в резонанс, я чувствую им, что здесь все правильно. Или же неправильно, хотя по идее аргументы должны были меня убедить. Когда я вижу своих детей, я чувствую, что сердце переполняется любовью, и она буквально выливается из него через край. Для меня это не просто чувства, а сложные качества сознания сердца, которое я называю кардиокогнитивным сознанием. А раз мы все время от времени «что-то» воспринимаем в своем сердце, значит, эти ощущения имеют органическое происхождение. Но как это сознание попадает в сердце? Вообразимо ли такое с биологической точки зрения? Возможно ли, что это особенное сознание сердца трансформируется непосредственно в самом это органе, то есть не в мозгу, а там, где мы это и чувствуем?

То, что ищешь ты, ищет тебя

Отправившись во время отпуска в путешествие, я шатался по рынку Бен Тхань в Сайгоне и рассматривал товары одного мясника. И вдруг я увидел их. Они лежали рядом друг с другом в двух мисках. Сердце и мозг только что зарубленной овцы, базовые особенности анатомии которой очень похожи на человеческие. Я остановился и долго-долго на них смотрел.

Я спросил у продавца по-английски, можно ли их потрогать. Он меня не понял. Я показал, чего мне хочется. Тогда он рассмеялся, широко раскрыв рот, и я заметил, что у него всего два зуба. Один сверху, один снизу. В тот момент мне это показалось совершенно закономерным. Не знаю, насколько рецепты, которые он мне предлагал жестами, было легко разжевать. Как бы то ни было, он позволил мне дотронуться и до сердца, и до мозга… или это они до меня дотронулись? Затем я бережно взял их в руки.

Бывают в жизни такие моменты, когда ты вдруг видишь что-то, чего прежде никогда не замечал. Я смотрел на мозг в своей правой руке и на сердце в левой. Больше всего они оба любят свободу. Свободное сердце и свобода воли – основные составляющие жизни. Эти два органа, которые на первый взгляд выглядят совершенно разными, на самом деле очень похожи! По своей сути. Мне в голову пришли слова персидского поэта-cуфия Руми: «Чего ты ищешь, то ищет тебя». Если мы от всего сердца стремимся найти ответ на вопрос, он зачастую приходит к нам уже в середине пути.

– 10 долларов, – сказал продавец.

Я был готов отдать ему все 100. Но что мне делать с этим мозгом и сердцем? Вместо них я купил у мужчины мешочек приправ и не стал торговаться, когда он сказал: «5 долларов», хотя это был грабеж средь бела дня. Он подарил мне несравнимо больше. У сердца и мозга на удивление много общего.

Самовозбуждение

Мозг и сердце являются автономными и сами снабжают себя электрической активностью. Это самовозбуждение возникает в определенных ионных каналах в стенках клеток, в так называемых Funny Channels. Они встречаются преимущественно в сердце и в мозге [168]. В мозге мы находим их в области, которая называется таламусом и является вратами к высшему сознанию. Но и у сердца имеется собственный кардиостимулятор, с помощью которого оно самовозбуждается на протяжении всей жизни, так называемый синусовый узел. Это анатомическое образование состоит из клеток сердечной мышцы, которые ведут себя как нервные клетки и в стенки которых для самовозбуждения встроены Funny Channels. Они следят прежде всего за тем, чтобы сердце продолжало биться. Предполагается, что процесс автономного самовозбуждения играет роль при генерации наших уникальных внутренних переживаний, мыслей и чувств.

Проведение возбуждения

Как в сердце, так и в мозге имеется собственная система проведения возбуждения, по которой оно распространяется. В мозге – через множественные ответвления нервных клеток, которые собираются в одну трехмерную нейронную сеть, в сердце – через клетки сердечной мышцы (кардиомиоциты).

Клетки сердечной мышцы – это нечто совершенно особенное. В отличие от мышечных клеток скелета, кардиомиоциты разветвляются и превращаются в сложную трехмерную сеть. Эта сеть из мышечных волокон создает структуру сердца как органа с полостями. Равно как и нервные клетки, кардиомиоциты способны проводить электрическое возбуждение. Перенос возбуждения при этом происходит через так называемые щелевые контакты (gap junctions), суперскоростные клеточные соединения, которые встречаются и в нервных клетках мозга. В отличие от гораздо более медленных синапсов, благодаря этим щелевым контактам становится возможным перенос возбуждения в обоих направлениях. На протяжении всей жизни наш мозг, его связи и синапсы приспосабливаются к новым требованиям, и эту способность мы называем нейропластичностью. Нервная система сердца и его мускулатура тоже на протяжении всей жизни приспосабливаются к новым условиям. Ученые говорят о мышечном и нейронном ремоделировании сердца [26, 31].

Управление и коммуникация

Оба органа оснащены как сложной биофизической функцией восприятия (сенсорика), так и управлением движения (моторика) и могут сами реагировать на то, что чувствуют. Это называют автономной обработкой информации, и у сердца имеется для этого собственная нервная система. Оно искусно управляет своей функцией, но при этом постоянно передает данные своих измерений дальше в мозг, который из-за гематоэнцефалического барьера способен брать из крови лишь очень ограниченное количество информации. Можно сказать, что сердце чувствует вместо мозга. Они могут по очереди возбуждаться через нервные пути, и возможность для их взаимопонимания мы также видим в синтезе и выбросе идентичных гормонов и в коммуникации через биомагнитные поля.

Электромагнитные поля

Сердце создает в теле самое мощное электромагнитное поле, которое в сто раз сильнее электромагнитного поля мозга. Эти поля способны сохранять бесконечное множество данных. Без них были бы немыслимы современные средства связи, мобильные телефоны и Интернет. Но гораздо раньше биомагнитные поля стали участвовать в коммуникации между людьми, их мозгом и сердцами. Электромагнитные волны этих полей могут синхронизироваться, и на них, в свою очередь влияет магнитное поле Земли. Это создает условия для коммуникации различных живых существ в пределах одной экосистемы, и такт здесь задает преимущественно сердце [41, 169, 170]. Мои накопленные к этому моменту знания о сердце показали, что у этого органа для всех сообщений, которые он может передавать, будь то гормоны, сигналы давления или нервные импульсы, имеются и антенны для приема. Я бы очень удивился, если бы у электромагнитных волн было иначе и мы бы не получали через них сердечную информацию. Например, честен с нами другой человек или нет. Также мы подвержены и влияниям из Вселенной. Актуальное долгосрочное исследование, результаты которого были опубликованы в 2018 году в научном журнале Nature Scientific Reports, доказывает влияние космического излучения на нашу автономную нервную систему и вариабельность сердечного ритма [185]. О том, какое конкретное значение это могло бы для нас иметь, в данный момент остается лишь догадываться.

Терапия

Оба органа работают не без электрического возбуждения, а у него всегда свой собственный ритм. Не только сердце порой выбивается из такта, но и в мозге случаются нарушения ритма. Если сердце долгое время бьется слишком медленно, в его полостях закрепляют стимулирующие электроды в форме кабелей и подключают их к имплантируемому кардиостимулятору. А то, что хорошо для сердца, нередко помогает и мозгу. Не в том плане, что мы начинаем быстрее думать, а в том, что возбудимость мозга снижается во время судорожных припадков (эпилепсия). При этом отвечающий за расслабление блуждающий нерв активируется с помощью электричества маленьким стимулятором, который имплантируется в шею. То есть стимуляторы в сердце давят на педаль газа, а стимуляторы в мозге давят на тормоза, и те, и другие работают скорее на малых мощностях.

Этого не всегда бывает достаточно, иногда сердцу требуется гораздо больше тока. Почти во всех общественных заведениях сегодня можно найти автоматические наружные дефибрилляторы (АНД), поскольку нарушения энергии в сердце стали своего рода социальной болезнью. Эти аппараты можно узнать по эмблеме в форме молнии, поскольку именно для нее они и созданы. Они выпускают шоковый ток, исправляя смертельно опасные нарушения сердечного ритма. Даже дилетанты могут спасти таким образом чью-то жизнь. Нужно просто об этом вспомнить! Если кому-то внезапно стало плохо, вы первым делом зовете на помощь. Затем собираетесь с духом, бежите за аппаратом АНД или посылаете за ним кого-то другого. Его совершенно не нужно бояться: аппарат будет с вами разговаривать и все сделает сам. Вам останется лишь наклеить электроды. Это очень легко! И вы, вероятно, спасете человеческую жизнь. Если найдете в себе мужество действовать, шансы больного на выживание увеличатся вдвое [162].

В последние годы воскресили и другой метод, использующий ток большой мощности, после того как он несколько десятилетий, всеми забытый, пролежал в чуланах ученых: электрошок. Прежде его применяли на преступниках и воздействовали на мозг в рамках психиатрии. Ученые надеялись придумать ему «нормальное» применение, и сегодня электрошок снова используют при тяжелых депрессиях. Метод усовершенствовали: пациенты находятся под наркозом, а мускулатура блокируется с помощью препаратов, чтобы тело не дергалось. Различные исследования свидетельствуют об успешности такого вмешательства, хотя как именно оно влияет, до конца не понятно. Ясно одно: электрошоком лечат не только сердце, но и мозг.

Упаковка и структура

Матушка-природа искусно упаковала оба глобальных игрока (Global Player) нашего тела, надежно защитила и особенно удачно объединила в сеть. Мозг плавает в жидкости, а точнее, в окруженном костями баке с мозговой жидкостью. Она защищает мозг от ударов и придает ему стимул. Сердце окружено легкими и, так сказать, завернуто в пузырьковую пленку. Вода и воздух – очень проницаемые проводники для волн и частиц, которыми мы самыми разными способами связаны с окружающим миром с точки зрения квантовой физики и энергии. Ежесекундно через каждый квадратный сантиметр нашего тела проносятся 60 млрд нейтрино. Они приходят из отдаленных галактик с черными дырами, Солнцем и даже из самого Большого взрыва и пронизывают нас так, что мы этого не осознаем и не ощущаем. Долгое время считалось, что эти «призрачные частицы» не имеют массы. Однако масса у них имеется, и за это в 2015 году была вручена Нобелевская премия. Доказательство было помещено в гигантский бак с чистейшей и прозрачной, как стекло, водой. В крайне редких случаях нейтрино натыкается на ядро атома или электрон воды, и тогда возникает «синяя молния» из электромагнитного излучения [171]. Я задаюсь вопросом, что произойдет, если нейтрино натолкнется на баки с жидкостью вокруг мозга или в сердце. Отправится ли эта синяя молния блуждать дальше по нашим 800 тыс. километрам нервных путей или 100 тыс. километрам кровеносных сосудов и как это повлияет на наше самочувствие? Перед лицом чистой массы этих частиц я считаю данный вопрос закономерным и надеюсь, что однажды на него найдется ответ.

Сознание

Если электрическое возбуждение в нервных клетках головного мозга участвует в трансформации сознания, то и электрическое возбуждение в пространственно образующих, кардиопластичных сетях сердечных клеток должно приводить к долям сознания. Существует множество теорий касательно того, как переживание нашей самости и мира трансформируется из клеток нашего тела. Знаменитый квантовый физик Роджер Пенроуз и канадский биолог и анестезиолог Стюарт Гамерофф исходят из того, что производительность нашего мозга основывается на процессах квантовой физики [172, 173]. В межатомной действительности, в существовании которой сегодня больше уже никто не сомневается, однако описать которую мы с нашими классическими законами природы никак не можем. В ней все возможно, имеется пространство для фантазии и творчества. Действительность, в которой лирика и логика переплетаются друг с другом так же, как сердце и мозг. С сердцем мы не можем рассчитать, что содержится в самой глубине мира. Однако мы нуждаемся в сердце, в котором живет стремление вести подобные вычисления и которое умеет воспринимать их математическую красоту. То, что мы ощущаем сердцем, осознается тоже сердцем, поскольку квантовая физика в мозгу не заканчивается.

Добро пожаловать в реальность

Сердцебиение времени остановилось. Зажав в руке мешочек с пряностями, я продолжал стоять в мясной лавке под открытым небом торговца органами в Сайгоне. Меня совершенно не беспокоили сотни мух, круживших вокруг. И уж тем более я не чувствовал миллиарды нейтрино, проходивших сквозь меня. Кстати, существует три различных «вкусовых направления» нейтрино: мюон, тау и электрон. Так физики называют их разные состояния, которые могут перетекать одно в другое. Известный квантовый физик Вольфганг Паули ничего об этом не знал, когда в 1930 году предложил идею существования нейтрино. Он слыл очень жизнелюбивым человеком, но с нейтрино у него сложилась настоящая вражда: «Я совершил что-то ужасное. Я заявил о частице, существование которой доказать нельзя» [174]. Могу себе представить, что он тогда чувствовал: разве я сам не осмелился замахнуться на нечто подобное? Но я убежден всем своим мозгом, сердцем, кардиокогнитивным сознанием и всем моим человеческим существом: сердце – это орган, обладающий разумом.

– Мистер! Мистер! – кто-то вложил в мою ладонь денежную купюру. Я и не заметил, что она выпала у меня из кармана, когда я расплачивался за пряности.

– Спасибо, – ответил я по-английски, – большое вам спасибо, – и полностью вернулся обратно в реальность вьетнамского рынка, в страну, в которой для обозначения сердца используется целых десять слов.

Встреча с сердцем

С тех пор, как я решил заняться поисками своего сердца, оно совершило бесконечное число ударов. Это путешествие меня изменило, и иногда я спрашивал себя, действительно ли хочу и впредь «только» оперировать сердца. Я не знал, как совместить свои новые знания со старой профессией кардиохирурга. В конце концов, оперировать – это моя профессия. Я не мог пациенту с глухим сердцем выписать рецепт, обозначив в нем, что ему следует быть более внимательным к себе и выложить ему всю математику сердца. Но мне становилось все больнее, когда складывалось впечатление, что больное сердце «сломалось» из-за небрежного образа жизни, как автомобиль. Чтобы избежать попадания в ремонтную мастерскую, то есть в операционную, нашему сердцу, двигателю жизни, требуется регулярный техосмотр. А еще неплохо бы обращаться с ним нежно и внимательно, с любовью. Оно бьется непрерывно и никогда не отдыхает, и в рамках техосмотра мы могли бы сами ему напоминать: отдохни от спешки! Мы могли бы перейти на пониженную передачу и прислушаться к себе.

Когда во время операции я порой гляжу на измученный лик сердца, я сожалею о том, что с этим двигателем не обращались более бережно и что его водитель так плохо прислушивался к его голосу. Однако подобные терапевтические рекомендации из уст кардиохирурга в клинике вызвали бы отчуждение. При этом с помощью медитации и дыхательных техник можно в значительной степени успокоить не только ум, но и сердце. Изменения в давлении, частоте сердечного ритма и мозговых волнах заметны даже у начинающих и уже в первый день. Согласно современным научным данным, Американская кардиологическая ассоциация демонстративно поддерживает медитацию, поскольку она снижает риски сердечно-сосудистых заболеваний. С помощью одной технологии с этой группой болезней не справиться. Хотя в мире ежегодно выделяются на это сотни миллиардов долларов, патологии сердечно-сосудистой системы остаются основной причиной смертельных случаев и заболеваний [175, 176].

Если мы сами и общество, в котором мы живем, относимся к нашему сердцу как к насосу, а не как к важному органу чувств, оно заболевает. И мозг тоже. Депрессии – самая частая причина снижения качества жизни во всем мире, а в 2020 году они станут второй по частоте причиной смерти [177]. Проблема также заключается в том, что эти два органа, неразрывно связанные между собой, слишком часто лечатся отдельно друг от друга. Тем временем им подошла бы парная терапия, которая позволила бы выявить нарушения в их обоюдном восприятии и коммуникации.

Я по-прежнему ценил свою профессию, но она часто стала казаться мне слишком односторонней, если практиковать ее только в крупной клинике. Мне хотелось вырваться из своей зеленой операционной униформы, а прежде всего мне не хотелось ограничивать лечение человека маленьким прямоугольником, который смотрел на меня, зажатый стерильными зелеными простынями. Моя жизнь очень сильно изменилась с тех пор, как я стал больше прислушиваться к своему сердцу, изменились мои хобби и отношение к родным, друзьям и пациентам. Но иногда на то, чтобы расслышать голос сердца в повседневной суете клиники, уходило слишком много сил. Я возвращался после долгих выходных, проведенных в монастыре за медитациями, или с тренинга внимания, а начиная с утра понедельника, мне предстояло функционировать в белоснежно-белом высокотехнологичном окружении, начисто отключив все чувства; как-то это все не состыковывалось. Я все явственнее осознавал, что как кардиохирург хотел бы заниматься всем сердцем целиком, а еще больше той его частью, которую я обнаружил во время своего путешествия. Я хотел не просто таращиться на вырез под зеленой простыней, но иметь в своем распоряжении больше времени на пациента. Я хотел не только расспрашивать его о симптомах, но и узнать что-нибудь об обстоятельствах его жизни, о том, как он справляется с повседневными заботами, о чем тревожится. Короче говоря, мне бы хотелось выведать, что у пациента на сердце, потому что именно это основа всего, это безумно важно для сердца и его здоровья. Я убежден, что в следующие годы и десятилетия мы обнаружим и другие доказательства того, что сердце обладает символическим значением в том числе и с медицинской точки зрения. Что оно думает-чувствует или чувствует-думает. Я хотел не только прослушивать сердца своих пациентов, я хотел активно их выслушивать. И свое собственное я тоже хотел бы узнать немного лучше.

Зов сердца

Я давно уже ощущал в сердце тоску, хотел выйти под парусом в открытое море. Будучи маленьким мальчиком, я не мог насмотреться на великолепные яхты на Боденском озере, мимо которых я проезжал с родителями воскресным вечером на заднем сидении Фольксваген «Жук» в те редкие моменты, когда мы вырывались в походы. Без ремня безопасности и детского автокресла. Но такое эксклюзивное хобби как парусный спорт было тогда для меня недоступно. Вместо этого мама подарила мне глобус, который сохранился по сей день. Вместе с другом Джимми я предпринимал полные приключений путешествия по всему свету. Мы были свободны, мы были богаты, мы вращали шар, тыкали в него пальцем и уезжали, улетали, уплывали под парусом в своих фантазиях в далекие страны.

Я уже много лет был кардиохирургом, когда, наконец, научился ходить под парусом и проникся к этому занятию такой же любовью, которую предчувствовал в детстве. Ведь существуют и такие мечты, которые в реальности оказываются мало выполнимыми. Но вода оказалась моей стихией, и, когда ветер надувал паруса, мое сердце расширялось в груди. Образовалась новая страсть. Семья убедила меня в необходимости осуществить эту мечту: пересечь под парусом Атлантический океан. После долгого ожидания я сумел-таки объединить свой годовой отпуск с накопленными выходными днями, так что в сумме получилось 2 месяца. Со своими тремя попутчиками я познакомился за несколько недель до отплытия на яхте. Я со всеми нашел общий язык, а приятнее всего было общаться со шкипером Гаральдом, вышедшим на пенсию водителем такси. Помимо него еще был один специалист по информатике и один инженер. В феврале мы отплыли от маленького островка Сент-Люсия в Карибском море и добрались лишь до Антигуа. Там двигатель сломался. Двигатель? Нет, вызванный на помощь хирург в промасленном комбинезоне диагностировал проблему с насосом. К сожалению, топливный насос высокого давления было уже не спасти. Требовалась трансплантация. Так мы начали ждать новый насос.

Мы каждый день сбегались к трекингу UPS, чтобы проследить за продвижением насоса, который шел к нам из Европы. Настроение в команде царило напряженное, поскольку все, кроме шкипера, взяли отпуск для этого путешествия под парусом, и нехватка времени жутко давила. На третий день я приступил к курсу погружения под воду. Подводный мир привел меня в такой восторг, что процесс ожидания больше не доставлял никаких проблем, однако инженер и информатик не разделяли моего отличного настроения. Последний неделю спустя объявил, что больше не в состоянии это выносить и хочет домой. Мы пытались его переубедить, но заметили, что в этом нет смысла. Лишь теперь он признался нам, что страдает паническими атаками. Он думал, что пребывание на лодке его исцелит. Он ошибся, чувствует себя дерьмово. Мы остались втроем, что инженеру совсем не нравилось. Он безумно злился на «подлого, лживого» информатика, который ввел нас в заблуждение, поступил безответственно и, кроме того, был виноват в том, что наши мечты ушли под воду. Я не мог объяснить инженеру, что панические атаки – это болезнь. Он не сомневался в своей правоте. Разве можно раздувать такое до болезни? Или ему просто нужен был повод, чтобы тоже отказаться? На следующее утро он сообщил мне и шкиперу, что считает путешествие втроем слишком опасным мероприятием и потому складывает паруса. И если мы хотим, то можем выйти в море вдвоем.

К этому моменту наше судно было уже полностью загружено провиантом. Яблоки и картофель подгнивали и морщились. Банановое дерево, которое мы подвесили к мачте, сбрасывало свои перезревшие фрукты. И что дальше? Я хотел совершить это путешествие любой ценой. Шкипер считал, что проделать этот путь вдвоем вполне возможно, к тому же я был опытным яхтсменом, но абсолютной уверенности у него не было, и поэтому мы вывесили в порту объявление: Free Sail to Europe (Под парусом в Европу. Все включено).

В Антигуа, где становились на якорь супер-яхты супербогатых людей, мы, скорее, относились к разделу социального жилья, вернее, социальных лодок. Однако были здесь и молодые люди, которые работали на яхтах экипажем, и много-много странников-туристов. Одним из них оказался Соломон из Израиля, ему было слегка за 30. Наконец к нам примкнул еще и Джон из Нью-Йорка, который каким-то образом оказался на пляжах Карибского моря без денег и каких-либо перспектив. У нас ему, по крайней мере, в ближайшие несколько недель не нужно будет беспокоиться о провианте. У него был небольшой опыт хождения под парусом. Соломон еще ни разу в жизни не бывал на судне, в чем он искренне признался. «Только однажды с отцом на катамаране».

Как только топливный насос был установлен, мы тронулись в путь, вернее, нам хотелось это сделать. Но наша якорная цепь оказалась заблокирована цепями супер-яхт, и прошло полдня, прежде чем их ныряльщики спустили нас с поводка. Постепенно я начал задаваться вопросом, для чего нам было суждено застрять в этом порту. Стоило ли искать в этом высший смысл? Если тебя несколько раз что-то задерживает, волей-неволей начинаешь об этом задумываться. Да и само предприятие было небезопасным. Море ошибок не прощает, так все говорят, кто с ним знаком, а уж пересечение Атлантики, более 2000 морских миль на 15-метровой лодке против преобладающего направления ветра, и вовсе нельзя считать простым. Атлантический океан – это дикое и бескрайнее природное пространство. Человек долгое время находится в зоне, куда до него не доберутся никакие спасательные средства цивилизации, и это истинное приключение, опаснее, чем мои путешествия с Джимми вокруг земного шара. Но для меня это приключение началось вовсе не так, как я себе представлял. Едва мы вышли в открытое море, как у меня обнаружилась морская болезнь. Я с сине-зеленым лицом висел на канатах, чувствовал себя отвратительно и ничем не мог помочь свой команде. Вдобавок ко всему я вспомнил, как нетерпимо и нечутко реагировал, когда дети или жена бледнели во время плавания под парусом в Средиземном море во время отпуска. Спустя три дня мне, наконец, полегчало и море успокоилось. Зато у Джона дела были плохи. Если он и передвигался по лодке, то только с алюминиевым тазиком в руках. В какой-то момент я заметил, что он подливает себе в чашку ликер «Кампари». В восемь утра.

– Что это ты там пьешь? – спросил я.

– Чай с шиповником, – ответил он.

– А пахнет не как чай.

– Да, ладно. Красное вино.

Через пару часов он уже едва держался на ногах, с рычанием метался по палубе, едва не свалился за борт, бешено размахивал руками и проклинал нас на чем свет стоит.

– Он нажрался до чертиков, – диагностировал Гаральд.

Он проверил алкогольный склад и установил, что меньше чем за неделю Джон уничтожил две трети наших запасов. На борту был алкоголик. И что дальше? Гаральд и Соломон смотрели на меня. Они понимали, что это случай для врача. И я побеседовал с Джоном как с пациентом. Он не стал отнекиваться и сразу признал, что у него зависимость.

– Что-нибудь еще? – спросил я, готовясь услышать самое плохое.

– Нет, только выпивка.

Я разговаривал с ним некоторое время, и в какой-то момент нашей беседы заметил, что вовсе не разыгрываю сочувствие для того, чтобы его смягчить. Я всем сердцем проникся к Джону и пытался найти решение, которое подошло бы нам всем. В Джоне не было ни капли агрессии, скорее, он был сокрушен и подавлен, вероятно, из-за того, что я очень сильно хлопотал о нем и очень хотел ему помочь. Мой план он принял молниеносно. Ему разрешалось принимать алкоголь и впредь, но только вместе со всеми, то есть во время еды. Чтобы у него не возникало соблазна, я решил запрятать все оставшиеся запасы алкоголя под свою койку.

– Ты – моряк, Джон, и тебе известно, что это означает. Койка моряка – священна. К ней ты не притронешься.

– Есть, капитан, – криво усмехнулся он и приложил к сердцу правую ладонь.

Среди моряков слово кое-что да значит, ведь в море люди зависят друг от друга и в горе, и в радости. Конечно, ему это было непросто, но он справился. А вот наш грот – нет: он обтрепался, и его пришлось зашивать. Это была работа для специалиста, то есть меня. Джон по-товарищески мне ассистировал.

Через два дня Гаральд, который вообще-то не отличался словоохотливостью, сделал мне комплимент, который меня очень обрадовал.

– Я безумно рад, что ты здесь, на борту, док. Если бы среди нас не оказалось судового врача, все сейчас было бы вовсе не так хорошо. А как ты сшил парус – от кутюр!

Ну да, как же. Если сравнить эти швы с моими тончайшими швами в операционной, то эта работа вышла на скорую руку и выглядела грязной. Гаральд был опытным шкипером и хорошо разбирался в людях. Но назвать меня судовым врачом? Меня это слегка позабавило, поскольку я потому и рвался на корабль, чтобы отдалиться от своего амплуа врача. Но это определение глубоко засело во мне. Судовой врач… В этом что-то было, учитывая то, как сильно я любил море. И свои знания о подводном плавании я тоже хотел бы углубить.

Волны

По ночам я сидел на палубе один, надо мной мерцало гигантское звездное небо. Я снова и снова смотрел вверх и искал нашу путеводную звезду. Ту, которая указывала нам путь среди 6000 других звезд, которые мы могли различить невооруженным глазом. Существует 100 млрд галактик, и столько же – приблизительное количество клеток мозга у человека. Что это – совпадение или мозг – это тоже Вселенная с бесконечными возможностями и пространствами? Ночью в бескрайности моря мои мысли обрели свободу, а вопросы – размах. Какой же я маленький и хрупкий. Бескрайняя водная гладь. Бескрайние глубина и ширина, бесконечные волны, синева и небо. Я чувствовал себя защищенным в этой бесконечности, в объятиях ветра. Мы полностью зависели от него, ветер был единственной движущей силой, которая могла привести нас домой. Дизельные баки парусных яхт такого размера очень малы и предназначены лишь для коротких отрезков пути, а не для того, чтобы пересечь весь океан, преодолев многие тысячи морских миль. Со временем я научился слышать, с какой стороны дует ветер и правильно ли стоят паруса. Я мог его слышать, потому что Земля, как и сердце, покоится на воздушной подушке. Звуки – это воздушные волны, без которых я бы не воспринимал ни шум мощных атлантических волн, ударявшихся о борт, ни сердцебиения своих пациентов.

Без компаса и штурмана мы бы пропали, точно так же, как без мозга или без сердца. Оно колеблется внутри нас, как стрелка компаса и, если мы к нему прислушиваемся, верно и надежно ведет нас по жизни – с ветерком. По ветру можно идти многими разными курсами, с волнами, со звездами. Здесь у сердца огромная свобода выбора. Но идти под парусом против ветра не получится. Было бы очень глупо пытаться это сделать. Так вы никуда не дойдете. Как Одиссей, человек, который всю жизнь искал дорогу домой.

Вырывая себя из подобных мыслей, я скрупулезно проверял курс, который должен был доставить нас на ту сторону Атлантики. Иногда приходила волна, и соленые капли летели мне в лицо. Я слизывал их с губ и впитывал в себя. Содержание соли в океане почти такое же, как в нашей крови. Мы все вышли из моря, и это море и эти волны находили во мне большой отклик. Я. Крошечный, как капля воды. Где я хочу бросить якорь? Кто я такой? Я – капля воды. Каковая моя задача в жизни?

Для меня сознание – это конденсированная капля воды. В одной точке царят определенные физические условия, и вдруг на листочке дерева или на оконном стекле повисает капля. Влажность воздуха, как правило, определить нельзя. Только когда воздух конденсируется, мы замечаем эту каплю. Подобным образом из космических элементов в ходе биологического создания конденсируется наша жизнь. Мы – видимая капля в океане бытия. Я – капля, которая движется и внутри которой пульсирует сердце. Когда-нибудь каждая капля найдет путь обратно в море. И в какой-то момент в Атлантическом океане во мне забилось новое маленькое сердце… сердце судового врача.

На Азорских островах мое плавание завершилось, потому что я уже израсходовал весь свой отпуск. Я бы с огромным удовольствием продолжал плыть под парусами. Но это не в моем духе. Меня ждали коллеги, и я ни в коем случае бы их не подвел. Кроме того, я прибыл к пункту назначения. Не в южную часть Испании, как планировалось, а в гораздо более важное место – к самому себе. Теперь я знал, куда зовет меня сердце. И что мое время в клинике подошло к концу. Я планировал туда вернуться, но уже не для того, чтобы постоянно работать кардиохирургом. Я созрел для работы со всем сердцем целиком, как понимал это Франц Верфель, когда вкладывал свою мысль в уста главного героя романа «Сорок дней Муса-Дага»: «Есть два вида сердца. Телесное сердце и сокровенное, неземное сердце, которое его облегает, как аромат окутывает розу. Это второе сердце связывает нас с Богом и людьми». [178].

Новый фарватер

Прошло еще некоторое время, прежде чем я получил возможность настроить новые фарватеры. Все изменилось с того самого момента, как я понял, что хочу сменить сферу деятельности. С тех пор меня больше не заботило, что будут думать обо мне окружающие, свое решение я принял сердцем и разумом, оно было зрелым и взвешенным.

В своей команде в операционном блоке я еще сильнее подчеркивал, как важно относиться к пациентам с уважением, даже если они нас не видят и не слышат. Я чувствовал себя стражником этого помещения, медитативная тишина в операционной всегда напоминала тишину храма, а теперь я взял на себя ответственность и за вибрации, колебания, а не только за маятниковую пилу. Я заметил, что моя внутренняя установка отразилась и на бригаде. Командная работа в операционной еще никогда не складывалась так чудесно, как в эти последние месяцы. Я никому не рассказывал о своем решении, я все еще пребывал в фазе поисков, предстояло многое обдумать. Однажды я прочитал о кардиохирурге из Швейцарии, который в возрасте 55 лет, на взлете карьеры, осуществил детскую мечту и переучился на дальнобойщика. В интервью одной медицинской газете он признался: «Я не хотел оперировать слишком долго: в этом нет ничего хорошего ни для врача, ни для пациента. Именно в хирургии врачам стоит отложить скальпель с сторону в возрасте 50–56 лет» [179]. Я тоже считаю, что это самый подходящий возраст, чтобы последовать за навигатором забытого сердца.

Получить дополнительное образование, чтобы стать судовым врачом, не составило труда. Но в моей груди билось второе сердце, и оно желало быть услышанным. Слишком давно я вынашивал в себе концепцию сердечной терапии, которая бы охватывала все сердце целиком. Данный подход я мог применить лишь в собственной практике, предоставляющей услуги по целостной и оперативной кардиохирургии. Я хотел и дальше быть хирургом, но только играть на всей клавиатуре кардиотерапии. А прежде всего я хотел не торопиться и каждый раз узнавать, каковы истинные причины сердечных недугов моих пациентов. Причины, которые на первый взгляд не видны. Я был уверен, что в таком случае в некоторых инвазивных методах отпала бы необходимость. Цена, которую мне предстояло заплатить за это изменение, заключалась в том, что я как свободный кардиохирург, вероятно, перестал бы браться за определенные операции, такие как имплантация искусственного сердца, что было моей специальностью. Эти последние месяцы в клинике стали для меня в некоторым смысле прощанием. Я начал наслаждаться временем, проведенным в операционном блоке, так, как наслаждался, когда был молодым ординатором и все было для меня в новинку.

Меня снова охватило ощущение новизны происходящего, поскольку все, что мы воспринимаем открытым сердцем, уникально.

Прощание с искусственным сердцем

Лежащее передо мной сердце смотрело в небо. Вероятно, это будет последнее сердце, к которому я подключу искусственный насос. Использовав множество операционных полотенец, я расположил его таким образом, чтобы его верхушка с моей перспективы была направлена вверх. Оно было подключено к аппарату жизнеобеспечения, но продолжало биться. В области верхушки я пришил металлическое кольцо, а в его центре высек отверстие размером с 20-центовую монету, ведущее в левое предсердие.

За 10 дней до этого в клинику доставили пациента в тяжелом состоянии, с инфарктом, и кардиологи имплантировали в забитые артерии его сердца множество металлических трубочек, так называемых стентов. Дважды его сердце мерцало, и дважды пациента возвращали к жизни. Врачам удалось его спасти, но его сердце оставалось слабым. Слишком слабым, чтобы быть в состоянии непрерывно снабжать кровью органы. Такое состояние мы называем кардиальным шоком, оно критично и опасно для жизни. Телу необходимо придать энергию снаружи. Современный метод заключается в том, чтобы подключить пациента к ЭКМО, насосу, который применяется в экстренных случаях. Он поддерживает сердце и обогащает кровь кислородом. Две трубки диаметром почти с садовый шланг я соединил в рамках первой операции с расположенной возле сердца системой кровеносных сосудов и подключил к насосам за пределами тела. Дважды в день команда кардиохирургов, анестезиологов, кардиологов и ухаживающего персонала собиралась возле койки пациента и обсуждала состояние господина Рубелла и его сердца. Мы много раз пытались снизить поддержку ЭКМО. Иногда за несколько дней сердца отдыхают и восстанавливаются, и систему можно отключить. Но это был не тот случай. Чем больше мы сокращали насосный поток, тем слабее билось сердце. Все задействованные специалисты наблюдали за пациентом через эхокардиографию, ультразвук сердца. В таких случаях врачи говорят, что отвыкание протекает «безуспешно». С насосом состояние пациента оставалось «стабильным». Из-за отказа почек его подключили к аппарату диализа. Впрочем, остальные органы со своей работой более или менее справлялись, и повреждений мозга вроде бы не возникло.

У нас было два пути. Либо позволить пациенту умереть, либо имплантировать ему искусственный сердечный насос из металла. Оба варианта в равной степени приемлемы, вопрос лишь в том, что выбрал бы сам господин Рубелла. Я поговорил с его женой и детьми. Размышляя об имплантации долгосрочной сердечной турбины, нужно учитывать, что применительно к такому тяжело больному пациенту она таит в себе значительно более высокие риски. Пациент может не пережить операцию. Но если все пройдет хорошо, его жизнь после этого кардинально изменится. Кабель, так называемый карданный вал, будет выступать наружу из-под ребер с левого бока, и остаток жизни человек проведет с аккумуляторами на поясе. Был у меня один коллега, который говорил, что с этим пациентом хирург «находится в браке, пока смерть не разлучит вас». Таков черный юмор кардиохирургов, но есть в этих шутках и доля правды: если все получается, и пациент покидает клинику, двери больницы должны оставаться для него открытыми на крайний случай днем и ночью. Тогда я спросил у жены и детей, хотел бы этот муж и отец семейства жить с имплантированным сердечным аппаратом и как бы он с этим справлялся. Подружился бы он со своей техникой и смог бы ежедневно менять аккумуляторы? Стал бы послушно принимать препараты для разжижения крови, смог ли жить, зная, что из него выходит провод, и кто возьмется ухаживать за раной в том месте? Опыт показывает, что пациенты не справляются с такими вещами в одиночку, что им нужны помощники и много, очень много поддержки и любви. Тогда они, вопреки всему, смогут жить почти нормальной жизнью, некоторые в таком состоянии даже отправляются в морские круизы. Господин Рубелла скорее стоял на пороге своего последнего путешествия, это была жизнь на острие бритвы. Однако его жена и дети считали, что он хотел бы жить любой ценой, и они были готовы пройти этот тяжелый путь вместе с ним.

Команда врачей снова собралась на совещание, и мы решили рискнуть. Момент был подходящий, а это в таких предприятиях является решающим фактором. Нельзя ждать слишком долго. Если процесс умирания запущен, пытаться что-то изменить уже слишком поздно. Ни в одной таблице не указано, когда именно наступает такой момент, но существуют разные признаки, и опытные врачи знакомы со многими личинами надвигающейся смерти. Разумеется, нельзя устанавливать эту систему и слишком рано, пока имеются и другие варианты. Принять подобное решение – уже огромный вызов. Прояснив все моменты, мы стали готовиться к операции, которая должна была состояться на следующий день.

Остановка сердца при подобных вмешательствах требуется не всегда, и теперь я смотрел через высеченную дыру в бьющемся сердце пациента. Это место потому должно быть «идеальным», что для обеспечения оптимального потока всасывающая труба должна лежать свободно и в самом центре сердца. Получилось ли у нас так, как нужно, станет ясно лишь ближе к концу операции, но в данный момент все выглядело неплохо. Внутри сердца я не обнаружил ничего, что могло бы воспрепятствовать току крови сквозь металлическую всасывающую трубу. Собственно, саму транспортировку крови берет на себя пропеллер с блестящим хромированным корпусом, круглым и размером немного меньше ладони. Оттуда кровь с помощью гибкого трубчатого протеза направляется дальше к большой аорте. На профессиональном языке это называется устройство для поддержки левого желудочка (LVAD), поддерживающий насос левого желудочка, который насаживается на сердце.

На протяжении десятилетий специалисты пытались смастерить искусственные сердца, которые заменили бы все сердце целиком. Аппараты, у которых имелись бы клапаны и желудочки и которые бы производили пульсовую волну, как настоящее сердце. Но добраться до уровня природной технологии сердца им не удалось, и созданное человеком total artificial heart, искусственное сердце, часто приводит к тяжелым осложнениям. Тогда инженеры и кардиохирурги одумались и сконструировали что-то очень простое, зато гораздо более функциональное. Старое сердце остается на своем месте, пациенты после этого живут дольше, и осложнений возникает меньше. Возможно, преимущества насоса по сравнению с искусственным сердцем заключаются также в том, что в данном случае сохраняется связь с телом и самовосприятием [180]. Даже при трансплантации сердец существует вероятность того, что разделенные нервные пути снова соединятся. И чем больше путей соединится, тем лучше будет работать пересаженный орган [26, 181].

Я опустил всасывающую трубу в сердце, проверил еще раз, ровно ли лежит корпус на зажимном кольце и зафиксировал его одним-единственным крошечным зажимным винтом с помощью динамометрического ключа. Затем мы принялись тщательно удалять воздух, поскольку там, где кровь, воздуху не место. Эта рутинная процедура продолжалась не меньше 10 минут. За это время вспомнился мой мопед компании NSU модели Quickly, которым я владел, будучи школьником, и мотор которого мне приходилось так часто чинить. Всегда было крайне важно старательно выкачать из карбюратора воздух, а «перекрутив» винт, я покупал динамометрический ключ на собственные карманные деньги. Не подозревая о том, что когда-то во время операций на сердце этот инструмент сослужит мне верную службу.

Бывают пациенты, которые после операции испытывают громадный стресс из-за того, что им приходится жить с машиной в груди. Некоторые даже перерезают ведущий к батареям провод, потому что выдернуть розетку они не могут из соображений безопасности. Больше всех мне запомнилась одна пожилая дама. Она считала «жестяной ящик» в своей груди чужеродным предметом и ни о чем не мечтала так страстно, как о том, чтобы от него избавиться. Однако для ее четырехлетней внучки эта коробочка была «любимицей». Ведь она заботилась о том, чтобы ее бабушка жила. И поскольку она то и дело спрашивала бабушку, как чувствует себя ее «любимица» и правильно ли она гудит, железное сердце стало любимчиком и для пожилой дамы. Впрочем, звучное гудение – это успокаивающий сигнал для пациентов. Если аппарат начинает постукивать или скрипеть, это указывает на насосный тромбоз – серьезное осложнение. Одну вещь я узнал уже очень давно благодаря своему мопеду: перед тем как двигатель окончательно остановится и мне придется несколько километров толкать мопед, он неоднократно об этом заявлял, и если я был внимателен, то мог это услышать.

К счастью, турбина в сердце господина Рубелла работала довольно бойко, и весь воздух из сердца был удален. Его сердце было наполнено, длина кабельного протеза измерена и имплантирована в аорту. За этим следовал тонкий и сложный процесс, при котором LVAD-поток все усиливался, а поток аппарата жизнеобеспечения сокращался. Для этого требуется верная доза правильного препарата, много чуткости и терпения. Нужно дать сердцу время адаптироваться к новой ситуации.

Переустановка кровоснабжения на жизнь без пульса прошла безукоризненно. Хотя сердце бьется, транспортировку крови в организме берет на себя турбина с ее равномерным потоком. При поддержке гормона сердца, любви и жизни – адреналина, а также многих других медикаментов пациента перевезли в реанимационное отделение. На протяжении нескольких дней у него наблюдались большие кровопотери, и два раза его грудную клетку снова вскрывали в попытках найти причины кровотечения. Они возникли не потому, что операция была проведена неряшливо, а потому, что свертывание крови у этого пациента в прямом смысле «накрылось». Потерянную кровь собирали в специальные сосуды и вводили пациенту заново. Это материальная битва против смерти, в которой современная медицина раскрывалась во всей своей полноте. Две недели страх боролся с надеждой, затем господин Рубелла достиг более спокойного фарватера, мы уменьшили наркоз и позволили ему прийти в себя. Его мозг не пострадал. Пациент нас узнал. Это величайшие моменты для больного, его семьи и всех членов команды. Примерно через месяц мужчина уже совершил первые короткие пешие прогулки в свою новую жизнь.

Поднять паруса!

И для меня настало время поднять паруса. Чтобы стать судовым врачом, мне, как говорится, снова пришлось сесть на школьную скамью. Вместе с молодыми подмастерьями, осваивающими судостроение, готовыми инженерами и врачами я проходил самую разную практику. Поскольку к тому моменту я уже научился нырять в Карибском море, то выучился еще заодно и на врача-водолаза. Мое сердце искателя приключений радовалось каждый раз, когда мы сидели в ледяной воде в спасательных костюмах или испытывали на себе давление глубины в барокамере.

С того дня, когда я начал следовать за своим сердцем, произошло много разных чудес. Однако в трудные часы я часто сомневался в правильности своего решения. Не ошибся ли я, сменив фарватер? Снова и снова меня охватывала экзистенциальная тревога. Что будет после того, как я покину надежную гавань клиники? В такие моменты мне приходилось давать своему сердцу толчок, иначе бы оно дало толчок мне… и очень исцеляющий. Снова и снова я на собственном опыте убеждался, что самое прекрасное – находиться в гармонии с окружающей средой и людьми, доверять им. Поэтому я доверял миру и когда учился на судового врача, и когда открывал частную практику как кардиохирург. Я не был уверен, что найду себе применение в качестве судового врача, что меня найдут пациенты. Но нашлось и то, и другое – и корабль, и больные. Вскоре произошли и другие удивительные события. Во время повышения квалификации я поделился с одной коллегой своими соображениями по поводу сердца. После этого мне предложили выступить с докладом на тему: «Сердце и мозг». Это стало моим первым публичным выступлением с сердечной темой.

Для своей частной практики я заказал сайт. Веб-дизайнер рассказал своему другу-журналисту о моей миссии «все сердце целиком». Вскоре у меня взяли интервью для медицинской статьи в газете ZEIT. Публикация вызвала большой резонанс, я получил множество откликов, а один журнал попросил меня написать эссе. Здесь круг снова замкнулся. Много лет назад пациент подарил мне книгу «Мудрое сердце» Джека Корнфилда, которая произвела на меня громадное впечатление и изменила жизнь. А теперь я оказался буквально бок о бок с этим мудрецом – мое эссе соседствовало с интервью Джека Корнфилда в журнале «Миг за мигом». Какая честь! Эта публикация пробудила интерес многих издательств, которые стали спрашивать меня, как я смотрю на перспективу написать книгу. И вот вы эту книгу читаете. Что вы с ней сделаете? Какие круги замкнутся вокруг вас или какие круги вы откроете – и куда уведет вас голос сердца?

Меня он вывел в море, в то место, где я так страстно желал очутиться.

Голодное сердце

Кто выходит в море, тому нужен якорь. Для меня якорь – это моя практика. Здесь у меня есть время и свобода заниматься сердцами тех, кому требуется помощь, кто уже наполовину погряз в море высокотехнологичной кардиологии.

Однажды мне пришло электронное письмо от Астрид, молодой женщины из Австрии. Ее сердце недостаточно эффективно качало кровь; возможно, ей требовалась пересадка. Ознакомившись с отсканированными заключениями университетской клиники, я узнал, что Астрид уже много раз сталкивалась с воспалением сердечной мышцы. Гистологическое исследование органа обнаружило рубцы. Правая сторона сердца была особенно сильно повреждена, желудочек расширен, а трехстворчатый клапан между правым желудочком и предсердием негерметичен. Пациентке провели все исследования, какие только существуют. Астрид принимала множество медикаментов, но ее состояние лишь ухудшалось. Ей не хватало воздуха, ноги распухли. После того как она полежала в больнице последний раз, ей настоятельно рекомендовали обратиться в центр трансплантологии. Разговор с главным врачом этой клиники вышел крайне предметным и длился лишь пару минут. После этого она плакала дни напролет, чувствовала себя брошенной на произвол судьбы и спросила у меня, могу ли я ей помочь.

Неделю спустя она появилась у меня. Мы долго разговаривали, и она рассказала мне то, чего не найдешь ни в одной медицинской карте. Все подростковые годы Астрид страдала от булимии. Ее мама умерла при родах, и ее растила тетя, которая не могла подарить ту любовь и заботу, в которых она нуждалась. В семье было принято заменять симпатию и душевное тепло кулинарными изысками. В какой-то момент у девочки началась рвота, а через несколько лет в ее сердце возникло воспалиление. До сих пор после еды у нее нередко начинается учащенное сердцебиение, хотя с булимией ей и удалось справиться.

Я осмотрел ее сердце с помощью УЗИ, и мы стали вместе разглядывать снимки. Я спросил, что она при этом чувствует.

– Я ненавижу свое сердце, – ответила она. – Я ненавижу его, потому что оно не работает как надо.

Я попросил ее почувствовать свое сердце. Она отказалась.

– Я не хочу его чувствовать; я хочу, чтобы оно оставило меня в покое.

Когда я спросил ее, что же нужно ее сердцу, она долго молчала. А потом разрыдалась.

Я измерил вариабельность сердечного ритма, и результаты на физиологическом уровне доказали, что Астрид и ее сердце больше не были командой. Она задержалась у меня на несколько дней, и я попросил ее прочувствовать свою ненависть к сердцу во время пеших прогулок по побережью Балтийского моря. Просто уловить, а не осуждать. Она доверилась мне и выполнила задание. На следующий день она сказала:

– По-моему, теперь я знаю, чего хочет мое сердце.

– И чего же?

– Оно хочет, чтобы его любили, – рыдая, произнесла она.

– Да, – согласился я.

В последующие дни мы приступили к терапии и заметили, что с помощью осознанного и наполненного любовью дыхания Астрид способна поддерживать насосную функцию сердца. Она называла это упражнение «Я обнимаю свое сердце». За год Астрид дважды побывала в «Сердечном отпуске на Балтийском море», как она это называла. Она чувствовала себя гораздо лучше, могла снова заниматься йогой, стала реже задыхаться и даже подумывала о том, чтобы вернуться к работе. Положительный ход терапии подтвердился и контрольными исследованиями МРТ сердца. Насосная функция за это время возросла.

Пациентами вроде Астрид занимается в том числе и психонейроиммунология, которая доказывает, какое огромное воздействие на иммунную систему могут оказывать наши внутренние переживания. Я считаю, что ключ к исцелению Астрид заключался в ее готовности почувствовать саму себя и свое сердце.

Самые распространенные проблемы со здоровьем в наше время – депрессии, всевозможные зависимости и неизлечимые болезненные состояния – все они вызваны нарушениями в области чувств [167]. Я убежден, что так обстоит дело со многими кардиологическими проблемами и нам всем следовало бы время от времени обнимать свое сердце, чтобы приблизиться к самим себе, почувствовать самих себя, а через это – и наших близких.

Человек сердца

Способность ощущать самого себя в истории эволюции считается началом нашего сознания [167, 100]. В процессе своего становления в своей истории и истории мира человек в один прекрасный момент ощутил собственное сердцебиение и почувствовал, что в нем «что-то» живет. С тех пор миновало несколько миллионов лет, мозг вырос, и мы называем себя Homo sapiens, человек разумный. Однако одного мы так не узнали, основной вопрос так и остался без ответа: как создаются в нашем теле субъективные переживания и откуда приходит сознание? Все предыдущие теории нельзя проверить ни метафизически, ни эмпирически [182].

Данные квантовой физики позволяют прийти к выводу, что наши границы не заканчиваются поверхностью кожи и мы связаны со всем, что есть в мире сущего. Многим людям знакомо это чувство связи с природой, Вселенной, любимым человеком или питомцем, а возможно и с важной жизненной задачей. Результаты теории Мультивселенной, объединяющей астрофизику и квантовую механику, указывают на то, что существует множество Вселенных со множеством разных версий физических законов [154]. Кроме того, мы живем, как следует из некоторых теорий физики, в 11-мерной структуре, и то, что поддается в ней опытным измерениям, так это трехмерное пространство и время. Недаром Хокинг и Млодинов задаются в своей книге «Высший замысел» вопросом: «Почему мы не замечаем этих дополнительных измерений, если они существуют?» и тут же сами на него отвечают: они так тесно переплетены, так тесно скручены, что мы их не замечаем [154]. Действительно ли это так?

Жизнь на Земле возникла 3,8 млрд лет назад, а первый доисторический человек появился 7 млн лет назад. Я считаю маловероятным, что после столь длительного периода эволюции человека и жизни с природой существуют измерения, которые мы можем не воспринимать. У природы было достаточно времени, чтобы снабдить нас самыми разными способностями восприятия. Поэтому я убежден, что мы эти измерения теории Мультивселенной очень хорошо воспринимаем. К таким измерениям могут относиться любовь и сочувствие, правда, мудрость, сила, радость и благодарность. Подводя итог, можно сказать, что это – сознание сердца. Не каждое из данных качеств дается большинству из нас спонтанно, однако когда их начинают «ощущать», когда они развиваются и раскрываются, они открывают пространство, измерение, собственную Вселенную. Ведь это не просто «чувства», а измерения человечности во всей ее широте. И человек является человеком не только потому, что обладает блестящими когнитивными способностями и выдающимся мозгом, но и потому, что его сердце расположено в правильном месте. В Homo sapiens нас превратила способность ощущать измерения сердца.

Так мы становимся не только человеком разумным, но и человеком сердца.

Природа наделила креативных, ищущих и чувствующих людей такой же сложной структурой, что и саму Вселенную. Не зря во Вселенной каждая звезда на своем месте, ведь в противном случае на Земле не существовало бы условий, необходимых нам для жизни. У людей на своем месте должно быть чуткое сердце, иначе мы будем влачить жалкое существование на одном лишь интеллектуальном уровне. А это совсем не то, что я называю живостью, витальностью, искрой жизни. Жизнь имеет смысл лишь тогда, когда мы в полном объеме используем свои органы чувств. Без сердца мы бы не создали великолепных произведений искусства, не разработали бы видение человечества и не совершили научных открытий. Неполной цепочкой доказательств служат для меня симфонии Бетховена, «AC/DC», пещерная живопись каменного века, Пикассо, Ганди, Анна Франк, Эйнштейн, мои дети, Инь и Ян, Мари Кюри, Шопенгауэр, «Пан Тау», Фрейд и Порше. А как выглядит ваша доказательная база?

Со всем сердцем – не означает без мозга

В последние годы много говорят о Homo Deus, человеке божественном, который благодаря своим технологиям приобретает способности, почти как у божества [183]. Но куда нас это завело? Мы в любой момент можем уничтожить самих себя и бесповоротно отравить нашу Землю. С одним лишь блестящим разумом мы – не Homo Deus, а, скорее, наоборот. Все божественное в нас способно проявиться только тогда, когда мы интегрируем в мощность нашего разума сердце. Возможно, критики возразят, что его голос еще никто не измерял. Но эпоха науки и техники, от паровой машины до космической станции, от измерения кровяного давления до Facebook, длится на данный момент всего пару сотен лет. В сравнении с миллионами лет эволюции это так ничтожно мало, что можно и не заметить.

Очевидно, что за столь короткий срок мы не могли разработать приборы для измерения всех параметров, которые мы, люди, способны воспринимать. Совершенно неудивительно, что мы все еще не способны измерить все сенсорные техники в нашем теле. Возможно, они являются неизмеримыми, как протяженность Вселенной. Однако не следует утверждать, что таких сенсоров не существует и что любовь, мудрость, сочувствие и множество необходимых воспринимаемых качеств сердца являются «просто» чувствами. Если рассматривать все их возможности и все грани, всё их значение и влияние на нашу жизнь, то они обладают величиной чувственно испытуемых измерений, которые осознаются сердцем. Теоретическая физика вычислила существование таких измерений. Значит, то, что мы воспринимаем, мы можем выразить в числах? В сущности, это легко объяснить на одном примере: мы можем воспринимать трехмерное пространство непосредственно чувствами, а можем представить его математически. И то, и другое верно, но это не одно и то же. Существует огромная разница в том, измеряем мы температуры воды в ванне термометром или лежим в этой ванне, погрузившись в нее целиком, и ощущаем воду всеми органами чувств. Это разные представления одной и той же истины.

Сердце не является местом хранения всего, что мы можем чувствовать с его помощью. Поскольку этот орган можно пересаживать, это вообще никак либо же в очень малой степени влияет на любовь к определенным людям. Если в вашем телевизоре заменить какой-то элемент, он после этого не начнет ловить другие программы, зато у вас появится изображение. Сердце – это биологический процессор любви, а не контейнер. Точно так же мозг не является контейнером таких фрагментов сознания, как ум или креативность, но он служит важным органическим звеном в процессе возникновения данных измерений. Топография сознания живет в каждой клеточке нашего тела, а также за его пределами. Сознание окружает нас непрерывно. Никто не знает, удастся ли нам когда-нибудь раскрыть тайну его возникновения. Однако я уверен, что ключ к разгадке скрыт в научном понимании тела как единицы, а не только в исключительном участии нейронов. Телесно ориентированная терапия и духовные школы уже давно знают, что именно через тело мы получаем доступ к сознанию, и специалисты работают с этим. Техническим инструментарием человечность как процесс нежного внимания и эмпатии не измерить. В этой точке жизнь в своем эволюционном развитии опережает технологии на несколько миллионов лет. Чтобы это понять, ей требуются сердце и мозг.

Однако в моде один только мозг. Тот, кто продолжает жить сердцем, рискует быть поднятым на смех, ведь преобладающей является совсем иная модель человека. Вся мощь исходит из мозга, это наш центральный пульт управления, наш суперкомпьютер. Мы не поняли, как он функционирует, зато с древних времен нам хотелось его усовершенствовать. Поэтому ученые бесконечно исследуют его и придумывают все новые способы повысить его производительность – с помощью медикаментов, виртуальных реальностей и разного рода мозговых электродов. Существует целая индустрия так называемых нейро-гаджетов, инструментов и протезов, которые якобы способны оптимизировать наши мысли, чувства и память. Их производители считают, что мы еще очень далеки от того, чтобы использовать весь потенциал своего мозга. В одной из цифровых нюрнбергских воронок современности развивает свою деятельность и автоконцерн Тesla. Совместно с фирмой Neuralink он собирается разместить в человеческом мозге цифровую информационную магистраль, чтобы с помощью сети соединить его с искусственным интеллектом. На мой взгляд, это дерзкая попытка в открытую завладеть контролем над нашими мыслями, чтобы мы деградировали, превратившись в манипулируемых биороботов. Не было бы гораздо мудрее соединить мозг с истинным умом, который идет из сердца? Биологическим проблемам требуются биологические решения, а сердце «взломать» нельзя. Искусственный интеллект бессердечен, а потому, с моей точки зрения, вообще не может считаться интеллектом. Он не способен заменить интеллект сердца, которым мы удивительным образом уже оснащены. Для этого нам не нужно идти на операцию или глотать препараты для улучшения деятельности мозга, так называемые нейро-усилители, не нужно надевать цифровой колпак транскраниальной магнитной стимуляции. Эти технологии и без того в сравнении с самым умным органом Вселенной, нашим мозгом, являются примитивными.

Человек создал компьютер не по своему образу и подобию. Потому что не смог, потому что это слишком сложно. Неразрешенной проблемой является также место среза, где нервы встречаются с платами, сознание – с программным обеспечением, звучание мыслей – с транзисторами. Напротив, соединения сердца с мозгом были заложены в нас самой природой, это наши сенсоры, которые работают онлайн. Выходим ли мы на связь и чувствуем ли? Учитывая однозначные психологические сигналы сердца мозгу и его измеряемые ответы, глубоко рациональным решением и демонстрацией истинного интеллекта стало бы стремление использовать эту способность чувствовать, которой снабдила нас природа. Это было бы стратегически верным решением – использовать потенциал на полную мощь, вместо того чтобы делать ставки на сомнительные оптимизаторы мозга. Слушать сердце – это не «чувство», не что-то туманное и нечеткое. Напротив, умение слышать сердце – это пусть к ясности.

No-Нeart синдром

К сожалению, я наблюдаю свирепствующую во всем мире эпидемию, синдром бессердечности. Те, кто им страдает, утратили гибкое сердце, сочувствие и человечность. Все их внимание нацелено на мозг, и они страдают дефицитом чувствования. У них нет ни любви к себе, ни эмоционального регулирования; в них доминируют манипуляция и ложь. Тонкий инструмент, с помощью которого мы отличаем истинное от ложного, – это наше сердце. Слушать его не означает вести себя глупо, слепо доверять всему и вся, попадаться на каждом шагу в ловушки и позволить низким эмоциям взять над собой верх. Сердце – это не отдел мира, радости и сладких пончиков в нашей груди. Идущие от этого органа решения являются прозрачными, жизнеутверждающими и ни в коей мере не популистскими. Поэтому для того, чтобы их осуществить, требуется отвага и смелость. Без своего сердца воина Давид никогда не одолел бы гигантского Голиафа. Выиграть сражение мы можем лишь в том случае, если сердце мобилизует каждую клеточку нашего организма. Сердце любит приключения, которые непременно испугали бы мозг, работай он в одиночку. Но вместе они – непобедимая команда. Предоставленный самому себе, мозг думает и думает, но истину так и не познает. У него нет доступа к тайне жизни. Его шифр становится видимым лишь тогда, когда сердце и мозг соединяются, когда две половинки карты сокровищ идеально сходятся. Тогда открываются врата к познанию.

Многие знаменитости признавали, что именно ресурсы сердца помогали им быть успешными, на протяжении долгого времени вести бизнес и заполучить довольных, мотивированных сотрудников. Лишь когда интеллект соединяется с умением чувствовать, тогда из знания получается мудрость, из успешного человека – сердечный успешный человек. Он берет на себя органическую ответственность за творение и созидание, и им движет не только жадность. Нам всем следовало бы брать ответственность сердцем. Как за то, что мы делаем, так и за то, чего не делаем.

Как чувствует сердце?

Большинство из нас это чувствуют: без сердца мы не полные, как бы недоукомплектованные. Но что это значит – чувствовать сердцем? Как это происходит? Как действовать, следуя зову сердца? На самом деле это очень легко; это наша врожденная способность и часть нашей истинной природы. Если вам любопытно и хотелось бы заглянуть глубже, советую задать себе два вопроса.

Что нужно вашему сердцу? Возможно, вы уже очень давно не задавали себе этот вопрос. Дайте дорогу всем чувствам, которые возникнут, ведь они – как раз то, что нужно, поскольку идут из вашего сердца.

Но будьте внимательны: думать – не значит чувствовать! Я, лишь изрядно поплутав, понял, что восприятие не является мысленным проявлением чувств, скорее, прямым, непосредственным опытом.

Так вы можете подробно описать кому-либо, что это значит, быть влюбленным, попытаться объяснить это божественное чувство. Но если тот человек не пережил это сам, то чувство так и останется для него мыслительным процессом. Он может получиться настолько интенсивным, что человек решит: «ага, теперь-то я знаю, что значит быть влюбленным». Но это обманчивый вывод, поскольку сладкое переживание, от которого человек буквально расплавляется и сливается воедино с любимым, происходит в другом измерении. Оно разворачивается не только в мозге, но и во всем теле.

Не исключено, что из вашего сердца вылезут не только приятные темы. Возможно, вам придется о чем-то сожалеть и захочется, чтобы в каких-то ситуациях вы поступили иначе. Однако осуждать себя, оглядываясь назад, – значит неправильно понять принципы сердца. Куда полезнее отнестись к себе и к своим недостаткам с сочувствием. Умение сочувствовать себе лежит в основе способности сочувствовать другим. Это гуманитарная помощь сердца. Мы все не идеальны, и так чудесно учиться принимать себя, а не заниматься непрерывной оптимизацией. Способность воспринимать свое сердце исцеляет и расстилает перед вами путь к большей ясности и любви к себе. Впоследствии как будто сам собой изменится ваш образ жизни, вы станете больше двигаться, меньше есть и так далее – просто потому, что вы этого достойны.

Второй вопрос звучит так: что может дать мое сердце сегодня? Улыбку, доброе слово, нежное прикосновение, благое намерение? Что бы это ни было, сделайте это! Начните с одной минуты кардиотренировки – бега трусцой – ежедневно. Насосу это тоже будет полезно.

Время сердца

Давным-давно Николай Коперник обнаружил, что вовсе не Земля является центром нашей Солнечной системы, а Солнце. Это обозначило конец геоцентрической модели мира и оказало огромное влияние на философию и науку. Настало Новое время, современность. Для меня сердце – Солнце в системе планет нашего тела. Оно всходит на заре нашей жизни, когда несколько капель гормона любви встречаются с недифференцируемыми стволовыми клетками. Оно дарит нам сердечное тепло, даже когда мы одиноки, и без этого солнца мы не смогли бы жить. Я считаю, что настало время для сердечного переворота в духе Коперника и для начала новой эпохи. Эпохи сердца. Она обозначит конец царствующего нейроцентрализма. Эпохи, в которой люди поймут, что сознание – это симфония, звучащая во всем теле и во Вселенной. Наш мозг и сердце окружают друг друга, становятся неразделимыми в своих собственных космических руслах.

Очень долго меня не отпускал один вопрос. Всем органам в определенный момент требуется пауза. Даже мозг порой хочет спать. Замечу мимоходом, что лучше всего он работает тогда, когда у него есть желание и когда впереди маячит перспектива получить вознаграждение. По крайней мере у меня так, и многочисленные исследования это подтверждают [184]. Но у сердца пауз не бывает. Никогда. Как такое возможно? Почему сердце обладает столь невообразимой работоспособностью и может качать кровь на протяжении всей нашей жизни? Чтобы написать эту книгу, я погрузился в самые глубины научной литературы, но ответа нигде не нашел. Кого бы я ни спрашивал, а среди этих людей были и выдающиеся медики, никто не мог дать мне убедительный ответ. Я очень долго об этом размышлял и медитировал. Чем больше я расслаблялся, тем ближе подходил к решению этой загадки: сердце расслабляется всегда! После каждого отдельного удара! Время, которое оно тратит на отдых, в состоянии покоя длится примерно в два раза дольше, чем время, необходимое для сокращения. Если сердцу приходится биться чаще, его паузы становятся короче. Но пауза все равно возникает, пока не наступит следующий удар. Следовательно, сердце не только сжимается 3 млрд раз за 70 лет, но и расслабляется столько же раз. Если все подсчитать, получится, что расслабляется оно значительно дольше, чем работает. И из этого, я считаю, можно извлечь кое-какой урок. Покой и отдых – это не только позитив, а работа – не только негатив. Одно без другого не существует, и они неразрывно связаны, как Инь и Ян, как начало жизни и конец. Я считаю, что это одна из величайших тайн. Все сущее, от большого взрыва до мигания ваших, возможно, уставших глаз, повинуется вечному ритму напряжения и расслабления, принципу сердца и жизни.

На прощание хотелось бы привести цитату из уже упомянутого мною романа «Сорок дней Муса-Дага» Франца Верфеля [178], описывающую древний обычай сердечного контакта. И как врач я хотел бы добавить кое-что еще: этот тип приветствия более гигиеничен, чем рукопожатие.

«Старик поднял свою маленькую руку и медленно, торжественно приложил в знак приветствия к сердцу, губам и лбу. Габриэл ответил тем же, так же торжественно, словно нервы его не были предельно напряжены от нетерпения. Затем старик подошел ближе, протянул правую руку к сердцу Габриэла, слегка коснувшись кончиками пальцев его груди. Это был символ "сердечного контакта", самого сокровенного слияния душ…»

Бу-Бумм, Бу-Бумм, Бу-Бумм

Время сердца – это настоящее. Сейчас.

Ахой!

Благодарности

Я благодарю Регину Кениг и Хельвиг Шинко за их нежное сопровождение во время поисков моего сердца. Оливию за чтение рукописи и ее сердце – за слово. Йозефа – за его музыку сердца, которая всегда меня поддерживала. Хайко Кеппке за его поддержку в трудные времена. Дорин Кюмпель за идеи на тему электромагнетизма сердца на судах со стальным корпусом. Доктора Маркуса Петерса, который познакомил меня ближе с духовной медициной сердца. Доктора Детлефа Рейнбека за его взгляды на чувственный опыт и смысл жизни. Бернда Энглера за его взгляд на сердце как на кинетическое произведение искусства, колеблющееся между способностью чувствовать, способностью быть почувствованным и способностью сопереживать. И наконец Клауса Марсиске, поскольку его картины превращают неизмеримое в то, что можно изучить опытным путем. Ширли Михаэлу Сойль за дружбу и преданность данной книге.

Список использованной литературы

Bishopric NH. Evolution of the heart from bacteria to man. Ann N Y Acad Sci. 2005 Jun; 1047: 13–29.

Alexander E. https://www.randomhouse.de/Eben-Alexander-im-Interview-zu-Vermessung-der-Ewigkeit/Inter view-mit-Eben-Alexander/aid66622_l 3041.rhd [accessed 7.12.2018].

Merker B. Consciousness without a cerebral cortex: A challenge for neuroscience and medicine. Behav Brain Sci. 2007 Feb; 30(1): 63–81; discussion 81-134.

Craige E. Should auscultation be rehabilitated? N Engl J Med. 1988 Jun 16; 318(24): 1611-3.

Heinemann MK. Heart Murmurs. Thorac Cardiovasc Surg.2018 Aug; 66(5): 359. doi:10.1055/s-0038-1667351. Epub 2018 Aug 9.

Buckberg G. et al. Structure and function relationships of the helical ventricular myocardial band. J Thorac Cardiovasc Surg. 2008 Sep; 136(3): 578-89.

Song Ch. et al. Cardiac Scan: A Non-Contact and Continuous Heart-Based User Authentication System, https:// sctracy.github.io/chensong.github.io/pdf/mobicoml 7.pdf [accessed 7.12.2018].

Goddemeier Ch. Wiliam Harvey (1587–1657). Die Entdeckung des Blutkreislaufs. Deutsches Arzteblatt Jg. 104_Heft 20_18. Mai 2007

McCraty R. et al. The Coherent Heart. Heart-Brain Interactions, Psychophysiological Coherence, and the Emergence of System-Wide Order. Vol. 5, No. 2 HeartMath Institute 2009

Meng L. et al. Cardiac Output and Cerebral Blood Flow: The Integrated Regulation of Brain Perfusion in Adult Humans. Anesthesiology. 2015 Nov; 123(5): 1198-208.

Jones LK et al. Ethological observations of social behavior in the operating room. Proc Natl Acad Sci USA. 2018 Jul 17; 115(29): 7575–7580. doi: 10.1073/pnas.l7168831 15. Epub 2018 Jul 2.

Garcia M. et al. Cardiovascular Disease in Women: Clinical Perspectives. Circ Res. 2016 Apr 15; 118(8): 1273-93. doi: 10.1161/CIRCRESAHA.116.307547. Review.

Santoro G. et al. The anatomic location of the soul from the heart, through the brain, to the whole body, and beyond: a journey through Western history, science, and philosophy. Neurosurgery. 2009 Oct; 65(4): 633-43; discussion 643. doi: 10.1227/01.NEU.0000349750.22332. 6A.

Ian McEwan. Saturday. Diogenes 2007

Schnabel U. Hirnforschung: Die große Neuro-Show. https://www.zeit.de/2014/09/hirnforschung-memoran dum-reflexible-neurowissenschaft [accessed 7.12.2018]

Loizzo JJ. The subtle body: an interoceptive map of central nervous system function and meditative mind-brain-body integration. Ann N Y Acad Sci. 2016 Jun; 1373(1): 78–95. doi: 10.1111/nyas.l3065. Epub 2016 May 10.

Fuchs T. Kopf oder Korper? Dem ich auf der Spur. Drau– Een & Drinnen. Nr. 5 (2014): https://heiup.uni-heidel berg.de/journals/index.php/rupertocarola/article/view/ 17268/11083 [accessed 7.12.2018]

Fuchs T. Verkorperte Emotionen. Wie Gefiihl und Leib zusammenhangen. Psychologische Medizin. 25. Jahrgang 2014, Nummer 1

Hummel P. Hirnforschung im» Human Brain Project» Dicke Schadel, falsche Versprechen. Siiddeutsche Zeitung 1 Mai 2015. https://www.sueddeutsche.de/wissen/hirnfor schung-im-human-brain-project-dicke-schaedel-falsche-versprechen-1.2457950. 2015a [accessed 7.12.2018].

Eddington Arthur https://en.wikiquote.org/wiki/Arthur Eddington [accessed 7.12.2018].

Fetterman AK, Robinson MD. Do you use your head or follow your heart? Self-location predicts personality, emotion, decision making, and performance. J Pers Soc Psychol. 2013 Aug; 105(2); 316-34. doi: 10.1037/a0033374. Epub 2013 Jun 17.

Justin BN et al. Heart disease as a risk factor for dementia. Clin Epidemiol. 2013; 5: 135–145.

Taggart P. et al. Heart-brain interactions in cardiac arrhythmia. Heart. 2011 May; 97(9): 698–708. doi: 10.1136/ hrt.2010.209304. Epub 2011 Mar 1. Review.

Taggart P. et al. Significance of neuro-cardiac control mechanisms governed by higher regions of the brain. Auton Neurosci. 2016 Aug; 199: 54–65. doi: 10.1016/j. autneu.2016.08.013. Epub 2016 Aug 24. Review.

Samuels MA. The Brain-Heart Connection. Circulation. 2007; 116: 77–84.

Shivkumar K. et al. Clinical neurocardiology defining the value of neuroscience-based cardiovascular therapeutics. J Physiol. 2016 Jul 15; 594(14): 3911-54. doi: 10.1113/ JP271870. Epub 2016 Jun 14.

Daemen MJ. The heart and the brain: an intimate and underestimated relation. Neth Heart J (2013) 21: 53–54.

Ceylan ME. et al. The Soul, as an Uninhibited Mental Activity, is Reduced into Consciousness by Rules of Quantum Physics. Integr Psychol Behav Sci. 2017 Dec; 51(4): 582–597. doi: 10.1007/sl2124-017-9395-5. Review.

Shaffer F. et al. A healthy heart is not a metronome: an integrative review of the hearth anatomy and heart rate variability. Sep 30; 5. Front Psychol. 2014.

McCraty R, Zayas MA. Cardiac coherence, self-regulation, autonomic stability, and psychosocial well-being. Front Psychol. 2014 Sep 29;5:1090. doi: 10.3389/ fpsyg.2014.01090. eCollection 2014.

Ardell JL. et al. Translational neurocardiology: preclinical and cardioneural integrative aspects. J Physiol. 2016 Jul 15; 594(14): 3877-909. doi: 10.1113/JP271869. Epub 2016 Jun 17.

Parzuchowski M. et al. From the heart: hand over heart as an embodiment of honesty. Cogn Process. 2014 Aug; 15(3): 237-44. doi: 10.1007/sl0339-014-0606-4. Epub 2014 Mar 13.

Doty JR. Into the Magic Shop: A Neurosurgeon’s Quest to Discover the Mysteries of the Brain and the Secrets of the Heart. Avery Verl. 2016.

Ingber DE. et al. Tensegrity, cellular biophysics, and the mechanics of living systems. Rep Prog Phys. 2014 Apr; 77(4): 046603.

Chien S. Mechanotransduction and endothelial cell homeostasis: the wisdom of the cell. Am J Physiol Heart Circ Physiol. 2007 Mar; 292(3): H1209-24. Epub 2006 Nov 10.

Shokri-Kojori E et al. An Autonomic Network: Synchrony Between Slow Rhythms of Pulse and Brain Resting State Is Associated with Personality and Emotions. Cereb Cortex. 2019 Apr 1; 29(4): 1702. doi: 10.1093/cercor/bhy230

Chan GS et al. Contribution of arterial Windkessel in low-frequency cerebral hemodynamics during transient changes in blood pressure. J Appl Physiol. 2011; 110(4): 917–925. doi: 10.1152/japplphysiol.01407.2010.

Zamzuri I. Searching for the Origin through Central Nervous System: A Review and Thought which Related to Microgravity, Evolution, Big Bang Theory and Universes, Soul and Brainwaves, Greater Limbic System and Seat of the Soul. Malays J Med Sci. 2014 Jul; 21(4). 4-11.

Gordan R et al. Autonomic and endocrine control of cardiovascular function. World J Cardiol. 2015, 7(4): 204-14.

Romanenko S. et al. The interaction between electromagnetic fields at megahertz, gigahertz and terahertz frequencies with cells, tissues and organisms: risks and potential. J R Soc Interface. 2017 Dec; 14(137). pii: 20170585. doi: 10.1098/rsif.2017.0585. Review.

McCraty R. New Frontiers in Heart Rate Variability and Social Coherence Research: Techniques, Technologies, and Implications for Improving Group Dynamics and Outcomes. Front Public Health. 2017 Oct 12;5:267. doi: 10.3389/fpubh.2017.00267. eCollection

Herring N, Paterson DJ. Neuromodulators of peripheral cardiac sympatho-vagal balance. Exp Physiol. 2009 Jan; 94(1): 46–53. doi: 10.1113/expphysiol.2008.044776. Epub 2008 Oct 22. Review.

Vickhoff B et al. Music structure determines heart rate variability of singers. Front Psychol. 2013 Jul 9; 4: 334. doi: 10.3389/fpsyg.2013.00334. eCollection 2013. Erratum in: Front Psychol.

Lombardi F. Chaos theory, heart rate variability, and arrhythmic mortality. Circulation. 2000 Jan 4 11; 101(1): 8-10. Review.

Ivanov PC et al. Multifractality in human heartbeat dynamics. Nature. 1999 Jun 3; 399(6735): 461-5.

Lin DC, Sharif A. Common multifractality in the heart rate variability and brain activity of healthy humans. Chaos. 2010 Jun; 20(2): 023121. doi: 10.1063/1.3427639.

Kemp AH et al. From psychological moments to mortality: A multidisciplinary synthesis on heart rate variability spanning the continuum of time. Neurosci Biobehav Rev.

2017 Dec; 83:547–567. doi: 10.1016/j.neubiorev.2017. 09.006. Epub 2017 Sep 6.

Thayer JF et al. The relationship of autonomic imbalance, heart rate variability and cardiovascular disease risk factors. Int J Cardiol. 2010 May 28;141(2): 122-31. doi: 10. 1016/j.ijcard.2009.09.543. Epub 2009 Nov 11. Review.

Xhyheri B et al. Heart rate variability today. Prog Car– diovasc Dis. 2012 Nov-Dec; 55(3):321-31. Review.

Hafiz, Ladinsky D. A year with Hafiz. Daily Contemplations. Penguin Books 2011.

Hansen AL. et al. Vagal influence on working memory and attention. Int. J. Psychophysiol. 48, 263–274. doi: 10.1016/s0167-8760(03)00073-4. 2003.

Grossmann I et al. A Heart and A Mind: Self distancing Facilitates the Association Between Heart Rate Variability, and Wise Reasoning. Front Behav Neurosci. 2016 Apr 8; 10: 68. doi: 10.3389/fnbeh.2016.00068. eCollection 2016.

Lischke A, Interindividual Differences in Heart Rate Variability Are Associated with Interindividual Differences in Empathy and Alexithymia. Front Psychol. 2018 Feb 27; 9:229. doi: 10.3389/fpsyg.2018.00229. eCollection 2018.

Maier SU, Hare TA. Higher Heart-Rate Variability Is Associated with Ventromedial Prefrontal Cortex Activity and Increased Resistance to Temptation in Dietary Self Control Challenges. J Neurosci. 2017 Jan 11; 37(2): 446455. doi: 10.1523/JNEUROSCI.2815-16.2016.

Sinnecker D et al. Expiration-Triggered Sinus Arrhythmia. Predicts Outcome in Survivors of Acute Myocardial Infarction. J Am Coll Cardiol. 2016 May 17; 67(19): 22132220. doi: 10.1016/j.jacc.2016.03.484.

Hillebrand S. et al. Heart rate variability and first cardiovascular event in populations without known cardiovascular disease: meta-analysis and dose-response metaregression. Europace. 2013 May; 15(5): 742-9. doi: 10.1093/europace/eus341. Epub 2013 Jan 30.

Tawakol A et al. Relation between resting amygdalar activity and cardiovascular events: a longitudinal and cohort study. Lancet. 2017 Feb 25; 389(10071): 834–845. doi: 10.1016/S0140-6736(16)31714-7. Epub 2017 Jan 12.

Kemp AH et al. Effects of depression, anxiety, comorbidity, and antidepressants on resting– state heart rate and its variability: an ELSA-Brasil cohort baseline study. American Journal of Psychiatry, 2014, 171(12), 13281334. http://doi.org/10.1176/appi.ajp.2014.13121605

Friedman B. H. (2007). An autonomic flexibility-neuro– visceral integration model of anxiety and cardiac vagal tone. Biol. Psychol. 74, 185–199. doi: 10.1016/j.bio psycho.2005.08.009

Kumar U et al. Neuro-cognitive aspects of» OM «sound/ syllable perception: A functional neuroimaging study. Cogn Emot. 2015; 29(3):432-41. doi: 10.1080/02699931. 2014.917609. Epub 2014 May 21.

Allen B et al. Resting high-frequency heart rate variability is related to resting brain perfusion. Psychophysiology 2015; 52(2), 277-87

Danalache BA et al. Oxytocin-Gly-Lys Arg stimulates cardiomyogenesis by targeting cardiac side population cells J Endocrinol. 2014 Jan 30; 220(3): 277-89. doi: 10.1530/ JOE-13-0305. Print 2014 Mar.

Oyama T et al. Cardiac side population cells have a potential to migrate and differentiate into cardiomyocytes in vitro and in vivo. Journal of Cell Biology 2007, 176 329–341. (doi: 10.1083/jcb. 200603014)

Paquin J et al. Oxytocin induces differentiation of PI9 embryonic stem cells_to cardiomyocytes. PNAS 2002, 99 9550–9555. (doi:10.1073/pnas. 152302499)

Muller T. Ethikrat bekennt sich zur bestehenden Hirntod– Praxis Arzte Zeitung, 24.02.2015 https://www.aerztezei tung.de/politik_gesellschaft/organspende/article/880051/ organspende-ethikrat-bekennt-bestehenden-hirntod– praxis.html [accessed 7.12.2018]

Dipietro JA et al. (2006) Prenatal development of intra– fetal and maternal-fetal synchrony. Behav Neurosci 120: 687–701.

Patrick J, et al. Influence of maternal heart rate and gross fetal body movements on the daily pattern of fetal heart rate near term. Am J Obstet Gynecol 1982, 144: 533538.

Lunshof S et al. Fetal and maternal diurnal rhythms during the third trimester of normal pregnancy: Outcomes of computerized analysis of continuous twenty-four-hour fetal heart rate recordings. Am J Obstet Gynecol 1998 178: 247–254.

Van Leeuwen P et al. Influence of paced maternal breathing on fetal-maternal heart rate coordination Proc Natl Acad Sci USA. 2009 Aug 18; 106(33): 13661-13666.

Ivanov PCh et al. Maternal-fetal heartbeat phase synchronization. Proc Natl Acad Sci USA. 2009 Aug 18; 106(33): 13641-2. doi: 10.1073/pnas.0906987106. Epub 2009 Aug 12.

Bavelas JB et al. Listener Responses as a Collaborative Process: The Role of Gaze. J. Commun. 2002, 52, 941580

Pikovsky AS et al. Synchronization-A Universal Concept in Nonlinear Sciences Cambridge Univ Press, Cambridge, UK. 2001

Ostborn P et al. Phase transitions towards frequency entrainment in large oscillator lattices. Phys. Rev. 2003, E 68: 015104. doi: 10.1103/PhysRevE.68.015104

Van Leeuwen P et al. Aerobic exercise during pregnancy and presence of fetal-maternal heart rate synchronization. PLoS One. 2014 Aug 27; 9(8): el06036. doi: 10.1371/ journal.pone.0106036. eCollection 2014.

Porcaro C et al. Fetal auditory responses to external sounds and mother’s heart beat: detection improved by Independent Component Analysis. Brain Res 2006,1101: 51–58.

Gutkowska J. et al. The role of oxytocin in cardiovascular regulation Brazilian Journal of Medical and Biological Research (2014) 47(3): 206–214, http://dx.doi.org/10. 1590/1414-431X20133309

Jankowski M et al. Oxytocin in cardiac ontogeny. Proc Natl Acad Sci USA. 2004 Aug 31; 101(35): 13074-9. Epub 2004 Aug 17.

Di Pietro JA. Psychological and psychophysiological considerations regarding the maternal-fetal relationship Infant Child Dev. 2010, 19(1): 27–38. doi: 10.1002/icd.651.

McCraty R. Science of the Heart. Exploring the Role of the Heart in Human Performance. Vol. 2 HeartMath Institute 2015

Cong X et al. Parental oxytocin responses during skin to skin contact with preterm infants. Early Human Development 2015, 91, 401–406. doi: 10.1016/j.earlhumdev. 2015.04.012

Vittner D et al. Increase in Oxytocin From Skin-to-Skin Contact Enhances Development of Parent-Infant Relationship. Biol Res Nurs. 2018 Jan; 20(1): 54–62. doi: 10.1177/1099800417735633. Epub 2017 Oct 11.

Kadic AS, Kurjak A. Cognitive Functions of the Fetus. Ultraschall Med. 2018 Apr; 39(2):181–189. doi: 10.1055/ s-0043-123469. Epub 2018 Apr 5.

Sowell ER et al. Longitudinal mapping of cortical thickness and brain growth in normal children. The Journal of Neuroscience 2004, 24(38), 8223–8231.

Brusseau R. Developmental perspectives: is the fetus conscious? Int Anesthesiol Clin. 2008 Summer; 46(3): 11–23. doi: 10.1097/AIA.0b013e318181a88e.

Tau GZ, Peterson BS. Normal Development of Brain Circuits. Neuropsychopharmacology 2010; 35 (1): 147– 168

Porcaro C et al. Fetal auditory responses to external sounds and mother’s heart beat: detection improved by Independent Component Analysis. Brain Res. 2006 Jul 26; 1101(1): 51-8. Epub 2006 Jun 19.

Draganova R. et al. Sound frequency change detection in fetuses and newborns, a magnetoencephalographic study. Neuroimage 2005, 28, 354–361.

Dunn K et al. The functional foetal brain: A systematic preview of methodological factors in reporting foetalvisual and auditory capacity. Dev Cogn Neurosci. 2015 Jun; 13:43–52. doi: 10.1016/j.dcn.2015.04.002. Epub 2015 Apr 15.

Hemakom A et al. Quantifying team cooperation through intrinsic multi-scale measures: respiratory and cardiac synchronization in choir singers and surgical teams. R Soc Open Sci. 2017 Nov 6; 4(12): 170853. doi: 10.1098/ rsos.170853. eCollection 2017 Dec.

Lehrer PM, Gevirtz R. Heart rate variability biofeedback: How and why does it work? Front Psychol. 2014; 5: 756. http://doi.org/10.3389/fpsyg.2014.00756

Bernardi L, et al. Effect of rosary prayer and yoga mantras on autonomic cardiovascular rhythms: Comparative study. BMJ 2001, 323:1446–1449.

Mathieu JE et al. The influence of shared mental models on team process and performance. J. Appl. Psychol. 2000, 85, 273–283. (doi:10.1037/0021-9010. 85.2.273)

Cannon-Bowers JA, Salas E. Reflections on shared cognition. J. Organ. Behav. 2001, 22, 195–202. (doi: 10.1002/ job.82)

Childre D, Martin H, Rozman D, McCraty R. Heart Intelligence. San Franscisco: Waterfront Press (2016).

Helm JL et al. Assessing cross-partner associations in physiological responses via coupled oscillator models. Emotion. 2012 Aug; 12(4):748-62. doi: 10.1037/ a0025036. Epub 2011 Sep 12.

Gutkowska J et al. Oxytocin releases atrial natriuretic peptide by combining with oxytocin receptors in the heart. Proc Natl Acad Sci USA. 1997 Oct 14;94(21): 11704-9.

Light, KC et al. More frequent partner hugs and higher oxytocin levels are linked to lower blood pressure and heart rate in premenopausal women. Biol. Psychol. 2005, 69: 5-21

Schneiderman I et al. Love alters autonomic reactivity to emotions. Emotion. 2011 Dec; 11(6):1314-21. doi: 10. 1037/a0024090.

Chatel-Goldman J et al. Touch increases autonomic coupling between romantic partners. Front Behav Neurosci. 2014 Mar 27; 8: 95. doi: 10.3389/fnbeh.2014.00095. eCollection 2014.

Goldstein P et al. The role of touch in regulating interpartner physiological coupling during empathy for pain. Sci Rep. 2017 Jun 12; 7(1): 3252. doi: 10.1038/s41598– 017-03627-7.

Walker SC et al. C-tactile afferents: Cutaneous mediators of oxytocin release during affiliative tactile interactions? Neuropeptides. 2017 Aug; 64:27–38. doi: 10. 1016/j.npep.2017.01.001. Epub 2017 Jan 19. Review.

Uvnas-Moberg K et al. Selfsoothing behaviors with particular reference to oxytocin release induced by non– noxioussensory stimulation. Front Psychol. 2015 Jan 12; 5:1529. doi: 10.3389/fpsyg.2014.01529. eCollection 2014.

Huang MH et al. An intrinsic adrenergic system in mammalian heart. J Clin Invest. 1996 Sep 15; 98(6): 12981303.

Huang MH et al. Neuroendocrine properties of intrinsic cardiac adrenergic cells in fetal rat heart. Am J Physiol Heart Circ Physiol. 2005 Feb; 288(2): H497-503. Epub 2004 Sep 30.

Tarlaci S. The Brain in Love: Has Neuroscience Stolen the Secret of Love? Neuro Quantology, 2012, 10, Issue 4, 744-753

Maurice T, Su TP. The pharmacology of sigma-1 receptors. Pharmacol Ther. 2009 Nov; 124(2): 195–206. doi: 10.1016/j.pharmthera.2009.07.001. Epub 2009 Jul 18. Review.

Beaulieu JM, Gainetdinov RR. The physiology, signaling, and pharmacology of dopamine receptors. Pharmacol Rev. 2011 Mar; 63(1): 182–217. doi: 10.1124/pr.ll0. 002642. Epub 2011 Feb 8.

Leonti M, Casu L. Ethnopharmacology of Love. Front Pharmacol. 2018 Jul 3; 9: 567. doi: 10.3389/fphar. 2018.00567. eCollection 2018. Review.

Van Lommel P. Near Death Experience, Consciousness and the Brain: a new Concept about the Continuity of our Consciousness Based on Recent Scientific Research on Near Death Experience in Survivors in Cardiac Arrest. World Futures, 62: 134–151, 2006

Van Lommel P, et al. Near-Death Experience in Survivors of Cardiac Arrest: A prospective Study in the Netherlands. Lancet. 2001 Dec 15; 358(9298): 203945, doi: 10.1016/S0140-6736(01)07100-8.

Van Lommel P. Endloses Bewusstsein. Neue medizini– sche Fakten zur Nahtoderfahrung. Knaur 2013

Alexander E. Blick in die Ewigkeit: Die faszinierende Nahtoderfahrung eines Neurochirurgen. Ansata 2013

Dharma University. Wenn sich der Geist vom Korper lost, https://www.dharma-university-press.org/compo-nent/k2/item/33-wenn-sich-der-geist-vom-koerper-loest. html [accessed 7.12.2018].

Truog RD et al. The 50-Year Legacy of the Harvard Report on Brain Death. JAMA. 2018 Jul 24; 320(4): 335–336. doi: 10.1001/jama.2018.6990.

litis AS, Cherry MJ. Death revisited: rethinking death and the dead donor rule. J Med Philos. 2010 Jun 35(3): 223-41. doi: 10.1093/jmp/jhq017. Epub 2010 May 9.

Luce JM. The uncommon case of Jahi McMath. Chest. 2015 Apr 147(4)1144-1151. doi: 10.1378/chest. 14-2227.

Nayhauss N. Hirntote Mutter aus Berlin bringt Kind zur Welt und stirbt. Berliner Morgenpost Online 27.02.2018. https://www.morgenpost.de/berlin/article213565437/ Wie-eine-Berliner-Mutter-ihr-Kind-bekam-und-starb. html [accessed 7.12.2018].

Stolp H. Organspende: Ubertragen Organe Bewusstsein? Crotana 2016

Deutsche Stiftung Organtransplantation https://www. dso.de [accessed 7.12.2018].

Shewmon D et al. The use of anencephalic infants as organ sources. A critique. JAMA 1989 261:1773-81

Citerio G, Murphy PG. Brain death: the European perspective. Semin Neurol. 2015 Apr; 35(2): 139-44. doi: 10.1055/S-0035-1547533. Epub 2015 Apr 3. Review.

Wij dicks EF. The transatlantic divide over brain death determination and the debate. Brain. 2012 Apr; 135 (Pt 4):1321-31. doi: 10.1093/brain/awr282. Epub 2011 Dec 24.

Jones DG. The problematic symmetry between brain birth and brain death. J Med Ethics. 1998 Aug; 24(4): 237-42.

Riepertinger A. Mein Leben mit dem Toten. 2012

Park HD, Correia S, Ducorps A, Tallon-Baudry C. Spontaneous fluctuations in neural responses to heartbeats predict visual detection. 17(4): 612-8. Nat Neurosci. 2014

Ryan R. I Thought About It in My Head and I Felt It in My Heart but I Made It with My Hands. Rizzoli 2018

Fukushima H, Terasawa Y, Umeda S. Association between interoception and empathy: evidence from heartbeat-evoked brain potential. 79 (2): 259-65 Int J Psychophysiol. 2011

Luft CDB, Bhattacharya J. Aroused with heart: Modulation of heartbeat evoked potential by arousal induction and its oscillatory correlates. Oct 27; 5. Sci Rep. 2015

Gray, M. A. et al. A cortical potential reflecting cardiac function. PNAS 2007, 104, 6818–6823_

Terhaar J et al. Heartbeat evoked potentials mirror altered body perception in depressed patients. Clinical neurophysiol 2012,123,1950-1957

Winston JS, Rees G. Following your heart. Nat Neuros– ci. 2014 Apr; 17(4): 482-3. doi: 10.1038/nn.3677.

Zollner F (Hrsg) Michelangelo: Das Gesamtwerk – Skulptur, Malerei, Architektur, Zeichnungen. Taschen 2007

Konvalinka I et al. Synchronized arousal between performers and related spectators in a fire-walking ritual. PNAS 2011, 108, 20. 8514–8519 www.pnas.org/cgi/ doi/10.1073/pnas.l016955108

Dunbar R et al. Evolutionary Psychology: A Beginner’s Guide. One World Press, Oxford. 2005

Feldman R et al. Oxytocin Pathway Genes: Evolutionary Ancient System Impacting on Human Affiliation, Sociality, and Psychopathology. Biol Psychiatry. 2016 Feb 1; 79(3): 174-84. doi: 10.1016/j.biopsych.2015.08.008. Epub 2015 Aug 18.

Hamza Y. Talks about Lust & Desire 2011.https://www. youtube.com/watch?v=7HxDWhPpU-Q [accessed 7. 12. 2018].

Brody S. The relative health benefits of different sexual activities. J Sex Med. 2010 Apr; 7(4 Pt 1): 1336-61. doi: 10.1111/j.l743-6109.2009.01677.x. Epub 2010 Jan 15.

Costa RM, Brody S Female sexual function and heart rate variability. Appl Psychophysiol Biofeedback. 2015 Dec; 40(4): 377-8. doi: 10.1007/sl0484-015-9306-9.

Komisaruk BR et al. Brain activation during vagino-cer– vical stimulation and orgasm in women with complete spinal cord injury: fMRI evidence of mediation by the vagus nerves. Brain Res 2004; 1024: 77–88.

Rowland DL. Neurobiology of sexual response in men and women. CNS Spectr. 2006 Aug; 11(8 Suppl 9): 6-12.

Udelson D. Biomechanics of male erectile function. J R Soc Interface. 2007 Dec 22; 4(17): 1031-47. Review.

Thich Nhat Hanh. Loveletter to the Earth. Parallax 2013

Rothenbacher D et al. Sexual Activity Patterns Before Myocardial Infarction and Risk of Subsequent Cardiovascular Adverse Events. J Am Coll Cardiol. 2015 Sep 29; 66(13): 1516-7. doi: 10.1016/j.jacc.2015.07.053.

Lange L et al. Love Death-A Retrospective and Prospective Follow Up Mortality Study Over 45 Years. J Sex Med. 2017 Oct; 14(10): 1226–1231. doi: 10.1016/j. jsxm.2017.08.007. Epub 2017 Sep 12.

Uddin SMI et al. Erectile Dysfunction as an Independent Predictor of Future Cardiovascular Events: The Multi Ethnic Study of Atherosclerosis. Circulation. 2018 Jun 11. pii: CIRCULATIONAHA.118.033990. doi: 10. 1161/CIRCULATIONAHA.118.033990.

Maseroli E et al. Cardiometabolic Risk and Female Sexuality-Part I. Risk Factors and Potential Pathophysiological Underpinnings for Female Vasculogenic Sexual Dysfunction Syndromes. Sex Med Rev. 2018 Oct; 6(4): 508–524. doi: 10.1016/j.sxmr.2018.02.009. Epub 2018 May 2.

Jovancevic N et al. Medium chain fatty acids modulate myocardial function via a cardiac odorant receptor. Basic Res Cardiol. 2017 Mar; 112(2): 13. doi: 10.1007/ s00395-017-0600-y. Epub 2017 Jan 23.

Weiler J. Duftrezeptor im menschlichen Herzen. Unser Herz kann riechen – aber warum? https://www.kbor– praxis.vogel.de/unser-herz-kann-riechen-aber-warum– a-580193/ [accessed 7.12.2018].

Ganesan AN et al. Long-term outcomes of catheter ablation of atrial fibrillation: a systematic review and metaanalysis. J Am Heart Assoc. 2013; 2(2): e004549.

Garg PK. Et al. Depressive Symptoms and Risk of Incident Atrial Fibrillation: The Multi-Ethnic Study of Atherosclerosis. Circulation. 2018; 137: AMP60

American Heart Association News. Depression could increase risk of serious heart rhythm condition, https:// newsarchive.heart.org/depression-increase-risk-afib-seri ous-heart-rhythm-condition/ [accessed 7.12.2018].

Marinkovic S et al. Nature, life and mind. An essay on the essence. Folia Morphol (Warsz). 2015; 74(3): 27382. doi: 10.5603/FM.2015.0042.

Paterson D, Noble D. Video Interviews. Cardiology 1: From early heart research to 21st century challenges.Cardiology 2: The interdisciplinary nature of cardiology. Cardiology 3: Reflections on heart and voices from Oxford 2012. https://www.dpag.ox.ac.uk/research/ paterson-group/media/video-interviews [accessed 7. 12. 2018].

Hawking S, Mlodinow L: Der groEe Entwurf– Eine neue Erklarung des Universums. 6 Aufl., Rowolth Verl. 2016.

Diirr HP. FuE H. Am Anfang war der Quantengeist. P.M. Magazin 05/2007

Bojowald M: Zuriick vor den Urknall: Die ganze Ge– schichte des Universums. 3. Aufl., Fischer Verl. 2010

Hawking S: Eine kurze Geschichte der Zeit. 10 Aufl., Rowolth Verl. 2011

Kaku M. Die Physik des Bewusstseins: Uber die Zukunft des Geistes. 1 Aufl., Rowolth Verl. 2015

Keith MC, Bolli R.»String theory «of c-kit(pos) cardiac cells: a new paradigm regarding the nature of these cells that may reconcile apparently discrepant results. Circ Res. 2015 Mar 27; 116(7): 1216-30. doi: 10.1161/CIR– CRESAHA.l 16.305557.

Diirr HP. Vom Greifbaren zum Unbegreiflichen. In: Auf– gang. Jahrbuch fiir Denken, Dichten Musik. Bd 6 2009. Von der Wissenschaft zur Mystik. Jose Sanchez de Murillo, Martin Thurner (Hrsg.) Verlag W. Kohlhammer 2009

Wiens S. Heartbeat detection and the experience of emotions, Cognition and Emotion, 2000 14: 3, 417–427, DOI: 10.1080/026999300378905

Pollack RA et al. Impact of Bystander Automated External Defibrillator Use on Survival and Functional Outcomes in Shockable Observed Public Cardiac Arrests. Circulation, 2018; CIRCULATIONAHA.l 17.030700 DOI: 10.1161/CIRCULATIONAHA.117.030700

Terasawa Y. Interoceptive sensitivity predicts sensitivity to the emotions of others, Cognition and Emotion, 2014, 28:8,1435–1448,DOI: 10.1080/02699931.2014.888988

Piech RM et al. People with higher interoceptive sensitivity are more altruistic, but improving interoception does not increase altruism. Sci Rep. 2017 Nov 15; 7(1): 15652. doi: 10.1038/s41598-017-14318-8.

Badoud D, Tsakiris M. From the body’s viscera to the body’s image: Is there a link between interoception and body image concerns? Neurosci Biobehav Rev. 2017 Jun; 77: 237–246. doi: 10.1016/j.neubiorev.2017.03.017. Epub 2017 Apr 1.

Garfinkel SN et al. Fear from the heart: sensitivity to fear stimuli depends on individual heartbeats. J Neurosci. 2014 May 7; 34(19): 6573-82. doi: 10.1523/JNEURO– SCI.3507-13.2014.

Damasio A, Carvalho GB. The nature of feelings: evolutionary and neurobiological origins. Nat Rev Neurosci. 2013 Feb; 14(2): 143-52. doi: 10.1038/nrn3403.

Benarroch EE. HCN channels: function and clinical implications. 80(3):304-10. Neurology. 2013

Timofejeva I et al. Identification of a groups physiological synchronization with earths magnetic Field. Int J Environ Res Public Health (2017) 14(9):2-22. doi: 10. 3390/ ijerphl4090998

Brizhik L et al. The role of electromagnetic potentials in the evolutionary dynamics of ecosystems. Ecol Modell 2009, 220(16): 1865-9. doi: 10.1016/j.ecolmodel.2009. 04.017

Hummel P. Physiknobelpreis fiir den Nachweis der Neutrinomasse https://www.spektrum.de/news/physik nobelpreis-fuer-den-nachweis-der-neutrinomasse/1369 644. 2015b [accessed 7.12.2018).

Hameroff S, Penrose R. Consciousness in the universe: a review of the “Orch OR“heory. 11(1): 39–78. Phys Life Rev. 2014

Hameroff S. Quantum walks in brain microtubules-a biomolecular basis for quantum cognition? 6(1): 91-7. Top Cogn Sci. 2014

Dambeck H, Physik-Nobelpreis 2015 Jager der Geister– teilchen. http://www.spiegel.de/wissenschaft/natur/phy sik-nobelpreis-2015-die-neutrino-jaeger-a-1056476.html [accessed 7.12.2018].

Steinhubl SR et al. Cardiovascular and nervous system changes during meditation. Front Hum Neurosci. 2015 Mar 18; 9:145. doi: 10.3389/fnhum.2015.00145. eCollection 2015.

Levine GN et al. Meditation and Cardiovascular Risk Reduction: A Scientific Statement From the American Heart Association. J Am Heart Assoc. 2017 Sep 28; 6(10). pii: e002218. doi: 10.1161/JAHA.117.002218.

WHO Depression https://www.who.int/news-room/fact– sheets/detail/depression [accessed 7.12.2018].

Franz Werfel Die vierzig Tage des Musa Dagh Fischer 2011

Lisson M. Einst Herzchirurg, jetzt Busfahrer. Arzte Zei– tung, 01.11.2012 https://www.aerztezeitung.de/panora ma/article/ 825594/lebenswandel-einst-herzchirurg-jetzt-busfahrer.html

Couto B et al. The man who feels two hearts: the different pathways of interoception. Soc Cogn Affect Neu– rosci. 2014 Sep; 9(9): 1253-60. doi: 10.1093/scan/nst 108.Epub 2013 Jul 24.

Barsky AJ et al. Palpitations and cardiac awareness after heart transplantation. Psychosom Med. 1998 Sep-Oct; 60(5): 557-62.

Tretter F. et al: Memorandum» Reflexive Neurowissenschaft 2014. Online at: http://www.psychologie-heute.de/home/lesenswert/memorandum-reflexive-neurowis senschaft/ [accessed 7.12.2018].

Harari YN. Homo Deus: Eine Geschichte von Morgen. C.H. Beck 2017.

Esch T, Stefano GB. The neurobiology of pleasure, reward processes, addiction and their health implications. Neuro Endocrinol Lett. 2004 Aug; 25(4): 235-51

186. Alabdulgader A et al. Long Term Study of Heart Rate Variability Responses to Changes in the Solar and Geomagnetic Environment. Sci Rep. 2018 Feb 8; 8 (1): 2663. doi: 10.1038/s41598-018-20932-x.

Об авторах

Наше сердцебиение – его профессия: доктор медицинских наук, доцент Рейнхард Фридль – корифей в своей области. Он держал в руках тысячи сердец. Оперировал недоношенных младенцев и ремонтировал сердечные клапаны у пациентов-долгожителей, имплантировал заменяющие сердце микротурбины и зашивал колотые ножевые ранения на сердце. Он активно интересуется результатами современных исследований в области нейро– и психокардиологии, которые раскрывают все больше тайн о сложных связях между сердцем, мозгом и душой.

Ширли Сойль работает свободной писательницей и соавтором; на ее счету множество опубликованных книг.

Примечания

1

Клинический профессор нейрохирургии в Стэндфордском университете, США; основатель и директор Научно-образовательного центра по исследованию сострадания и альтруизма.

Content

Рейнхард Фридль, при участии Ширли Сойль
Биение жизни. Почему сердце – наш самый важный орган чувств

Открываем для себя сердце

Бу-Бумм Бу-Бумм Бу-Бумм

Остановка

Пробуждение

Слушаем сердце

Шестицилиндровый био-турбо двигатель

Сердце на столе

Кровоточащее сердце

Иерархия в сердце

Кардиохирург вдвойне

Мудрое сердце

Удар за ударом

Мужчина с пирсингом сосков

Хитросплетения сердца

Инфаркт

Хореография хирургии

Разноцветное нейронное шоу

Где наш дом?

Что сердце и мозг могут сказать друг другу

Вариабельность сердечного ритма

Качели жизни

Звук сердца

Математика сердца

Когда сердце поет

Мудрость из самого сердца

Сердцебиение и мозговые волны

Озарение

Сердца бьются в такт

Рождение сердца

Язык сердца

Универсальный клей любви

Сердце к сердцу

Сердца знают больше, чем мы полагаем

Сердце в инкубаторе

Операция в кукольной кухне

Хор хирургов

Счастливый конец

Что умеет чувствовать сердце

То, что разбивает сердца

Сердце не лжет

Пляска смерти

Когда смерть – реальность?

За жизнь и за смерть

Мертвец с бьющимся сердцем

Сердце во взгляде

Сердцем видно лучше

Сердце воина

Коллективное сердце

Любовь

Механика любви

С больным сердцем и без желаний

Мы чуем сердцем

Одинокое сердце

Сигнал тревоги

Исцелить ритм

Черная дыра

Единое целое

Хиггс сердца

Большой взрыв сердца

Мыльные пузыри?

Часы жизни

Разум сердца

Паника из-за насоса

Кардиокогнитивное сознание: ты только бьешься или уже чувствуешь?

То, что ищешь ты, ищет тебя

Добро пожаловать в реальность

Встреча с сердцем

Зов сердца

Волны

Новый фарватер

Прощание с искусственным сердцем

Поднять паруса!

Голодное сердце

Человек сердца

Со всем сердцем – не означает без мозга

No-Нeart синдром

Как чувствует сердце?

Время сердца

Благодарности

Список использованной литературы

Об авторах

Примечания